Kitabı oxu: «Багровый Ветер»

Пролог

Пол был не просто грязным — он являл собой жуткую мозаику из запёкшейся крови, грязи и осколков разбитой мозаики, некогда украшавшей парадные залы. Каждый шаг по нему отзывался липким чавканьем, будто камень сам пытался удержать тех, кто ступал по нему, в этом аду. В воздухе висел тяжёлый, медный запах крови, смешанный с едкой вонью мочи и страха, он оседал на языке горькой плёнкой, заставлял горло сжиматься в спазме тошноты. Тихие всхлипы принцесс звучали особенно пронзительно в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь редким звяканьем цепей да тяжёлым дыханием стражи.

Король и королева, некогда величественные, теперь напоминали тени самих себя. Их спины были выпрямлены из последних сил, гордость ещё пыталась пробиться сквозь ужас, но холодное лезвие, приставленное к горлу, безжалостно пригибало их к земле. Они не смели поднять глаз. Боялись, что, встретившись взглядом с палачом, окончательно утратят остатки человеческого достоинства.

Первой пала королева. Ещё час назад она, не раздумывая, бросилась между своими детьми и надвигающейся смертью, раскинув руки, словно хотела укрыть их всем своим существом. Её крик, полный материнской ярости и отчаяния, эхом прокатился по залу, чтобы тут же захлебнуться в лязге оружия. Наследник, её сын, тот, кого она носила под сердцем и растила как надежду королевства, в решающий миг дрогнул. Он не просто отступил — он толкнул её вперёд, прямо в лапы войску подношением алчущим богам войны. Женщины, закованные в тяжёлые кандалы, чьи запястья уже покрылись кровавыми ссадинами от грубого железа, были протащены по мраморным ступеням, оставляя за собой багровые полосы. Их крики, сначала громкие и полные гнева, постепенно стихли, сменившись беззвучными рыданиями, когда реальность происходящего окончательно обрушилась на них.

Король держался дольше всех. Даже когда лезвие пронзило грудь его супруги, он не издал ни звука, лишь по его лицу скользнула едва заметная судорога, одно единственное свидетельство того, что сердце ещё бьётся. Теперь, когда и его жизнь оборвалась, он рухнул на трон, который ещё недавно был символом его власти, а ныне стал лишь пьедесталом для его падения. Его глаза, остекленевшие и полные невысказанной скорби, будто всё ещё пытались отыскать в этом хаосе своих детей, чьи тела уже унесли в темноту. Принцессы, не выдержав зрелища материнской гибели, потеряли сознание — их бледные лица, залитые слезами, казались масками скорби, отлитыми из дорогого воска.

Замок, гордый и неприступный, теперь трещал по швам, словно живое существо, испытывающее агонию. Каждый удар тарана, каждый лязг металла о камень отдавался в стенах глухим стоном, камни оплакивали свою судьбу. Посмертные крики слуг, раздававшиеся из дальних коридоров, сливались в единый, жуткий хор, от которого кровь стыла в жилах. Воздух был настолько пропитан кровью, что казался густым, почти осязаемым — его можно было не только почувствовать на языке, но и увидеть в виде багрового тумана, клубящегося под сводами зала. И среди этого кошмара, среди смерти и разрушения, раздавался смех победителей, такой ликующий, торжествующий, от которого веяло не триумфом, а безумием.

Последний бастион Великого города Серафимов пал. Крылья его защитников, когда-то гордо реявшие в небесах, были сожжены Хранителями за измену, а сами они, не учтя ошибок прошлого, пошли войной на детей ночи и проиграли. Теперь это место, некогда святое, стало столицей упырей и кровососов, проклятым уголком мира, где сама земля отвернулась от света.

Движения Сайруса, древнего вампира и теперь молодого правителя, были до пугающего монотонными — он не участвовал в битве, а лишь наблюдал за ней со стороны, заранее зная её исход. В его жестах не было ни торжества, ни злорадства. Исключительно усталая отрешённость человека, для которого смерть стала слишком привычной гостьей. Вкус победы, если он и был, не приносил насыщения, только лёгкую горечь, напоминавшую о том, что всё это было предрешено задолго до того, как первая капля крови упала на пол. Для него это была не победа, а неизбежность, воплощённая в металле, крови и криках.

Живые мертвецы, лишённые собственной воли, но наделённые нечеловеческой силой, швыряли остывающие тела ненужными тряпками в общую кучу, где они смешивались с обломками мебели и кусками развалившегося камня. Молодых девушек, чьё единственное преступление заключалось в рождении в королевской семье, развели по отдалённым покоям, заперли в комнатах, где даже воздух был пропитан вековой пылью и отчаянием. Слуги, лишённые преданности и цеплявшиеся лишь за инстинкт самосохранения, склонили головы быстрее, чем успевали осознать, что происходит. Им было всё равно, кому служить. Одна из них, дрожа всем телом, прошептала Сайрусу о скрытых проходах, ведущих глубоко под замок, — о извилистых, тёмных туннелях, которые ведут в самое сердце земли.

Сайрус лишь небрежно махнул рукой, и те немногие, кто ещё оставался в зале, расступились перед ним. Их глаза, полные страха и ожидания, следили за каждым его движением, надеясь уловить хоть намёк на то, что ждёт их дальше.

Сайрус Ван де Коулс. Сын зимних ветров и летних цветов. Не иронично странное сочетание, которое когда-то было поэтичным, а теперь звучит как насмешка судьбы. Завоеватель, носитель древней, как сам мир, крови, не боящийся ни солнца, ни серебра, теперь стал властелином западных земель, земель падших детей гор. Их крылья были сожжены, их гордость растоптана, а сами они стали рабами мужчины со смуглой кожей, которая даже под проклятьем вечной жизни сохраняла свой оттенок, напоминая о том, что он был рождён под другим небом.

Подземелье оказалось глубже, чем можно было предположить. Замок, поглощённый землёй за несколько веков, скрывает под собой целую сеть туннелей и камер, почти целый город, такой забытый и покинутый. Его подземная инфраструктура продуманная и рациональная, свидетельство тщетности человеческих усилий перед лицом времени.

Лестница, ведущая вниз, была вырублена прямо в скале — её ступени, неровные и скользкие от вековой сырости, уводили всё глубже во тьму. Она заканчивается у массивной, усиленной двери, покрытой ржавчиной и паутиной, сама вечность пыталась скрыть то, что находится за ней.

Внутри тюрьмы царит запах тления и плесени. Окна, если их можно было так назвать, закрыты окаменевшей почвой и прогнившими досками, сквозь которые едва пробивается тусклый свет. Насекомые давно прогрызли в дереве ходы, а гниль забрала последние остатки древесины, оставив лишь хрупкие останки. Ржавые прутья решёток, некогда прочные, теперь выглядят жалкими и беспомощными — они больше не могут сдерживать ни людей, ни чудовищ. Замки, покрытые слоем коррозии в мольбе о том, чтобы их наконец разрушили, избавив от бремени бесполезной службы.

Факелы, развешанные вдоль стен, горят через один, а иногда и реже. Их пламя, слабое и дрожащее, едва справляется с тьмой, отбрасывая причудливые тени. Ткань, пропитанная смолой, давно отсырела, и её едкий запах смешивался с вонью подземелья, создавая тошнотворный коктейль. В камерах, разбросанных по всему лабиринту, лежат не то трупы, не то их останки. Кости, обглоданные крысами, куски плоти, которые уже невозможно было опознать. Некоторые из тех, кто когда-то был людьми, стали гулями — их души, поглощённые проклятием и чёрной магией, превратили их в нечто среднее между живыми и мёртвыми.

Сайруса провели до дальних, изолированных камер, где тьма была особенно густой, а тишина невыносимо давящей. Там, глубоко внутри, вопреки всему, ещё теплилась жизнь. Крошечная, почти сломленная, но всё ещё рвущаяся к тому малому свету, что пробивался сквозь узкую щель, предназначенную для передачи скудной еды. У двери не было ни замка, ни петель. Её буквально замуровали в стену, пытаясь навсегда стереть из памяти само существование того, кто находился внутри. Сайрус остановился перед ней, и в этой тишине стал слышен другой звук — частое, прерывистое биение сердца, доносившееся из-за двери. Дыхание неизвестного, пытавшееся оставаться ровным, лишь усиливало этот ритм, делая его почти оглушительным в абсолютной тишине. Оно звучало так, будто человек только что вынырнул из ледяной воды, хватая воздух ртом, не веря, что ещё жив. Сайрус не стал тратить время на поиски слабых мест. Его пальцы, длинные и толстые, обладающие нечеловеческой силой, впились в металл, словно в мягкое тесто. С лёгким скрежетом, от которого по спине пробежали мурашки, дверь распахнулась, обнажив то, что скрывалось за ней.

Внутри действительно был человек. Молодая женщина, чья фигура казалась почти прозрачной на фоне тьмы, сжимала в костлявых пальцах острый камень — её последнее оружие, её последняя надежда. Её тело сотрясала голодная дрожь, а в глазах плескался тот самый адреналин, который заставляет человека сражаться даже тогда, когда разум уже сдался. Каждая её мышца была напряжена до предела, готовая к последнему рывку — к выбору между смертью и позором.

Цепи на её ногах и шее звякнули, когда она сделала неуклюжий, но отчаянный выпад вперёд. Металл, тяжёлый и холодный, скользил по её коже, уже слишком давно не оставляя кровавые следы. Но Сайрус, двигаясь с грацией хищника, легко перехватил её тонкие, хрупкие руки. Она рухнула на его грудь, потеряв последние силы, и в этот момент вся её ярость и решимость растворились в бессилии.

Её впалые, бледные щёки, острые настолько, что о них, казалось, можно было порезаться, контрастировали с огромными оленьими глазами, полными ужаса и упрямства. Эти карие глаза, глубокие и бездонные, впились в его лицо, пытаясь найти в нём хоть намёк на человечность. Но перед ней стоял не человек — перед ней был плотоядный зверь, чьи чёрные глаза с алой радужкой напоминали рыболовные крючки, готовые вонзиться в душу и вытащить её наружу по кусочкам.

Женские волосы, смольные, чёрные как сама ночь, ниспадали на плечи, частично скрывая черты лица, придавая ей вид зловещей старухи. Они были редкими, время и проклятие уже начали своё разрушительное дело. Это выглядит как шутка.

Она была одета в нечто, отдалённо напоминавшее льняной мешок. Прохудившийся, грязный, едва прикрывавший её истощённое тело. Ткань прилипала к коже, подчёркивая каждую кость, каждый выступ, делая её похожей на призрак, случайно задержавшийся в мире живых.

Никто не решался даже шелохнуться, пока она кричала. Голос, охрипший от обезвоживания и долгих дней молчания, разрывал тишину, словно нож. Язык, прилипший к нёбу, едва шевелился, но в каждом звуке слышалась вся боль и гнев, накопившиеся за время заточения. Это был её последний шанс быть услышанной, последний крик в пустоту.

— Интересно, — проговорил Сайрус, его голос прозвучал неожиданно спокойно, почти скучающе, но в нём сквозила ледяная насмешка. — Не думал, что домашнее зверьё держат в таких поганых условиях.

На мгновение она замерла, её глаза расширились, а дыхание остановилось. Осознание того, что этот монстр, этот вампир, знает язык её родины и говорит на нём так бегло, словно это его родной язык, ударило по ней сильнее, чем любой удар. Весь накопленный стресс, вся боль и ярость, копившиеся месяцами, выплеснулись в этом коротком мгновении, чтобы тут же раствориться в новой, более глубокой тьме, поглотившей её сознание.

Глава 1

Хранители. Их имена давно стёрлись из людской памяти, но деяния остались в самой ткани мира — в гниении болот, в ледяном дыхании горных перевалов, в шёпоте ветра, что несёт не весть, а приговор. Дети богов, наделённые властью, от которой трескаются камни и вянут травы. Один из них властвовал над болезнями и проклятьями: его воля текла по морским путям, проникая в трюмы кораблей, оседая на парусах, въедаясь в кожу моряков. Хворь шла следом за волнами, и там, где ступала её тень, деревни пустели за считаные дни. Другой был воплощением смерти — он породил жнецов, бессмертных и вечно голодных, чьи когти не резали плоть, а выдёргивали из неё саму суть жизни. А ещё были неудачные творения. Ошибки, которых не стоило выпускать из тьмы, но их выпустили, и теперь они бродили по свету, напоминая о цене божественного любопытства. Их столько много и так много забытых, что храмы давно перестали дарить любовь кому-то одному.

Стригои метались по лесам живыми вихрями безумия: голод искажал их лица, проклятие вечной жизни разъедало разум, оставляя лишь инстинкт — рвать, кусать, выживать любой ценой. Водные твари, сотканные из слизи и разложения, выползали из глубин, оставляя за собой след тления: трава чернела там, где они проползали, вода мутнела и становилась ядовитой. Вендиго и высокогорные тролли с непробиваемой шкурой стояли среди скал, словно живые валуны, угрюмые, одинокие, равнодушные к людским делам. Они населяли континент задолго до появления людей и, вероятно, переживут их всех, когда последние города обратятся в пыль.

Комната трофеев дышала смертью. Формалин, едкий и беспощадный, проникал под кожу, оседал в лёгких, заставлял горло сжиматься от горечи. Чучела и головы чудовищ, старательно сохранённые, источали запах разложения, замаскированный химией, — и эта фальшь была хуже откровенной гнили. Казалось, каждый трофей хранит не просто останки существа, а его последний крик, застывший в смолистом взгляде стеклянных глаз.

Серафимы, такие же дети Хранителей солнца, несли свет, но свет этот был не милосердным, а острым и болезненным. Они приходили к людям как воины и лекари, и в их руках даже исцеление могло стать приговором. Их называли посланниками, но в глазах простых жителей они были такими же хищниками, как и те чудовища, с которыми сражались: быстрые, безжалостные, чуждые человеческому теплу. Белые голуби среди летучих мышей, но и голуби эти клевали не зерно, а падаль, и их нежность была лишь маской для когтей.

— Ваше Величество. Ваше Величество!

Голос Валида ворвался в тяжёлые думы Сайруса, как стук железа по наковальне — резко, настойчиво, неуместно. Сайрус вздрогнул, будто его выдернули из сна, где он всё ещё оставался просто воином, а не монархом. Странное это было обращение — оно царапало слух, оставляло на языке привкус фальши и грязи.

— Комната с трофеями редко посещается, — продолжал Валид, слегка морщась от запаха формалина, который, казалось, въелся в стены навечно. — Может, осмотрим другие места? Тут бы убраться и проветрить.

Никто и вправду не ожидал, что новоиспечённый король станет бродить по заброшенным залам, вглядываясь в каждую деталь, будто искал в них ответ на вопрос, который боялся задать вслух.

— Они угрожали людям? — спросил Сайрус, не глядя на друга. Его голос звучал ровно, но в этой ровности пряталась тяжесть.

Валид, временный сенешель и старый товарищ, знал этот тон. Он не спешил с ответом, подбирая слова так, чтобы не ранить, но и не солгать. Когда-то он был лекарем при герцогском дворе на далёких островах, где море шептало свои песни о обо всём, а болезни приходили с приливом. Но зов Сайруса оказался сильнее привычки к покою. Он собрал пожитки, не оглядываясь, и последовал за братом по оружию, не сомневаясь ни на миг. Возраст брал своё, но Валид отказался от любых попыток обмануть время: он считал благом уйти тогда, когда силы ещё позволяют держать спину прямо, а взгляд остаётся ясным.

— Не все, — наконец произнёс он. — За лисьим отродьем шла настоящая охота. их считали опасными, непредсказуемыми. Остальные попадались по пути или были замечены близ деревень. У смотрителя есть заметки по ним. Хотите взглянуть?

Сайрус недовольно фыркнул, и этот звук прозвучал почти обиженно.

— Хватит ко мне так обращаться, — процедил он сквозь зубы. — Я лишь номинально король. Всем заправляют сенат и совет старейшин. Моё дело сидеть на троне и делать вид, будто я желал этого, а не позволил им уговорить себя.

Они двинулись прочь из комнаты, каждый шаг отдавался в груди Сайруса глухим эхом недовольства. Коридоры широки, но казались тесными из-за однообразия: витражи, повторявшие одни и те же сказки, словно насмехались над тем, кто теперь должен был жить в этих стенах. Истоптанные ковры резали глаз своей изношенностью, богатые украшения выглядели нелепо, будто их надели на козу, пытаясь придать ему вид вороного жеребца. Всё это казалось издёвкой над народом, которого прежний король отправил воевать за свои амбиции, не задумываясь о цене.

«Всё отвратительно», — думал Сайрус, стискивая кулаки. И только присутствие старика удерживало его от того, чтобы не сжечь здесь всё дотла — во имя Хранителей, во имя кланов, потерявших столько же, сколько и люди Серафимов. Впервые за долгие годы дети Луны и тьмы не нападали, а защищались, стараясь не нарушить хрупкий баланс, который и без того трещал по швам.

Картинная галерея встретила их пёстротой красок, неуместной в этом мрачном дворце. Редкие полотна и репродукции древних мастеров висели на стенах осколками иного мира — мира, где искусство имело смысл, а не служило повсеместным украшением. Фрески, некогда яркие, теперь покрылись сетью тонких трещин: время и палящее солнце, когда-то щедро лившееся в эти залы, оставили на них свой след, превратив гордые образы в призраков былого величия.

— Что собираешься дальше делать?

Старик без какого-либо укора совести сунул свою морщинистую руку под пиджак и вытащил из закромов небольшую фляжку с гравировкой имени его почившей супруги. Смрад от жидкости источается такой, что не каждый пьянчуга будет готов испытать на вкус. Как и всегда, ради приличия он предлагает сделать первый глоток Сайрусу и только потом испивает сам, морща нос словно он только что проглотил жабу.

— Женщины пусть сидят, политические браки никто не отменял и будет неплохо заиметь наследника из их чрева. Они здоровые телом, да и судя по отчёту и гувернанток, мозгами не обделены. У них хорошие навыки, чтобы родить и передать навыки своим отпрыскам, а мне рано или поздно нужна будет замена.

Отрава на вампирских губах единственное чей вкус сейчас чувствуется отчётливо среди всего мусора из человеческих испражнений, грязной крови и трупного яда, который просто так не вывести из деревянного пола в некоторых комнатах.

— Будешь сейчас ловить наследника или дождёшься как сам придёт отвоёвывать корону?

Вампир пожал плечами.

— Мне плевать. Пока он не приносит проблем, то и энтузиазма ловить его нет. Пока что проходит зачистка аристократии и вельмож, соклановцы ждут момента, чтобы откусить что-то побольше, хотя ничего не сделали. Надо восстановить гарнизон и город у подножья гор, иначе люди лишатся поставок. Логистика у них хромает, надо по этому поводу обсудить с сенатом.

Старик похлопал друга по спине до сих пор не привыкнув, что это всё равно, что избивать камень.

— Если бы он пересёк границу, то нам бы доложили, надо проследить за аристократией. У него явно есть кто-то на подсосе.

Небрежная речь неприятная слуху, но тут ничего не поделать, да и желания не имеется спорить сейчас о подобном.

— А что по поводу скелета в шкафу? За неделю мало, что изменилось, но по крайней мере она может снова говорить. Мы не допрашивали, ждём твоего-Вашего приказа. Она хорошо набирает вес, уже вернули два килограмма, пьёт много жидкости. Её подкармливают другие служанки и даже Разор таскает ей с кухни вяленое мясо, хотя я просил не делать этого, иначе её тошнит. Ох, точно, ещё она...

— Хватит. Проще самому увидеть. Веди.

Валид недовольно сжал руки. Сам попросил и теперь отмахивается, не надо обесценивать мою работу, подумал лекарь.

Первые и второй этаж главного крыла всегда были для приёма гостей, чтобы впечатлять их. Ближе к башне, где сейчас восседает совет, находится королевская библиотека и примыкает вторым проходом к их новому месту обсуждений. Когда силы ещё были достаточно равны, там с помощью силы солнца и света излечивали страшные и даже смертельные болезни бескрылые целители, только за это плата была слишком высока. Жизнь за жизнь, так было и будет всегда.

Третий этаж господские спальни, раскинутые на таком большом расстоянии, что семьи может встретиться только во время семейных собраний и иногда в столовой, хотя старшие обычно питаются у себя в кабинетах, а дети либо с любовниками, либо в своих покоях, не желая пересекаться друг с другом.

Западное крыло являлось гостевым, там же сейчас закрыты принцессы. Их пытались поселить вместе, но их вой было слушать невозможно. Незнакомку поселили близь младшей из дочерей, на глаз сравнив их возрасты и предположив, что именно ей могла бы служить девушка.

— Алира, живёт здесь с рождения. Мать работала здесь кухаркой, по болезни покинула этот мир. Двадцать три года, весной должна была пойти на повышение, но пропала. По словам её знакомых и подруг в последние недели перед пропажей поменялась. Перестала общаться, не обедала со всеми и пропадала «по делам господ». Больше информации получить было невозможно даже от отпрысков.

Массивная дверь из тёмного дерева, отполированная летами и почерневшая от времени, стояла между ними и той, что стала самой большой тайной этого дворца.

Сайрус замер на пороге, и его ноздри едва заметно дрогнули: аромат, пробивавшийся сквозь щели, он мысленно сравнил с цианидом — обманчиво сладкий, почти цветочный, но под этой сладостью пряталась смертельная нота, от которой по коже пробегал приятный шлейф неизбежного.

Перед тем как толкнуть дверь, Валид положил тяжёлую, старческую руку ему на плечо, жест одновременно властный и отеческий.

— Она немного не в себе и очень ранена, — проговорил старик, глядя Сайрусу прямо в глаза, будто пытаясь разглядеть там хоть тень прежней человечности. — Веди себя прилично, а не как всегда. Тебе уже не двести лет, не тыкай во всех мечом.

— Напомни, зачем я тебя познакомил с матушкой? — холодно бросил Сайрус, не дожидаясь ответа, и шагнул внутрь.

Комната пахла не роскошью, а жизнью и борьбой за неё. Здесь витал травяной дух мазей и настоев, перебивавший даже запах свежего супа и остывшего чая. В воздухе ещё держалось лёгкое амбре ромашки и крапивы, видимо, от волос молодой леди. Балдахин из нескольких слоёв полупрозрачного тюля окутывал кровать, коконом бабочки, скрывая дремлющую женщину от лишних взглядов. Закатное солнце, пробираясь сквозь узкие окна, ложилось на пол косыми полосами янтарного света. Последнее августовское тепло перед тем, как осень вползает во дворец холодными, сырыми пальцами.

Дыхание Алиры было ровным, но с редкими, тревожными скачками; ей явно снилось что-то неприятное. Время от времени её лицо искажалось, будто она пыталась крикнуть, но не могла выдавить ни звука. Стук сердца, приглушённый тканью и расстоянием, всё же пробивался в тишину, напоминая о том, что жизнь ещё держится в этом истощённом теле.

За то, что Алире выделили отдельную комнату в этом крыле, нужно было благодарить главную экономку. Узнав в измученной девушке дочь своей бывшей кухарки, женщина, не раздумывая, распорядилась поселить её здесь. Среди слуг поползли завистливые шёпотки, липкие и едкие, как плесень; но вслух никто не смел произнести ни слова. Пока что.

Полевой лекарь, стоявший у кровати, при их появлении торопливо приоткрыл завесу балдахина и тут же снова её закрыл, опустив глаза в пол. Он понимал: сейчас не время для осмотров, тем более в присутствии господина. Видеть обнажённые ноги молодой женщины в такой момент казалось ему почти святотатством.

— Миледи Прошу прощения, но нам стоит поговорить, — тихо, но настойчиво произнёс Валид и легонько постучал костяшками пальцев по резной колонне кровати.Ответ пришёл не сразу. Сначала прозвучал болезненный стон, потом скрип старых досок, шелест льняного серого белья и тихий хруст суставов, тело напоминало о каждой перенесённой минуте заточения. Алира зевнула, и этот простой, человеческий звук прозвучал в напряжённой тишине почти вызывающе. Тонкие, костлявые пальцы потянулись к крючкам, удерживающим ткань, и расцепили их. Хлопковая ночная рубашка нежно-голубого оттенка, украшенная мелким горошком, слегка задралась, оголяя бедро, но Алире было всё равно. В её нынешнем состоянии стыд казался такой же далёкой незначительной роскошью, как и покой.

Её волосы, чистые, но слегка растрёпанные после беспокойного сна, были аккуратно заплетены в косу; от них всё ещё тянулся лёгкий травяной шлейф. Впалые щёки и тени под глазами стали чуть менее глубокими: появился лёгкий румянец, обманчиво придававший ей вид здоровья. Но это был лишь фасад; что творилось внутри, знали только Хранители да лекарь, который каждый день сражался с невидимым врагом, поселившимся в её теле.

— Господин Кристофф? — прохрипела она, голос звучал так, будто связки давно забыли, как произносить слова, и теперь спотыкались о каждую букву. — Простите, Валид. Пора принимать бальзам?

Она не сразу заметила, что в комнате есть кто-то ещё. Осознание пришло медленно, как рассвет в туманный день. Поправлять одежду не имело смысла: в её нынешнем виде любая попытка выглядеть достойно выглядела бы жалкой, почти комичной.— Милая, мы можем немного поговорить? — голос Валида стал мягким, почти блаженным, как у человека, который наконец-то может сделать то, что считает правильным.

Стакан воды, который он поднёс к её губам, облегчил боль в горле, и на лице Алиры мелькнула странная улыбка — лёгкая, едва уловимая, но от неё у Сайруса по спине пробежал неприятный холодок, словно он увидел что-то, чего видеть не должен был.

— Да, конечно, — кивнула она.

Валид помог ей накинуть на плечи тёплый халат и усадил за небольшой столик, на котором стояла изящная десертница. Чай, остывший ещё с полудня, по-прежнему стоял на подносе; возможно, Алира любила его именно таким прохладным, без лишней суеты и красоты.Сайрус, смуглый и неподвижный сел напротив. Валид тем временем суетился вокруг девушки, как беспокойная пчела, не в силах усидеть на месте. Внезапно Алира схватила его за рукав, пальцы её впились в ткань с неожиданной силой.

— Не принесёте моих лекарств? А то я не очень доверяю остальным, — проговорила она тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась сталь.Старик растаял от этого жеста, как щенок, наконец-то получивший разрешение приблизиться к хозяину. Он тут же выскользнул за дверь, не замечая взглядов, скрестившихся на нём. Стража осталась снаружи, неподвижная каменная статуя, готовая в любой момент преградить путь каждой угрозе.

Алира на мгновение расслабила губы, и её напряжённое лицо приняло нейтральное выражение.

— Спрашивайте скорее, Ваше Величество, — произнесла она чуть резче, чем хотела. — А то он думает, что я развалюсь, если начну нервничать.

«А, вот оно что», — мысленно выдохнул Сайрус, и напряжение, сковывавшее его плечи, слегка ослабло. Он понял: девушка просто не хотела волновать старика, хотя, судя по всему, Валид с его упрямой жизненной силой мог пережить и самого вампира.

— Почему тебя заточили? — спросил он прямо, без предисловий.

Тело Алиры мгновенно напряглось, она приготовилась к невидимому удару. Говорить явно не хотелось, но необходимость давила на неё.

— За приказы, которые я выполнила, — ответила она, уставившись на свои ладони, будто видела на них не кожу и вены, а карту своих ошибок. Пальцы сжались в кулаки, побелев по костяшкам. — Я служила наследнику. После этого должна была пройти переобучение и стать помощницей Елизаветы, она готовила меня к этому. Стать второй экономкой это ведь достойное место!

Тут её голос сорвался, и она закашлялась, судорожно хватая воздух. Не раздумывая, она схватила чашку холодного чёрной жидкости и выпила почти всё до дна, пыталась залить не только першение в горле, но и горечь воспоминаний.

— Простите, — прошептала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. — В общем и целом детей у короны было больше, как и наследников престола, но не все дожили. Как и прислужники принцесс, в том числе и жених старшей. Это обычная политическая игра. Мне ничего за это не было, пока я была под крылом Эйдана. Если бы меня не обвинили в соблазнении жениха... Ярость и ревность Софии обрушились на меня так сильно, что не запереть меня уже было нельзя. А наследнику я ещё была нужна. Как оказалось, меня проще было запереть и сказать, что я сбежала, а потом время от времени вытаскивать, чтобы я подсыпала кому-то что-то. Уйти не составит труда, когда тайные ходы используются чаще, чем веер в жаркий день. Глупая и грустная история о служанке, разносящей чуму.

Голос её дрожал, но она держалась, стараясь казаться сильной. Однако глаза предательски краснели быстрее, чем она успевала взять себя в руки, выдавая, что она балансирует на грани.

— То есть в итоге тебя обвинили в том, чего ты не делала, чтобы в том числе прекратить геноцид аристократии на пути кронпринца? — уточнил Сайрус, его голос звучал ровно, лишённый эмоций, но в этой ровности таилась опасность, как в неподвижной воде, под которой прячется хищник.

Алира нахмурилась и потёрла глаза.

— Нет, — покачала она головой. — Я с ним спала. Как и половина королевства. Проще сказать, кто не грел ему постель хоть раз. Просто раз я оказалась верной кронпринцу во многих грязных делах, то пора было от меня избавиться, пока ему не взбрело в голову забрать трон у собственных родителей. Не иронично, но я хотела сама уволиться, уйти в монастырь третьего крыла и молиться до самой смерти за свои деяния. Немного опоздала.

С этими словами она слегка приспустила халат и показала клеймо на левой груди — перевёрнутый трезубец, знак изменников короны. Рисунок был грубым, будто выжженным в спешке, и кожа вокруг него всё ещё оставалась воспалённой, несмотря на старания лекарей.

— Мне всё равно неясно одно: почему тебя в итоге замуровали? — настаивал Сайрус.

Впервые за весь недолгий разговор Алира задумалась, выбирая слова. Лгать не было смысла: вампир чувствовал, что она и сама не знает всех причин, а лишь пытается собрать осколки истины. Её внутренний монолог метался от горькой усмешки к нервному хрусту пальцев. На коже выступил холодный пот, липкий и неприятный; ей нечего было сказать, потому что причин было либо слишком много, либо не было вовсе. И именно это бесило её больше всего.

Она уже собиралась что-то ответить, когда Сайрус резко поднял ладонь и едва заметно кивнул в сторону двери. Через мгновение в комнату ворвался Валид, держа в руках небольшой ларец, украшенный цветочными узорами. Он выглядел почти игрушечным, как коробочка из-под леденцов, и эта нелепая красота странно контрастировала с содержимым — лекарствами, способными поддерживать даже такую бессмысленную жизнь.

— Тут на неделю, — проговорил лекарь, ставя ларец на столик. — Две дозы в день: утром и перед сном, после ужина. Это поможет метаболизму.

Он поднял глаза на сидящих за столом, и в его взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с заботой.

— Я же говорил не доставать её! Ложись обратно, — строго, но без злобы приказал он. — Я попрошу приготовить что-нибудь для перекуса.

Спорить никто не стал. Сайрус коротко поклонился на прощание. В этом не было ни подобострастия, ни насмешки, лишь холодная вежливость. Алира едва смогла прижать подбородок к груди в ответном знаке уважения: сил хватило только на это. Оба понимали, что разговор лишь начался, но время для откровений ещё не пришло. Сначала нужно было встать на ноги — буквально и фигурально — чтобы обрести свободу в словах и поступках.

Так думал Сайрус, выходя в коридор, где тишина уже не казалась спасительной, а становилась предвестником новой, куда более опасной ловушки. И он ещё не знал, что сенат уже расставил сети, в которые ему предстояло попасть.

Глава 2

Сенат… Это сборище седовласых скупердяев, чьи лица изрезаны морщинами не столько годами, сколько многолетней привычкой к интригам. Оно уже давно стало сердцем королевства и одновременно его язвой. Они управляют, слушают, внимают монарху и кланам, сплетая паутину указов и негласных договорённостей. Сенат есть королевство, руки правления, пока корона остаётся голосом и глазами народа. У короля безусловная власть, но без сената он тень, бесплотная фигура на троне; и сенат без короля всего лишь кучка будущих и нынешних мертвецов, обсуждающих прошлое. Народу требуется тот, которого можно было бы ненавидеть или боготворить, обвинить или восхвалять. Тот на кого можно спустить всех собак.

Со старейшинами кланов дело обстоят куда сложнее. У каждого клана свой предводитель — будь то глава семьи, вроде тех первородных, откуда происходил сам Сайрус, или одиночка, чья воля и жестокость делали его неоспоримым владыкой. С такими редко спорят: те, кто решался на это, не часто выходили из спора живыми, а если и выходили, то сломленными, лишёнными воли и имени. И вот теперь Сайрус метался между этими жерновами, пытаясь удержать равновесие, восстановить репутацию стороны ночи и доказать свою правоту не столько перед сенатом, сколько перед народом, который смотрел на него с настороженным безразличием. Люди не знали, как реагировать на смену власти: одни молчали, пряча взгляды, другие шептались по углам, третьи пытались сопротивляться, ведя свою тихую, почти безнадёжную борьбу. Пока это были лишь искры, но Сайрус знал: стоит ветру подуть чуть сильнее, и эти искры обернутся пожаром, который поглотит не только дворец, но и город у подножия гор.

— Да сожгите пару деревень, пожрите мужчин! Делов-то! — выкрикнул один из старейшин, его голос прозвучал резким ударом хлыста и в нём слышалось усталость от бесконечных переговоров.

— Сейчас не времена Муонирэля! — рявкнул другой, стукнув кулаком по столу так, что по полированному дереву пробежала тонкая трещина. — Хватит нам кольев с головами вместо забора. Мы не варвары, по крайней мере, не должны ими выглядеть.

— Благотворительность? — пробормотал третий, задумчиво поглаживая седую бороду. — Можно провести несколько мероприятий. Даже если на нашей стороне окажется лишь горстка людей — это уже победа. Надо действовать плавно, без давления. Господа, может, ярмарку? Пусть народ увидит, что мы не только забираем, но и даём.

— Я хочу откусить кому-то голову и закончить этот цирк! — процедил Сайрус сквозь зубы, и в зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом кожи и шорохом одежды.

Он сидит в центре стола, неподвижный, и разглядывал каплю свежей, ещё тёплой крови, застывшей на краю серебряного бокала. Кровь принадлежала рыжей дамочке с весьма сомнительной репутацией — она сама предложила себя в качестве «сосуда», надеясь заслужить благосклонность нового монарха. Но Сайрус не испытывал ни восторга, ни отвращения, только скуку. Найти достойный сосуд сейчас непросто, а заводить фаворитку ради удобства кажется ему ещё более утомительным делом: это означало бы признать свою слабость, таскать её за собой, делить с ней не только трапезу, но и внимание двора, питаясь ею до самой её смерти, которая могла наступить завтра или через год. Мысль о таком пресном, безвкусном времяпрепровождении вызывала у него лишь усталую усмешку.

Ко всему прочему письмо из дома пришло только сегодня. Сухие, вежливые строки, наполненные ничего не значащими поздравлениями. Ни тепла, ни упрёка, холодная констатация факта: ещё один шаг по пути, который никто из родных не одобрял от всей души, но и не пытался остановить. Другие дома последовали примеру его семьи: на родных землях кипели свои споры, и мало кому было дело до судьбы одного человеческого королевства, не первого и уж точно не последнего на этом веку. Двоюродная тётка с дочерьми изъявила желание навестить его под предлогом помощи. Сайрус прекрасно понимал, что за этим кроется: очередная попытка подсунуть ему одну из девочек, чтобы укрепить связи. Он не собирался снова наступать на эти грабли. Как бы он ни любил свою бывшую супругу, Зарина навсегда отбила у него вкус к брачным союзам. Её страсть была обжигающей, её красота убийственной, а её предательство оставило на нём шрамы, которые не заживали ни физически, ни в памяти. Иногда ему казалось, что даже пепел в урне, где покоились её останки, всё ещё шепчет ему насмешливые слова, напоминая о том, как легко он когда-то поверил в её ложь.

Спор постепенно перешёл к вопросу о принцессах, и Сайрусу пришлось вмешаться, хотя он предпочёл бы остаться в стороне в этом вопросе навсегда.

— Их надо подготовить и хотя бы понаблюдать за ними в общественной среде, — произнёс кто-то с противоположного края стола ровным, лишённым эмоций голосом, который, однако, заставил всех присутствующих прислушаться внимательнее.

— Эта перхоть дело говорит, — хмыкнул один из молодых вампиров, и его усмешка обнажила острые клыки, блеснувшие в тусклом свете канделябров. — Испытательный срок. Не обязательно держать всех. Это даже невыгодно. Нам нужно пополнять казну, а с таким количеством их запросов, чтобы утихомирить нервы и жалобы, мы и по миру пойти можем.

Седовласые головы кивали, соглашаясь, и даже тот, чьи русые пряди, пробивающиеся сквозь седину, признал правоту этих слов. Бюджет действительно требовал пересмотра, и вопрос о том, кто станет матерью будущего короля, становился всё более насущным. Наследие по линии матери, а не отца, как это было принято раньше, могло изменить баланс сил в королевстве, и эта мысль заставляла многих нервно теребить манжеты и избегать встречаться взглядами друг с другом.

— Начните с младшей, — предложил кто-то тихо, почти шёпотом, будто боялся, что сама идея может оказаться проклятой. — Она больше всех доставляет проблем.

В зале раздался тяжёлый вздох, одновременно усталый и обречённый. Некоторые вампиры ещё сохраняли способность имитировать дыхание, и сейчас они невольно поддались этой привычке, выдыхая холодный воздух, от которого над столом вился едва заметный пар. Встречались среди них и те, кто по старой привычке курил трубки, скорее ради стиля, чем ради удовольствия, ибо вкус табака давно стал для них безвкусной пылью.

— Мы согласны, — проговорил представитель людской фракции, его голос звучал спокойно, но в нём слышалась скрытая горечь. — Среди всего этого фарса не стоит забывать и о внутреннем устройстве замка. Мы поможем Луне с распрями среди народа и предоставим столько информации о дамах Солнца, сколько потребуется. Но с ними пусть занимаются проверенные люди с обеих сторон. Гувернантки подойдут, а также некоторые домашние учителя — их вызовут позднее. Список предоставим через два дня. А пока мы можем объявить перерыв. Всем нужно время, чтобы обдумать услышанное.

Все взгляды обратились к Сайрусу. Он молча закрыл ящик стола, задвинув туда все неоговорённые документы, что не так важны. Его пальцы на мгновение задержались на холодном металле.

Собрание было окончено. Но Сайрус знал: настоящая битва только начиналась, и она будет вестись не в этом зале, а в тенях коридоров, в шёпоте слуг, в глазах тех, кто ещё не решил, чью сторону принять.

Шумные разговоры продолжились, вот сейчас на отдалённые от дел темы: аукционы, сплетни, театр. Всё, что может привлечь светское и не очень общество.

«Почему они не могут вести себя и на работе как цивилизованные представители двух видов?», — эти мысли частенько посещали первородного в подобные как эти дни. Валид всё записал в кратком изложении, зная, что друг его вряд ли хоть что-то запомнил и вник в суть.

Архитектура этой библиотеки является воплощением архитектурного безумия: виртуозные лестницы, высеченные из темного дерева и оплетенные лианами старой пыли, пронзали пространство между бесконечными стеллажами. Книжные полки уходили ввысь, теряясь в густых сумерках сводов, где воздух казался тяжелым от запаха пергамента и разложения времени. В этом лабиринте разум начинал давать сбои; взгляд невольно цеплялся за корешки изданий, а пальцы — повинуясь какому-то инстинкту, древнему как сама память — тянулись к выцветшим обложкам. Каждое прикосновение было попыткой извлечь крупицу смысла из старого болота воспоминаний, где прошлое тянуло тех, кто осмеливался в него заглянуть.

В тени этих полок зрел заговор. Три девицы жаждали вернуть себе утраченную власть, чей блеск помер под гнетом новых порядков. Их попытки скомпрометировать друг друга через тайные взятки и политические интриги завершились фиаско; в итоге они лишились значительной части своих привилегий.

— Я способен взять на себя обе задачи одновременно, — произнёс собеседник, чей голос разрезал тишину библиотеки. — Однако дело потребует времени, которого у нас в избытке, но которого не терпит политика. У короля нет ни малейшего намерения оказать нам содействие?

Сайрус продолжал вращать в своих пальцах полупустой бокал. Тяжёлая жидкость едва заметно плескалось по стенкам, отражая тусклый свет свечей. Он шёл вниз по ступеням, не чувствуя под ногами тверди. Его сознание было погружено так глубоко в анализ текущего положения дел, что физический мир превратился в зыбкий сон. Каждое слово собеседника он взвешивал на весах собственной стратегии, раздумывая над наиболее деликатным и эффективным ответом.

— В таком случае лучше возьми нашего нового пёсика, — Сайрус едва заметно улыбнулся краешком губ. — Она понимает суть дела куда лучше меня. Её методы более… прямолинейны как я выяснил.

Вампир знал истинную цену своего положения. Когда он развязывал ответное наступление против своих врагов, его тайным желанием было свергнуть старый строй и оставить трон за спиной. Он мечтал стать завоевателем — свободным хищником в мире павшего солнца, а не монархом, скованным протоколами и обязанностями короны. Но план рухнул под весом обстоятельств, и теперь он был вынужден вновь примерять на себя тяжёлую маску правителя, принимая решения, которые определяли судьбы тысяч душ.

— Мысль здравая, — отозвался сенешель, глядя в пустоту между стеллажами. — Надеюсь, она будет рада вернуться к своим привычным делам. Полагаю, она уже успела изрядно соскучиться по труду.

***

— Нет! — выкрикнула Алира, и рука её дрогнула так сильно, что она едва не хлопнула дверью, обрубив разговор. Но Валид успел вытянуть жилистую руку, удержать створку. Та лишь глухо стукнула о косяк, будто сама стена вздохнула от напряжения.

— Почему? Нам просто нужно немного помощи, а потом можешь отдыхать. Информация, всего-то... — голос старика звучал мягко, просительно, и в этой мягкости было что-то особенно горькое: он знал, как тяжело даётся доверие тому, кого столько раз предавали.

Алира сжала губы в тонкую, бескровную дугу, зажмурилась так крепко, что перед глазами вспыхнули алые искры, и попыталась удержать внутри весь тот яд, что копился в ней месяцами. Но стоило мужчинам переступить порог её покоев — плотина сорвалась.

— В последний раз, когда я доверилась титулованным, я оказалась на грани того, чтобы не свести счёты с жизнью, — процедила она сквозь зубы, и каждое слово давалось ей, как глоток ржавой воды. — А потом он сбежал и оставил меня одну. Я, может, и наивная дура, но не идиотка, чтобы снова лезть в дела короны. Лечение я отработаю, а после после уйду отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше от этих стен.

Валид молча поставил на стол поднос. На нём, среди смятой салфетки, поблёскивали изящные пирожные, сладкий неуклюжий подкуп, как попытка купить каплю доверия. Старик старался выглядеть спокойным, но в его движениях сквозила робость человека, который понимает: никакими пирожными не залечить такие раны.

— Мы обещаем тебе безопасность. Разор будет всегда рядом, — тихо проговорил он, и в этом «рядом» звучало больше, чем просто охрана: обещание, что на этот раз её не бросят.

Девушка прошипела что-то резкое на своём родном языке — слова острые и совершенно позабыла, что король понимает их все до единого. Спор нарастал, как гроза над болотом: сначала редкие раскаты, потом сплошной гул. Алира металась между обидой и усталостью, между желанием верить и страхом снова обжечься, пока наконец не сорвалась на крик. Обессиленный, хриплый, будто из груди вырывали все нервы.

Именно тогда в разговор ворвался Сайрус. Не повышая голоса, но так, что воздух в комнате будто сгустился и стал тяжёлым, как перед ударом молнии:

— Выйди. — Валид чуть было не вспылил, но Сайрус рявкнул снова, и в этом рыке прозвучала не просто власть, а древняя, звериная сила, которую не переспоришь. — Выйди, я сказал!

Старик прикусил язык, чтобы не съязвить, и подчинился. Какое-то время он стоял под дверью, прислушиваясь к тишине, надеясь, что его позовут обратно. Но тишина не нарушалась, и вскоре он сдался, ушёл под руку с Разором, и шаги их растворились в гулком полумраке коридора.

Сайрус вальяжно расселся на незаправленной, ещё тёплой кровати Алиры. Его поза была нарочито небрежной, но в ней чувствовалась хищная собранность, будто пантера, которая притворяется сонной, но готова в любой миг прыгнуть. Девушку смущало не столько его присутствие, сколько сама мысль, что он сидит там, где она позволяла себе быть никчёмной, где могла притвориться, что мир за стенами не существует.

Она распахнула окно, и в комнату ворвался сырой, тяжёлый воздух, пахнущий дождём и гниющими листьями. Ветер взъерошил её волосы, и на мгновение ей стало легче, с пылью улетучивалась часть той тяжести, что давила на плечи. Девушка не выходила из комнаты и была рада этому, но оттого беспорядок вокруг казался особенно постыдным: смятое бельё, разбросанные вещи, пыль, осевшая на мебели, а что творится в шкафу даже смотреть не хочется.

На озадаченный взгляд вампира она чуть надула губы, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и пролепетала:

— Я убираюсь на работе. Официально я нигде не числюсь в реестре, поэтому... В общем, почему Ваше Величество ещё здесь?

Сесть рядом с ним не позволяло воспитание, а игнорировать его присутствие было само по себе наказанием.

— Вопрос в другом, — произнёс Сайрус, и тон его вдруг изменился: из привычного бесстрастного, ровного, как гладь мёртвого озера, он стал игривым, почти насмешливым, всё равно что уличный шарлатан, который пытается соблазнить зеваку обещанием чуда. — Что надо тебе? Так быстро сдалась? Совершенно не желаешь их крови? Не хочешь увидеть падение этих ублюдков, раскрыв их тайны?

Алира не знала, как отвечать. Это был первый раз, когда она оказалась так близко к кровососу полный откровенности — не мельком в коридоре, не издали, сквозь решётки и двери, а лицом к лицу, когда можно было разглядеть в его глазах не просто тьму, а что-то бурлящее и в тот же момент равнодушное, как сама могильная земля. В ней боролись обида и усталость, желание удержать то немногое, что у неё осталось, и жадность к простым радостям: к горячей еде, к мягкому одеялу, к тишине без шёпота за спиной. Она была такой же обычной женщиной, как и тысячи других, желающей жить хорошо и наконец-то отдохнуть, а не снова становиться инструментом в чужих руках.

И тут плотина рухнула окончательно.

— Я хочу выбрать свой конец! — выкрикнула она, и голос её сорвался на хрип, а потом снова окреп. — Хочу жить дальше, а не бояться за каждый свой шаг. Хочу эклеров с кремом и лакея с широкой спиной, который просто молча заставит меня вспомнить об удовольствии. Хочу будущего, где прошлое не будет давить на меня. Хочу свободы и почувствовать хоть что-то, кроме этой вечной тяжести!

Она задышала тяжело, бык перед корридой, и одним резким движением смела всё с туалетного столика. Блюдце с чашкой разлетелось вдребезги, расплескав кофе с ликёром и уничтожив остатки кекса с изюмом. Осколки звякнули о пол, и этот звук прозвучал как освобождение и приговором всему, что она пыталась удержать внутри.

— И я не хочу больше служить ублюдкам, которые ведут себя выше, чем они есть! — она развернулась к вампиру лицом, бросая ему вызов, и глаза её горели не просто гневом, а той самой яростью, которая копится годами, пока человек молчит, терпит, сглатывает обиды, а потом взрывается, сжигая всё на своём пути. — Они собственные задницы не подтирают без помощи служанок, что они вообще могут? Да здесь никто не достоин своего места. Хотите узнать, кто есть кто?!

Слова лились из неё, как кровь из открытой раны, и она уже не пыталась их сдерживать.

— София только и ждёт, как возлечь с тем, кто будет ходить у неё по струнке, — продолжала Алира, и голос её дрожал, но не от слабости, а от переполняющей её горечи. — Тычет всем, что заберёт себе муженька побогаче да постарше, чтобы поскорее забрать всё, что он может иметь. Пытается заработать себе силу через мужа. Ох, нет, это совершенно не зазорно, если бы только она не была сукой, которая не может сохранить золотую середину между стервой и подстилкой, об которую только и делают, что вытирают ноги.

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, но пауза длилась лишь мгновение. Поток снова хлынул.

— Малика Вы когда-нибудь видели, чтобы королевская особа одевалась как мальчишка и сбегала на тренировки с мечом? Это можно было бы простить десятилетке, но она уже взрослая дама и должна понимать ответственность своего положения, а не пытаться изменить устои, которые ей вообще никак не мешают жить как хочется. Просто её эгоизм и желание быть везде первой, с каким-то неадекватным синдромом главного героя, затмевают всё перед глазами! Пытается быть правильной за чужой счёт. Сколько раз я просила у неё помощи! Она, кроме как добрых слов, ничего не делала. А, прошу прощения, мне иногда давали мясо во время кормёжки, но ничего значительного. Она бесполезная настолько, насколько пытается показать обратное.

Алира сжала кулаки в желании что-то ударить.

— Младшая? Лучше спроси, что в ней вообще есть хорошего. Залюбленная, наглая пискля. Самое худшее представление младшего позднего ребёнка, появившегося на всё готовое. Она четыре раза устраивала пожар, потому что стены в комнате были не того цвета, и ей всё прощали. Она манипулятор, каких только можно поискать, но совершенно безмозглая, и только идиот поведётся на неё или старик, который хотел бы на последние два понедельника поласкать молодое тело. Капризничает словно младенец.

Наконец она замолчала, и в комнате повисла тишина, тяжёлая, как мокрый бархат. Грудь её вздымалась и опускалась, будто она только что пробежала через весь дворец, спасаясь от погони. По щеке скользнула одинокая слеза, но Алира тут же смахнула её, словно стыдясь этой слабости.

— И вы оба предлагаете мне снова связаться с этими женщинами, потому что вам лень заняться этим самому? — проговорила она уже тише, и в её голосе теперь звучала не ярость, а горькое разочарование, которое ранит куда сильнее крика. — Вы издеваетесь? Я не прошу ещё большего уважения, чем я получаю сейчас, но я не железная. Была бы моя воля...

Сломленная, Алира опустилась на противоположный край кровати, повернувшись к королю спиной, словно хотела отгородиться от его взгляда. Тело её ещё подрагивает, не от страха, а от отзвука выплеснутого адреналина: эта дрожь была почти приятной, как последний отголосок бури, после которой наступает звенящая тишина. Она чувствовала, как по жилам бежит горячая кровь.

— Там, внизу — прошептала она, и голос её звучал так, будто каждое слово приходилось выдирать из горла. — Я молилась всё время. Каждую ночь. Крысы кусали мои ноги, их острые зубы впивались в кожу, оставляя на лодыжках тонкие, зудящие шрамы, которые не заживали из-за сырости. Вместо нормальной еды мне давали кашу в которой можно было найти всё, кроме крупы. А после ужина приходил Эйдан

Она замолчала, стиснув челюсть, и на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь стереть картины, вставшие перед внутренним взором. Но они не исчезали, они впивались в память, как крючья.

— Сначала я молилась, чтобы мучения закончились. Просто чтобы это прекратилось. Хоть как-нибудь. А потом потом я начала желать, чтобы все страдания, которые я пережила, вернулись к нему в том же размере или даже больше. Чтобы он почувствовал хоть каплю того, что чувствовала я. Чудом я не заразилась, не истекла кровью и пережила нападение на первородного. — Тут она впервые улыбнулась. — Может, Вы пришли как ответ на мои молитвы, и теперь я должна снова взяться за старое, но мне совершенно не хочется надевать раскалённые туфли и танцевать.

Сайрус слушал её с тем холодным, пристальным вниманием, с каким коллекционер разглядывает редкий, но изуродованный экземпляр: не с сочувствием, а с любопытством хищника, который чует запах слабости и силы одновременно. Ему нравится поддевать её, дразнить, потому что только так из неё вырывались настоящие слова, не отполированные страхом или попыткой угодить. Если бы он заговорил с ней мягко, она бы снова спряталась за вежливыми оборотами, и тогда весь его интерес потерял бы смысл.

Его взгляд скользнул по стенам, задержавшись на едва заметных отметинах — царапинах, выбоинах, следах ногтей, будто кто-то в отчаянии пытался процарапать себе путь наружу. Кладка в подземелье выглядела относительно свежей; значит, её заперли там недавно, в спешке, будто другого выхода просто не оставалось. Что-то произошло в последние дни, и это «что-то» заставило принять решение, не терпящее возражений.

— Какова вероятность того, что этот ублюдок вернётся, когда узнает, что твоё существование не прервано? — спросил он, и в его голосе не было ни намёка на сочувствие..

Алира представила, как его лицо искажается в гримасе отвращения и непонимания, и вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх. Она снова улыбнулась и была рада, что король не видит этого. Это была не весёлая улыбка, скорее горькая, почти безумная, рождённая из смеси облегчения и усталости: наконец-то она сказала всё, что столько времени держала внутри, и теперь ей было почти всё равно, какой будет реакция.

— Высокая, Ваше Величество, — ответила она спокойно, и в этом спокойствии слышалось не смирение, а опустошение человека, который уже ничего не ждёт. — Я не рассчитываю на месть. Если его коснётся чумка иль чужой меч, то порадуюсь, но и этого хватит с меня. Больше ничего не нужно.

— Только мёртвые способны хранить тайны, — проговорил Сайрус. Он сделал последний глоток из кубка и резким движением сбросил его туда же, куда минуту назад полетел разбитый сервиз. Звон стекла и металла прозвучал в комнате как финальный аккорд, обрывающий всё лишнее.

И тут комната словно потухла разом. Свечи перестали тихо шептать, тая воск, который стекал по ним застывшими слезами; камин, ещё недавно трещавший и бросавший тёплые отсветы на стены, вдруг умолк, и его угли застыли, испугавшись собственной дерзости. Было удивительно, что его вообще зажгли здесь, в этой комнате, хотя это уже годами запрещено из-за пожаров.

Тишина стала неизбежной подругой, как перед ударом грома. Алира по-прежнему сидела, отвернувшись, но теперь в её позе не было напряжения — только усталость, тяжёлая, как мокрый плащ, который невозможно снять. Она наконец-то успокоилась, потому что самое страшное уже было сказано, и хуже этого ничего быть не могло. А Сайрус смотрел на неё, и в его глазах, тёмных, как колодцы без дна, читалось: он ещё не закончил.

Он в миг встал напротив неё и брезгливо приподнял подбородок девушки двумя пальцами.

— Даже если ты уйдёшь за пределы этих стен, останется тебе не много. Я мог приказать тебе...

Онемевшая от постоянного сжатая ладонь ударила по перчатке.

— Ты не мой король. Я служила дому, а не наследнику, то был лишь вопрос выживания. Спасать я не просила, это был Ваш выбор. Я не просила выделять на меня столько ресурсов, а потому и требовать от меня что-то полнейшая глупость.

В её словах была толика правды, её должны были казнить ровно в тот момент, когда то никчёмное острие направилось в его сторону, но им захотелось оставить и помочь. Он оскалился, странное выражение лица больше похоже на чеширского кота из сказки показало мощь, которую она игнорировала всё это время. Неестественной белые, острые не считая резцов.

Испарился.

Только Валид принял головную боль на себя ещё больше, когда его друг ворвался с неожиданном вопросом:

— Фрейлинам обязательно знатное происхождение?

Глава 3

— Разор, держи её! — голос Сайруса ударил по кабинету хлыстом по прогнившей плоти.

Алира извивалась в железных объятиях рыцаря, будто пыталась вытечь сквозь щели его лат. В её крике не было ни расчёта, ни позы. Голая, звериная паника, какая бывает, когда судьба хватает за горло и ты понимаешь: бежать некуда. Она только что узнала, что «неожиданно» для всех — и прежде всего для себя — оказалась бастардом герцога, того самого, что покинул этот свет на прошлой неделе, оставив после себя не память, а ядовитый осадок. Для неё это фальшивое откровение стало не ключом к двери, а ударом засова с той стороны. Фарс, в который превратилась её жизнь, хотелось оборвать одним движением, пусть даже это будет холодный металл на шее.

— Лучше верните меня обратно вниз или положите голову на плаху! — выкрикнула она, и голос сорвался, обнажив под хрипом тонкую, дрожащую жилку страха. — Я отказываюсь принимать этот пост! Возьмите экономку, она любую смету в порядок приведёт с закрытыми глазами, а я

Сайрус стоял неподвижно, и в этом чувствовалась сосредоточенность хищника, который наконец учуял кровь. В пальцах он небрежно держал письмо, словно грязный лоскут бинтов. Это было посмертное послание герцога, того самого «наглого ублюдка, любителя скотоложства», как в сердцах называл его король. Даже покойник умудрялся сеять смуту: в письме он открыто настраивал свой двор против монарха, угрожая перерезать семьи тех, кто посмеет перечить его воле. Строки были выведены твёрдой, почти каллиграфической рукой и оттого угроза казалась ещё страшнее, словно сама казнь не смогла укротить его ярость.

Территории, прежде бывшие опорой власти герцога, теперь отошли под управление совета. Их спешно готовили к перестройке, не для людей, а для гостей, что не способны ступать по улицам при свете дня. Каменные стены перекрашивали в глухой, пепельно-чёрный, окна закладывали кирпичом, оставляя лишь узкие бойницы, сквозь которые едва пробивался тусклый свет. По ночам там зажигают факелы с особым смолистым составом, их пламя горит синим, почти призрачным огнём, от которого у рабочих стынет кровь в жилах. Воздух уже пах свежей известкой, смолой и чем-то ещё сладким, едва уловимым.

А Алире в качестве новоприобретённого наследства достались не только тяготы титула, но и вполне осязаемые трофеи: внушительная сумма, способная продержать её на плаву пару десятков лет, и коллекция ювелирных изделий слишком тяжёлых, холодных украшений, в которых чувствовалась не роскошь, а угроза. Камни были огранены так, что могли порезать даже воздух. В перстнях и подвесках застыло что-то древнее и злое, сами изделия хранили вопли прежних владельцев, сгинувших не своей смертью. Шкатулки с ними стояли в углу комнаты и Алира не решалась к ним прикоснуться.

— Первое время будешь ходить за мной по пятам и делать вид, что ты моя тень, — произнёс Сайрус спокойно, будто раздавал распоряжения насчёт погоды, а не ломал чью-то судьбу. — Теперь у тебя будет своя прислуга, охрана увеличится, а обязанностей станет столько, что некогда будет жалеть себя. Без подарков ты тоже не останешься.

В этих словах не было ни гнева, ни пафоса, только холодная уверенность того, кто привык раздавать роли, не спрашивая согласия актёров. И в этой обыденности было куда страшнее любого крика.

До этого момента Сайрус почти не проявлял себя как правитель, скорее наблюдал, позволяя событиям течь мимо.. Но теперь, когда ставки выросли, он наконец показал когти. Сенат и совет встретили это с тихим удовлетворением: в нём увидели ту самую твёрдость, которую так долго ждали. В тёмных углах дворца шептались и другое: это лишь вопрос времени, когда ему наскучит играть в монарха и тогда дворец снова погрузится в хаос.

Алира обмякла в руках Разора, и её сопротивление превратилось в тяжёлую, свинцовую усталость. Она больше не кричала, смотрела перед собой невидящим взглядом, в котором читалось смиренное опустошение человека, который понял: борьба отнимает последние силы, а бежать и правда больше некуда. Рыцарь держал её бережно, но непреклонно, как держат сломанную вещь, которую всё ещё надеются починить.

— Ты мне не король! Ты не будешь мной править! — выкрикнула Алира, и слова её прозвучали не на общем наречии, а на языке древних кочевников — грубом, гортанном, будто высеченном из камня. В нём жила память о бескрайних степях и кострах, что горели задолго до того, как первые камни дворца легли в фундамент. Родословные тех племён тянулись сквозь века, разделяя поколения разницей в несколько столетий, а произношение не изменилось ни на звук.

— Я даю тебе то, чего не мог дать никто, — спокойно, почти равнодушно ответил Сайрус, и в этой тишине его голос прозвучал особенно весомо, как удар молота по наковальне. — И прошу лишь об одном: быть подле меня.

Внутри Алиры что-то щёлкнуло — не вспышка гнева, не привычное недовольство, а словно лопнула туго натянутая струна, которую слишком долго терзали. Это был не сорванный повод, а обрыв последней нити, связывающей её с прежней жизнью. Но вместо облегчения пришёл холод, тот самый, что сковывает грудь перед лицом чего-то слишком большого, чтобы его можно было сразу осознать.

— Что мне может дать монарх, у которого есть целое ничего? — бросила она будто серебряник на барную стойку.

И тут она была права. Как бы Сайрус ни кичился своим местом, в действительности он решал лишь в узком кругу свиты, где каждое слово взвешивали, каждый жест просчитывали. Его власть была не монолитом, хрупкой мозаикой, готовой рассыпаться от одного неверного движения.

— Свободу воли, — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе. — В действиях, словах, наказании или благодарности. И даже в смерти. В той, что ты пожелаешь другим или себе. Я отдаю приказы, а как их выполнять уже твоя прерогатива.

Алира замерла, и в этой внезапной тишине слышно стало, как где-то в дальних коридорах скрипнула половица, сам дворец затаил дыхание. Она недоверчиво взглянула на бумаги, которые Сайрус держал в руках. Тонкие листы, исписанные мелким, почти бисерным почерком, пахли не чернилами, а долгожданным верховенством.

При дворце каждый был обязан быть обучен грамоте: даже конюх должен был уметь посчитать простую математику или прочесть несколько строк, если в них не таилась великая философия. И всё же, справедливости ради, не всякий учёный мог разобраться в том бреде, который иной раз выдавали за мудрость. Но первое, чему учили в этих стенах — читать договоры. Будь то новая поставка продуктов или покупка куска земли.

— Каковы условия, Ваше — она запнулась, потому что в словаре её народа до сей поры не существовало таких обращений. Слова «величество» там просто не было. — Господин Сайрус.

Король щёлкнул пальцами — резко, сухо, будто переломил тонкую кость. Лишние уши тут же бесшумно выскользнули из кабинета, растворились в полумраке, как мошки, которых никогда и не было.

Алире всё ещё было тяжело стоять: ноги дрожали, будто после долгого бега по битому стеклу, а в голове гудело, как после оглушительного удара. Не дожидаясь приглашения, она опустилась на стул, обитый тёмным бархатом, и закинула ногу на ногу — не из дерзости, а скорее из попытки вернуть себе хоть каплю контроля, имитируя то самое небрежное своевольничество, которое так легко давалось монарху.

— Конечно, — кивнул Сайрус, пододвигая к ней свитки и вернувшись на всеобщий язык. — Прочитай и дай мне знать, если что-то не так.

Её взгляд скользнул по строкам, выхватывая важные аспекты. Она подчеркнула несколько пунктов, перефразировала другие, согласовав изменения с Сайрусом коротким, почти незаметным кивком. Брови её сошлись домиком, образуя глубокую складку между ними.

В комнате пахло старым воском, пылью и чем-то ещё — едва уловимым, но знакомым вампиру с молодых лет: запахом степного ветра, который, казалось, проник сквозь щели в стенах, напоминая, что где-то там, за пределами дворца, ещё существует мир, не скованный договорами и клятвами. И пока она водила пальцем по строчкам, в её голове крутилась одна мысль: возможно, этот договор — не новая клетка, а ключ. Или, по крайней мере, иллюзия ключа, за которую стоило ухватиться обеими руками.

— «5.3. В случае грубого нарушения Монархом условий договора (включая угрозу жизни или принуждение к обращению) Фрейлина вправе обратиться к Высшему Совету Хранителей для рассмотрения дела». — Алира подняла взгляд от пергамента, и в её глазах мелькнуло любопытство. — Что за совет?

Сайрус на мгновение замер, редкая для него слабость, почти как если бы у статуи дрогнули каменные веки. Вампир и впрямь забыл, что ей неведомы тонкости иерархии ночных тварей, а объяснять с нуля всегда тяжелее, чем кивать в ответ на понимающий взгляд.

— Тот же сенат, только от лица правящих семей наших кланов, — произнёс он, подбирая слова аккуратно, чтобы никого не оскорбить. — Мы правим в открытую от имени Хранителей и их детей, то есть нас. Есть сильные семьи первой крови, — он коснулся груди, указывая на себя, и жест вышел почти небрежным. — Дальше идут те, кого вы видите чаще всего. Они, можно сказать, «нормальные»: что-то вроде ваших графов и маркизов. Дальше — слабокровные: у них нет ни власти, ни сил; ещё не изгои, но при дворе их не встретишь. Дальше исполнители: они получают свою дозу нашей крови и служат. Вы называете их фамильярами.

Он сделал паузу, словно давая ей время уложить в голове всю новую информацию.

— От них же и пошла «грязная кровь». Точнее, от тех, кто не сумел нормально обратить или выбрал не того человека. Они и у вас, и у нас считаются грязью. Я позже предоставлю тебе свод правил и имён, просто знай: я держу слово, и тебе не стоит беспокоиться.

Алира снова склонилась над договором. Она вчитывалась в каждую строчку, выискивая подвох, как слепой нащупывает трещину в полу. Пальцем провела по краям листа, проверяя, нет ли скрытых надрезов; поднесла бумагу к пламени свечи — не для драматизма, а по привычке, выработанной годами подозрительности: если кто-то писал молоком, жар мог проявить буквы. Но пергамент оставался чистым, без тайных посланий и ловушек.

Перо Сайрус ей не протянул. Вместо этого он положил перед ней мягкую бархатную подушечку для печати — тёмно-бордовую, с выцветшим гербом, затем взял её палец и, не спрашивая разрешения, окунул в углубление. Без колебаний Алира оставила свой отпечаток на трёх экземплярах.

То же повторил и он: не стал пачкаться чернилами, а просто прокусил собственный палец до тёмной, почти чёрной капли и прижал к бумаге. На мгновение в комнате запахло железом и чем-то древним. Не как старая мебель, совершенно не так, точнее давно забытом храмом и пустыми скамьями покрытые мхом.

Они пожали руки — коротко, без лишних жестов, как два воина, заключивших перемирие перед общей бурей.

— Добро пожаловать на службу.

— Благодарю, Ваше Величество, — ответила Алира ровно, без дрожи в голосе, хотя внутри всё сжималось.

Король щёлкнул пальцами ещё раз и прежде чем Алира успела моргнуть, чьи-то руки подхватили её под локти: не грубо, но и не бережно, так берут вещь, которую нужно срочно перенести в другое место. Её унесли по коридорам, где канделябры отбрасывали дрожащие тени, похожие на когти, тянущиеся из стен. Мимо мелькали двери с железными накладками, тяжёлые портьеры, пропитанные пылью, и лица слуг, которые опускали глаза, едва завидев процессию.

Новые покои встретили её холодом камня и запахом свежего белья, комнату только что «очистили» от прежнего хозяина, стёрли его следы, чтобы не мешали новому. Тяжёлые шторы были задёрнуты, не пропуская ни луча дневного света, а на столе уже стояли шкатулки с украшениями и свитки с распоряжениями. На отказ никто не рассчитывал.

Алира медленно огляделась, провела пальцами по спинке кресла, ощущая грубую резьбу, и на мгновение закрыла глаза. Она не чувствовала триумфа. Только холод, проникающий под кожу, и странное, почти болезненное облегчение: теперь у неё не было выбора, а значит, не было и вины за то, что она его сделала.

Никто не стал тратить время на размышления — ни о том, что будет дальше, ни о том, как это всё понимать. Алиру просто привели глубже в покои: спальня с личным большим будуаром и небольшой гардеробной, пока ещё почти пустой, но уже готовой принять новую хозяйку.

Когда-то эти покои принадлежали павшей королеве, тут она отдыхала в одиночестве. Женщина, которая не была идеальной матерью, но оказалась достойной правительницей. Одна из немногих, кого уважали и слуги, и аристократия, и простой люд. Говорили, что в тот роковой день она была готова умереть за своих детей. Но при этом, когда Алира освобождала путь для Эйдона, королева лишь прикрывала глаза, видела в нём любимого сына или, быть может, боялась его; теперь уже никто не мог сказать наверняка.

Затёртое платье, ставшее почти второй кожей, скользнуло с плеч и упало в угол, превратившись в бесформенную груду тряпья. Теперь Алира обязана была носить вещи, достойные её нового положения. Нагота перед другими её не смущала: для слуг существовала отдельная общая ванная, где все давно уже всё друг у друга видели, и стыд тут был такой же неуместной вещью, как шёлк на нищем.

Её тело окунули в горячую ванну, наполненную пушистой пеной, пахнущей лавандой и чем-то пряным, гвоздикой или лечебные отвары.

— Так, я сама, — проговорила Алира, слегка отстраняя руки служанок. — Посидите рядом и рассказывайте: что сейчас происходит?

Баффи и Эмили не стали опускать закатанные рукава. Нагло, по-свойски, они зачерпнули немного воды из ванны и наполнили свои тазики для ног. Потом принялись обсуждать новые масла для тела, споря, какое лучше ложится на кожу и дольше держит аромат. В их движениях не было подобострастия, только привычная, почти родственная близость, какая бывает у тех, кто вместе пережил и голод, и страх, и долгие бессонные ночи.

Эмили заговорила первой. Чепчик на её голове великоват, именно он удерживает под собой всю копну густых каштановых волос, не давая им рассыпаться по плечам, как буре.

— Если честно, почти ничего особенного, — протянула она, чуть склонив голову. — София ждёт не дождётся встречи с тобой, чтобы глаза выцарапать. А так ни с кем не общается, ходит с таким видом, будто всё это ниже её достоинства. С ней, пожалуй, меньше всего проблем.

Баффи, девушка с коротко остриженными волосами, достала из потайного кармана папиросу. Пальцы её на мгновение замерли в ожидании спичек, но их не было, и она с недовольным вздохом спрятала табачную самокрутку обратно.

— Малика совсем с ума сошла, — пробурчала она, выпучив глаза и изображая ту самую надменную припухлость, с какой принцесса обычно смотрела на всех снизу вверх. — Несколько раз пыталась прорваться на нужный этаж, билась, как птица о стекло. Голубей посылала, будто кто-то их всерьёз читать будет. И всё твердит, что спасёт всех от гнёта вампирских ублюдков. Прямо герой из дешёвой баллады.

Она подняла кулак к потолку, призывая небеса в свидетели своей правоты, и на секунду застыла в этой позе. Несколько неловких секунд и все трое рассмеялись. Смех вышел немного нервным, с хрипотцой, но искренним, и на мгновение комната будто потеплела, сбросив с себя тяжесть дворцовых проблем.

— Удачи ей, — проговорила Алира, опускаясь глубже в воду, пока пена не коснулась подбородка. — Если она думает, что изменит мир и все начнут гадить радугой, то пусть мечтает дальше. Интересно только, как быстро она поймёт, что восстание это не красивый жест, а кровь, грязь и предательство на каждом шагу. Сколько дней пройдёт, прежде чем она захочет поднять мятеж? День? Неделя? Или она сломается ещё до того, как успеет выкрикнуть первый лозунг?

Вода обволакивала её, даря обманчивое чувство безопасности, но Алира знала: за этими стенами время текло иначе. И пока Баффи и Эмили продолжали шептаться о слухах, о страхах, о мелких дворцовых драмах, Алира слушала, впитывая каждую деталь, как сухая земля впитывает первые капли дождя перед бурей.

Алира сжала в пальцах грубую мочалку и принялась тереть кожу, так яростно, будто надеялась содрать вместе с пеной не только въевшуюся грязь, но и саму память о последних днях. Каждое движение отзывалось в мышцах глухой, тягучей болью, и от этого становилось почти хорошо: боль была настоящей, осязаемой, она доказывала, что Алира ещё жива.

— Может, месяц, плюс-минус неделя, — проговорила Эмили, не поднимая глаз. — Со слов купца, подавление особо агрессивных уже началось. Графские семьи сейчас сами мало что понимают. Как слышала, трое из семи на стороне короля, остальные всё ещё решают, чью сторону выгоднее принять.

Баффи кивнула, подтверждая, что источник надёжный. У её сестры была работа на побегушках у придворной швеи, и во время поездок для снятия мерок и прочих мелких поручений она умудрялась подслушивать больше, чем иные шпионы за год. Доверять этим сведениям можно не потому, что сестра Баффи была особенно ловкой, а потому, что люди редко замечали тех, кто мелькал на периферии, и оттого болтали при них свободнее.

— А что Валерия? — спросила Алира, и в комнате будто стало чуть темнее, само упоминание имени младшей госпожи тянуло за собой полосу несчастья.

Девушки разом поникли, чьи-то невидимые пальцы надавили им на плечи. Никто лучше слуг не знал нрав её и никто не чувствовал его на себе так остро. Пощёчины, брошенные в лицо вещи, крики, от которых звенели стёкла в рамах Она едва перешагнула порог совершеннолетия и так и не успела дебютировать как королевская невеста, только как дочь, обречённая на показную безупречность. И теперь эта нереализованная роль доводила её до исступления: ей было плевать на всех вокруг, лишь бы новое платье сидело идеально, а кто-нибудь целовал ей пятки.

— Она совсем обезумела, — тихо сказала Эмили, и голос её прозвучал непривычно тускло, без обычной насмешливой живости. — Бедную Рики порезала маникюрными ножницами, просто потому, что та слишком громко вздохнула. Подала заявление на увольнение, прекрасно понимая, что для служанки это может означать казнь. Остальные пока держатся, но надолго их не хватит. За место рядом с тобой мы чуть не подрались и это было не в шутку.

Алира на мгновение закрыла глаза.

Кошмар.

— Не засиживайтесь тут со мной, — проговорила она жёстко, но в голосе слышалась забота, спрятанная под бронёй приказа. — Моё положение нестабильно, и вы не одни, кому нужен перерыв. Надо будет составить расписание, чтобы каждая могла отдохнуть от визгов этой гарпии.

Как ни горько было это признавать, но это была правда. Даже врагу не пожелаешь работать с младшей госпожой. А теперь к этому добавились ещё и сплетни о самой Алире и её новом месте, они разнеслись по дворцу быстрее, чем чернила успели высохнуть на договоре. Слухи здесь жили своей жизнью, ползли по тёмным углам, обрастали деталями и становились практически реальнее фактов.

— Может, напьёмся? — Баффи произнесла это не как шутку.

— С удовольствием, — кивнула Алира, погружаясь глубже в остывающую воду. — Только вот что потом сказать Его Величеству, если я явлюсь к нему с дрожащими руками и мутным взглядом? И как не получить сокращение в первый же день?

Она задумалась, мысленно перебирая тайные уголки дворца, где можно было бы раздобыть недорогую бутылку из погреба — как раньше, в редкие выходные, когда удавалось выкроить хоть немного свободы. Но даже тогда приходилось быть осторожной: похмелье в этом дворце не прощали, а скрыть его было почти невозможно.

— Лучше возьми молочного поросёнка, — усмехнулась Эмили, оглядывая Алиру с ног до головы без стеснения, как это бывает между теми, кто видел друг друга в худшие моменты. — Тебя даже собакам на погрызть не скинуть.

Девушки грустно хихикнули, и этот короткий, немного надломленный смех снял часть напряжения. Игнорировать физическое состояние никто не собирался: Алира и сама понимала, что ей нужна помощь, пока мышцы снова не наберут силу, а тело не перестанет напоминать о каждой полученной трещине.

Потом разговор сам собой съехал на сплетни о новом конюхе, на помощь с переодеванием, на поиски корсета, который не будет врезаться в рёбра. Эти мелкие бытовые заботы постепенно стёрли последние нотки безысходности, вернули ощущение нормальности.

Конец дня ушёл на маленькое, почти тайное празднество: они зажгли папиросу, чиркнув спичкой о каминную решётку, и вышли на большой балкон, который больше напоминал театральное ложе — с него открывался вид на весь дворцовый комплекс, на тёмные силуэты башен и на узкие улочки к садам, где уже зажиглись первые огни.

Валид, молчавший до следующего дня, только покачал головой и бросил короткую фразу:

— Дальше будет хуже. Ждите переобучения и нового этикета, Вы стали дамами высокого поста. Просто... удачи, миледи.

Глава 4

— Плечи расправить! — деревянная указка с сухим щелчком уколола в верхний позвонок. — Молодец. Держи голову высоко, особенно на людях.

— Как скажете, мэм, — проговорила Алира, и собственный голос показался ей слишком тонким.

Ещё один удар. Между лопаток, короткий и безжалостный.

— Не кланяйся! Я твой учитель, а не хозяйка, — в голосе Ясмин не было гнева. — Из тех, кого считали безнадёжными, я сумела вылепить хоть что-то, значит, и из тебя сделаем леди. Перестань опускать глаза, даже если в чём-то виновата. Поймали на лжи? Сделай так, чтобы даже ты сама поверила в свои слова. Лги всем, заставляй людей сомневаться друг в друге, но никогда не сомневайся в себе.

Трость Ясмин стучала по полу, каждый удар был как кукушка в старых часах, точкой в предложении. Приговор без права на апелляцию.

Ясмин трижды замужняя и четырежды вдова. Никто не знал, как так вышло: одни шептались о проклятии, другие о расчётливости, третьи вообще предпочитали не думать об этом. Спрашивать не рисковали ни смертные, ни некоторые бессмертные: лезть к ней в душу было хуже, чем гладить крокодила. Пока он «сыт», можно пройти мимо, оборачиваться не стоит: в любой миг челюсти могут щёлкнуть.

В зале для музицирования, превращённом ныне в комнату для муштры, пахло старым лаком, пылью и стёртыми половицами, кажется, сосновыми. На стенах висели потускневшие портреты прежних дам: их позы были безупречны, а в глазах читалась та самая пустота, которая приходит, когда ты слишком долго пытаешься выглядеть идеалом для всех.

— До того как будет бал, тебе следует провести небольшое чаепитие, — продолжила Ясмин. — Раньше фрейлин при дворце не было, что весьма странно, потому и следует сначала представиться самой, будто мы до этого королей не видали. Принцесс тоже пригласи, не думаю, что они что-то учудят, а так будет повод на них взглянуть после...

Фраза повисла в воздухе, недоговорённая, тяжёлая, как капля, готовая сорваться с карниза.

В дверь постучали совершенно не робко, а с той уверенной небрежностью, какую позволял себе лишь Разор. Не дожидаясь ответа, он приоткрыл створку и впустил внутрь миловидного лакея. У юноши лицо и нрав золотистого ретривера — добродушного, доверчивого, не знающего, что мир бывает зубастым. Он явно не привык находиться внутри комнаты для обучения молодых леди: плечи его были напряжены, как у зверька, почуявшего ловушку. Штанишки казались великоваты, на вырост, рубашка была аккуратно заправлена, бабочка сидела чуть косо, словно пыталась сбежать.

Руки Алиры невольно потянулись поправить её, маленький жест, родившийся из старой привычки заботиться о тех, кто не мог позаботиться о себе. Но Ясмин оказалась быстрее: её сухая, жилистая рука метнулась вперёд и перехватила движение молодой леди.

«Точно, внук, — мелькнуло в голове у Алиры. — Она поэтому согласилась вернуться».

— Госпожа Елизавета просила передать, что всё готово, — пролепетал лакей, опустив глаза так старательно, будто боялся, что в них прочтут что-то лишнее.

Дамы обменялись короткими кивками. Не то на удачу, не то на прощание, не то просто чтобы обозначить: мы обе знаем, что впереди ничего хорошего.

Встреча с Валерией не сулила ничем добрым. В воздухе уже витал горький, металлический привкус грядущей беды, такой же, как после удара молнии, когда дым ещё не рассеялся, а ты уже чувствуешь, как волосы встают дыбом. Баффи получила ужасные ожоги от опрокинутого на ноги чая, больше оттягивать неизбежное нельзя.

— Ступай, — бросила Ясмин лакею, и тот исчез за дверью так быстро, будто его и не было, только на мгновение остался в воздухе лёгкий запах лаванды и детского страха.

Старая гувернантка снова подняла трость, и её тень на стене стала похожа на когтистую лапу, готовую сомкнуться.

— Ещё раз. Плечи расправить. Голову выше. В кольце игла. Помни: в этом дворце слабость не прощают. А вежливость — это просто другой способ вонзить нож, чтобы никто не услышал крика.

Разор подозвал ещё стражу, чтобы сопроводить мадам на выход, сам же последовал за теперь уже госпожой. Молчаливый, верный, послушный и совершенно бесчувственный увалень.

Замок медленно, но неотвратимо менял своё лицо. Фасад уже начал приобретать ту самую тяжёлую, почти зловещую монументальность: лепнина с агрессивными, хищно изогнутыми арками и сложными, сплетающимися в удушающий узор орнаментами теперь украшала карнизы, будто пытаясь удержать само небо от падения. С колонн в больших залах свисали зооморфные фигуры — полузвери, полутени, застывшие в вечном крике; казалось, они вот-вот сорвутся вниз и вонзятся своими лапами в ненавистников и незваных гостей.

Коридоры, хоть и оставались ужасающе тёмными, больше не выглядели пустыми: в каждом углу таилась какая-то форма, каждый выступ напоминал оскалившийся лик. И никто не задумывался о том, что не все способны видеть в ночи, природный свет почти отсутствует, слишком много штор.

Пока успели привести в порядок лишь самые востребованные помещения: тронный и банкетный залы, несколько спален. Без излишеств, но с той холодной роскошью, которая не обещает уюта; подчёркивает дистанцию между властью и теми, кто ей служит.

— Надо бы заняться садом перед зимой, — пробормотала фрейлина, глядя в окно, за которым тянулись серые, оголённые ветви, похожие на скрюченные пальцы, тянущиеся к стеклу. — Почва скоро промёрзнет, а оранжерея совсем запустела, заросла, её нарочно хотели спрятать от глаз. Королева любила там бывать.

Разор на мгновение прижал пальцы к губам, удерживая одно, слишком личное слово, и тут же хмыкнул, будто стыдясь собственной сентиментальности.

— Знаю, не моего ума дело, да и садовник меня недолюбливает. Дай хоть помечтать, пока нас всех не сожрали.

Алира закатила глаза не раздражённо, а почти с усталой теплотой. Ей ли было не знать, что тут момент тяжёлого выживания.

Спальня, или то, что от неё осталось, представляла собой зрелище, от которого сжималось сердце. Всё, что когда-то было уютом, теперь обратилось в труху: обрывки тканей, чашки с отбитыми краями, тарелки, расколотые в приступе ярости, декоративные элементы, превратившиеся в груду осколков. Служанки, с глазами, похожими на печальные складки шарпея, убирали, как могли, но каждый их жест был скован страхом: доносились выкрики и вопли, от которых не убежать.

Среди них выделялась златовласка с небесно-голубыми глазами — в них не было ни тепла, ни покорности, только лёд и волчья дикость, холодная и расчётливая.

«Вылитая бабушка, — мелькнуло в голове у Алиры. — Генетика порой играет злые шутки».

Коротким кивком она приказала освободить комнату. Служанки торопливо потянулись к дверям, и Алира успела заметить: у одной из них пальцы были иссечены мелкими порезами, у другой опухшие от слёз глаза, а на щеке третьей отчётливо виднелись следы ногтей — лёгкий, почти небрежный удар, который тем страшнее, что его даже не сочли нужным скрыть.

Смотреть на это было тяжело, особенно когда сама когда-то стояла на их месте, ловя на себе завистливые, злые взгляды тех, кто уже успел немного подняться над полом.

— Мисс Валерия Иллиос, — голос Алиры прозвучал ровно, без раздражения. — Угомоните свой пыл.

Валерия, бывшая принцесса, вздёрнула носик и резко повернулась, её оскорбили одним лишь фактом существования Алиры. Её рюшевое нелепое платье, с детским фасоном, совершенно не сочеталось с её натурой: в нём она выглядела как кукла, которую нарядили для витрины, забыв спросить, хочет ли она этого. Комната вокруг неё напоминала покои капризной девочки, которой пообещали пони в случайный четверг и теперь она злилась, что четверг всё не наступает.

В характере Валерии было всё сразу: и «принцесса на горошине», которой все вокруг должны и всё не так, и подростковый бунт, ломающий всё на своём пути, и обида, которая не ищет выхода, а просто жжёт изнутри.

— Что?! — выкрикнула она, голос её сорвался на визг, резкий и неприятный, как скрип струны. — Меня держат взаперти, как больную какой-то заразной дрянью! Будто я сама не знаю, что происходит!

Она топнула ногой, и каблук глухо ударил по полу, звук прозвучал почти жалобно, последним протестом ребёнка, которого никто не слышит.

Алира смотрела на неё и видела не только стерву, какой Валерию привыкли считать, а девочку, которую забыли наказать в первый раз, а дальше не стали заморачиваться.

— Вас не держат взаперти, — спокойно произнесла Алира, подбирая слова, как подбирают камни для переправы через бурную реку: каждый должен выдержать вес шага. — Вас оберегают. Разница тонкая, но важная. Если хотите, чтобы к вам относились как к взрослой, начните вести себя так, будто вы способны вынести правду, а не только крики.

Валерия приоткрыла рот, чтобы снова что-то выкрикнуть, но замерла, словно впервые услышала не приказ, не упрёк, а что-то, что заставило её задуматься.

А за окнами тем временем сгущались сумерки, и тени на стенах становились длиннее, едва ли они готовились занять места живых.

— Всё равно! Я хочу увидеться с подругами! Почему их нельзя пригласить? Почему мне нельзя устроить женское собрание или съездить в салон? — голос Валерии взвился под своды комнаты, разбиваясь о каменные стены и возвращаясь обратно дробным эхом, сам замок насмехался над её мольбой.

«Это какая-то интеллектуальная катастрофа», — подумала Алира и тяжко вздохнула насколько хватило места в жёстком корсете, стягивавшем рёбра.

— Миледи, я понимаю ваши чувства, но сейчас для вас опасно ходить среди Детей Луны, — проговорила она ровно, стараясь вложить в слова немного искренности. — Не все готовы отделить грехи Вашего отца от Вашей души. Многие жаждут нанести удар и воспользуются любой возможностью.

Алира едва не склонилась в почтительном поклоне, рефлекс, вбитый в тело. Но спина всё ещё ныла от указки, и эта боль, резкая, злая, вдруг вернула ясность мысли: кланяться здесь — значит признать поражение в диалоге.

Валерия замахала руками, словно пыталась отогнать от себя невидимых ос, и тут же начала ронять всё подряд: фарфоровую статуэтку, серебряный поднос, шкатулку с лентами — предметы летели на пол, разбивались, звенели, добавляя к хаосу ещё один слой безумия. В ней не было ни капли той выверенной женственности, которой учили годами, ни крупицы благоразумия. Только вулкан недовольства, извергающийся без предупреждения.

Балконная дверь не выдержала удара туфелькой с нелепыми бантиками — стекло треснуло, рассыпалось на острые осколки, и створка заскрипела, поддаваясь порыву ветра. Теперь она хлопает раздражающе, ритмично, будто отсчитывала удары сердца в такт нарастающей панике. Завывающий ветер пробирался сквозь щели, нёс с собой запах сырой земли и далёких лесов.

Служанка, стоявшая неподалёку, неосознанно метнулась назад и спряталась за всё ещё худой, но твёрдой спиной Алиры. Для неё каждый новый звук был предвестником беды, каждый шорох шагом палача. Алира почувствовала, как тонкие пальцы вцепились в ткань её платья, и вдруг остро осознала свою ответственность — не как фрейлины перед принцессой, а как хозяйкой других слабых жизней. Мягким, почти сестринским движением она чуть отодвинула девушку глубже, давая понять: не выходи, пока не будет безопасно.

— Мисс, прошу вас, — голос Алиры прозвучал негромко, полу-приказ, не терпящая возражений. — Сейчас не стоит нервировать замок и его жителей. Здесь каждый крик слышат стены, а стены умеют передавать слова тем, кому лучше их не слышать.

Валерия была глупа в своей непосредственности — не по уму, а по юности, по той слепой уверенности, что мир обязан подстроиться под её желания. Она не понимала, где стоит улыбаться, а где молчать; где можно топнуть ногой, а где лучше затаиться, как зверь перед прыжком. На её истерики часто шли на уступки, просто чтобы поскорее всё закончилось, чтобы тишина вернулась в коридоры, пусть даже ценой маленькой лжи.

Разбитое окно оказалось как нельзя кстати у её ног. Валерия ловко подхватила крупный осколок, повертела его в пальцах, оценивая вес, а потом резко надавила острым краем на собственное запястье. Не до крови — пока лишь до белёсой полосы, но достаточно, чтобы все в комнате застыли, как статуи, лишённые дыхания.

Алира сохранила внешнее хладнокровие, но девушка, всё ещё цеплявшаяся за её платье, чувствовала, как быстро и глухо бьётся сердце фрейлины. Между лопаток выступила липкая прохлада пота, но она не дрогнула.

— Довольно, — проговорила леди с невыносимо тугим пучком, и в этом слове не было гнева, всего лишь усталость человека, который слишком часто видел, как глупость оборачивается кровью. — Вы не причините себе вреда ради чьего-то внимания. Если хотите, чтобы с вами считались, начните с того, чтобы уважать себя хотя бы настолько, чтобы не превращать боль в спектакль.

Ветер снова рванул створку двери, и она хлопнула в последний раз, будто ставя точку в этой сцене. Осколок выпал из пальцев Валерии и покатился по полу, оставляя за собой едва заметную царапину на паркете.

— Не самая здравая идея пускать кровь в логове кровососов, мисс, — проговорила Алира. — Пророните хоть каплю и нас троих порвут на куски, не задумываясь о последствиях. Их казнят сытыми, если вообще сочтут нужным казнить.

Анна на мгновение опешила, но тут же спрятала растерянность за привычной маской невозмутимости — годы службы научили её не показывать страха, даже когда внутри всё сжималось в ледяной комок. А вот Валерия не стала ничего прятать: её лицо исказилось в ужасающей гримасе, где смешались отвращение и ненависть. Она резко подхватила юбки и ворвалась на балкон, точно фурия, сорвавшаяся с цепей. От той малой невинности, что ещё теплилась в ней когда-то, не осталось и следа. Теперь её голос, прорвавшись сквозь тонкую оболочку приличий, огласил округу истинными мыслями, грубыми и беспощадными:

— Я лучше умру, чем позволю каким-то упырям указывать мне, что можно, а что нельзя! Отвратительные твари! Варвары и маргиналы!

Она ухватилась за перила, стоя к ним спиной, и совершенно позабыла, что воздух здесь сейчас был невыносимо влажным, тяжёлым, пропитанным сыростью веков. Каменные плиты под ногами казались скользкими, будто смазанными невидимым жиром времени. Алира осторожно, шаг за шагом, пыталась приблизиться, но Валерия начала опасно дёргаться, как загнанный в угол зверь, не видящий иного выхода, кроме как бросаться на всё вокруг. Забавное чувство дежавю пролетело мимо.

— Хватит с меня! Будет ещё какая-то служанка указывать! — выкрикнула она, и слова её уже лишились всякого смысла, превратившись в бессвязный поток истерических возгласов. Она не замечала ни того, как Алира медленно сокращает расстояние, ни того, как Анна, стараясь не привлекать внимания, тихонько шарит рукой по кармашку фартука, нащупывая свёрток с травами для успокоения, теми самыми, что хранила на случай внезапных срывов.

Перила были старыми, измученными столетиями: где-то скололись, обнажив пористую, рыхлую сердцевину камня, где-то, напротив, отполировались до зеркального блеска тысячами прикосновений. Замку было столько веков, что одни лишь Хранители знали, как некоторые комнаты до сих пор не рухнули и не превратились в склады руин. Перед глазами Алиры вдруг промелькнули картины, которые она старалась не вспоминать: тесные, тёмные камеры, запах сырости и боли, холод, проникающий под кожу и сковывающий движения. Человеческий жир, сила, древность и погодные условия — всё это разъедало камень куда сильнее, чем казалось на первый взгляд. И она знает, что сейчас может произойти.

Валерия не видела и не чувствовала, как шаткие каменные балясины, некогда бывшие изящным декором, давно потрескались и едва держались, готовые рассыпаться от одного неосторожного движения.

— Уйди с балкона, это опасно! — крикнула Алира, голос её наконец сорвался с ровной сдержанности на резкую, почти отчаянную ноту.

Но они обе не успели. Одна — поймать, другая — вырасти в ту самую самодостаточную личность, которая умеет слышать предупреждения. Маленький декоративный заборчик, когда-то служивший лишь украшением, теперь превратился в ряд острых шпилей. Они пронзили тело Валерии насквозь — быстро, безжалостно, почти буднично как колбаски на веточки.

На мгновение воцарилась тишина — тяжёлая, звенящая, воздух сам боялся шелохнуться и дать о себе знать. Затем Анна завизжала, звук вырвался из неё, как из надломленной струны, и она едва не рухнула в обморок, цепляясь за воздух дрожащими пальцами. Алира же лишь тяжко вздохнула. Не от горя, не от ужаса, а скорее от усталого понимания: некоторые судьбы неизбежно заканчиваются именно так, в нелепом, жестоком финале, где нет ни величия, ни смысла.

— Иди к Его Величеству и скажи, что Валерию из претенденток можно вычеркнуть, — спокойно произнесла леди, повернувшись к служанке. — Быстро!

Девчушка сорвалась с места, как испуганный кролик, не оглядываясь, и по пути врезалась в нескольких слуг, не замечая ничего вокруг. Разор появился почти сразу — он будто чувствовал, когда в замке что-то случилось. В руках у него был меч, идеально заточенный, готовый вонзиться в любого врага. Но, увидев картину на балконе, он замер, и клинок в его руке чуть дрогнул.

Алира стояла у края разрушенной площадки и смотрела вниз, туда, где лежало тело, распластавшееся на острых шпилях. Можно было бы подумать, что она в шоке или парализована страхом, но её лицо было полностью расслаблено. Ни гримасы ужаса, ни слёз, ни судорог отчаяния. Напротив, на губах играла мягкая, почти блаженная улыбка, слегка искажённая потёкшим от моросящего дождя макияжем, который стекал по коже, нехотя оплакивая погибшую принцессу. В этой улыбке было что-то пугающее: смесь спокойствия и едва уловимого экстаза, когда кузнец вновь взял в руки молоток

— Госпожа... — Разор шагнул к ней, голос его звучал осторожно, как будто он боялся спугнуть её хрупкое равновесие. — Вы заболеете, стоя тут. Может, выпьем чаю?

Алира медленно перевела на него пустой, отстранённый взгляд, такой, какой бывает у тех, кто только что перешагнул границу между жизнью и смертью и уже не уверен, по какую сторону остался в этот раз.

— А что у нас на десерт? — спросила она тихо, и в этом вопросе не было ни иронии, ни насмешки, ни даже безумия. Ей просто захотелось сладкого.

Ветер снова взвыл, пробираясь сквозь трещины в камне, и замок, казалось, вздохнул вместе с ним — тяжёло, устало, будто сбрасывая с себя ещё одну тень, ещё одну судьбу в руках дамы, растворившуюся в вечном полумраке его коридоров.

***

— Посади её обратно, — рявкнул Валид, и голос его прокатился по комнате, как раскат грома по пустым коридорам. Он метался из угла в угол, точно загнанный в клетку зверь, у которого перед носом помахали кровавым куском мяса, а потом спрятали. Острая, почти болезненная обеспокоенность, гибель Валерии была не просто политической потерей, а личной трещиной в его собственном мире.

— Да ладно тебе, старик, — Сайрус даже не поднял глаз от бумаг, смерть принцессы была не более значима, чем пятно от воска на столе. — Я дал ей приказ собрать их портрет и пообщаться, чтобы пригласить на общую встречу, а остальное уже ни от кого не зависело. Никто не виноват, что кто-то не справился со стрессом. Нам меньше мороки, просто скиньте тело в общую яму.

Сенешель, усевшись в полутени, перебирал в пальцах тонкие листы. В руках у него были отчёты: по здоровью, питанию, личной жизни и тому, о чём в приличных кругах не говорят вслух, о вещах, влияющих на деторождение, на чистоту крови, на будущее кланов. Каждый лист пах чернилами, воском и розами.

— Она была хорошим вариантом, — пробормотал старик, и в его голосе прозвучала редкая для него нотка сожаления, почти человеческая. — За пару лет мы бы её перевоспитали. А что делать с Сенатом? Как они отреагируют? Они любят, когда всё идёт по правилам, а это это выглядит как небрежно брошенная перчатка.

Сайрус наконец поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, чего не было раньше, — не торжество, не холод, а искра подлинного интереса, как у коллекционера, который вдруг обнаружил в старой шкатулке редкую монету.

— С ними я разберусь сам, — произнёс он лениво. — Нет нужды твой песок собирать со ступенек. Лучше давай понаблюдаем дальше: она ломается или чинится? Разве не интересно?

Валид резко остановился, наткнулся на невидимую стену. Он посмотрел на Сайруса так, словно видел его впервые — не как монарха, не как союзника, а как существо, чьи мотивы всегда оставались на полшага впереди понимания.

— Ты говоришь об Алире, — процедил он, и это не было вопросом.

— Конечно, о ней, — Сайрус откинулся на спинку кресла, и тень легла на его лицо, сглаживая черты, делая их почти безликими. — Валерия была лишь пешкой, которую слишком рано вывели на доску. А вот Алира Она не кричит, не бьётся о стены, не пытается доказать свою силу истерикой. Она смотрит. И запоминает. И когда придёт время, она сделает шаг и мы увидим, куда он её приведёт.

В комнате повисла тишина, густая, как старый мёд, в котором тонут мухи. Сенешель аккуратно сложил бумаги, выровнял края, будто этим жестом мог выровнять и расшатавшийся баланс сил. Валид снова начал ходить, но теперь уже не как зверь в клетке, а как страж, проверяющий крепость стен.

— Если она сломается, — проговорил он наконец, и слова прозвучали тяжело, он выталкивал их из груди силой воли, — это будет не просто провал. Это будет сигнал для всех: мы слабы. Мы не можем держать двор.

— А если починится, — тихо подхватил Сайрус, и в его тоне проскользнуло что-то похожее на предвкушение, — то станет оружием, о котором никто не посмеет сказать вслух.

За окнами совсем потемнело, и ветер, пробираясь сквозь щели в старых рамах, шептал что-то неразборчивое, пересказывал забытые легенды о тех, кто пытался играть с судьбой и проигрывал. В самом кабинете было тихо. Слишком тихо для места, где только что перечеркнули одну жизнь и начали прикидывать, как использовать другую.

Глава 5

Оранжерея цепляется за бок замка, нехотя прильнув к его каменной груди. Строение, возведённое не ради красоты, а как вынужденный компромисс между желанием света и необходимостью прятаться от него.

Стеклянные панели, некогда прозрачные, теперь были покрыты сероватой плёнкой времени: где-то их затянула тонкая паутина трещин, где-то налёт пыли, смешанной с копотью от факелов, горевших по ночам вдоль галереи. В стыках рам поселилась плесень, похожая на гнилой бархат, а кое-где свисали тонкие нити мха забытыми бинтами на старых ранах.

Внутри воздух был тяжёлым, пропитанным запахом перегноя и сладковатого, почти приторного цветка, так пахнет увядание, когда цветок уже отдал всё, что мог, и теперь медленно становится пылью. Влажный пар оседал на стёклах, стекал по ним мутными дорожками, и в этих потёках порой чудились забавные лица.

Растения давно перестали быть садом и превратились в лабиринт. Плющ оплетает железные опоры, сплетаясь в узлы, напоминающие петли. Пальмы тянутся вверх, но их листья были иссечены бурыми пятнами, а некоторые стволы покрыты тёмными наростами, будто под корой шевелилось что-то, не вполне растительное. Орхидеи, когда-то гордость королевы, теперь висят, как бледные, измученные призраки: лепестки опали на пол, смешиваясь с грязью и осколками разбитых горшков.

Вдоль стен стояли чугунные скамьи, покрытые зелёным налётом; на одной из них ещё можно было разглядеть выцветшую монограмму старым напоминанием о временах, когда сюда приходили не прятаться, а блистать. Над скамейками теперь висят кованые фонари, их узор напоминает когтистые лапы, сжимающие стекло. Сейчас они погашены, и только редкие лучи тусклого дня пробивались сквозь мутные стёкла, дробясь на тысячи тусклых бликов.

В дальнем конце оранжереи, почти скрытая зарослями, стояла небольшая беседка — её резные колонны потемнели от сырости, а крыша местами прогнила, и сквозь щели пробивались побеги дикого винограда. Говорили, что именно там королева любила сидеть по утрам, когда туман ещё лежал на земле, как саван. Теперь же беседка казалась постаментом для чьей-то забытой статуи, вот только статуи не было, а пустота выглядела ещё более зловещей.

Пол был неровным всегда: каменные плиты покосились, между ними снова пробивается трава, а в низинах скапливалась вода, образуя мелкие лужи, в которых отражался потолок, под ногами открывались окна в другой, перевёрнутый мир. Иногда в этих лужах можно было заметить тонкую плёнку, радужную, как крыло мёртвой бабочки: признак того, что в воде завелось что-то мелкое, юркое и не слишком дружелюбное.

Время от времени из глубины зарослей доносился тихий звук: не то капля падала с листа, не то кто-то шевелился в тени. И хотя разум подсказывал, что это всего лишь ветер или грызун, спина всё равно покрывалась мурашками: в этом месте тишина была не покоем. Больше нет.

Оранжерея не просто пришла в упадок, она сознательно отращивала себе шипы, чтобы никого не пускать. И всё же в её запустении чувствовалась странная, болезненная красота: как у руин, которые помнят слишком много и не спешат делиться своими тайнами.

Грубые, толстые перчатки потемнели ещё сильнее от въевшейся почвы и смрадного удобрения — смеси перегноя, опилок и чего-то терпко-гнилостного, что цеплялось к коже и не желало смываться. Каждый куст в оранжерее требовал своего: одни — осторожной обрезки, будто боялись лишнего прикосновения, другие — обильного полива, третьи и вовсе выглядели так, словно готовы были восстать против всякого ухода.

Садовник был занят поставками и пересадкой в фруктовом саду — дело хлопотное, требующее и силы, и знания, и терпения, которого у него с каждым днём оставалось всё меньше. Анна помогала ему, и в её движениях чувствовалась не столько привычка к земле, сколько потребность отвлечься: физический труд глушил воспоминания лучше любых лекарств и разговоров. Она отдыхала после произошедшего не телом, а душой, насколько это вообще было возможно в стенах, помнящих слишком много криков. В отличие от Алиры, её не отстранили, не приставили к унизительной работе, не заставили носить на себе тяжесть чужих подозрений. Ей позволили просто быть полезной, и это само по себе казалось милостью.

Фрейлину же временно отстранили от дворцовых дел, но не от уроков. Ясмин по-прежнему требовала безупречности в осанке.. Раз уж Алира стала единственной дамой, у которой прав и ответственности оказалось больше, чем у прачки, то и сад сделался её приоритетом. Не наградой и даже не передышкой, а новой тюрьмой. Тюрьмой, которая держала её подальше от людей, от выживших принцесс, от взглядов, в которых читалось: «Мы знаем, что ты сделала».

Злословие в стенах замка усилилось, стало более наглым, почти торжествующим. Слухи расползались по коридорам, как плесень по сырым камням: одни шептали, что Валерия сама решилась на этот шаг, устав от вечного напряжения и унижений; другие, с едва скрываемым восторгом, утверждали, что Алира столкнула её и сделала это не из ненависти, а из холодного расчёта, чтобы наконец-то во дворце наступила тишина, пусть и оплаченная кровью. Слова эти звучали всё громче, заглушая правду.

Некоторые слуги начали избегать Алиру. Для них осторожность была не трусостью, а здравым смыслом. В замке ходили более грязные слухи, что фрейлина — любовница монарха, и в этой сплетне была своя логика: если она и правда пользовалась его покровительством, то гневить её значило рисковать не только местом, но и жизнью. А в мире, где милость могла обернуться казнью, самое разумное решение держаться в тени.

Алира давно привыкла к сплетням о себе. Сперва они жалили, потом царапали, а теперь стали чем-то вроде постоянного сквозняка, неприятно, но привычно. Теперь даже то, что звучало из уст служанок в белых чепчиках как комплимент, отзывалось в груди глухой усталостью.

Сейчас же она позволила себе запереться в стеклянном куполе оранжереи. Здесь было тепло, даже душно, и эта духота казалась уютной. Некоторые окна заклинило намертво: рамы рассохлись, петли проржавели, и попытки их открыть лишь усиливали скрежет, похожий на стон старого зверя. Приходилось терпеть духоту, ждать, пока ветер сам найдёт щель и проберётся внутрь, чтобы хоть немного освежить воздух.

За стеклом тянулись серые сумерки. Алира опустила секатор, вытерла перчаткой лоб и на мгновение замерла, прислушиваясь не к тишине, а к тому, что пряталось за ней: к шороху листьев, к скрипу старых рам, к далёкому, едва уловимому эху голосов, которые напоминали, что она всё ещё здесь. И пока она могла различать эти звуки, у неё оставалось хоть что-то, похожее на жизнь.

Платье с широкими рукавами-бабочками, когда-то изящно очерчивавшими силуэт, теперь выглядело потрёпанным: ткань местами потемнела от сырости, а по швам расползлись едва заметные потёртости, следы бесконечного елозинья среди высоких, колючих сорняков. Зато эти свободные рукава, словно призрачные крылья, оберегали от резких порывов ветра, что изредка прорывались сквозь приоткрытые дверцы оранжереи, не давая коже стынуть, но и не мешая телу дышать. В этом странном, почти нелепом наряде Алира казалась одновременно и пленницей, и хозяйкой этих полу-заброшенных владений.

Стражники у входа, прежде сновавшие туда-сюда, точно заводные болванчики, теперь расступились и замерли, будто сами стены приказали им не нарушать эту зыбкую тишину. Они вряд ли могли бы оказаться полезными в тот миг, когда их предводитель покинул посты и растворился в коридорах — ведь в присутствии Сайруса даже сталь становилась бесполезной: он не нуждался в защите, потому что сам был опаснее любого клинка.

На самом деле он сбежал сразу после собрания, ускользнув, лишь бы Валид больше не наседал на него с вопросами, от которых в висках начинала пульсировать тупая боль. Алира прекрасно понимала: вампир всё ещё привыкал к новому укладу, к мантии власти, которая будто нарочно была скроена слишком большой. Он искренне не понимал, почему обязан тянуть всё в одиночку, когда под рукой целый Сенат, созданный именно для того, чтобы принимать на себя удары.

Его земли, его дома давно не видели хозяина иначе, чем на званых вечерах или в череде пустых развлекательных программ, где он улыбался, кланялся и делал вид, что всё под контролем. Кто-то мог бы это понять: возраст уже не тот, чтобы изображать из себя всемогущего лорда, и семья с нескрываемым облегчением готова была подменить его, лишь бы не видеть, как он надрывается.

Бесшумно, привыкший сливаться с темнотой, Сайрус подкрался к Алире сзади. Она не обернулась, но почувствовала его присутствие так же остро, как чувствуют надвигающуюся грозу: за спиной будто выросла огромная, тяжёлая туча, от которой воздух становился гуще, а дыхание короче.

— До полудня? Сегодня быстро.

Алира продолжала выкорчёвывать упрямые корни травы.

— Джейсон полез в драку с Дэмианом. Не смогли прийти к чему-то одному. Ничего нового. Просто в этот раз я пришёл сюда, а не спрятался в своих мыслях.

— Как жаль, — сухо бросила она, скидывая мёртвые корни в кучу, уже почти сравнявшуюся с небольшим холмиком.

С тех пор как Алира заняла свой пост, она перестала прятать неприязнь к монарху. И, странное дело, он, казалось, был даже рад этому: её холодность служила ему развлечением. Он продолжал издеваться, отдавая нелепые приказы: пересобрать книги на полках строго по алфавиту, подготовить комплекты одежды на неделю вперёд и ни разу ими не воспользоваться; выбирать для него женщин, будто она была живым каталогом, и зачитывать документы, смысла которых не понимала, а потом требовать, чтобы она объяснила, что только что прочла. На вторую неделю она начала язвить, а он лишь улыбался, как будто эти колкости были не оскорблениями, а дружескими подколками, почти знаками доверия.

— Почему не присутствовала на похоронах? — внезапно спросил он, и вопрос прозвучал не как упрёк.

Девушка молча отряхнула руки, оставив на ткани тёмные разводы земли.

— Что я там не видела? — произнесла она ровно, просто констатируя факт.

Больше нечего было сказать, да и не требовалось. Уверенность в её взгляде, и без того не слишком прочная, слегка дрогнула, когда вокруг стало тихо. Слишком тихо, что собственное дыхание зазвучало громче, чем духовой оркестр в парадном зале.

— Не запугивайте, Ваше Величество. Бессмысленно, — добавила она чуть тише.

Земля будто уснула под её ногами, и на несколько мгновений мир сжался до одной точки: не было ни замка, ни Сената, ни интриг — только она, он и эта густая, осязаемая тишина, в которой можно было услышать, как время медленно перемалывает будущее.

— Если Вам скучно, — проговорила Алира, наконец поднимая взгляд, но не на него, а куда-то сквозь него, в серую пелену за стеклом, — займитесь остальными дамами. Или возьмите ответственность за своего сенешаля и сделайте всё, чтобы он перестал руководить слугами, как своими личными детьми. Елизавета от него устала, а со мной он больше не разговаривает.

Слова повисли в воздухе. Сайрус не ответил сразу. Он стоял, вглядываясь в её профиль, будто пытался прочесть между строк то, что она не сказала вслух. Ветер тронул стекло, оставив на нём тонкую дорожку влаги, похожую на одинокую слезу.

— Твоё тело ещё слишком слабо, — проговорил Сайрус, и в его голосе не столько забота, сколько привычная, почти ленивая властность, с которой он оценивал всё вокруг. — С какой стати тебе поручили физическую работу?

Алира подняла на него взгляд, тяжёлый и острый, как лезвие, только что вынутое из ножен. В нём не было покорности, не было и той глупой преданности, что заставляет собак приносить хозяину всякий хлам. Этот взгляд спрашивал: «Ты правда не видишь всей нелепости вопроса?»

— А кто меня вообще сюда отправил?

— Точно. Моя ошибка, — Сайрус чуть оскалился, и в этом жесте мелькнула не угроза, а хищная усмешка существа, привыкшего к тому, что его природа сама по себе аргумент, который перевешивает любые доводы. — Но я могу и помочь с этим. Ты ведь знаешь, что я имею в виду.

— Увольте меня от этого, — резко оборвала она, и в её тоне не было ничего хорошего. — Если когданибудь и захочу стать вампирской лярвой, то явно не сегодня.

Скрывать, что он ей не противен, смысла не было. В нём чувствовалась та самая порода, которую не подделаешь ни манерами, ни дорогими тканями: ровные, высеченные из камня черты лица, осанка, в которой читалась привычка держать на себе огромное прошлое. Его тело было собрано. Будь у неё иные обстоятельства, будь у неё меньше шрамов от чужих ожиданий, всё могло бы сложиться проще. Но она не желала снова становиться той, кто ищет опоры в комто выше себя. А что до его истинной природы любопытство и острый вкус опасности щекотали нервы, однако лезть глубже она не собиралась. Пока что Алира не была готова увидеть вампирскую сущность во всей её красе.

— Неинтересно, когда ты уставшая, — продолжил он, чуть склонив голову.. — Не вижу в тебе ни желания плюнуть мне в лицо, ни хитрости, чтобы накапать в вино леди травяной настой, от которого я полдня буду как в тумане.

— Благодарите мою верность, — сухо парировала она. — Иначе я бы завела вас в закрытое крыло и оставила там, пока не проветритесь.

Сайрус неожиданно опустился на одно колено, оказавшись с ней на одном уровне. Это не поклон и не унижение — поза хищника, который замирает перед броском, чтобы выслушать жертву. Или союзника. Он ждал, терпеливо, с той неестественной выдержкой, которая бывает только у тех, кто научился измерять время не часами, а столетиями.

Алира изо всех сил старалась его игнорировать. До тех пор, пока он не начал вести себя хуже обычного. Молчаливые вопросы, отвратительная близость от которой неуютно даже в гробу. Всё равно, что ребёнок, который готовится к непрекращающимися вопросам почему небо голубое.

— Ладно! Ладно! — она резко сдёрнула с себя рабочий фартук и накинула поверх платья жилетку для прогулок. По правилам, дальше тренировочного плаца уходить было нельзя без письменного разрешения, но сейчас это казалось такой мелочью, что даже не стоило упоминания.

— Пройдёмся. Как раз должны скоро принесут саженцы.

Он, как и полагалось по этикету, взял её под локоть, хотя по статусу вовсе не был обязан оказывать ей такие знаки внимания. Алире на эти жесты было всё равно: слишком много думать о них значило давать им силу, а она предпочитала не наделять значением то, что не имело веса. По дороге она подхватила сухую ветку, лёгкую и шершавую, и стала использовать её вместо указателя, чтобы не тыкать пальцем.

Они шли молча, пока аллея не вывела их на задний двор, где каменные плиты постепенно сменялись утоптанной землёй, а ровные ряды стриженых кустов растворялись в дикой, неукрощённой зелени. Отсюда начинались охотничьи угодья. Аллея плавно перетекала в лесную тропу.

Наконец, они нашли одну из старых лавочек на пригорке, почти скрытую под слоем опавшей листвы и мха. Алира резким движением смахнула с неё остатки осени и сухие листья полетели в сторону, кружась, как усталые мотыльки. Они сели, и тишина вокруг стала плотнее, сама земля впитывала лишние звуки.

И только тогда, глядя не на Сайруса, а куда-то вперёд, туда, где деревья смыкались в сплошную стену сумрака, Алира начала говорить. Её рассказ начался с детских воспоминаний.

Глава 6

Крылья Тариэля с самого зарождения мира окутывали землю не просто светом — они дарили особое тепло, похожее на дыхание матери, на тихий шёпот земли, принимающей семя. В тех краях, куда съезжались светоносцы, его братья и сёстры, воздух был густ от покоя, сам эфир здесь не знал тревоги. Потомуто эту землю и звали Королевством Серафимов: здесь не знали бед, не ведали болезней и боли, они казались чемто чуждым, далёким, словно рассказы о чудовищах, в которых взрослые не верят, но всё равно запирают двери на ночь.

Дни текли. Вечность здесь не была бессрочной: цикл жизни Серафимвцев имел свой предел, и они уходили добровольно, в объятия Старшей из старших. Не из страха, не под принуждением, а по собственному выбору: кто-то из усталости перед бесконечностью; кто-то, не желая забирать у других крупицы и без того истощающихся ресурсов. В этом уходе не было трагедии: он виделся естественным, почти благоговейным. Они знали, что конец должен быть у всех. Не все приняли эту истину одинаково.

Именно тогда, в тот миг, когда кто-то впервые подумал: «Если человек способен уснуть, значит, его можно усыпить и самому», — мир треснул. Из этой мысли родились первые убийства. За ними пришли споры между Хранителями, первые ростки жадности, за которые тут же следовало наказание; первая ненависть, за которую приходилось расплачиваться. Так появились понятия, которых раньше не существовало: месть, ярость, война. Они не были злом в привычном смысле, они были отражением того, какими люди хотели видеть силы, управляющие их судьбами.

Из этой нужды и родились новые Хранители. Кому-то следовало следить, благословлять, даровать силу и тем самым позволять этим играм продолжаться. Их не создавали злыми; их создали такими, какими их видели люди. Война должна быть честной, но безжалостной. Месть хранила в себе холод и огонь, она должна была пугать, давить на совесть, терзать душу, но перед совсем бездушными, перед теми, в ком не осталось ни капли стыда, она оказывалась бессильна. Лишь Старшая сестра с косой могла показать им их грехи перед вечным сном.

Ярость, обида, сладкое удовольствие от чужой неудачи, липкие страхи и хрупкие мечты — их было так много, и Хранители так устали нести этот груз. Каждый из них держал в себе целую бурю человеческих чувств, и эта тяжесть со временем въедалась в кости.

— Эта земля проклята, Ваше Величество, — прошептала Алира, и голос её дрогнул, будто слова царапали горло. — До каждой песчинки проклята и благословлена одновременно. Здесь благословение обжигает, как солнце в полдень, а проклятие холодит тенью за каждым. Солнце светило здесь только при некоторых королях. Но потом пришёл наследник Муонирэля Второго, и свет будто испугался ступать по этим камням. Не знаю, насколько вы древни, Ваше Величество, но то поколение было особенно кровожадным. Отвратительно кровожадным, даже по меркам тех, кто привык мерить власть количеством пролитой крови. Они обращались с людьми, со своими же подданными, хуже, чем гули в голодные дни со своими сородичами: без жалости, без смысла, будто сама жестокость стала для них единственным языком, который они умели говорить.

Ветер тронул тяжёлые бархатные юбки и ткань зашелестела вместе с сухими листьями. В этом звуке слышалось что-то от старых легенд. О том, как земля запоминает каждое злодеяние, каждую слезу, каждый крик, и однажды потребует плату за всё, что было сделано под её небом. И тогда даже те, кто считал себя выше судьбы, поймут, что проклятие не выбирает, кого карать: оно ложится на всех, кто ступает по этой земле, не замечая, как песок под ногами становится тяжелее с каждым шагом.

— Замок был построен на крови и молитвах, — проговорила Алира. Она наклонилась, провела носком сапога по сырой земле и начертила огромный полумесяц. Указав на самую толстую часть дуги, она добавила: — Тут сохранилось больше всего. Остатки былого, возведённого жрецами во имя Хранителей. Деюре эта земля никому не принадлежала, дефакто же ею владели те, кто стоял между небом и людьми. Жрицы и жрецы, что слышали шёпот Хранителей и переводили его на язык людских обрядов.

Она помолчала, будто прислушиваясь к эху, что до сих пор пряталось в трещинах старых стен, а потом ногой затёрла несколько мест на своём условном плане.

— Вот тут, в левом «крыле», теперь раскинулись город, деревни и поместья аристократического общества, — она очертила лес, а затем переместилась к середине невидимой карты. — А здесь теперь сам замок. Здесь было всё и вся. Говорят, некоторые дети Хранителей были похоронены не то заживо, не то в каком-то ином, ещё более страшном обряде, смысл которого давно забыт. Камеры, где вы меня нашли, когда-то служили общежитием для паломников — людей, решивших посвятить жизнь поиску знаков и откровений, служили этому месту как я, рождаясь и умирая под крышей замка. Муонирэль Второй перестроил их в пыточные: сперва там ломали волю, потом привычку к свободе, а со временем они стали обычной тюрьмой.

Алира чуть склонила голову и продолжила:

— Совсем правее теперь горы и леса, пронизанные подземными тоннелями, шахтами и тайными путями в другие города. Торговые пути.. Этим всем занимается господин Кристофф вместо вас.

На это замечание вампир не проронил ни слова. Он сидел неподвижно и не сводил с неё внимательного взгляда. Ему не хотелось спугнуть рассказ ни вздохом, ни лишним движением. Что-то из этого он и сам знал, что-то стёрлось из памяти под прожитыми веками, а что-то, возможно, никогда и не хотел помнить. И потому слушал с тем особым какое бывает у тех, кто привык собирать истину по брошенным в пустоту фразам.

— Теперь про сам замок, что мне известно, — сказала Алира, и вместо полумесяца на земле вдруг возник схематичный домик, множество этажей и запутанных разветвлений, нарисованных торопливыми линиями. Она указала сперва на вершину, а потом на острые шпили крыши. — Мы здесь. Главное жилое строение. Если подумать и собрать воедино рассказы стариков, то он, хоть и велик на данный момент, мало чем отличается от Императорского Лотоса.

— Должен согласиться, — пробормотал вампир, и в его голосе скользнула усмешка, лишённая всякого веселья. — Размеры схожи, но не настолько, чтобы их можно было спутать. В Лотосе всё под куполом, слишком светло, всё из белого камня, будто они пытаются ослепить гостей добродетелью, как слепца солнцем. Огромная баня что-то вроде трёхъярусного храма наслаждения: по этажу на каждую наложницу, а жена живёт с ним в одной комнате. Странный народ. Но чай, как я слышал, у них чудесный.

С этими словами он забрал у Алиры веточку и нарисовал на земле круг с тремя прямыми лучами, простой, но выразительный набросок, в котором угадывалась геометрия дворца и его холодная, почти бездушная симметрия.

Алира едва заметно поморщилась. Её линии были грубыми, торопливыми, рождёнными необходимостью объяснить, а не желанием понравиться. Ей было некогда и незачем учиться изяществу рисунка, в её мире ценились другие навыки: умение простыни и завязывать шнуровки на спине. Но эта маленькая разница в манере, её небрежная спешка и его выверенная чёткость, вдруг стала чемто большим, чем просто различие стилей. Она ощутила её как пропасть между их мирами, которую не перекрыть ни словами, ни жестами, ни даже общим прошлым, если бы оно у них было.

Ветер тронул край его плаща, и ткань тихо зашелестела, словно пытаясь что-то прошептать на ухо — может, предостеречь, а может, просто пожаловаться на сырость. Где-то вдали, за пределами двора, глухо ударили часы, отсчитывая секунды, которые уносили с собой остатки старых разговоров и оставляли на их месте новые, ещё более тёмные и непроницаемые.

— Ниже те же тюрьмы и коридоры, — продолжила Алира, не глядя на него, разговор уже перестал быть беседой и превратился в ритуал, который надо завершить любой ценой, потому что нервы начали натягиваться и расслабляться сама того не понимая почему. — Там много комнат просто пустуют, никому не сдались до вашего появления. Они не имеют замков, так что можете осмотреться, чтобы не пришлось и дальше перестраивать гостевые покои под нужды двора.

— Почему раньше о них не доложили? — в голосе Сайруса не было гнева, только сухая, почти механическая дотошность того, кто привык, что любая мелочь может стоить жизни.

— А кто спрашивал? — она подняла на него взгляд, пустой и с тонким шлейфом глупости. — На самом деле просто никому не пришло в голову. Они не были нужны до этих дней. Никому не хотелось спускаться туда, где даже факелы боятся гореть слишком ярко.

Она подобрала несколько совсем уж жёлтых, ломких листьев, они приятно захрустели в пальцах, и закрыла ими на своём условном плане самый нижний этаж, единично перекрывая некоторые отсеки, пряча от чужих глаз те места, куда лучше не ступать без нужды.

— Мои наши предки служили в таких местах, — проговорила она чуть тише, кажется сама земля могла подслушать и осудить. — Были теми самыми паломниками, пока места не опустели и мы не стали полноценными кочевниками, скитающимися по окраинам чужих владений. Думаю, не стоит объяснять, что кто-то решил служить дальше при дворце, независимо от прошлого. Всё, что осталось от нашего величия, — это память, язык и вера. Да и те держатся на ниточке.

Погода совсем взгрустнула: небо набухло свинцовой тяжестью. Капли дождя начали падать редко, но увесисто, каждая несла в себе отдельное слово. Но никто уходить не собирался. Не из упрямства, а потому, что уйти значило признать, что разговор окончен, а ни один из них не был готов к этому.

— Есть коридоры запустения, которыми никто не ходит, если не знает ходов, — Алира провела пальцем по земле, очерчивая невидимую тропу, которую видела только она. — Матушка втайне научила меня переходить по ним, так я и скрывалась после приказов Эйдана. В стенах больше пустоты, чем кажется. Некоторые места обвалились, — она указала на листья, лежащие неровно, — но значимые, в своё время укреплённые места ещё в порядке. Их вполне можно использовать вашим людям, только к ним надо относиться с уважением.

Она подняла глаза, впервые за долгое время глядя на Сайруса прямо, без заслонов из слов и уклончивых взглядов.

— Что-то я могу показать. Туда ещё помню дороги.

Тут Сайрус впервые выдал действительно нежеланное для неё.

— Поэтому тебя заперли в настолько глухой клетке. Поведёшь.

И в этом единственном предложении прозвучало нечто большее, чем согласие: признание, что он не знает этого места так, как знает она, и что сейчас её знание может оказаться полезнее, чем простое служение..

— В том числе. Он самовлюблённый идиот, который не считался делиться с прислугой своими мыслями и не понимал собственной силы. Не могу сказать почему он в итоге оставил меня в живых, спросите его.

Небольшой порыв агрессии выплеснул капли обиды, но до полного осознания произошедшего ещё далеко. Она чувствовала, что он вот-вот выскажется в поддержку.

— Мне не нужны слова, Ваше Величество. Когда я увижу его падения собственными глазами, тогда и успокоюсь. Вы хотите поговорить о нём или узнать что-то действительно важное?

Сайрус поднял ладони в отступающей, почти капитулирующей позе — не из слабости, а из той усталой покорности, с какой хищник признаёт, что сейчас не время для схватки. Алира довольно хмыкнула — звук вышел коротким, сухим, похожим на треск ломающейся ветки. В нём слышалось не торжество, а удовлетворение человека, который наконецто смог вставить слово в разговоре, где обычно последнее оставалось не за ним.

— Из комнаты, где сейчас хранятся вещи прошлых монархов, — проговорила она, не сводя с него взгляда, — те самые, уничтожать которые нерационально. Если там как следует прибраться, то за массивным дубовым шкафом можно расковырять дверной проём. Его заложили совсем недавно, может, лет пять или шесть назад. Оттуда идёт главная разветвлённая лестница. Не знаю, как сейчас, но раньше на углу она опасно проседала. Внизу коридоры с дверями под все ключи.

— Не думал, что это ещё употребляется, — пробормотал вампир.

Алира лишь пожала плечами, продолжая чертить на земле торопливые стрелки, которые сплетались в странный, почти хаотичный узор.

— Я другого названия не знаю, — сказала она, не оправдываясь. — В общем, от той лестницы два этажа вниз, и там идти куда угодно можно свернуть. От лестницы несколько смежных комнат и коридоров, — она провела пальцем по невидимой линии, которая уходила кудато за пределы двора, — они ведут под тронный зал. Там раньше жрецы принимали народ: то для бесед, то для пира.Если лестница не обрушилась, значит, можно не беспокоиться и вести ремонтные работы, сохраняя изначальный вид. И заодно поискать старые записи, которые матушка так и не нашла.

Вампир внимательно выслушал, не перебивая, не отводя взгляда. Он переваривал каждое слово, просеивая их сквозь сито столетий, отделяя правду от привычки, надежду от отчаяния. И когда тишина стала достаточно густой, чтобы в ней можно было утонуть, он произнёс единственный вывод, к которому только мог прийти:

— Через два дня спустимся.

— Спускайтесь, — бросила Алира, не скрывая облегчения, смешанного с раздражением. — Карту нарисую, справитесь. У меня ещё есть работа, в отличие от некоторых.

Он окинул её взглядом, в котором читалось разочарование старшего, уставшего объяснять очевидное, и с едва заметной усмешкой посмотрел на её «картину», на эти непонятные каракули, в которых не было ни логики, ни порядка.

— Ты отправила приглашения дамам? Или, быть может, подготовила смету и украсила место встречи? Точно, вероятно, ты заказала приветственные подарки.

Она сверлила его взглядом, прекрасно понимая, что он прав, и что на этот раз ей нечего ответить. Да, она избегала некоторых своих обязанностей и причины на то были, но они не годились для дворцового этикета.

— Ваше Величество, — процедила она сквозь зубы, и голос её дрогнул лишь на мгновение, выдавая внутреннюю борьбу, которую она вела каждый день, — научитесь читать и одеваться без посторонней помощи, тогда и займусь остальными делами.

Сайрус замер, будто эти слова ударили его не по гордости, а по чемуто более уязвимому. А потом, неожиданно спокойно, произнёс:

— С этого дня я освобождаю тебя от уроков с мадам Ясмин. На время.

Алира хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, и рот её на мгновение захлопнулся, как у рыбы, выброшенной на сушу. Она не знала, благодарность это или новое бремя. А потом злословие полилось из неё шёпотом, нарочно достаточно громким, чтобы он действительно услышал её истинные мысли.

— Через три дня, — выдохнула она, уже тише, почти про себя. — После лекарств я плохо сплю.

На этом их диалог совершенно точно закончился, иначе всё могло перейти в более угрожающую друг для друга атмосферу.