Kitabı oxu: «Бюджетное место»

«Ничего не бойся. Никого ни о чём не проси.

И не лезь в долги».

(Правила отца)

Глава первая

Поезд. Москва. Общежитие. Кампус. Первая лекция

Бутерброды мать завернула сначала в фольгу, потом в пакет, потом ещё в газету - чтобы не протекла. Сверху, в тот же рюкзак, легла банка варенья, обмотанная его же зимним свитером, хотя была середина августа. Мирослав тогда сказал: зачем свитер, там тепло. Мать ответила: а вдруг. Свитер потом весь семестр лежал на подоконнике.

Варенье было клубничное. Он любил вишнёвое, мать это знала, но вишнёвое закончилось ещё в июне, а клубничное варили из клубники, которую принесла ей в подарок баба Тася с третьего этажа, - три литровые банки, за то, что мать полгода носила ей лекарства и заполняла какие-то бумаги, в которых сама баба Тася не понимала ни строчки. Об этом он думал в поезде, стоя в тамбуре и держа курицу в руке, как держат что-то краденое.

В вагоне было душно и пахло едой. Женщина с девочкой лет шести ела лапшу из стакана, наискосок мужик в клетчатой рубашке нарезал на газете копченую колбасу. Мирослав подождал, пока все начнут есть, и ушёл в тамбур. Есть при людях он не мог с той зимы, когда в школе на перемене кто-то сказал: «Смотрите, он опять с котлетой», — и это было не про котлету, а про то, что котлета лежала не в ланч-боксе, а в куске хлеба.

В тамбуре было узко и гулко. Он стоял, привалившись плечом к холодной стене, откусывал от бутерброда и смотрел в окно, где ничего не было, кроме темноты и его собственного отражения - парень в футболке, слишком длинной в рукавах, с рюкзаком между ног. Отражение жевало, и он старался на него не смотреть.

В кармане джинсов, в правом, ближе к телу, лежали три тысячи рублей. Он знал их наизусть: две тысячи одной бумажкой (подарок от отца, «на первое время»), пятьсот, три сотни, две сотни. Он уже посчитал, сколько это дней, если есть гречку и кефир: дней двенадцать, если очень экономно - пятнадцать. Ещё он посчитал, сколько это дней, если ездить на метро каждый день до конца месяца, и получилось, что тогда гречки остаётся на восемь.

— Мальчик, ты почему тут стоишь? — спросила женщина с девочкой, выйдя в тамбур.

— Жарко, — сказал он.

Она посмотрела на бутерброд в его руке, потом на его лицо, и он увидел, что она всё поняла. Это было хуже всего: не то, что кто-то смеётся, а то, что кто-то жалеет. Жалость была валютой, которой он не мог дать сдачи.

— Иди в вагон, — сказала она. — Там места есть. У окна.

— Спасибо, я постою.

Он стоял в тамбуре до Ртищева, потом он вернулся, лег на свою боковую полку и притворился спящим, чтобы никто больше ничего не спросил.

***

Москва его не заметила.

Это было первое, что он понял на Павелецком вокзале, когда вышел из вагона с рюкзаком на одном плече и пошёл вместе с сотней других людей в сторону метро, и никто не обернулся, никто не спросил, откуда он и куда, никто не сказал ни слова. В Саратове его знали во дворе, в подъезде, в трамвае до рынка; в Саратове, если ты стоишь на остановке, тебе могли сказать: «Ты ж Витькин сын». Здесь на него никто не смотрел, и это было не обидно, а странно.

Он купил карту «Тройку» в автомате с третьей попытки. Долго держал банкноту, не понимая, какой стороной, потом понял, что любой, и почувствовал короткий стыд, будто его поймали. Никто его не поймал. Поезд внизу шёл быстро и громко, станции объявляли так, что он вздрагивал, и он два раза пересчитал станции по карте в телефоне - телефон был старый, с трещиной через весь экран.

До общежития от метро он пошёл пешком, чтобы не тратить шестьдесят рублей на автобус. Рюкзак через километр стал тяжелее, банка била по спине снизу, как маленькое сердце. Он шёл и запоминал: вот «Пятёрочка», вот аптека, вот магазин с надписью «Продукты 24», вот двор, в котором сушат бельё между деревьями. Он всегда так делал - запоминал дорогу назад, чтобы не оказаться в незнакомом месте без выхода.

Дом студента оказался девятиэтажкой цвета мокрого асфальта, с надписью по фасаду, в которой не хватало одной буквы. На вахте сидела вахтёрша с журналом и телевизором, где шёл сериал про врачей.

— Иванцов, — сказала она, найдя его в списке. — Четыреста двенадцатая. Ключ под роспись. Сосед у тебя есть, он там.

— Спасибо.

— Роспись — вот тут. Вот тут. Не как курица лапой, — добавила она, но без злобы, скорее как человек, у которого этих росписей было три тысячи и все чужие.

***

В четыреста двенадцатой пахло жареной картошкой. Окно было открыто, на подоконнике стоял стакан с чаем и лежал телефон, который играл что-то громко и без слов. На кровати у окна, лицом к потолку, лежал парень в наушниках, в футболке с надписью «Доставим в срок», и на стуле рядом висела куртка — жёлто-зелёная, с логотипом, какие он видел на улице сотни раз.

Парень снял наушники, но не сел.

— Сосед? — спросил он.

— Сосед.

— Николай. Коля.

— Мирослав.

Коля помолчал, будто прикидывал что-то.

— Мирослав. Язык сломаешь. Ты на бюджете?

— На бюджете.

— Понятно. — Коля взял стакан, отпил, посмотрел на него поверх стакана. — Ну, значит, свои. У меня кровать та, у тебя эта. Полки три, две мои, одна твоя, я уже занял. Не из-за наглости - я тут два года живу.

— Логично.

— Стиралка на первом, но там очередь и монеты. Готовить можно в общей, но там тоже очередь. Пожарная лестница за углом, через неё удобно, если после одиннадцати, только не пались. Всё.

Он снова лёг и надел наушники, и Мирослав подумал, что разговор закончен, но Коля вдруг сказал, не вынимая наушников и глядя в потолок:

— Ты это… не парься, что я спрашивал про бюджет. Тут все такие. Второй курс - половина на платном, половина на бюджете. Я сам в прошлом году вылетел. Месяц назад восстановился. Платное было не потянуть, взял академку, вернулся — теперь вот на первом, с вами.

— Долги? — спросил Мирослав и тут же пожалел, потому что это было не его дело.

Коля обернулся. Глаза у него были спокойные и взрослые, как у человека, который уже падал.

— Никаких долгов, — сказал он. — Просто денег не было. Это разные вещи.

Мирослав запомнил эту фразу. Он потом много раз её вспоминал - когда стоял в очереди на кассу с ста рублями на молоко и хлеб, когда считал, сколько стоит поесть в столовой, когда врал матери, что в Москве недорого жить. «Просто денег не было. Это разные вещи».

Вечером он разложил вещи на свою полку и сел на кровать с тетрадью. Он вёл тетрадь с восьмого класса: не дневник, а скорее склад - списки книг, списки того, что надо успеть, короткие записи, иногда по одной строчке. На первой странице было записано три правила. Он их не переписывал, они были там ещё с зимы, после того как отец, лежа в больнице, продиктовал их ему в трубку так, будто диктовал приказ: «Ничего не бойся. Никого ни о чём не проси. И не лезь в долги».

Он перечитал их, закрыл тетрадь и не стал ничего дописывать. Пока было нечего.

***

Университет начинался с запаха.

Мирослав потом никогда не мог его описать точнее: пахло полом, воском, старой бумагой и ещё немного чужим. Здание было новее, чем он думал, и чище, чем школа, в которой он учился, и в коридоре висели стенды с фотографиями людей, у которых под фамилией стояло три буквы, и он не сразу понял, что это не фамилия, а степень.

Группа сидела в аудитории на третьем этаже, полукругом, в первом ряду — девушки с ноутбуками, во втором — те, кто пришёл с ручками, в последнем — те, кто пришёл с видом человека, которому тут всё принадлежит.

Андрей Петрович был высокий, сутулый, в мятом пиджаке, с обувью, которая издавала звук, когда он ходил. Он сел на край своего стола, свесил ногу и сказал:

— Первый семинар у нас всегда один и тот же. Я спрашиваю про город, из которого вы приехали. Это не для знакомства. Знакомиться мы будем весь год. Это чтобы сразу понять, умеете ли вы видеть то, что рядом, — потому что литература, извините за прямоту, вся из этого и сделана.

Он начал с левого края.

Девушка в первом ряду сказала: Москва, Арбат, дедушка жил там с сорок восьмого. Говорила хорошо, привычно. Второй — про Питер, но так, будто пересказывал открытку: каналы, разводные мосты, белые ночи. Третий — про Тбилиси, и все слушали, потому что это было правда. Четвёртая — про Милан, где она была два раза, и Андрей Петрович слушал вежливо, но стучал пальцем по столу.

Очередь дошла до Мирослава.

— Саратов, — сказал он и почувствовал, как в аудитории сделалось тише, будто он произнёс что-то неприличное.

— Саратов, — повторил Андрей Петрович.

— У нас есть трамвай, — сказал Мирослав. — Не как метро. Он идёт через весь город, от химкомбината до Волги, и в нём зимой холоднее, чем на улице, потому что не топят. Я ездил в школу двадцать минут. И это было лучшее время дня, потому что там можно было читать.

Он услышал, как кто-то в заднем ряду тихо сказал что-то, и кто-то другой засмеялся, но Андрей Петрович поднял руку, не глядя, и смех прекратился.

— Дальше.

— Дальше — подъезд. Он у нас на код, но код знают все, включая почтальона и людей, которым надо погреться. И у нас скамейка на втором этаже, между этажами, там всегда кто-то сидит. Баба Тася выходит в халате и смотрит, кто пришёл. Если чужой - спрашивает. Не из злости. Просто так положено. И там пахнет мокрым цементом, всегда, даже летом, потому что в подвале труба.

— Ещё.

— Волга. Она не как река, она как море, если смотреть с набережной. И город висит над ней. Зимой всё белое, и видно, где кто катается, и слышно, как лёд говорит. А весной - ледоход, и все идут на набережную, как на праздник.

Он замолчал. Он не сказал про отца, который каждый год водил его смотреть ледоход и один раз сказал: «Смотри, как ломается. Так и жизнь, но ты не бойся». Он не стал говорить это вслух при посторонних.

Андрей Петрович смотрел на него долго и как-то иначе, чем на предыдущих.

— Вот это, — сказал он, — и есть литература. Обратите внимание: он не сказал ни слова про красоты. Он сказал: в трамвае не топят, код знают все, в подвале труба. Из этого можно написать книгу. Из «разводных мостов» — нельзя. Разводные мосты уже написали до вас, и лучше не будет.

Он встал, отряхнул пиджак.

— К следующему разу — эссе. «Город, в котором я живу». Не гуглить. Писать про то, что чувствуете.

Мирослав шёл к выходу на ватных ногах и с горящими ушами. В коридоре его догнала девушка из первого ряда, та, что про Арбат.

— Ты классно рассказал, — сказала она. — Слушай, а правда, что в Саратове трамваи бесплатные?

Он удивился вопросу и сказал:

— Ну, не бесплатные, конечно.

Она засмеялась, будто он пошутил.

— Я потом погуглю, — сказала она и ушла к лифту.

Он ещё не знал, что это была Соня. Он узнал это вечером, по фамилии в чате.

***

Чат курса появился в его телефоне в шесть сорок вечера: тридцать два человека, у всех либо фотографии себя, либо коты, либо что-нибудь в стиле «живу на позитиве». Мирослав поставил свою старую фотографию, где он в куртке и не улыбается, и сразу почувствовал, что она не в ту компанию.

В семь пришёл мем.

Это было фото его кроссовок. Не портрет, не лицо — кроссовки, снятые снизу, из-под стола, с белой полоской на подошве, стёртой до серого, и с подписью: «Бюджетное место». Под мемом поставили шестнадцать лайков и четыре комментария. Первый: «жесть». Второй: «кто это вообще». Третий — от Барского Артёма: «Аккуратно, он сейчас приедет на трамвае и всё вам объяснит». Четвёртый — от Сони: три смеющихся смайлика.

Мирослав сидел на кровати, держал телефон, и внутри у него было так, будто он сорвался с последней ступеньки и не знает, где пол.

В школе это делали иначе - в открытую, с пинком на перемене. Здесь - аккуратно: не назвали, а все узнали; не ударили, а посмеялись; и повода не дали. Пожаловался бы - сказали бы: это же шутка, это фото кроссовок, ты что, кроссовок стесняешься?

Коля пришёл в десять, мокрый от дождя, с термокоробом за спиной.

— Ты чего сидишь?

— Ничего.

Коля посмотрел на него, потом на телефон в его руке. Он снял куртку, повесил её сохнуть на спинку стула и достал из сумки два чебурека, ещё тёплых.

— Один твой.

— Я не просил.

— Я и не спрашивал, — сказал Коля. — Я просто взял два. Ешь.

Они ели сидя на своих кроватях, и Мирослав ждал, что Коля спросит, и он придумает, как съехать с разговора. Но Коля не спросил. Вместо этого он сказал:

— Хочешь завтра со мной поехать? Пять заказов, четыре часа. Плачу сам, без фирмы, по-честному. Пешком не намотаешь столько, сколько надо.

Мирослав посмотрел на ключ в руке.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай до семи, — сказал Коля и надел наушники, и это означало, что итог разговора известен и сомнений больше нет.

Мирослав взял тетрадь. Открыл на первой странице, где были отцовские правила, и ниже, на новом чистом листе, написал: «Я не буду извиняться за то, что я здесь». Посмотрел. Дописал ниже: «Правило: не читать чат после семи вечера».

Было двадцать минут восьмого.

Он положил телефон экраном вниз и больше его не переворачивал.

Назавтра он поедет с Колей. Он не подумал это словами, но знал.

Глава вторая

После мема. Скинуться. Коля. Работа. Эссе. Письмо. Другой

Он ждал продолжения три дня.

Продолжение - это когда на тебя смотрят. На следующий день еще косились в коридоре, на второй - меньше, на третий - уже никто. Смешное живёт двое суток.

И это оказалось хуже, чем мем. Мем был войной, а в итоге вышло - не война и не мир, а какая-то неприятная пустота.

***

В четверг Соня перед занятием сказала всей группе.

— Скидываемся на подарок Анне Игоревне, — сказала Соня уверенным голосом. — По две тысячи. Кто будет сдавать?

Мирослав подумал: две тысячи. Это девять дней по гречке и кефиру. Или неделя метро. Он подумал это быстро, за долю секунды, и вся его жизнь уместилась в эту долю секунды, потому что человек, у которого три тысячи, всегда думает цену прежде, чем успевает подумать о человеке.

— Я не сдам, — сказал он и услышал, как в конце аудитории стало тихо.

— Почему? — спросила Соня, и в её голосе не было ни насмешки, ни обиды, а было настоящее непонимание, как у человека, которому впервые в жизни сказали «перестань».

— У меня нет.

Слово «нет» вышло коротким и плоским, и он вдруг с удивлением обнаружил, что это не так страшно, как он думал. Он не сказал «нет, спасибо». Он не сказал «я потом сдам». Он не дал никаких объяснений, хотя мог бы сказать про отца, про больницу, про мать, которая на четверть ставки, - и никто бы не посмел ничего ответить. Он просто сказал «нет», но это «нет» было хуже любых объяснений, потому что объяснения можно простить, а «нет» - нельзя.

Артём Барский сидел у батареи, в наушниках на голове, и - в первый раз за всё время - посмотрел на него прямо.

— Он бюджетник, — сказал Артём громко и спокойно, без всякого ехидства, будто объясняя первокурснику устройство лифта. — Ему можно.

Это «ему можно» повисло в воздухе, и оно было страшнее мема. Мем был про кроссовки. А тут с него снимали обязанность - и вместе с ней право: его теперь не позовут на день рождения, не пригласят в поездку, не помогут с конспектом.

— Хорошо, — сказала Соня. — Сдаём по две двести, — и всё пошло дальше так быстро, что он не успел ничего сообразить, а потом было уже поздно.

Он вышел после пары в коридор, где стояли фикусы в горшках и старый диван, и постоял у окна. Потом достал телефон и написал домой: «Мам, всё хорошо, я тут нашёл подработку».

Мать ответила через минуту: «Сынок, ты же только приехал». Ответил: «Тут так надо». Она поставила три сердечка, и он знал, что она заплакала, и что она плачет не от горя, а оттого, что её мальчик, уехавший с тремя тысячами, уже что-то нашёл, и это было для неё такое счастье, что ей нельзя было его не выдать слезами. Он за это ненавидел себя весь оставшийся день.

***

У Коли был старый велосипед, но они пошли пешком, потому что у Мирослава велосипеда не было, а Коля сказал: «Какой смысл мне ехать, если ты идёшь».

Это была самая правильная вещь, которую при нём в Москве кто-то сказал.

Они получили заказы. Пять коробок в пункте на Кожуховской, потом метро, потом дворы. Мирослав с детства знал, что Москва огромна, но до первого своего рабочего дня в ней он думал, что она огромна концертными залами и проспектами, а она огромна дворами.

Первые два заказа он нёс молча.

— Ну как? — спросил Коля на третьем.

— Нормально. Я думал, курьеры все ездят, а не ходят.

— Да, ходят пока не купили себе на чем ездить. — Коля посмотрел на время в телефоне. — За сегодня ты заработал 970 рублей.

Вечером Коля перевёл деньги на карту. Мирослав посмотрел сообщение из онлайн банка, ничего не сказал и впервые за три дня поел без подсчёта, потому что теперь не только тратил, но и зарабатывал.

***

Эссе он писал два вечера.

Он не стал писать про то, как хорош Саратов.

Мирослав любил Саратов не за красивые открытки и не за памятники, а за мелочи, по которым узнаётся родной город. Для него Саратов - это не парадный город, а живой, свой, узнаваемый по привычкам и маленьким деталям. Именно за это он его и любит.

Через неделю Андрей Петрович на семинаре сказал:

— У меня есть эссе, которое я прочитаю вслух. Не как образцовое - как настоящее. Имени не называю, ладно? Автор, если захочет, признается сам.

Он читал про его город. В аудитории было тихо, и тишина была не пустая, а набитая. Мирослав сидел на своём месте и смотрел в стол, и у него жгло глаза так, будто он въехал лицом в сугроб.

— Заметьте, — сказал Андрей Петрович, дочитав, — ни одного абзаца про красоты. И при этом всё видно. Это называется - доверять читателю. У кого-то из вас в этом году вырастет из этой вещи курсовая. А может, что-то большее.