Kitabı oxu: «Прислушайся к музыке, к звукам, к себе»

Луизе

Copyright © 2023 by Michel Faber

© Е. Сапгир, перевод с английского, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Individuum ®

Для кого эта книга

Это книга о музыке и о тех, кто ее слушает: ваших друзьях, соседях, обо мне и о вас.

Прочтя эту книгу, вы станете слушать иначе. Я написал ее не для того, чтобы вы изменили свое мнение о Дасти Спрингфилд, Шостаковиче, Тупаке Шакуре или синти-попе, а для того, чтобы вы изменили свое мнение о своем мнении.

°°°

О музыке опубликованы многие тысячи книг, и ассортимент изданий постоянно пополняется, несмотря на расхожую остроту, что «писать о музыке – все равно, что танцевать об архитектуре». Но если это настолько бессмысленное и абсурдное занятие, откуда взялось такое множество книг? Дело в том, что в нашей животной природе заложен неуемный интерес к себе самим и нам подобным, и в мире нет ничего более эгоцентричного и коллективистского, чем музыка.

Погодите-ка… но разве эгоцентризм и коллективизм – не противоположные понятия? Никак нет. Наш коллектив, то есть наше племя – всего лишь многократное отражение того, кем мы себя считаем. Мы привязываемся к музыке, которая напоминает нас самих, и тянемся к единомышленникам, которые оказались в том же ареале обитания. Наша идеальная среда – гармоничное сообщество таких же, как мы, людей, точно знающих, что мы имеем в виду, когда цитируем слова песни или называем определенный опус по BWV; это наши родные рокеры, металлисты, рейверы, битломаны, дэдхеды, белиберы и так далее, наши самые настоящие родственные души.

Искусство – вовсе не «зеркало природы». Это зеркало нас самих.

°°°

Авторы большинства книг о музыке в той или иной степени притворяются, что музыка существует независимо от людей и ей присущи какие-то внутренние качества, никак не связанные с эмоциями и культурными кодами слушателей. Увлеченные идеалисты говорят о любимых хитах – от «Гольдберг-вариаций» Баха до Pet Sounds коллектива The Beach Boys, What’s Going On Марвина Гэя или альбома Untrue некоего Burial – так, словно музыка – это какое-то удивительное природное явление или историческая достопримечательность вроде Большого каньона или египетских пирамид, на которые паломники могут лишь взирать с благоговейным трепетом.

Мне нравится эта мысль. Она симпатичная. Могу понять, почему люди продолжают повторять ее.

Но обыденная правда в том, что в современном мегакапиталистическом обществе музыка – это продукт, который мы потребляем, причем постоянно, в промышленных количествах. Музыка сопровождает наше общение, занятия спортом, отдых, мы используем ее, чтобы отгородиться от шума в транспорте, совершаем под нее покупки, развлекаем с ее помощью посетителей, рекламируем с ней чипсы и ипотечные программы, вытаскиваем себя из кровати по утрам и убаюкиваем по вечерам, настраиваемся на спорт или секс, добавляем ее в фильмы, оттеняя повороты сюжета или звуки взрыва, она спасает нас от неловкого молчания. Утомленные потребители в поисках утраченного покоя древних включают треки с названиями вроде «Моменты тишины» или «Вечерний покой» – приятные звуки, которые заполняют неуютную пустоту.

Музыка – это товар. Мы часто получаем ее бесплатно, в придачу к другим товарам и услугам, составляющим нашу повседневную рутину. Кроме того, мы покупаем ее в больших количествах, запасаемся ею впрок. Музыковеды и сами исполнители обещают нам, что если мы уделим музыке внимание, которого она заслуживает, перед нами откроются неизведанные глубины, но наше внимание так рассредоточено, что глубины откладываются до лучших времен.

В конце дня, послужив множеству самых разных целей, музыка развеивается в воздухе, и когда вибрации затихают, обращается в ничто.

Если ее вообще включали. Бóльшая часть записанной музыки в человеческой цивилизации хранится непрослушанной в цифровом виде на наших телефонах, на дисках, которыми набиты пыльные стеллажи, шкафы и коробки в кладовках и гаражах. Каждый год мы выбрасываем миллионы компакт‐дисков, и почти все они в итоге оказываются на мусорной свалке.

Однако мы продолжаем утверждать, что любим музыку. В пылу момента, когда на нас накатывает острая потребность, мы и правда чувствуем любовь.

Эта книга не сделает для вас то, что сделает любая другая книга о музыке. Она не поможет вам упрочить связь с уже любимыми музыкальными исполнителями, не подарит чувство сопричастности к клубу избранных. Она не станет подтверждением вашего ума и хорошего вкуса, о которых свидетельствует любовь к Принсу, Моцарту, Perfume Genius или Cabaret Voltaire (точнее, к коллективу музыкантов, существовавшему до 1981 года, когда от них ушел Крис Уотсон; позже они перешли к Virgin). Если решите отправиться со мной в это путешествие, вы узнаете много нового, но это будет не та информация, которую обычно узнают из книг о музыке.

Зато вы начнете понимать, почему вам нравится то, что нравится, и почему что-то другое вы, напротив, терпеть не можете.

°°°

У меня дома есть комната, полностью отданная музыке: тысячи компакт-дисков, виниловых пластинок и синглов, тысячи самостоятельно записанных сборников на кассетах и дисках, компьютер, до отказа забитый mp3. И тем не менее из текста на этих страницах вы мало что узнаете о моей коллекции. Я ничего не расскажу о моих самых любимых альбомах всех времен. Мне не нужно вам об этом рассказывать, а вам не нужно об этом знать.

Многие книги о музыке напоминают сверкающую витрину, где выставлено все, чем владеет автор и чем, как ему (обычно это именно он) кажется, должны владеть вы. Цель этой книги заключается не в том, чтобы внушить желание обладать новыми вещами, а в том, чтобы научить иначе воспринимать то, что у вас уже есть.

°°°

Авторы книг о музыке нередко чувствуют себя этакими евангелистами: они задаются целью укрепить вас в вере или обратить в нее. Они стремятся внушить, что «всякий серьезный любитель музыки», обладающий «хорошим вкусом», обязан восхищаться тем или иным исполнителем, а неспособность оценить важного музыкального деятеля – постыдное недоразумение. Вероятно, вы пока не сумели «распробовать» Чарли Паркера (или Суфьяна Стивенса, или Шёнберга), но однажды на вас непременно снизойдет озарение.

Причем подобное миссионерство не только делает вас более чувствительными к тем вещам, которые вам могут понравится, но и явно или неявно уводит прочь от «плохих» песен, созданных иноплеменниками, написанных на чуждых языках, сыгранных не в том стиле и не в нужный момент истории, прославляющих «неправильные» ценности.

В этой книге мы рассмотрим механизмы этого психологического давления.

°°°

Если смотреть шире, мы попробуем изучить, что на самом деле происходит, когда мы слышим музыку и, что не менее важно, когда ее слушаем. А происходит много чего, и это совершенно не связано с тем, способен ли Ван Моррисон еще петь и действительно ли творчество Бетховена олицетворяет пангерманскую ностальгию по исчезнувшему средневековому христианству, как утверждал Карл Шмитт.

Скорее это связано с биологией – со свойствами мозга, болтающегося у вас в черепушке, напоминающего с виду цветную капусту, но мягкого и скользкого, как мармелад, весьма восприимчивого ко всевозможным стимулам.

А еще это связано с биографией – с тем, где вы выросли, как вас подавляли, как разрешали или запрещали выражать свое мнение, с кем вы общались, а кого избегали, какое переняли отношение к гендеру, цвету кожи, национальности и социальному классу. С тем, какое место определила для вас жизнь. Вы – культурный артефакт, выносящий суждение о других культурных артефактах.

Наша реакция на музыку кажется нам совершенно инстинктивной, фундаментальной и непосредственной, так что мы убеждаем себя, что это и есть инстинкт. Трепет, который охватывает нас мгновенно, стоит услышать первые ноты песни Билли Холидей или Умм Кульсум, или гитарный риф, которым открывается песня Led Zeppelin Whole Lotta Love, или грандиозные начальные фанфары из симфонической поэмы Рихарда Штрауса «Так говорил Заратустра», не оставляет времени на размышления о том, что мы одобряем, а что нет: музыка будоражит нам кровь, заставляет кожу покрыться мурашками и безошибочно угадывается как правильная. Не сошли ли эти звуки к нам прямо из платонического рая?

Нет, конечно.

Знание, что барочную музыку следует исполнять без вибрато, что The Clash значительнее, чем Siouxsie and the Banshees, что Клифф Ричард – фигня, а диско – отстой, и что в свой удачный вечер Rolling Stones до сих пор дадут сто очков вперед любой рок-группе в мире, без вопросов, или, к примеру, что титул лучшей рок-группы давным-давно перешел к U2, или что U2 и рядом не стояли с настоящим роком и только идиот может думать иначе, или что Элис Колтрейн погубила музыку Джона Колтрейна (простите за прямоту, но уж как есть), или что недоброжелатели Элис Колтрейн – патриархальные женоненавистники, или что все эти сверхпопулярные юные дивы, которые расплодились в наши дни, ни за что не сравнятся с королевой соула Аретой Франклин, и что никогда больше не случится десятилетия, оставившего в музыке такой след, как великолепные 1960‐е (или 1970‐е, или 1980‐е, или 1990‐е, или нулевые…) – все это знание не врожденное.

Что вы знали о музыке, едва появившись на свет? Единственные звуки, которые вам инстинктивно нравились, производила ваша мама.

°°°

Вернемся к названию главы: для кого это книга? Она для вас. Для человека, который держит ее в руках, потому что купил в магазине или получил в подарок. Итак, кто же вы?

Скорее всего, вам от двадцати пяти до шестидесяти пяти. (Вы можете быть моложе или старше, но по статистике все, кто моложе двадцати пяти, скорее послушают последние чарты у себя в телефоне, чем возьмутся за книгу, а пожилым людям не нужна книга, в которой говорится, что им нравятся старые песни давно ушедших лет.)

Вы искушенный читатель – по крайней мере, достаточно искушенный, чтобы одолеть немаленькую книгу, которая не будет мусолить то, что вам и без того известно. Другими словами, вы принадлежите к элитному меньшинству. Для большинства людей чтение – довольно утомительное занятие, отсюда популярность всякого легкого чтива вроде Daily Mail, What’s on TV и Take a Brake. До четверти населения Великобритании обладает «весьма невысокой грамотностью». Процент людей, которые справятся с незатейливыми триллером или биографией знаменитости, но не осилят книгу, подобную моей, будет и того выше. Так что, если вы читаете эти строки, вы уже исключение.

Но не позвольте этому ударить вам в голову. Быть исключением – тот еще подарок, это лишь означает отклонение от общего стандарта. Интеллектуалы (книжные черви, светлые умы, носители культуры, зовите как хотите) – такое же меньшинство, как любое другое. Они цепляются за свою исключительность, но поступаются при этом чувством единения с толпой. Утешают друг друга, уверяя, что они не отщепенцы и не фрики, хотя с точки зрения статистики все именно так.

К счастью, у среднестатистического обывателя, не интеллектуала, есть вещи поважнее, чем размышлять о природе искусства. Мы с вами выживаем – и даже сохраняем приемлемый уровень комфорта, чистоты и обеспеченности всем необходимым – благодаря людям, которые, с высокой вероятностью, никогда не удосужатся прочесть книгу вроде этой. Вам доступна роскошь размышлять об изысканных мелодиях, формулировать и уточнять свое мнение о «Реквиеме» Моцарта и альбоме Джони Митчелл Mingus, пока мусорщики убирают ваши отходы, фермеры выращивают вам еду, водители грузовиков доставляют ваши лекарства в аптеки, а работающие за гроши сотрудники магазинов раскладывают по полкам вашу одежду, произведенную трудолюбивыми бангладешцами. Вы открываете кран, и оттуда течет вода.

Для вас есть более важные материи, чем переливы кларнета или риф бас-гитары из 1969 года, пусть вы и не готовы это признать. Вы упрямо держитесь за идею, что музыка больше и выше всего на свете.

Ничего страшного. Я тоже из таких.

°°°

Впрочем, это не означает, что мы с вами одного поля ягоды. Вы носите с собой определенные предубеждения о том, какая музыка хорошая, а какая плохая. Эта книга может пошатнуть их, поэтому вы должны быть из тех людей, кто готов к вызовам, кто не уйдет в глухую оборону и агрессию. Вы можете считать себя как раз таким человеком, но это мы еще увидим. Наше совместное путешествие только начинается.

Вы можете принадлежать к культуре, для которой английский язык неродной и которая обладает «экзотическими» традициями. В таком случае вас может удивить следующее: автор этой книги не ожидает, что каждый ее читатель по умолчанию англоговорящий и имеет англоцентрическую картину мира. Если у вас от этого слегка закружилась голова, присядьте.

Есть вероятность, что цвет вашей кожи не белый, но если это действительно так, это редкое исключение из демографической статистики. Большинство серьезных книг о музыке предназначены для бледнолицей аудитории. Может быть, их авторы не придерживались такой установки осознанно, но на деле получается именно так. Даже книги о музыкальных жанрах, в которых преобладают темнокожие авторы и исполнители – блюз, фанк, соул и так далее, – читают в основном белые, и до недавнего времени писали их тоже главным образом белые. И сегодня можно собрать целую полку книг с названиями наподобие «Гарлем на Монмартре. История парижского джаза между мировыми войнами (музыка африканской диаспоры)», «Теория африканской музыки. Том 2. Истоки блюза. Зарождение блюза в афроамериканском водевиле» или «Ньюаркский авангард: Амири Барака, черная музыка, черная современность (Интеллектуальная история Афроамерики)» – и ни один из авторов не будет чернокожим. В чем причина? Быть может, дело в том, что на протяжении многих сотен лет музыковедение занималось классическими произведениями, а те носят высокомерный и самодовольный расистский характер. Я не знаю, что с этим делать, кроме как сказать: привет, заходи на огонек, давай вместе пораскинем мозгами.

Я надеюсь, что вы, мой читатель, с равной вероятностью можете быть как мужчиной, так и женщиной. По крайней мере, аудитория моих романов в гендерном отношении распределяется почти равномерно. Книги о музыке чаще привлекают читателей мужского пола, но, как я полагаю, причина в том, что поклонение музыке представляет собой скорее мужское занятие, и женщины реже приходят в восторг от полной дискографии Фила Спектора или описания сексуальных подвигов гитариста-женоненавистника. Другими словами, женщины и их отношения с музыкой обычно не встречают понимания и одобрения среди музыкальных критиков мужского пола. Если вам доводилось сталкиваться с их презрением, я надеюсь, что атмосфера этой книги покажется вам более теплой и располагающей.

Вероятно, вы достигли того жизненного этапа, когда вам все еще хочется размышлять и говорить о музыке, но вас уже не устраивает то, как ее осмысляют и обсуждают. Если так, не исключено, что эта книга окажется как раз тем, чего вы ждали.

Впрочем, это не означает, что она вам понравится. Большинство из нас живут в собственном тоннеле восприятия, мы надежно укоренены в верованиях своих племен и защищены от влияния извне. Мы жаждем альтернатив нашим старым привычкам и ограничениям, но эти альтернативы требуют от нас изменений, на которые мы не готовы пойти. Возможно, спустя несколько минут или часов вы поймете, что вам вовсе не хочется идти за мной туда, куда я вас веду. Если так, прошу прощения.

°°°

Последняя причина, по которой вы можете держать в руках эту книгу – вас вовсе не интересует музыка, но вам понравились мои романы «Багровый лепесток и белый», «Побудь в моей шкуре» или «Книга странных новых вещей», и поскольку я больше ничего не написал из художественной прозы, вы решили дать шанс нон-фикшну.

Если так, вы можете обнаружить, что настроение, которым пронизана моя художественная проза, – отщепенец, смотрящий на своих, чужой, но не отчужденный, несентиментальный, но сострадательный – чувствуется и в этой книге.

°°°

И напоследок я должен признаться, что эта книга для меня. Я давно люблю музыку. «Прислушайся» – та книга, которую я хотел написать всю жизнь.

Слышите ли вы то, что слышу я?

Уи-и-и-и, у меня тиннитус!

Все началось в 2017 году, когда я только принялся за работу над этой книгой. Уже прошел не один десяток лет с тех пор, как я посетил самые громкие концерты в моей фанатской карьере – например, выступление The Birthday Party в концертном зале отеля Seaview в Мельбурне в 1983‐м (потом у меня несколько дней звенело в ушах) и концерт The Young Gods в гостинице Sarah Sands в 1992‐м, во время которого дребезжали окна, тряслись стены и едва не улетела крыша.

Тиннитус настиг меня дома, причем как раз в такое время, когда я не мог проиграть ни один компакт-диск даже на минимальной громкости.

Людям, которые хорошо меня знают, известно: если я перестаю слушать музыку, значит, со мной что-то сильно не в порядке. Но никто из друзей не имел возможности заметить, как мое музыкальное оборудование покрывается пылью. В тот период я все время находился в квартире один. Не считая моего тиннитуса.

Откуда он взялся? Вероятно, его вызвал стресс от нервного срыва. А может быть, его спровоцировали острые предметы, которые я засовывал в слуховые проходы, чтобы вычистить серу (от нее в ушах невыносимо зудело). Не суть. Из человека, у которого в голове было тихо, когда вокруг царила тишина, я вдруг превратился в человека с шумом в ушах, и этот шум не слышен тем, кто находится рядом.

Этот шум никуда не делся и семь лет спустя. Вы можете сидеть рядом со мной, приложив ухо к моей голове. На столь малом расстоянии вы, скорее всего, услышите шум воздуха, проходящего через мои ноздри на вдохе, если, конечно, вам не помешает аналогичная пневматическая деятельность ваших легких. Но вы не услышите этот металлический звон, напоминающий звук тормозов в поезде, который все время пытается замедлиться, но никогда не останавливается. Этот звук принадлежит только мне.

Когда я крепко сжимаю челюсти, звон в ушах становится громче. Это напоминает мне о том, что внутренняя форма ушей слегка меняется, когда я двигаю лицом, и что они состоят из костей, плоти, волосков и мембраны.

Мы представляем себе слух как некий волшебный рецептор в мозге. Нам кажется, что звуки рождаются в мире, проникают в отверстия по обеим сторонам головы и достигают нашего мозга.

Но на самом деле все не совсем так. Мир по природе молчалив. Когда падает дерево, или взрывается бомба, или скрипач щипает струну, выполняя прием пиццикато, в действительности происходит лишь определенного рода возмущение воздушной среды. Воздух перемещается. И в уши попадает перемещенный воздух, а остальное делаем мы сами. Наши уши и мозг – настоящие музыкальные инструменты. Если говорить еще конкретнее, барабанные перепонки, в сущности, ничем не отличаются от барабанов, на которых играет музыкант.

Мир играет на наших барабанных перепонках.

°°°

Это влечет за собой ряд выводов о нашем восприятии музыки. Попробуйте выдвинуть челюсть вперед. Услышите ли вы при этом звон в голове? Если нет, ваша голова – другой музыкальный инструмент, не такой, как моя.

В человеческой популяции существует много различных форм черепа и вариантов строения уха, а также несметное количество мозгов, болтающихся внутри костяных сфер в окружении спинномозговой жидкости. Должно быть, все они издают слегка различные звуки, когда мир играет на них. Но вы этого не осознаете, поскольку по умолчанию считаете, что слышите точно так же, как другие люди.

Конечно, можно возразить, что существует некая базовая конструкция, лежащая в основе всех нас. В конце концов, мы относимся к определенному подотряду высших приматов, мы не насекомые, не ракообразные и даже не полуобезьяны.

Но у стандартизации есть ограничения. Некоторые из нас – продукты азиатской производственной линии, другие – африканской, третьи – скандинавской. Мы – полностью ручная работа и органика, в нас нет никаких готовых компонентов и искусственных добавок. Представьте себе восемь миллиардов гитар, изготовленных вручную в ста девяноста пяти разных странах из местных материалов. Сколько из них будут звучать одинаково?

Просто смиритесь: вы не точно такая же гитара, как люди вокруг вас.

Возможно, вы совсем другая гитара.

°°°

Раньше у меня был отличный слух.

Не в том смысле, что я воспринимал музыку лучше Брайана Уилсона, у которого было лишь одно рабочее ухо, чтобы записать God Only Knows, или лучше выдающейся перкуссионистки Эвелин Гленни, которая страдала от глубокой потери слуха на протяжении всей карьеры. Я только хочу сказать, что при производстве меня обошлось без сбоев, и все детали оказались на своих местах.

По мере взросления мы обычно теряем верхнюю часть диапазона – утрачиваем способность распознавать высокие частоты. После того как мне исполнилось пятьдесят, я стал все сильнее выкручивать ручку высоких частот на усилителе. Без сомнения, более молодой версии меня это пришлось бы не по душе. Вот только более молодой версии меня больше нет.

По общим стандартам я уже достаточно стар: на семь лет старше, чем Бетховен в год своей смерти. Он дожил всего до пятидесяти шести. В том же возрасте умерли Рик Джеймс, Ранкин Роджер, Уоррен Зивон, Денис Джонсон из Primal Scream, Грант Харт из Hüsker Dü и Дэвид Р. Эдвардс, фронтмен моей любимой валлийской группы Datblygu. Куда меньше повезло Чайковскому (пятьдесят три), Малеру (пятьдесят), Джону Колтрейну (сорок), Шопену (тридцать девять), Моцарту (тридцать пять) и Роберту Джонсону (двадцать семь). Никто из них не умер от передоза и не был убит. Просто некоторые из этих миллиардов гитар, сходящих с конвейера, оказываются недолговечны.

Зато никто из этих музыкантов, не считая Бетховена, не успел потерять верхнюю часть слухового диапазона.

В общем: уи-и-и-и, иди ты, тиннитус!

°°°

Невыносимо ли это состояние? Для кого-то – может быть. Слова, которыми пациенты описывают это заболевание, могут быть довольно сильными. Отчаяние, безысходность, инвалидизация, истощение и суицидальные мысли – все это наводит страх.

Однако на деле не наблюдается корреляции между звоном в ушах и суицидом. Скорее всего, история человека, услышавшего от врачей, что они ничего не могут поделать со звоном в его голове и немедленно сбросившегося с крыши высокого здания, – не больше, чем городской миф. Как правило, люди привыкают жить с недугом, поразившим с возрастом их уши (как и с другими недугами, от которых страдают глаза, суставы, зубы, гениталии и кожа). Деваться-то некуда.

Впрочем, бывают дни, когда мое желание выключить этот звон в ушах становится таким сильным, что начинает причинять дискомфорт. Все дело в согласии – либо в его отсутствии. Некоторые произведения, которые я мог бы послушать для удовольствия, например ряд композиций Pan Sonic или Einstürzende Neubauten, включают в себя звуки, неотличимые от моего шума в ушах. Но я все равно их проигрываю. Мой тиннитус никогда не спрашивает, нравится ли мне этот вой у меня в голове. Он сопровождает меня даже в туалете. Ложится со мной в постель.

°°°

Любопытный факт об этом недуге: его может облегчить шум. Один из популярных методов лечения – маскировка, то есть специально подобранный аудиоряд, который пациенты описывают как шум ветра в деревьях или звук водопада. Лично я не большой любитель слушать водопады, если не нахожусь непосредственно возле них. Мое лекарство от тиннитуса – музыка.

Некоторые музыкальные произведения, например песни вышеупомянутых Pan Sonic, звучат на тех же частотах, что и звон в ушах. Некоторые – акустический фолк или композиции для фортепиано, – совсем на других. Для меня нет никакой разницы. Мне помогают не определенные звуки, составляющие музыку, а качество моего внимания. Вероятно, я прокладываю новые аудиальные нейронные пути, а может быть, просто слишком примитивен, чтобы слышать высокий пронзительный звук, когда изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на пяти других.

Однажды я познакомился с человеком, получившим тяжелую травму глаз, после которой прямо посреди его поля зрения плавали большие темные цилиндры. Со временем эта проблема исчезла. Поскольку нанесенный глазам ущерб был необратим, цилиндры тоже не могли никуда деться. Но тот человек приноровился их не видеть. Именно это я пытаюсь проделать с моим тиннитусом.

Иногда получается лучше, иногда хуже.

°°°

Звон в ушах научил меня быть более внимательным к моей органической природе и не воспринимать себя исключительно как самосознание, некую операционную систему, установленную на человеческом носителе. Я – не призрак внутри машины. Я плоть, и хрящи, и костная ткань. Я отношусь к той же категории существ, что животное, случайно сбитое машиной на шоссе, или морепродукты в моей пасте, или рыба, которую я заворачиваю в фольгу и отправляю в духовку. Как-то раз я готовил фазана, и меня поразило, насколько маленькие у него косточки и насколько их больше, чем у курицы. Для чего их столько?

В человеческом теле так много странных деталек, и некоторые из них имеют базовые функции – например, делать новых людей или переваривать пищу, – а другие предназначены для решения сложных задач, как то: раскрывает ли сделанный в 2017 году ремастеринг записи «Аиды» Георга Шолти от 1962 года достаточно нюансов, чтобы уравновесить слабость дирижера к напыщенности, больше подходящей операм Вагнера, имеет ли моноверсия (You Make Me Feel Like) A Natural Woman преимущества перед стерео, и не представляют ли собой сбивающие с толку звуки в композиции Бьорк Unravel игрой на клавикорде, проигранной наоборот.

С трудом верится, что мы обрабатываем нечто столь изысканное и тонкое, как музыка, с помощью самых примитивных инструментов – фрагментов кости, небольшого количества лимфы и пучков волосков.

Это все равно, что построить космический корабль с двигателем из веток, резинок и сыра.

И все же такой корабль летает.

Кто не любит музыку?

Владимир Набоков в автобиографической книге «Память, говори» пишет следующее: «Музыка, с сожалением должен сказать, представляется мне лишь произвольным чередованием более или менее неприятных звуков. В определенном эмоциональном состоянии я способен вынести сочные спазмы скрипки, но концертное фортепиано и решительно все духовые в небольших дозах вызывают во мне скуку, а в больших – оголение всех нервов».

Ажиотаж вокруг «Лолиты» уже давно сошел на нет, а это признание до сих пор будоражит умы. Он что, правда утверждает, что не любит музыку? Это не вопрос личных предпочтений, как, например, не любить животных или занятия спортом, это уже патология.

У этой патологии даже существует производное от греческого корня название, намекающее на то, что мы не только придумали термин, но и установили научный факт. Музыкальная ангедония.

Но и это еще не все: существует также врожденная амузия (я не шучу!) – состояние, при котором, согласно «Оксфордскому справочнику по музыке и мозгу», «несмотря на универсальность такого явления, как музыка», есть «некое меньшинство», страдающее от «специфической музыкальной дисфункции, которую нельзя приписать общему нарушению слуха, интеллектуальной недостаточности или отсутствию музыкального образования». Иными словами, существуют люди, которые не ценят музыку, и при этом они не глухи, не тупы и не невежественны.

Впрочем, музыкальная ангедония отмечается не более чем у 5 % населения мира. (Откуда у ученых такие данные? Если это правда, получается… гм… почти четыреста миллионов человек!)

Вышеупомянутое явление часто рассматривается в статьях, посвященных загадке аутизма. Подтекст такой, что все нормальные люди чувствуют стимулы и реагируют на них определенным образом (например, смеются в нужный момент, испытывают озноб, когда слышат возвышенную музыку), у анормальных же, то есть у аутистов и ангедоников, так не происходит.

Будучи человеком «в спектре», я понимаю, каково это, когда твой мозг работает иначе, чем у большинства людей. Означает ли это, что со мной что-то не так? Принятие нейроразнообразия – отличная штука, но далеко не все неврологические состояния можно назвать привлекательными. На сборочном конвейере по производству человека случаются сбои, и нередко они приводят к серьезным проблемам: слепоте, параличу, отсутствию некоторых конечностей, умственной отсталости.

Я полностью осознаю, что понятие нормальности служит доминирующим социальным группам для поддержания контроля и организации процессов, которые подходят именно им. Совсем недавно по меркам истории гoмoсeксуальность считалась болезнью, а феминизм – опасным расстройством, которое предлагали лечить хирургическим путем. Так насколько нормативны «нормальные» отношения с музыкой на самом деле?

Поразительный факт: один музыкальный ангедоник, вызвавшийся принять добровольное участие в исследовании, которое проводилось в Северо-Восточном университете в Бостоне, сказал одному из ученых, что признаться в нелюбви к музыке – все равно, что заявить о своей гoмoсeксуальности. «Проблема» заключалась не в его отношениях с музыкой как таковых, а в отношениях с нормальными людьми, которые не могли выносить его инаковости. Однако ученые не заинтересовались тревожным социальным сигналом, сосредоточившись на биомедицинской визуализации слуховой коры головного мозга этого участника исследования.

Еще один предмет изучения – поведение крошечных волосков на руке ангедоника и отсутствие у них должной реакции на музыкальные стимулы. Не могу не задаться вопросом: а что, если человек еще не слышал музыки, которая ему понравилась бы? Что, если его душа ожидает встречи с музыкой гнауа или тосканскими танцами, которые он откроет для себя лишь через несколько лет, а исследователи тем временем мучают его Бахом или The Beatles, U2 и Чарли Паркером, группой Van Halen и Уитни Хьюстон, в результате объявляя неполноценным на том основании, что волоски на его руке не встали дыбом при прослушивании песни I Will Always Love You?

°°°

Что на самом деле интересует меня в музыкальной ангедонии, так это возможность – а скорее даже немалая вероятность, – что пятью процентами дело не ограничивается. Я уверен, что в мире гораздо больше четырехсот миллионов людей, которые предпочли бы обойтись без музыки.

Аналогия с признанием в гoмoсeксуальности пригодится и здесь. Мы знаем, что вокруг множество гомосексуальных людей, поскольку долго притворяться в этом деле невозможно. Гeи, которые пытаются вести жизнь гетерoсeксуалов, постоянно идут против своих желаний, снова и снова, и у этого всегда бывают последствия. Справиться с нелюбовью к музыке гораздо проще. Любители музыки по умолчанию предполагают, что вы похожи на них, и вы, чтобы не провоцировать конфликт, не разубеждаете их в этом. Приучаетесь говорить о любви к музыке.

Наедине с собой вы обходитесь без нее, и это не причиняет вам никаких неудобств. На публике вам приходится мириться с этими нежелательными звуками, но, как выразился один ангедоник (невольно повторив за Набоковым), «музыка – странная вещь, одновременно навлекает скуку и отвлекает». Ни то ни другое нельзя назвать адской пыткой. Можно прожить с этим всю жизнь и ни разу не проронить слезу и не утратить самообладание.

°°°

А вот другие люди – это уже проблема.

В нашем обществе считается постыдным не любить музыку. Под «нашим обществом» я подразумеваю всю совокупность людей, считающих себя причастными к Культуре, аморфную элиту, к которой может присоединиться кто угодно. В пьесе Шекспира «Венецианский купец» благородный Лоренцо не доверяет тому, «у кого нет музыки в душе», «кого не тронут сладкие созвучья», а Фридрих Ницше утверждал, что «без музыки жизнь была бы заблуждением». Наш современник Билли Джоэл описывал музыку как «ярчайшее проявление человечности. То, что затрагивает каждого. К какой бы культуре мы ни принадлежали, все любят музыку».

Проблема, связанная с этими утверждениями об универсальной силе искусства, заключается в том, что они делаются людьми искусства и находят отклик среди тех, кто уже интересуется искусством или верит, что Билли Джоэл способен опознать ярчайшее проявление человечности, когда его видит. Самопровозглашенная элита берется говорить за всех и попросту не слышит молчаливого несогласия тех, кто не разделяет ее ценностей.

Многие ли согласятся, что без музыки жизнь была бы заблуждением? Далеко не все, как, вероятно, хотелось бы Фридриху, Уиллу и Билли. Один журналист Melody Maker написал как-то, что слушать Бьорк «так же необходимо, как дышать», однако исторические и биологические факты свидетельствуют о том, что дыхание все же неизмеримо важнее, равно как пища, вода и сон.

°°°

Я не сомневаюсь, что для некоторых людей слушание музыки представляет собой глубинное, трансцендентное переживание. Для меня это именно так. И, быть может, для вас.

И тем не менее музыка одновременно чрезвычайно переоценена. Каждый день ее превозносят до небес люди, которые, по правде говоря, вовсе не испытывали такого безмерного восторга, как предполагают всевозможные прилагательные в превосходной степени. Эти люди послушали запись или сходили на концерт, приятно проведя время, и затем говорят вам, что их мозг взорвался миллионом радужных осколков, разлетевшихся по космосу на волнах неземного блаженства. Или что они скорее отгрызут себе руку, чем еще раз послушают такую-то песню. Что, серьезно? Возьмут и отгрызут? Всю руку? Такое ощущение, что музыка дает людям совершенно другую степень свободы пороть чушь, чем изобразительные искусства и литература.

Ни один журналист не рискнул бы заявить, что если вам не нравятся модели поездов, стихи Т. С. Элиота, пробежки или «Звездные войны», вы, должно быть, клинически мертвы. Но если вы не пришли в восторг от их любимых звуков – запросто.

°°°

Своей книгой я не хочу нагнетать этот хайп. Я предлагаю взглянуть, как мир устроен на самом деле. Музыка занимает в нем определенное место, и многим людям кажется, что это место не очень велико.

Я не о тех пяти процентах людей (или сколько их на самом деле), кто готов позволить ученым изучать волоски у себя на руках, чтобы определить степень тяжести их музыкальной ангедонии.

Я об обычных людях, которые предпочли бы, чтобы в ресторане, где они едят, не играла музыка, или о тех, кто бесится, когда сосед по квартире включает радио, не успев толком проснуться, или даже о тех, кто с деланым энтузиазмом кивает, когда его приятели обсуждают предстоящий концерт, куда у него нет ни малейшего желания идти, о туристах, которые возвращаются из заграничного путешествия и не привозят новой музыки, о водителях, чье радио в машине настроено на новости или ток-шоу, о путнике, который целый день бродит по лесу без всякого музыкального сопровождения.

Я о тех несчастных заблудших душах, которые смущенно признаются на онлайн-форумах вроде Mumsnet или Quora, что музыка для них почти ничего не значит, и получают в ответ град упреков и порицаний от возмущенных поклонников музыки, беснующихся, словно целый хор шекспировских Лоренцо.

°°°

Я всю жизнь наблюдал за отношениями разных людей с музыкой и пришел к выводу, что любовь к ней как таковой можно сравнить с любовью к кулинарии, садоводству, антикварной мебели, животным, поэзии и так далее. У кого-то она есть, у большинства – нет.

Да и с чего бы всем любить музыку? Звуковая насыщенность нашего социума – явление относительно недавнее и вполне может оказаться тупиковой ветвью человеческой эволюции. Наш вид как-то выживал на протяжении миллионов лет без транснациональной индустрии развлечений, YouTube и Spotify. В отдаленном прошлом музыки вокруг нас было значительно меньше. Она играла определенную роль в различных ритуалах и церемониях. Порой была удовольствием, порой – обязанностью, порой – аккомпанементом для банкета, но музыкальное сопровождение не носило постоянного характера. Без сомнения, одни люди пели во время работы, но другим хватало звуков, производимых рабочим инструментом. Некоторые и вовсе ходили за водой в тишине, слыша только, как ноги ступают по земле и поскрипывает ведро. В отсутствии музыкального сопровождения не было ничего зазорного.

С приходом капитализма эта картина изменилась. То, что некогда считалось роскошью, теперь входит в базовый набор, что было коллективным, стало индивидуальным, что было технической необходимостью, превратилось в необязательное дополнение, а то, что некогда было сознательным обязательством, в наши дни стало неуловимой, эфемерной сущностью, поставляемой по невидимым трубопроводам отовсюду и ниоткуда. Произведений искусства у нас в избытке. Творения нашей культуры уже лезут из ушей. Их даже не нужно искать, отделяя зерна от плевел. Искусство в воздухе, его больше, чем кислорода, и нас постоянно побуждают дышать глубже.

Однако переизбыток искусства еще не означает, что все обязаны его любить.

Да, некоторые люди любят музыку.

Некоторые готовы слушать ее под настроение.

Некоторые то слушают, то нет.

Некоторые не слушают вовсе.

Однако всем хочется быть частью общества. А наше общество считает равнодушие к музыке неприемлемым.

Как же быть?

°°°

«Мне попалась ужасающая статистика по Америке, согласно которой музыкальный альбом в среднем проигрывают 1,2 раза, – рассказал Питер Гэбриел журналу Rolling Stone в 1989 году, вскоре после невероятно успешного релиза своего пятого студийного альбома So. – Обычно это импульсивная покупка или желание порисоваться перед девушкой, это часть артиллерии, с помощью которой вы сообщаете миру о себе».

Такому артисту до мозга костей, как Гэбриел, подобная статистика действительно может показаться пугающей, но, скорее всего, она достоверна. Большинство людей не обращаются к музыке исключительно ради ее эстетической ценности, и им действительно нужно укрепить связь с друзьями, коллегами, соседями или кем-то еще, на кого требуется произвести впечатление.

Почти все товары в капиталистической экономике рекламируют одинаково: потребителю внушают, что, купив его, он станет особенным в глазах других (и тем самым в собственных). Музыка – такая же часть нашей экипировки, как одежда, гаджеты, предметы интерьера, книги, прическа и так далее.

Когда Питер Гэбриел наконец добился признания в Америке, его альбом So получил в доминировавшей тогда культуре статус объекта, который обязан иметь всякий продвинутый, современный человек. Так что этот альбом купили миллионы людей.

Я уверен, что если проиграть каждому из этих миллионов первые тридцать секунд первой композиции, Red Rain, большинство затруднились бы сказать, из какого она альбома, или даже вовсе не вспомнили бы ее. Они узнали бы Sledgehammer, поскольку эту песню постоянно крутили и до сих пор иногда крутят по радио. Другими словами, даже если они много лет не проигрывали свой экземпляр альбома (а скорее всего, так и есть), эти люди наверняка слышали что-то из него в недавнем прошлом – в супермаркете, машине или туалете в ресторане.

°°°

Есть такие компакт-диски, которые можно купить за бесценок в любом благотворительном магазине подержанных товаров: их выбросили из дома ваши соседи и соседи ваших соседей. По мере старения населения картина несколько меняется, но во время написания этой книги типичная подборка выглядит так: Дэвид Грей, Робби Уильямс, Мадонна, Уилл Янг, Сьюзан Бойл, Даффи, The Streets, Gabrielle, Moby, M People, Westlife, Blur и Oasis.

Не исключено, что люди, которые сначала купили эти диски, а потом выкинули, когда-то действительно любили их. Но скорее они приобрели эти диски потому, что их покупали другие члены их социальной группы. Когда никто не упоминает альбом The Streets Original Pirate Material, а вы, купив, прослушали его всего 1,2 раза – зачем продолжать его хранить?

°°°

Есть и другие диски: люди хранят их дома и никогда не выкидывают, потому что их социальная значимость никогда не падает. Таков, например, альбом Майлза Дэвиса Kind of Blue – самая продаваемая джазовая пластинка в истории. Год за годом она расходится по несколько тысяч копий в неделю, и лишь единицы из проданных дисков окажутся в итоге на свалке.

Приятно тешить себя надеждой, что тысячи людей еженедельно поддаются очарованию недооцененного мастера ударных Джимми Кобба или разделяют восторг Дэвиса по поводу возможностей импровизации с опорой на лады, а не аккорды. Однако в действительности большинство покупателей считают, что обязаны иметь дома хотя бы один джазовый альбом, и Kind of Blue отлично подходит на эту роль.

Другой важный фактор – классовый снобизм. Представитель низшего класса может радостно объявить, что его не волнует джаз, человек из низшего среднего класса купит себе бюджетную подборку типа «Лучшее из джаза», середнячок тоже может ею ограничиться, однако будет иметь в виду, что настоящие ценители покупают альбомы вроде Kind of Blue, человек из верхушки среднего класса похвастается гостям коллекционным изданием этого альбома, и, наконец, настоящий аристократ может радостно объявить, что его не волнует джаз.

°°°

За полвека коллекционирования музыки я побывал в домах у множества людей. Я один из тех гостей, кто присаживается на корточки перед музыкальным стеллажом и изучает, какие у вас есть диски и пластинки. Подавляющее большинство таким образом проинспектированных мной коллекций были довольно скромными и вполне уживались рядом с детскими фотографиями и предметами декора. Чаще всего пластинки были пыльными, а корешки обложек – выцветшими от лучей солнца, которые долгие годы падали на них под одним и тем же углом.

Количество экспонатов, как правило, не превышало сотни, и мне постоянно встречались одни и те же «завсегдатаи», купленные владельцем в далекой молодости. У женатых пар частенько имелось по два экземпляра одного и того же диска Dire Straits, Badly Drawn Boy или того альбома Нины Симон, который все слушали в то время, когда пары только познакомились. Любой необычный или неочевидный экспонат оказывался подарком на день рождения, Рождество или другой праздник от какого-то более или менее случайного персонажа в их жизни.

В 2005 году – всего за два года до того, как первый айфон изменил правила игры и обрушил продажи компакт-дисков, – страховая компания Barclays Insurance в попытке заработать на любителях музыки опубликовала исследование, в котором утверждалось, что домашние коллекции «идут в рост». Под этим подразумевалось, что мужчина имеет в среднем сто семьдесят восемь альбомов (а женщина, предположительно, сто тридцать пять). Их хобби выросло из стандартных полок под компакт-диски из ИКЕА и спиральных подставок в стиле ар-деко, вмещающих «до сорока альбомов». Оно стало серьезным.

Теперь, много лет спустя, все эти обесценившиеся коллекции обросли еще большим количеством пыли, если, конечно, их не сдали в ближайший благотворительный магазин. Музыкальные коллекции перебрались в смартфоны, где не занимают места, не нуждаются во влажной уборке и, в общем, совершенно не требуют внимания.

°°°

Я не пытаюсь развернуть тут полемику. Я констатирую факт. Большинство людей не хотят оказаться за бортом, поэтому интересуются культурными явлениями, которыми интересуются другие члены их социальной группы. Само по себе явление – телешоу, гаджет, лак для ногтей, фитнес-игрушка, компакт-диск или загруженный файл – ничего не значит. Оно будет забыто и выброшено, когда толпа двинется дальше.

Исследование, опубликованное ко Всемирному дню книг в 2014 году, показало, что среднестатистическая британская семья имеет дома сто тридцать восемь книг, и половина из них ни разу не прочитана. В другом отчете говорится, что 15 % всех купленных DVD пылятся на полках нераспакованными. В 2011 году ученые подсчитали, что три четверти всех песен, которые люди к тому времени загрузили в медиатеки в iTunes, не были прослушаны ни разу.

После периода полного забвения начали кое-как карабкаться вверх продажи пластинок, заняв в начале нового тысячелетия свою нишу и дав повод для разговоров о «возрождении» винила. Однако эксперты по социальным исследованиям из ICM Unlimited недавно выяснили, что 48 % всех людей, купивших виниловую пластинку в предшествующем месяце, так и не удосужились ее прослушать, а у 7 % покупателей даже нет дома проигрывателя. «У меня есть пластинки, но они просто для красоты. Я их на самом деле не слушаю, – признался BBC один студент из Манчестера. – Они создают винтажный стиль».

Две команды исследователей – одна из Гилдхоллской школы музыки и Университета Саймона Фрейзера, другая из Кильского и Лидсского университетов – независимо друг от друга с разницей в десять лет пришли примерно к одинаковым выводам о том, как люди слушают музыку. Всего в 2 % случаев мы включаем музыку ради нее самой и полностью погружаемся в то, что слушаем, все остальное время она служит фоном для других видов деятельности. Причем в выборку для исследований даже не входили те, кто вообще не слушает музыку – не использует записи по прямому назначению и лишь владеет ими как символом социального статуса.

Другая трактовка тех же данных будет выглядеть так: девяносто восемь из ста человек, которые сообщили, что недавно слушали музыку, на самом деле занимались в это время чем-то другим.

Это особенно верно в отношении миллениалов, чаще всего воспринимающих музыку как неясный фоновый шум, незаметно производимый окружающей средой. Для всей этой молодежи (согласно группе ученых, нанятых Британской ассоциацией звукозаписывающей индустрии и Ассоциации ритейлеров сферы развлечений для определения целевой аудитории) «музыка все больше превращается в поток постоянно обновляемого и весьма недолговечного контента, заполняющего социальные сети».

°°°

В последующих главах этой книги мы остановимся на различных применениях, которые наша культура находит для музыки. Некоторые из них говорят об уважении (искреннем или притворном) к художественной ценности звука. Другие – нет.

Когда государственное учреждение или больница используют «Времена года» Вивальди, чтобы заполнить время, когда позвонившему приходится ждать ответа оператора, всем участникам процесса понятно, что это отнюдь не знак уважения к музыке, единственная функция которой – уведомлять вас, что вы все еще на линии.

Точно так же, когда обтянутый лайкрой качок загружает плейлисты из Spotify в свои фитнес-часы Galaxy Active 2, очевидно, что смысл этой процедуры вовсе не в музыке. Эти музыкальные композиции, которые кто-то считает произведениями искусства, служат гораздо более прикладным целям – накачиванию пресса и дельтовидных мышц.

«Я часто слушаю AC/DC, – скажет такой качок друзьям-меломанам. – Классика!»

Возможно, в этом нет ничего плохого и постыдного. В прошлом музыка чаще всего служила практическим целям: умиротворять богов, излечивать болезни, передавать сообщения на другой берег реки, усыплять младенцев, задавать ритм военному походу. Если бы человека, жившего несколько столетий назад, перенесли в наше время и предложили ознакомиться с нынешним музыкальным ассортиментом, он наверняка оценил бы предназначение компакт-дисков и цифровых плейлистов вроде «Расслабляющая музыка для родов», «СПА Релаксация&Безмятежность», «Секс-лаундж», «Треки для тренировок: ритм-энд-блюз для фитнеса» или «Музыка для бега» – утилитарных подборок, презираемых критиками и продвинутыми любителями музыки. А вот понять смысл Radiohead, Джона Колтрейна и Макса Рихтера нашему путешественнику во времени было бы затруднительно: для чего вообще нужны их музыкальные сочинения?

°°°

Если вы не особенно интересуетесь музыкой, один из самых эффективных способов скрыть это – даже от самого себя – использовать ее безграничный потенциал как тему для разговоров. Люди могут обойтись без звуков кларнета и клавинета, но не могут обойтись без общения. Они обожают сплетничать: осуждать незнакомцев, перемывать кому-то косточки от имени союзников, которых никогда не встретят, комментировать чужие неудачи в отношениях, безнравственные поступки и недостатки внешности.

Так что вполне можно «быть в курсе» ситуации в «мире музыки», иметь об этом категоричное, аргументированное мнение – и при этом почти ничего не слушать.

Кортни Лав: лучшая подруга Курта Кобейна или вампирша, виновная в его смерти? Карди Би зря поет о своей мокрой киске – это унизительно. Дэйв Мастейн до сих пор убивается, что его выперли из Metallica, и при каждом удобном случае обливает Ларса Ульриха грязью. Чувак, уже тридцать лет прошло, остынь! Адель, пока не похудела, была лучшим примером для подражания. Может ли дрилл считаться дриллом, если в текстах ни слова не говорится о дрелях? Кто вообще любит Йоко Оно – только честно? Вагнер – чем не протофашист? Давайте обсудим во всех подробностях, что такое протофашизм. Стинг такой лицемер – полетел на частном самолете в Амазонию, чтобы протестовать в защиту окружающей среды. И вся эта история с тантрическим сексом – что за бред! Хватит уже считать Жаклин дю Пре святой – она была малоприятной особой. Пол Саймон: недооцененный гений или беззастенчивый эксплуататор африканцев? Знаменитым Los Lobos есть что сказать на этот счет! Бейонсе – феминистка? Вы с луны свалились? Эксл Роуз с косичками и банданой одновременно – это явно перебор. Ходят слухи, что за кулисами Английской национальной оперы имело место подобие «ночи длинных ножей». Не стоило Леди Гага говорить вот это. А может, Майкла Джексона убил не личный врач? Ничего не имею против джаза, просто на Radio 3 ему не место. Не слушайте рэперов и панков – куда им до Джерри Ли Льюиса, он все эти трюки отточил еще шестьдесят лет назад. Дженис Джоплин была скорее лeсби, чем гeтeро, и это многое объясняет. Роджеру Уотерсу стоит перестать твердить о Палестине. Кит Ричардс – такой милый хулиган, сейчас расскажу мою любимую историю о нем…

Этот треп может продолжаться бесконечно, и к музыке вышеупомянутых артистов он не имеет никакого отношения.

°°°

Если я спрашиваю кого-нибудь, когда он в последний раз слушал произведение, о котором только что говорил с таким пылом, каждый раз оказывается, что давно. Очень давно. Честно говоря, очень-очень давно. Мы думали, что обсуждаем музыку, но на самом деле говорили не о музыке и даже не о чувстве, которое она вызвала, а о смутном воспоминании об этом чувстве.

Когда-то очень давно музыкальное произведение доставило человеку радость или служило фоном испытываемой по какой-то другой причине радости. Ему очень хотелось быть счастливым, и он навсегда запомнил это ощущение счастья. С тех пор память услужливо воскрешает это чувство, так что человеку даже не нужно копаться в стопке дисков или пластинок, которые, впрочем, уже давно пылятся в складской ячейке в пригороде.

Или он считает себя завсегдатаем определенного музыкального фестиваля либо серии концертов, даже если в прошлом году пропустил их, потому что делал ремонт в ванной, а в позапрошлом – из-за ковида, а в поза-позапрошлом – из-за работы, и, по правде говоря, давненько уже не посещал этих концертов, поскольку компания, с которой он обычно туда ходил, стала старше, пробки всегда ужасные, а программа никогда не будет так хороша, как в 2009‐м, или 1998‐м, или 1976 году.

Я не утверждаю, что поймал кого-то на лжи. Я лишь заметил, что время идет, проходят дни и годы, у людей много забот, то одно, то другое, и музыка значит для них не так много, как они хотели бы думать.

°°°

Вы все еще в начале пути по страницам этой книги. Вы можете не вполне понимать, к чему я клоню и подходит ли это вам. Тут я помочь не могу. Я вас не знаю.

Но я могу сказать следующее: я не собираюсь следить за волосками на ваших руках, чтобы понять, нравится ли вам моя любимая музыка. Это не проверка.

Я люблю музыку, но любить ее не обязательно, это не мера вашей ценности как человека. Если вы читаете эту книгу, значит, вам интересны некоторые виды звуков. Мне этого достаточно.

°°°

Тысячу лет назад люди имели свободу соглашаться на музыку или отказываться от нее. В наши дни мы вынуждены вступать с музыкой в отношения – своего рода договорной брак. Никто не спрашивал, хотите ли вы этого, готовы ли вы. Вам прививали любовь к определенного рода музыке (и отучали от другой) с самого рождения. Каждый день вашей жизни вы сталкивались с напоминаниями о музыке, которая вам нравится или отталкивает. Давление общества сформировало ваши симпатии и антипатии.

Есть ли у вас какое-то «я», существующее вне этой сформированной структуры, есть ли собственные предпочтения и предубеждения? И если нет, можете ли вы сделать шаг назад и создать их с нуля?

Я не знаю.

Давайте попробуем выяснить.

Ушами младенца 1: хлоп-топ-стоп

Дело было зимним утром в приморском городке, за год до начала пандемии.

Я сидел в модном кафе – светлое дерево, панини, правильный капучино, – где проходили еженедельные встречи «Мини-музыкантов». То есть детей. Пятнадцать мам (некоторые на поздних сроках беременности) и два отца привели дошколят на занятие с Карен Бланк – музыкальным терапевтом, которая горит этим делом и описывает свою ключевую квалификацию так: «Я люблю музыку и люблю детей».

Карен ведет клуб «Мини-музыкантов» еще в одном месте, в восьми милях к востоку, в Дувре – депрессивном портовом городе, отравленном бедностью и запустением. Уроки там ориентированы на родителей, отчаянно пытающихся дать детям любое преимущество, которое позволит им выжить в этом жестоком мире. Здесь же, в благополучном Фолкстоне, на занятия приходит совсем другая публика.

Я разговорился с отцом двухлетнего Тоби, потому что малыш подошел ко мне и радостно поздоровался. Очевидно, для Тоби мир – приятное и безопасное место, полное приятных и неопасных людей. Его папа с аккуратно подстриженной бородкой носит хипстерский кардиган, кепку и подтяжки. Он недавно переехал сюда из Лондона ради близости к морю и высокого уровня жизни. Я не спросил, где он работает. Как бы то ни было, его работа позволяет ему по вторникам водить сына сюда.

Родители с карапузами полукругом расселись возле Карен, которая спела приветственную песенку, не забыв упомянуть в ней каждого ребенка:

Здравствуй, Рори, С нами становись в кружок, Хлоп-хлоп-хлоп! Здравствуй, Уиллоу, С нами становись в кружок, Хлоп-хлоп-хлоп! Здравствуй, Сандра…

И так далее. Дети в восторге и быстро включаются в процесс, за исключением одной насупившейся девочки, которая не хочет хлопать в ладоши и явно недолюбливает щекотку.

Урок посвящен приходу зимы, поэтому сопровождается разбрасыванием мягких тканевых снежинок и песнями о варежках и замерзших ножках. В самом кафе тепло, и так же тепло в домах, где эти дети живут со своими родителями, однако они уже достаточно взрослые, чтобы знать и помнить, как холодно бывает на улице. Возможно, кое-кто из них даже видел снег – разумеется, не здесь, а во время поездки куда-нибудь в Альпы или Шотландию.

Но даже если они не вполне понимают, что такое снег, ничего страшного – за малостью лет они в принципе мало что понимают в этом мире. Они поют песенки, хлопают в ладоши, трясут погремушками, и это позволяет им почувствовать: они что-то умеют. Они мини-музыканты.

°°°

Карен, их мама понарошку, и сама невелика ростом, но энергия бьет из нее фонтаном. Ее маленьким ученикам невдомек, что фонтанировать энергией ей нужно с осторожностью из-за синдрома хронической усталости. Завтра Карен отдохнет, но сегодня в своей футболке-поло с особой монограммой скачет среди детей, такая маленькая по сравнению со мной и такая большая по сравнению с ними.

Одна девочка все время отстает от остальных. Она поднимает ручки и взмахивает ими в воздухе, но не хлопает. Похоже, не успевает за ритмом, хотя понимает, что ей нужно что-то делать руками и что они у нее есть. Всего чуть больше двух лет назад она еще была зародышем.

°°°

Я не спрашивал, но вполне вероятно, что кое-кто из присутствующих на занятии родителей пытался приобщить детей к музыке еще до их рождения.

Вот уже несколько десятилетий бытует миф, что внутриутробное прослушивание музыки – особенно Моцарта – повышает интеллект будущего ребенка.

К сожалению, Моцарту гонорары от возросших продаж уже ни к чему, однако некоторые из ныне живущих композиторов успешно стригут купоны на этом поле. Музыкальные магазины и стриминговые сервисы предлагают ряд подборок вроде «Новая музыка для малышей в утробе: раннее развитие» или «Расслабляющая пренатальная музыка для развития мозга», чьи авторы выбирают себе говорящие названия наподобие «Гипнотерапия в родах» (Hypnotherapy Birthing) и «Академия музыки о природе для беременности» (Nature Music Pregnancy Academy). А одна компания, специализирующаяся на продажах классики будущим мамам, не постеснялась назвать себя «Малыш-гений» (Baby Genius).

°°°

Что могут слышать еще не родившиеся дети и что они об этом думают?

В первые несколько месяцев развития у эмбриона еще нет слуха. Поначалу он напоминает слизня или моллюска, затем превращается в странного крошечного гуманоида с декоративными, то есть совершенно нефункциональными ушами. Его слуховая система начинает реагировать на стимулы только на сроке примерно 18 недель.

Но акустика в материнской утробе, скажем так, отличается от акустики в концертном зале Куин Элизабет Холл в момент благоговейной тишины, когда поднятые руки дирижера готовы подать сигнал к рождению божественной мелодии. Там, в утробе, все жутко громко. Артерии и вены работают, словно завод, круглосуточно перекачивая кровь. Если записать звуки, которые слышны внутри человеческого тела, это будет похоже на саундтрек к фильму ужасов, а если все же выбирать музыкальный жанр, то на какую-то разновидность электронного авангарда типа индастриала.

С вами когда-нибудь случалось, что вы пропустили звонок в дверь или не услышали, как кто-то зовет вас с улицы, поскольку внутри было слишком много звуков? Примерно так же обстоят дела у плода. Мы не знаем точно, умеет ли плод думать, но точно известно, что он находится внутри пузыря с амниотической жидкостью, поэтому буквально своим лицом ощущает все происходящее, в том числе непрерывное бульканье, бурление и свист, издаваемые человеческими внутренностями.

Какие внешние звуки могут соперничать с таким аккомпанементом? Панк и тяжелый металл, пожалуй, пробились бы, а Моцарт, скорее всего, нет.

Одно «исследование», проведенное репродуктивной клиникой в Барселоне и легкомысленно растиражированное прессой и радиостанциями вроде Classic FM, утверждает, что эмбрионы обожают «Маленькую ночную серенаду» Моцарта, равнодушны к песне Адель Someone Like You и терпеть не могут композицию Y. M. C. A. коллектива Village People.

Я уверен, что решающий фактор в этом исследовании – не то, что думает о Village People плод, а то, что думает мать. В конце концов, именно ей пришлось слушать их музыку, а не мешанину абстрактных телесных шумов. Если уж выбирать какую-то спекулятивную теорию о том, что и как воздействует на еще не родившихся детей, я скорее поверю в ту, которая утверждает: на плод влияет настроение матери.

°°°

Так называемый эффект Моцарта основан на исследовании интеллекта, проведенном в начале 1990‐х психологом Фрэнсис Раушер. В исследовании приняли участие 36 студентов, которые прослушивали сонату Моцарта или «расслабляющую композицию», либо находились в тишине, после чего должны были выполнить ряд заданий на пространственное мышление. С одним из заданий, связанным со складыванием листков бумаги, слушатели Моцарта справились вроде бы лучше остальных.

Даже если оставить в покое саму идею тестирования интеллекта, к которой есть вопросы, результаты этого исследования были спорными и довольно сырыми. Сама Раушер была поражена тем, что ее имя стало появляться в газетах и журналах по всему миру, и чем больше становилось статей, тем дальше они были от реального исследования. Ее студенты постепенно превратились в детей, потом в младенцев, и наконец в эмбрионы. Открытое ею врéменное (и, возможно, случайное) улучшение способностей к сгибанию бумаги мутировало в устойчивое повышение общего интеллекта.

Последующие исследования показали, что эффекта Моцарта на самом деле не существует, и даже сама Раушер утверждала: «Нет доказательств, что прослушивание детьми классической музыки приведет к какому бы то ни было улучшению когнитивных способностей. По моему скромному мнению, это просто миф». Когда ее спросили, почему ее эксперимент подвергся такому чудовищному искажению и распространился повсюду, точно вирус, она предположила: «Думаю, родители очень хотят дать детям все возможности, какие только могут».

°°°

В бестселлере бывшего музыкального критика и необыкновенно успешного предпринимателя Дона Кэмпбелла «Эффект Моцарта для детей: как пробудить ум, здоровье и творческие способности вашего ребенка с помощью музыки» (The Mozart Effect® for Children: Awakening Your Child’s Mind, Health, and Creativity with Music) есть глава под названием «Гори, гори мой нейрончик». Очевидно, читателям / родителям пытаются внушить мысль, что нейроны в головах их детей так и засветятся интеллектуальной энергией. Однако рекламная стратегия книг и компакт-дисков Кэмпбелла строится не только на идее, которая была модной в 1990‐х, его бизнес-модель гораздо более продуманна. Второй столп, на котором держатся продажи, – извечное и такое же древнее, как самая первая колыбельная, желание новоиспеченных родителей сделать так, чтобы их маленькое сокровище наконец перестало кричать и уснуло.

Рондо, аллегро и вариации Моцарта, собранные Кэмпбеллом на первом диске Music for Newborns: A Bright Beginning предназначены для «пробуждения и стимуляции мозга»: изможденные родители могли утешиться тем, что их чрезмерно бодрый младенец хотя бы умнеет с каждой минутой. Эти оживленные композиции дополняются «умиротворяющими серенадами, которые нежно подготовят новорожденного ребенка (и новоиспеченных родителей) к глубокому, качественному сну…» Кэмпбелл выпустил широкий ассортимент компакт-дисков в таком духе – разнообразные серенады, анданте, адажио и ларгетто в подборках под названием Music for Babies Vol. 1: From Playtime to Sleepytime или Music for Babies Vol. 2: Nighty Night.

Такого рода предпринимательские идеи существовали еще на заре развития звукозаписи, а со временем был освоен весь классический репертуар – от Berceuse («Колыбельной») Шопена до Sandmännchen («Песочного человечка») и Wiegenlied («Колыбельной») Брамса. Все это волшебные мелодии, благодаря которым младенческие крики сменяются мирным посапыванием.

Существуют теории, что первой музыкой в истории человечества были песни матерей своим детям и что эти колыбельные стоят и у истоков языка. Мы не можем наведаться к нашим предкам-австралопитекам и проверить, так ли это, но два обобщения кажутся вполне резонными: (1) люди стремились угомонить вопящих младенцев на протяжении всей истории и (2) музыка, имеющая какое-то практическое применение, всегда была приоритетнее той, чья главная ценность заключалась только в ее художественных достоинствах.

°°°

Но вернемся в хипстерское кафе в Фолкстоне, где я наблюдал за «Мини-музыкантами». Без сомнения, родители, приводящие детей на такие занятия, искренне желают своим чадам развить повышенный интерес и любовь к музыке. Возможно, некоторую роль играет и необходимость ежедневно чем-то занимать детей, чтобы они куда-то выплеснули энергию и поскорее уснули вечером. С этой точки зрения пение и хлопание в ладоши эквивалентно посещению детской площадки в парке.

К тому же здесь отличный кофе и вкусные пирожные, не говоря уже о возможности пообщаться с другими людьми своего возраста и социального статуса, оказавшимися в той же лодке родительства.

Наблюдая за ними, я размышляю о принадлежности к определенному племени или классу, о моде, о разграничении между крутым и убогим. Взрослые видят в музыке очередное поле битвы за самоидентификацию и классовость. Как обреченно отметил Питер Гэбриел в интервью, процитированном ранее, музыка – «это часть артиллерии, с помощью которой вы сообщаете миру о себе». Любовь к правильной музыке обеспечивает признание и одобрение со стороны вашей социальной группы, а к неправильной провоцирует отчуждение и даже изоляцию.

Каждый взрослый становится ветераном этого воспитательного процесса, в котором он принимал участие много лет. Он получал награды или же, напротив, неодобрительные тычки, сигнализирующие об опасном отклонении от общего курса, если ему случалось увлечься музыкой, выбранной для отождествления с ней себя Людьми, Которые Не Мы. У каждого племени свое артиллерийское вооружение.

Малышам пока далеко до ветеранов. Их музыкальная диета, как и пищевой рацион, определяется семейным окружением, поэтому они сталкиваются с набором одних звуков и полностью ограждены от других, но, в отличие от своих родителей, впечатлительны, податливы и открыты для всего нового.

Другими словами, у них пока нет музыкального вкуса.

Однако вскоре их родные и друзья это исправят.

°°°

Рано или поздно наступает возраст, в котором ребенок начинает задумываться о своем музыкальном вкусе и сравнивать себя с более крутыми сверстниками. Сидя в кафе и наблюдая за «Мини-музыкантами», я думаю, что возраст от полутора до трех лет – это еще не оно.

Этим малышам не стыдно распевать «С нами становись в кружок» и «Мы ногами топ-топ-топ». А вот глядя на лица некоторых мам и пап, я замечаю, что тридцатипятилетним хипстерам это кажется неловким. Их смущение облегчается только тем, что в этом глупом занятии участвуют и другие взрослые. (Мы ведь собрались именно для этого, не так ли?)

Я и в самом деле частенько замечаю, что присутствие маленьких детей скрашивает социальную неловкость. Люди кажутся более расслабленными, опускают планку притязаний и ослабляют защиту, так как понимают, что нет никакого смысла поддерживать видимость – она все равно будет разрушена, поскольку дети не умеют играть в такие игры.

В ответ на это общество закрывает детям доступ в большинство мест, предназначенных для серьезного общения.

Я бы предпочел совершенно противоположный подход: разрешать детям присутствовать на политических дебатах, научных лекциях, вручении литературных премий и в новостных студиях на телевидении, на бизнес-конференциях, показах мод, в военных штабах – в общем, в любых местах, где принято строго придерживаться протокола, царит нервная обстановка, и людей вынуждают всеми силами отрицать и скрывать свою человечность. Подозреваю, многим мероприятиям такого рода пошло бы только на пользу, если бы там звучали полные детской непосредственности возгласы: «Это мой папа!», «Ты боишься щекотки?» или «Я покакал!»

°°°

Одни из главных источников бессмысленных страданий в человеческом обществе – это неуверенность и стыд по поводу своей одежды и сравнение ее с одеждой других людей. Это начинается довольно рано. Хотя, пожалуй, все же не в полтора года.

Мини-музыканты, за которыми я наблюдал, были одеты в то, что выбрали для них родители, и не испытывали никакой неловкости по этому поводу. Я заметил множество забавных огрехов в стиле и сочетаниях цветов, обусловленных вечным поиском компромисса между тем, что еще не мало, что удобно, что позволяет быстро сменить подгузник, что не в стирке, что ребенок пожелал надеть сегодня и что удалось отыскать в спешке перед выходом из дома. От некоторых детей так и веяло 1980‐ми – и едва ли это было намеренно. Полосатые гетры, кроссовки и джемпер из полиэстера, розовое платье с оборками и угги, майка, надетая поверх футболки с длинным рукавом и так далее. Тоддлер, которого родители одевали в спешке, по части экстравагантности в одежде легко даст фору музыкантам Haysi Fantayzee или Bananarama.

Один из детей одет в классный розовый свитер с изображением красно-синей молнии, как на обложке альбома Aladdin Sane, но я не могу спросить, что он думает о Дэвиде Боуи, потому что рот у малыша занят соской и все внимание уходит на то, чтобы держаться на ногах и не падать.

Главный смысл нынешнего мероприятия для этого ребенка – побыть среди сверстников. С этой точки зрения занятие с Карен – такая же музыкальная тусовка, как концерт классической музыки в Уигмор-Холле или ежегодный метал-фестиваль, где алкоголь льется рекой. Это возможность пообщаться с себе подобными.

°°°

Но мы отклонились от темы. Что там насчет музыки? Хороша ли она?

Маленькие музыканты неплохо попадают в ноты и похожи на утят или котят, храбро вступающих в игру с представителем другого вида. Это производит на меня должное впечатление. Разумеется, Паваротти и Селин Дион среди них вы не найдете, но тоддлеры физически не способны с ними сравниться. Их голосовые связки и языки еще развиваются, они выговаривают «любовь» как «юбофь», и едва ли их артикуляционные возможности позволяют им воспеть «юбофь» как «самую великолепную вещь на свете».

«Доу-ри-ми» и никаких фа-диезов с задержанием на кварте, спасибо большое. Песенки, подобранные Карен для занятия, представляют собой очень непритязательные мелодии из небольшого числа нот, выстроенных в простые последовательности. Вы никогда не задумывались, почему в англоязычном мире распространен такой ограниченный набор детских песенок и колыбельных? Репертуар поп-музыки для взрослых постоянно меняется: старые стандарты сменяются новыми. А детские песенки все те же на протяжении многих столетий. Лондонский мост падает по крайней мере с 1744 года, три слепых мышки уже двести с лишним лет бегут за женой фермера. Почему так?

Сдается мне, дело в том, что эти всем знакомые песенки прошли жесткий дарвиновский отбор и доказали свою полезность. Они работают, вот и весь секрет. У детей получается следовать этим примитивным мелодиям куда лучше, чем более утонченным мотивам, пусть даже сочиненным талантливыми композиторами, которые любят детей и были бы счастливы, если бы их произведение стало настоящим хитом среди юной публики. Сочетание предельной простоты и легкой запоминаемости оказывается именно тем, что нужно.

Для тоддлера даже песенка Three Blind Mice представляет собой сложную задачу – почти такую же сложную, как сходить на горшок. Когда вашему мозгу всего несколько месяцев, очевидные вещи пока неочевидны, а простые вовсе не так уж просты. Младенец еще не успел пресытиться мажорной гаммой с переходами между до, фа и соль с репризой. Ему пока неведома потребность взбодрить свой пресыщенный вкус уменьшенной септимой.

°°°

Но за уроки Карен платят не дети, и она прекрасно понимает, что взрослые, достаточно продвинутые для Radiohead, Руфуса Уэйнрайта и Рианны, могут не выдержать, если им пять лет подряд придется петь «Черная овечка, дашь ли ты нам шерсть» (Baa Baa Black Sheep). Поэтому Карен пытается облечь знакомые мелодии в новые слова. Так, Frère Jacques всплывает несколько раз в течение занятия, но с разным текстом: «Глазки наши видят, ушки наши слышат» или «Милый мой дружочек, дочка иль сыночек». Песня о черной овечке превращается в песню о снежках, This Old Man – в Little Owl, Jingle Bells – в Icy toes, chilly nose и так далее, и тому подобное.

Наступает момент, когда детям раздают музыкальные инструменты: ксилофоны, барабаны, маракасы, погремушки, колокольчики. Я готовлюсь к адской какофонии, но малыши обращаются с инструментами на удивление сдержанно.

Карен задает ритм, наигрывая на гитаре: «И раз, и два, и три, и стоп!»

И раз, и два, и три, и стоп.

Это игра, а дети любят играть. Принцип тот же, что у любых ритмических упражнений, некоторых народных танцев и хедбэнгинга. The Temptations, шагая вперед левой ногой и одновременно прищелкивая пальцами, делают то же самое.

О том же пели в свое время Jackson 5: «Эй-би-си, просто как раз-два-три».

°°°

Суждено ли кому-то из этих малышей стать прославленным музыкантом? Я заметил, что одна девчушка била в свой боуран в идеальном ритме, словно всерьез пыталась аккомпанировать. После занятия мы с Карен поговорили о ней. Некоторые дети, как считает Карен, обладают «врожденным чувством ритма». Она рассказала, что ее сын, когда был еще совсем маленьким, отбивал ладошкой по ее спине ритм псалмов, которые пели в церкви.

YouTube, эта бесконечно расширяющаяся ярмарка различных чудес, сбивает с толку свидетельствами невероятных талантов маленьких бутузов. Там можно увидеть двухлетнюю девочку, с большим щегольством танцующую и поющую под песню Карди Би. (Ей в самом деле всего два? Она выглядит старше, но родителям, загрузившим этот ролик, наверное, виднее… Они, впрочем, озолотились на рекламе.) Сколько семей по всему миру живут на деньги от миллионов просмотров, набранных их срежиссированными «семейными моментами», снятыми на видео? И сколько таких юных талантов есть в мире? Думает ли двухлетняя девочка, что «мокрая киска» Карди Би – это действительно кошка, и если нет, то что это, по ее мнению?

Над этими вопросами сам Кьеркегор сломал бы голову. Не буду я об этом размышлять, лучше понаблюдаю за маленькими музыкантами Карен в моем любимом приморском городке зимним утром.

°°°

Неудивительно, что этот вокально-инструментальный ансамбль, ни одному из исполнителей в котором еще не стукнуло трех, не может выступить на сто процентов слаженно. Некоторые музыканты начинают капризничать, некоторым срочно нужно в туалет. Одна мама делится с другой гелем для десен, потому что у оркестранта режутся зубы. Время от времени то один, то другой ребенок так увлекается своим инструментом, что выпадает из общей мелодии.

Такое поведение не встретило бы понимания на репетиции Берлинского филармонического оркестра или на концерте Фредерики фон Штаде, но здесь оно вполне приемлемо.

На самом деле, если подумать, такое поведение уместно и нормально на многих взрослых мероприятиях – в ночных клубах, на дискотеках и музыкальных фестивалях. То есть на вроде бы посвященных музыке сборищах, где значительная часть аудитории ее вообще не слушает, потому что занята поисками уборной, попытками общаться с помощью криков прямо в уши, добычей пива или травки, выбором сексуального партнера или потому что собравшимся попросту холодно, голодно и не особо весело. На любой тусовке в вашем городе в любой день недели очень и очень многие посетители будут погружены в размышления о драмах, которые занимают в их жизнях, головах и сердцах настолько большое место, что никакое музыкальное произведение, каким бы великолепным оно ни было, не может с ними тягаться.

По сравнению с такой самопоглощенностью «Мини-музыканты» на удивление открыты и восприимчивы к общей радости, которую может подарить музыка. Карен, родители и парочка детей постарше держат за края одеяло, внутренняя поверхность которого расшита звездами. Остальные дети лежат на полу и смотрят на искусственное ночное небо. Все поют Twinkle, twinkle little star…

Может, это не то же трансцендентное переживание, что сидеть в Альберт-холле в момент апогея Девятой симфонии Бетховена. Но если вам всего два года, возможно, для вас это почти то же самое.

Ушами младенца 2: какая-то гадость типа кошачьих какашек

Один мужчина рассказал мне об унизительном эпизоде, который ему довелось пережить в 1976 году: не подумав, он рассказал одноклассникам, что ему нравится группа Slade, а те глумливо сообщили ему, что Slade – отстой, и их уже целую вечность никто не слушает, это всем известно. Ему было девять лет.

Обидчики не были музыковедами и даже не особенно интересовались музыкой. Не то чтобы они могли дать профессиональную оценку инструментальным партиям Slade и прийти к выводу, что у ELO больше воображения. Или что вокал Нодди Холдера недотягивает до творческих задач, которые группа решает в нынешнем периоде. Они просто договорились, что раньше их компании нравилась музыка Slade, а теперь нет, потому что Slade – это тупо, и все, кому они нравятся, тоже тупые.

°°°

Взрослые куда лучше подготовлены к таким потрясениям и куда лучше от них защищены. Они научились считывать культурные коды, прежде чем открыть рот. Журналисты и инфлюэнсеры вовремя подсказывают им, в какую сторону повернулся флюгер общественного мнения о Мадонне или Тейлор Свифт (Мадонна впала в немилость, Свифт чуть приподнялась в чартах), и демонстрируют, как обращаться с этим знанием.

Но даже самые подкованные взрослые иногда промахиваются. Мне доводилось видеть выражение лиц людей, которые ошиблись, определяя, какая музыка считается приемлемой. Натянутая улыбка, напряженный высокий тон голоса, отблеск страха во взгляде. Они чувствуют себя как ребенок, явившийся в школу в футболке с Флинтстоунами и осознавший, что за прошедшую ночь многое поменялось, и теперь все балдеют от марвеловских супергероев.

°°°

Недавно в поезде я увидел рекламу приложения под названием Treatwell, которое помогает пользователям записаться в салон красоты или парикмахерскую. «Нужна стрижка?» – гласила надпись на плакате с диаграммой разных времязатратных и неудобных вариантов, которых можно счастливо избежать, скачав приложение Treatwell. Один из этих нежелательных вариантов – досадная необходимость звонить в салон по телефону и выслушивать отвечающего на звонки робота. Эта опция подписана так: «Все линии заняты. Вы семнадцать минут слушаете песню Энии».

Было время, в 1990‐х и даже в начале 2000‐х, когда именно такую музыку и хотели бы слушать клиентки парикмахерских. Эния считалась утонченной и загадочной исполнительницей, немного не от мира сего, в ее песнях угадывались кельтские мотивы, и она играла на синтезаторе, что позволяло слушателю выйти из своей буржуазной зоны комфорта и ощутить погружение в будоражащий душу авангард.

Когда Эния перестала быть всем этим и превратилась в раздражающую мелодию ожидания, которую любой нормальный человек предпочтет не слушать?

Или вот возьмем U2. («Ты бери, а нам не надо», так и слышу я.) Когда-то они были модной группой. Сегодня уже нет. Менеджеры тратят целые состояния в попытках убедить нас, что U2 все еще актуальны, но хипстеры (и значительная часть обывателей, которые думают о себе, что они хипстеры) считают Боно скучным старым пердуном, а Эджа – далеко не таким резким, как предполагает его псевдоним.

Еще в 2005 году Пол Морли, музыкальный обозреватель, начинавший как самопровозглашенное дерзкое молодое дарование в культовом медиа NME и добившийся авторитета и признания как блюститель всего крутого, написал для The Observer восторженную статью, в которой утверждал, что U2 отнюдь не утратили значимости. «Только U2 до сих пор чтят идеи и идеалы конца семидесятых и начала восьмидесятых – периода, который, как мы понимаем сегодня, был намного важнее многих других с музыкальной, философской и артистической точек зрения, и несут эти идеалы в наступивший новый век».

Это было словно вчера, но в то же время целую вечность назад. Восхищаться U2 в 2020‐х – значит получить черную метку в глазах любого хипстера. Они настолько неактуальны, что даже критиковать их никто не удосуживается. Все, кто в курсе текущей музыкальной повестки, просто игнорируют U2 так, словно их не существует в природе, хотя группа продолжает выступать и собирает полные стадионы везде, где эти стадионы есть.

Когда ситуация изменилась? Трудно сказать. Публика, у которой нюх на тренды, начала отворачиваться от U2 еще в конце 1990‐х. Пол Морли наверняка осознавал, что петь этой группе дифирамбы в 2005‐м – рискованный шаг для «дерзкого молодого дарования». Но ему тогда было уже сорок восемь, и он повелся на фишку U2 – имидж мужчин за сорок, закаленных в боях и украшенных шрамами, но все еще голодных и полных сил.

Так что читателям The Observer, которые хотят быть крутыми и убеждены, что Пол Морли круче них, пришлось поверить, что группа, считавшаяся уже неактуальной, на самом деле еще ого-го, просто многие непостоянные и только с виду крутые люди переключились на что-то другое, оставив поле по-настоящему крутым и преданным знатокам.

Я не знаю, как лучше описать то, что тогда произошло. Двойной блеф? Четверной блеф? Как бы то ни было, весьма утомительно в социальном смысле.

Когда-то давно Пол Морли был ребенком. Он тянулся бледно-розовыми ручонками из колыбельки навстречу различным звукам. Так же в раннем детстве делали и нынешние читатели The Observer, которые на протяжении десятилетий упорно утверждали, будто Ник Дрейк нравился им задолго до того, как его песню использовали в рекламе «Фольксвагена», которые стеснялись своего подросткового увлечения группой Ned’s Atomic Dustbin и с ужасом вспоминали, как однажды (к счастью, это было еще до эпохи документирования всего и вся) ляпнули, что диско – это вполне о’кей для девчонок, гeeв и чернокожих, но что делать тем, кому хочется более интеллектуальной музыки?

°°°

В каком возрасте дети приобретают твердые убеждения в отношении музыки и начинают беспокоиться о социальном одобрении или порицании, которым общество реагирует на наши музыкальные предпочтения? В каком возрасте дети начинают врать о том, какая музыка им нравится, и завидовать чужому вкусу? В каком возрасте они начинают стыдиться своего?

°°°

Механизм влияния зарождается на животном уровне, где существуют тонкие схемы вознаграждения или его отсутствия. Какое поведение получит одобрение со стороны тех, кто распределяет пищу и кров? Нам хочется, чтобы они нам улыбались.

Рафинированные родители из среднего класса, тяготеющие к определенным видам культуры, возликуют, если их дочь начнет размахивать руками, словно дирижер, под музыку Бетховена, а сын – самозабвенно кружиться под Кёртиса Мейфилда, но напрягутся и обменяются страдальческими взглядами, если ребенок радостно затопает ножками, услышав футбольный гимн или последний хит поп-группы. И в свою очередь дети, растущие в семьях, которым нравятся последние упомянутые жанры, будут чувствовать себя более уверенно, если им тоже будет нравиться такая музыка.

Даже без учета психологии родители и опекуны почти полностью контролируют поступающую извне информацию на протяжении первых лет жизни ребенка. Покупают – или не покупают – определенную музыку. Посещают музыкальные мероприятия или не ходят на них. Они включают или выключают радио, переходят с одной станции на другую.

Точно так же они переключают каналы в мозге ребенка, где сформированы нейронные связи, ассоциирующиеся с Radio 1, или Kiss FM, или тишиной, или игрой на пианино в большой комнате, в которой пахнет листвой, или прослушиванием аудиокассет при шуме мотора во время дальних поездок.

°°°

Дети, в том числе тоддлеры, о которых я писал в предыдущей главе, не выносят эстетических суждений. Если заставлять малышей слушать музыку, когда они хотят заниматься чем-то другим (есть, обниматься, спать, валяться на траве), им это может не понравиться, но у них нет никакого мнения о талантах Астора Пьяццоллы или Пола Уэллера.

Если ребенку в неподходящий момент поставить Пола Уэллера, это будет равносильно попытке натянуть на малыша свитер, когда ему и без того жарко. Астор Пьяццолла будет восприниматься как полная ложка овощного пюре, которую пытаются впихнуть в закрытый рот. Безусловно, раскачиваться у папы на руках под звуки его любимой музыки – замечательно, особенно если у вас все в порядке, но если подгузник мокрый, а мама (которая до этого наблюдала за вами и улыбалась) вышла из комнаты, эти звуки сразу перестают быть приятными.

Спустя несколько лет ребенок узнает, что Пол Уэллер – это не нечто загадочное, возникающее само по себе, как погода. Ему станет понятно, что Пол Уэллер – это набор определенных мелодий, которые папа достает оттуда, где эти мелодии хранятся, точно так же как он достает кукурузные хлопья из кухонного шкафчика и как мама достает чистые трусы из комода.

Еще через какое-то время выяснится, что Пол Уэллер – это не игра, которую затеял папа, а отдельный от него человек со смешной прической. Он сочиняет музыку, которая нравится папе, и папа будет счастлив, если тебе она тоже будет нравиться.

И еще через год или два ты с восторгом обнаруживаешь, что существует огромный ассортимент отличающейся от Пола Уэллера музыки, которую сочинили специально для детей твоего возраста и исполняют люди, похожие на разноцветные игрушки, и что от этой веселой, озорной, шипучей и бурлящей музыки балдеют твои сверстники.

К девяти годам ты, вероятно, уже понимаешь, что Пол Уэллер – «папин рок», а «папин рок» – это не круто.

°°°

Социальная группа гораздо лучше родителей учит тому, какие ответы правильны, а какие нет. Большинство детей принимают любовь родителей как данность, а вот принадлежность к группе сверстников гораздо более обусловлена сиюминутными капризами ее лидеров. Когда вы в следующий раз будете проходить мимо детской площадки или школьного двора, где вроде бы беззаботно резвятся дети, напомните себе о том, что это сложная социальная экосистема доминирования и подчинения. Вожаки стаи натаскивают потенциальных отщепенцев с помощью простых приемов: пожатие плечами, пустой взгляд, закатывание глаз, смешок.

Продолжать любить The Pussycat Dolls после того, как все подружки уже разлюбили эту группу требует от девочки почти сверхчеловеческой уверенности в себе – особенно потому, что она взращивается действиями, вызывающими одобрение окружающих. При этом социальное поощрение за демонстрацию должного восхищения новинкой, которая всем нравится, не заставит себя долго ждать.

Однако наряду с потребностью соответствовать группе у молодых особей имеется и противоположное стремление – быть особенным. Капитализм культивирует стандартизированное массовое потребление, одновременно насмехаясь над «стадом». Что есть истинный индивидуализм? Общество говорит вам, что вы уникальны и дерзки, когда идентифицируете себя с той или иной демографической рыночной аудиторией. Как это влияет на вашу неповторимую личность и врожденный характер? Есть ли у нас какое-то самобытное «я», существующее независимо от внешнего влияния?

Вероятно, лучшее определение характера – это способность любить The Pussycat Dolls даже тогда, когда члены вашей социальной группы сочли их творчество отстоем.

°°°

К тому возрасту, когда дети понимают, что выражение мнения может очаровать или причинить боль, польстить или разозлить, они готовы стать музыкальными критиками. Готовы использовать песни и исполнителей в качестве талисманов, которые помогают отстоять свою позицию на насесте правоты и столкнуть других с их насестов.

Обществу, как и музыке, нужна динамика. Вы можете почувствовать себя на высоте только по сравнению с другими, которые оказались внизу. Чтобы девятилетние судьи могли ощутить удовлетворение от того, что им больше не нравится группа Slade, должны существовать невежественные неудачники, которым она до сих пор по душе.

°°°

Взрослые – настоящие мастера этого дела. С помощью обзоров музыкальных новинок, документальных фильмов, журнальных статьей, соцсетей и разговоров с другими взрослыми, потребляющими аналогичный контент, они создают особый языковой код, обосновывающий их симпатии и антипатии. Они могут говорить о том, что Depeche Mode «протухли» или, напротив, «вернулись в форму» в новом альбоме. Они могут не знать названий многих цветов, растений или деревьев, но хорошо разбираются в названиях музыкальных жанрах, помня о том, как однажды, году этак в 2007‐м, кто-то косо на них посмотрел, когда они обмолвились, что никогда не слышали о дабстепе. Они могут со знанием дела рассуждать о «стене звука», называть какую-то композицию «перегруженной» или «бедной» с точки зрения ее звучания, разбрасываться эпитетами типа «драйвовый» и знают, какие мелодии причислить к похожим на «битловские», «депешистские» и так далее.

Дети не обладают столь богатым словарным запасом, но им тоже надо как-то участвовать в этой игре. Они догадываются, что невежество – признак слабости, что оно делает их мягкое брюшко уязвимым для потенциальных хищников. Так что детеныши должны знать все то же, что и взрослые особи, или хотя бы умело притворяться.

И они быстро учатся. Я слышал, как восьмилетние дети объясняют разницу между роком и металлом, и видел, как они презрительно закатывают глаза, определив некую песню как «эмо» – жанр, который, по их мнению, утратил позиции по сравнению с недавним прошлым (то есть временем, когда они носили слюнявчики и не могли поесть, не перемазавшись пюре с ног до головы).

°°°

Мой любимый возраст с точки зрения отношения к музыке – примерно с трех до семи лет. Восхитительно бестолковые, отчаянно уверенные в себе, они блестяще справляются с блефом, практически не владея соответствующими инструментами. Всего через несколько лет они освоят все эти навыки, однако сейчас они трогательно неуклюжи. И слава богу, скажу я вам. Взрослые притворяются, что вещи, которых они не знают, просто скучны, но шестилетние невежды бывают такими потешными!

И потом, в своем невежестве они иногда могут высказывать невероятно меткие суждения. Как-то я показал дочке моего гостя целую книгу фотографий Дэвида Боуи, в том числе ранних, когда он еще гримировался под мима и изображал Пьеро.

«Когда у тебя на лице много грима, – поведала она мне, – все жжется и чешется, но ты не можешь пойти домой и умыться, пока тебя не увидит достаточно много людей». Думаю, этот анализ неудобств, которые приходят вслед за славой, не уступает своей глубиной содержанию песни Боуи Fame.

Как-то в интернете мне попался пост с размышлениями матери: «Мой трехлетка вообще-то не особо интересуется музыкой, если там нет паровозиков или деревенских животных, но пару недель назад я приобрела коллекцию лучших песен иэна дьюри на двух дисках […] и теперь он просто с ума сходит по „этому смешному дяде“, может буквально часами разглядывать его фото на обложке. как и ожидалось, его любимая вещь [Hit Me With Your Rhythm Stick]. его страшно веселит, что дядя поет „hit me!“, ведь его-то учат, что дерутся только непослушные дети. когда он в первый раз услышал эту песню, он забавно отреагировал на соло саксофона: „…ой! мышка пищит!“»

Соло саксофона и в самом деле похоже на мышиный писк, а Иэн Дьюри, безусловно, был непослушным мальчиком.

Как-то раз журналист газеты The Guardian провел среди шестилетних респондентов опрос об их отношении к исполнителям «классического рока». Оказалось, что Nirvana обязательно победила бы в конкурсе Pop Idol и что группы The Who, Led Zeppelin, Cream и The Doors уступают панк-поп группе Busted. (Я могу понять отвечавших. Все зависит от того, что мы ищем, правда же?) Холли кажется, что Джонни Роттен «звучит как злодей в мультике о Скуби-Ду», а София считает, что Боб Дилан «поет так, словно нюхает какую-то гадость типа кошачьих какашек».

Эти замечания демонстрируют, насколько безжалостно точным бывает детское восприятие. Авторитетный музыкальный критик Саймон Рейнольдс как-то писал о «катарсическом характере» пения Роттена / Лайдона, которое напоминает «вопли муэдзина», а Клинтон Хейлин восхищается его «бритвенной остротой, наводящей на мысли о человеке, который устал выкрикивать правду, и сосредоточенной напряженностью, говорящей о том, что певец выкладывается на сто процентов». В глазах малышки Холли Роттен превращается в человека, построившего карьеру на умении петь как мультяшный злодей. София в свою очередь не уступает Дилану по части иронии: в песне Like A Rolling Stone (в составленном детьми рейтинге она оказалась ниже опуса группы Busted) Боб и в самом деле поет так, будто понюхал современное общество и счел, что оно пахнет кошачьим дерьмом.

°°°

Я не утверждаю, что дети понимают песни лучше, чем взрослые. Песни содержат тексты, написанные взрослыми, и у нас, других взрослых, есть шанс понять, что нам хотели сказать авторы, а у детей с их ограниченным словарным запасом и небольшим жизненным опытом такой возможности скорее нет. Как гласит песня Grandmaster Flash The Message, «у ребенка нет состояний ума, он слеп к путям человеческим».

Слушая I Heard It Through The Grapevine Марвина Гэя, вы, как и я, понимаете, что grapevine – это виноградная лоза, и здесь она употребляется в составе идиомы, которая означает «узнать что-либо из третьих рук». Вероятно, вам даже известно, каково это – узнать из третьих рук о неверности партнера. Мы вполне можем представить, что имеет в виду Мик Джаггер, когда поет, что «не может получить удовлетворение» (can’t get no satisfaction), и прекрасно понимаем, что в джунглях, упомянутых в The Message, не водятся львы и бегемоты.

Взрослые умеют бороться с невежеством, получая знания. Дети перепрыгивают к выводам, поскольку прыгать умеют хорошо, а пользоваться авторитетными источниками информации – не очень. Если я поставлю песню Фелы Кути Expensive Shit («Дорогое дерьмо») шестилетнему ребенку, он наверняка решит, что в мире существуют какие-то люди, зарабатывающие на жизнь продажей какашек. А если я объясню, что текст песни написан на нигерийском пиджине, ребенок может подумать, что раз pigeon – это голубь, значит, речь о птичьих какашках.

Честно говоря, даже мне в моем возрасте не так-то просто понять, о чем эта песня. Там есть строчка «Them go use your shit to put you for jail. Eh! Alagbon!» («За дерьмо сажают людей в тюрягу. Эй, Алагбон!»), и она мне вообще ни о чем не говорила, пока я не узнал, что Фела Кути однажды оказался в отделе уголовного розыска полицейского участка Алагбон Клоуз в Лагосе, и копы не хотели его выпускать, пока вместе с испражнениями не выйдет косяк, проглоченный им при задержании. В итоге это понять удалось, но сильный акцент исполнителя мешает мне разобраться, что означают остальные строки.

Шестилетним детям становится страшновато, когда они чего-то не понимают. Они маленькие уязвимые создания в большом мире, и им неоткуда узнать, что известно их ровесникам, и использовать знания для демонстрации собственного превосходства. Чтобы не показывать своего невежества, дети блефуют и надеются, что сумеют разобраться в остальном по ходу дела.

Я же могу оценить всю глубину своего невежества. Я осознаю, что живу в стране, где очень мало нигерийцев. И что большинство людей, с которыми я могу столкнуться, – даже темнокожих – скорее всего, не знают, кто такой Фела Кути, и уж точно не в курсе истории его арестов. Так что у меня есть фора. Более того, я могу набрать дополнительные очки, если скажу, что почти ничего не знаю об африканской музыке, что верно в абсолютном выражении, но представляет собой приуменьшение в большинстве контекстов, в которых я оказываюсь. Так что можно расслабиться: унижение мне не грозит. Я даже заработаю некоторый социальный капитал, потому что Фела Кути «круче», чем Slade или Джастин Бибер.

°°°

Эта игра, в которую мы все играем с нашими соплеменниками и с чужаками, чью музыкальную эрудицию мы сходу оцениваем, чересчур сложна для детей. Она основана на понимании истории, а они еще не знают, что это такое, поскольку родились буквально вчера. И они еще не выучили достаточно слов, чтобы играть в эту игру. Их словарный запас – лишь стартовый набор.

Неудивительно, что голова ребенка буквально набита ошибками слуха и неправильными толкованиями. В интернете можно найти множество сайтов, где люди описывают, как в детстве неверно услышали и поняли слова какой-то песни. Привычные к сказкам и фантастическим историям, дети легко верят в то, что в популярных песнях то и дело возникают гротескные образы, как, например, электрические груди и туфли-косилки в песне Элтона Джона Bennie and the Jets или как жуткая Элеанор Ригби из одноименной песни The Beatles, которая держит лицо в банке и собирает свои глаза в церкви.

Такие языковые недопонимания не означают, что дети не могут оценить мрачного очарования песни Eleanor Rigby или веселой непосредственности Bennie and the Jets. Смыслы содержатся не только в тексте песни, но и в ее мелодическом содержании, звучании и фактуре. Одной из первых музыкальных композиций, которые мне понравились, была песня Vous Permettez, Monsieur? Сальваторе Адамо. Мне было семь, я не знал французского, но мог считать нервозность и стремление принять достойную позу, вступавшие в противоречие с абсурдной пафосностью оркестровой аранжировки, ироничными литаврами и комичным стуком по деревяным коробочкам. Полюбил ли я эту песню больше после того, как стал понимать, о чем в ней поется? Нет.

°°°

Чисто инструментальная музыка представляет собой, безусловно, отдельный мир, в котором пятилетний слушатель оказывается на равных с пятидесятилетним. Шестая симфония Бетховена звучит радостно и добродушно, а Девятая – величественно и эпично. Адажиетто из Пятой симфонии Малера звучит ужасно грустно, «Болеро» Равеля – неторопливо и церемониально, а «Марс, вестник войны» из сюиты «Планет» Холста – напряженно и угрожающе. «Гимнопедии» Сати навевают зимний покой и меланхолию.

Взрослые могут изучить упомянутые классические произведения и узнать дополнительную информацию, в том числе исторический контекст их создания. Мы способны раскопать некоторые факты о том, какие дела творились в музыкальных кругах в Вене в начале XIX века или в Париже в 1920‐х. Мы можем разобрать, какой инструмент производит те или иные звуки, и, почитав Википедию, задуматься о том, не говорит ли устойчивый, несломимый ритм «Болеро» о подступающем к Равелю старческом слабоумии.

Но позволят ли нам все эти сведения реагировать на музыку глубже, чем пятилетний ребенок? Сомневаюсь.

Разумеется, ни один ребенок не сможет соперничать с красноречием выдающегося немецкого критика Э. Т. А. Гофмана, утверждающего, что Пятая симфония «неудержимо влечет слушателя… в духовное царство бесконечного! […] душа всякого вдумчивого слушателя, конечно, будет глубоко захвачена именно этим невыразимым и полным предчувствий томлением и до самого заключительного аккорда – даже несколько мгновений после него – не в силах будет покинуть чудное царство духов, где ее окружали скорбь и радость, облеченные в звуки». Подобная витиеватость, если только это не просто пустая болтовня (а я не уверен, что это не пустая болтовня), в общем сводится к тому факту, что Эрнст Гофман был потрясен и ошеломлен – в хорошем смысле, – услышав эти звуки. Такие чувства вполне доступны и необученному ребенку.

°°°

Взрослость не гарантирует понимания, но у вас по крайней мере достаточный вокабуляр, чтобы притвориться, будто вы понимаете. Взрослый вполне может сказать что-то о «зловещем, настойчивом гитарном риффе», и это, без сомнения, прозвучит более интеллектуально, чем «Аргх-х! Вампиры!» Но чем это на самом деле лучше? Каждый раз, когда мы ощущаем превосходство над ребенком, выражающим наивное восприятие музыки, нам следует спросить себя: «А что в моем восприятии такого, что делает его лучше?»

Будучи ребенком, я сам понятия не имел, откуда взялась Вселенная, почему никто не падает с нашего земного шарика и что такое душа. Я до сих пор ничего в этом не понимаю, но умею оперировать такими терминами, как «теория Большого взрыва», «гравитация» и «бестелесная сущность». Словарный запас позволяет мне вообразить, будто я зажигаю вокруг себя маленькие электрические лампочки, одну за другой, пока не покажется, что я осветил всё.

Но Вселенная остается такой же темной, как и была.

«Сочувствую вашей утрте»

Среди первых пластинок, которые я купил в своей жизни, были Band On The Run группы Wings, In Rock Deep Purple и их же Made In Japan. Очевидный выбор для белого парня, растущего в австралийском пригороде в начале 1970‐х. Я заслушал эти альбомы до дыр, потому что других у меня особо и не было. Я изучил их до последней ноты и барабанного бита.

Ближе к двадцати я эволюционировал в настоящего знатока. Решил, что Band On The Run – середнячок, а пластинки Deep Purple чересчур напыщенны и сентиментальны, и это утомляет. Так что я от них избавился. Это место заняли более ценные произведения.

Вам, вероятно, кажется, что вы поняли, к чему я клоню, и что сейчас пойдет речь о том историческом дне, когда я вновь ощутил любовь к этим спутникам моей юности, о чувстве вины и желании немедленно вернуть их в свою жизнь, о восторге, охватившем меня при первых звуках до боли знакомых риффов.

Но нет. Я не чувствую никакой связи с этой музыкой. Услышав эти песни по радио или где-то еще, я узнаю их отличительные черты так же, как логотип Pepsi или портрет Наполеона, но в моем сердце ничего не вздрагивает. Эти звуки значат для меня не больше, чем приторные поп-хиты, доносящиеся из телефона случайных прохожих. И песня Smoke On The Water, которая когда-то была мне такой родной, сейчас не вызывает в душе никакого отклика. Близость исчезла без следа.

Я не понимаю чувства ностальгии.

°°°

Хотя вы наверняка понимаете.

°°°

У меня было несчастливое детство – но мало ли у кого оно было, это не мешает испытывать ностальгию. Для большинства людей воспоминания – не источник гормонов счастья, а нечто более глубокое, я бы даже сказал, глубинное. Это единственный способ сохранять контроль над тем, кто мы есть. Это кусочки пазла. На протяжении всей жизни нас то и дело потряхивает, и наш пазл несколько теряет целостность. Мы замечаем какую-то неполноту. И тут обнаруживаем кусочек, который считали утраченным, и он встает на место, и мы чувствуем облегчение: все в порядке, целостность восстановлена.

Я использую слова «мы», «нас», «наш» как риторический прием. На самом деле моя память работает иначе. Мой нейроатипичный мозг нашел другие способы сохранения целостности. Какие методы? Я не знаю, не могу сформулировать, потому что язык для описания идентичности был изобретен другими людьми – теми, чей мозг работает как у всех.

°°°

Я живу в настоящем. Не в философском смысле – мол, я провел внутреннюю работу, решил отпустить прошлое и перестать терзаться мыслями о том, что случилось, когда мне было четыре, двенадцать, двадцать три. А в том смысле, что мое прошлое меня не особо затрагивает. Это просто информация, большая часть которой уже стерта.

Поклонники моей прозы иногда спрашивают, отчего я не напишу автобиографический роман воспитания, в котором были бы изложены все невероятные события, сопровождавшие мое становление как личности. Мой папа был нацистом, мама – травмирована инцестом; уезжая со мной в Австралию, они оставили в Голландии других детей, я пережил лагерь для беженцев, травлю в школе, соседа-педофила и годы нищеты на грани выживания. Я отвечаю, что не ощущаю связи с этой историей. Я владею некоторыми фактами – далеко не всеми, – но эмоции мне придется выдумать. А если уж все равно выдумывать эмоции, лучше я напишу еще один роман вроде «Побудь в моей шкуре» или «Книги странных новых вещей».

°°°

Чего мне действительно не хватает, так это прустовского восторга узнавания, почти физиологического ощущения, что я – тот же, кем был когда-то. Пруст (или его герой) поймал это ощущение благодаря бисквитному печенью, но для большинства людей самыми действенными мадленками остаются музыкальные произведения. Песни и мелодии обладают волшебным свойством соединять настоящее с прошлым.

«Я словно перенесся в прошлое», – говорим мы. Или: «Это саундтрек всей моей жизни».

У моей жизни нет никакого саундтрека. Ничто не может перенести меня в прошлое.

Я, разумеется, помню, что у меня были и хорошие времена, и плохие, но они не завязаны на музыку – она существует сама по себе.

Как следствие, я слушаю музыку совсем не так, как вы. Если вы нормальный человек – говоря «нормальный», я не имею в виду, что вы посредственный или скучный, а подразумеваю, что ваш мозг имеет стандартные заводские настройки, – то относитесь к музыке совсем не так, как я. Вы неизбежно воспринимаете ее по-другому. У вас не получается делать это иначе.

°°°

В предисловии «Для кого эта книга» и в главе «Кто не любит музыку?» я утверждаю, что очень немногие люди наслаждаются музыкой как таковой. Для подавляющего большинства она имеет ценность лишь потому, что служит некоторой социальной цели или напоминает о событиях и отношениях прошлого. Вам могло показаться, что я преувеличиваю. Но так ли это?

Откройте любой музыкальный журнал, и вы найдете множество серьезных рассуждений об искусстве. Я листаю последний выпуск Uncut, и в рецензиях мне встречается немало формулировок вроде «живая, стремительная, буйная энергия краут-рока» или «самый амбициозный на сегодняшний день альбом». Uncut – довольно успешное музыкальное издание, каждый месяц его читают около пятидесяти тысяч человек. Однако он не идет ни в какое сравнение с YouTube, чья ежедневная аудитория исчисляется миллиардами. Миллионы пользователей поддаются позыву оставить комментарий под музыкальным видео. Приведу некоторые комментарии, оставленные самыми обычными людьми под клипом на песню Брайана Адамса Summer of ’69. (Аналогичные комментарии можно найти почти под любым музыкальным видео на YouTube.)

Пользователь 1: «Музыка – это какая то машина времени. Дело не в самой песне, а в воспоминаниях которые она вызывает. Эта песня переносит меня в прошлое, в 90‐е. Я вспоминаю, как впервые влюбился, как учился водить машину. Вспоминаю мой первый поцелуй. Не могу слушать эту песню без слез. Слова песни – „стоя на крыльце материнского дома, ты сказала, что всегда будешь ждать, и когда ты взяла меня за руку…“ – возвращают меня в тот час, когда моя бывшая девушка стояла на крыльце дома своей матери, и я помню, как она взяла меня за руку, заглянула в глаза и сказала, что любит меня. С ума сойти, какие воспоминания запускает музыка».

Пользователь 2: «Для меня то лето навсегда останется одним из лучших. Мне было 19, у меня была машина, девушка и бензин стоил всего 30 центов! Были же времена!»

Пользователь 3: «В то время жизнь казалась такой невинной, такой счастливой».

Пользователь 4: «Печально наблюдать закат поп-культуры, но я считаю, что вся хорошая музыка уже написана».

Пользователь 5: «говеные нынче времена. вокруг один депресняк, море секса и всякой электронщины. талантов не осталось».

Пользователь 6: «С этого момента все покатилось под откос. Хорошая музыка осталась в прошлом!»

Пользователь 7: «Моя мама умерла, когда мне было пять. После нее осталась аудиокассета с этим синглом. Она любила эту песню!:)»

Пользователь 8: «Понимаю, тяжело расти без лучшей женщины в твоей жизни».

Пользователь 9: «Сочувствую вашей утрте. Ваша мама всегда будет с вами».

Пользователь 10: «RIP мама. Люблю тебя».

Пользователь 11: «Summer of ’69 я слушала с моей первой любовью. Дэнни 1951–2017. RIP. Это были лучшие дни моей жизни…»

Пользователь 12: «Сболезню вместе с вами».

Пользователь 13: «Однажды вы с Дэнни снова встретитесь».

°°°

На YouTube нет редакторского надзора. Пользователи могут свободно писать все, что им навеяло музыкой. Они могли бы комментировать гитарные риффы Брайана Адамса, его вокальные данные, партию Томми Мэндела на синтезаторе; спорить о том, лучше или хуже эта композиция других, менее раскрученных песен Брайана Адамса или, раз уж на то пошло, лучше или хуже сам Брайан Адамс других, более раскрученных авторов и исполнителей.

Вместо этого они начали писать о том, о чем всегда говорят обычные люди, которых объединила музыка. Они говорят о себе. Заявляют о своем желании дружить. Заверяют, что понимают друг друга, даже если на самом деле это не так. Соболезнуют по случаю кончины ребенка / родителя / партнера. Вспоминают самые счастливые моменты своей жизни и рассуждают о том, что с тех пор цивилизация пришла в упадок.

«Прошу, помогите мне вернуться в начало 80‐х, – просит некий пользователь в комментариях под пафосным и нелепым клипом британской группы Spandau Ballet на песню Instinction. – Моя дальнейшая жизнь сложилась не очень, но с 80 по 85-й я точно был счастлив».

Композиция Pump Up The Volume британского коллектива M|A|R|R|S стала первым произведением, составленным в основном из сэмплов поп-музыки, возглавившим музыкальные чарты. Историки и музыкальные критики, описывая эту композицию, прибегают к таким эпитетам, как «революционная», «прорывная» и «эпохальная». Для тех, кому интересна техническая сторона вопроса, журнал Music Technology опубликовал большое интервью с одним из авторов, Мартином Янгом, проливающее свет на сложнейшую внутреннюю кухню творческого процесса: «В ритм-треке мы хотели поэкспериментировать с высокими разрешениями. Никогда прежде не предпринимали такого. Мы поступательно внедряли [драм-машину E-mu] SP12 и в конечном счете вышли на девяносто шестую часть доли. Потом довели резолюцию до сто девяносто второй части доли. Это стало возможно за счет восприятия двух четвертных нот как одной ноты и двойного ускорения драм-машины. В результате мы получили даже более приятный звук».

В свою очередь множество пользователей YouTube поделились своими соображениями о значимости композиции Pump Up The Volume. Вот подборка типичных комментариев.

Пользователь 1: «в 1987‐м мне было 15, а теперь 46. что за хрень такая?»

Пользователь 2: «ага, у меня та же хрень, сижу и думаю: блин, да я старик!»

Пользователь 3: «Разделяю ваши чуства ☹ Мне 43».

Пользователь 4: «Я с вами чуваки, мне 48».

Далее беседа продолжается в том же духе, к ней постоянно подключаются новые люди: перечисляют важнейшие события своей жизни, делятся жизненным опытом, призывают молодежь уважать родителей и беречь здоровье, пока оно еще осталось.

Ни намека на обсуждение роли драм-машины в создании композиции Pump Up The Volume.

°°°

Получается, конкретное содержание музыкального произведения – то, что стремились вложить в нее и донести до слушателей сами создатели, – не имеет никакого значения? Неужели для восприятия песни важно лишь то, что при первом знакомстве с ней слушатель находится в том впечатлительном возрасте, когда музыка (какой бы она ни была) помещается в специальное хранилище в мозге, где ей может быть приписано любое значение, какое заблагорассудится индивиду?

Не совсем. Ностальгия может разрастаться на любой почве, но некоторые виды почв для нее более благоприятны.

°°°

До конца этой главы мы задержимся в одном насквозь прокуренном, богемном уголке YouTube, где водится группа с нарочито отталкивающим названием The Stranglers («Душегубы»). С помощью этой группы и ее фанатов я собираюсь доказать свой постулат – и, как ни странно, одновременно опровергнуть его.

Группа The Stranglers была основана бакалавром биохимии Хью Корнуэллом в середине 1970‐х, и к 1977‐му, когда началось повальное увлечение панк-роком, успела обзавестись целым репертуаром шумных, энергичных поп-рок композиций. Несколько лет они не покладая рук работали над образом хулиганов, одетых в черное и кожу.

А в 1981‐м они удивили всех, выпустив хит Golden Brown, звучащий как джазовая баллада с отчетливым континентальным флером. Что необычно для британских чартов, песня написана в миноре и примечательна замысловатым размером: предполагаемый вальс периодически прерывается встревающими в текстуру четырехдольными тактами. В качестве ведущего инструмента в композиции использован клавесин, а текст песни недвусмысленно намекает на одну из разновидностей гeроина.

На YouTube под видео на эту песню оставили комментарии более семи тысяч людей. Со свойственной мне одержимостью я прочесал все эти высказывания и разделил на тематические группы. Мой мозг предпочитает решать такого рода задачки вместо того, чтобы внушать мне нежные чувства к первым пластинкам, которые у меня появились когда-то, или подбрасывать воспоминания о том, что я ощутил, когда мама отдала моего брата в приют.

°°°

Эти темы во многом перекликаются, но по моим прикидкам около 18 % всех комментариев сосредоточены на музыкальных качествах Golden Brown. В основном в них не содержится того, что можно было бы назвать музыкальным анализом (типичный комментарий: «Когда мне было 5, то же самое сделали ABBA в Super Trouper – такая же мелодичная, но безумно грустная песня»), однако в некоторых упоминаются конкретные детали.

«Эти „необычные звуки“, о которых вы пишете, издает инструмент под названием клавесин. ОБОЖАЮ его звучание. Он придает композиции очаровательную атмосферу классики и старину».

«Они определенно меняют размер. Если посчитать количество ударов в начале такта и не переключиться на 4 в нужный момент, то собьешься с ритма».

«Есть что-то волшебное струнной партии. Она то тянет вас вперед, то отбрасывает назад… она никогда толком не завершается и не отпускает вас. Как будто вы собираетесь, но все никак не можете чихнуть».

По сравнению с содержанием журнала Uncut, который на 99 % состоит из профессионального музыкального жаргона, 18 % – всего ничего, особенно учитывая, что сюда входит обсуждение фейковой версии Golden Brown, якобы записанной в 1960‐х. Один технически подкованный музыкант по имени Лоуренс Мэйсон состряпал хитрый мэшап из архивной записи квартета Дейва Брубека и наложенной поверх нее саксофонной партии, которая создала обманчивое впечатление, что джазовый квартет играл Golden Brown за четырнадцать лет до The Stranglers. И хотя он честно признался в своей проделке, многие пользователи YouTube слишком заняты, чтобы читать описание под видео, отсюда тонны комментариев в духе: «А спорим, вы не знали, что…» / «Ух ты! Вот это да!» / «Тут вы не правы» и так далее.

Прочие темы можно резюмировать следующим образом:

(4,5 %) «Поднимите руки, кто пришел сюда потому, что эта песня звучит в саундтреке ко второму сезону „Академии Амбрелла“ / к фильму „Большой куш“?»

(6,6 %) «Только что узнал, что Дэйв Гринфилд умер от ковида. Гениальный клавишник! R.I.P.»

(3 %) «Вот были времена в 80‐х!»

(2,5 %) Общие философские рассуждения в ностальгическом ключе.

(9,6 %) Радость обретения новых друзей в атомизированном интернет-сообществе: «Я был уверен, что единственный во всем мире чувствую то же, что и ты!!!», «Так поэтично, так метко, спасибо, мы с тобой на одной волне – мы незнакомы, но чувствуем одно и то же», «Паб, о котором я пишу, находился на Фулхэм-роуд, напротив б-цы Ройял Бромптон. Между улицами Фулис-террас и Невилл-стрит в южном Кенсингтоне… Его больше нет ☹», «Как здорово, что музыка все еще объединяет нас, даже в этом ковидном безумии. Сидим с женой и детьми в локдауне в Дубаи. Но мы не унываем и верим, что скоро все закончится. А пока – да будет рок!!!!»

(10,9 %) Возгласы одобрения и словесный мусор: «Хорошо сказано!» / «Отличная история» / «И я» и т. д.

(0,3 %) «Кому не насрать, что ты думаешь? Уж точно не мне, неутомимому троллю, который добросовестно ходит по форумам только ради того, чтобы затеять склоку».

(1,5 %) «Golden Brown была любимой песней моего родственника / близкого человека, который умер от рака / погиб в аварии». Соболезнования разной степени тактичности. («А какая была машина? Моей первой тачкой был бесславный Datsun 120Y. Боже, как я скучаю по этому корыту! Соболезную вашей утрате, еще бы жить и жить!»)

(0,6 %) «Не ну вы видали как „Йейт“ обосрались в первом тайме на чемпионате по регби?» и тому подобные высказывания персонажей, которые трезвыми в YouTube не ходят.

(2,4 %) «Meine Zeit grandiose», «Posiblemente no tengas ningún interés…», «Bellissima canzone e stupenda melodia. Mi piace da morire questo brano», «Ce son me donne des frissons. Unique en son genre ❤» и тому подобные теории заговора о ЦРУ, тайных операциях, сокрытии убийств и т. д., совершенно не имеющие отношения ни к Golden Brown, ни к The Stranglers.

(0,07 %) Можно дойти до целых 2 %, если включить в эту группу комментарии людей, утверждающих, что Дэйв Гринфилд вовсе не умер от ковида.

Подавляющее большинство комментариев посвящено загадочному тексту песни и ассоциациям, которые он вызывает у слушателей. Как это обычно бывает в интернете, толпы комментаторов считают своим долгом сообщить миру собственные сенсационные откровения, не заметив, что это уже неоднократно сделали до них. Итак:

(8 %) «На самом деле Golden Brown – это песня о гeрoине. Мало кто об этом знает».

(2,5 %) «Что?! О гeрoине??? Я всегда бы уверен, что в ней поется об осени / девушке».

(13 %) «Я гeрoиновый наркоман / бывший гeрoинщик / я знаю все о гeрoине. Я не употребляю уже Х лет / месяцев / недель / Я сорвался / Каждый день – борьба / Пожелайте мне удачи».

(11 %) Пожелания удачи и добрые советы: «Держись, приятель» / «Ты сможешь!» / «Когда потянет на гeрoин, сходи в церковь».

Оставшиеся 10 %, которые частично пересекаются с комментариями о дружбе и ностальгическими философскими размышлениями, представляют собой описания детских воспоминаний. Множество флешбэков – таких разных, таких пугающе похожих, так легко узнаваемых ситуаций, устойчиво ассоциирующихся с песней Golden Brown.

°°°

Словом «незабываемо» любят разбрасываться направо и налево. Но никто не понимает, как эта «незабываемость» работает. Предположительно, существует некий биологический процесс, согласно которому мозг определяет, какие зрелища, звуки и ощущения следует сохранить навсегда, а от каких можно избавиться, но природа этого процесса – сплошная загадка. На протяжении всей жизни с нами случаются впечатляющие события, которые, как нам кажется, мы никогда не забудем, но все-таки забываем. Зато помним до мельчайших деталей разные случайные и вроде бы несущественные эпизоды. Как будто в наш юный нежный мозг встроено что-то вроде камеры, и диафрагма в ее объективе открывается в непредсказуемые моменты, чтобы записать неизгладимые воспоминания.

«Мне было 13 когда она вышла, – вспоминает один из поклонников Golden Brown. – Слушая эту песню, я каждый раз вспоминаю семейный отпуск в Силлоте – это на северо-западе Англии. Мы остановились в кемпинге для домов на колесах, и там был бассейн. Короткий путь к нему от стоянки вел через кусты. И каждый раз, когда звучит эта песня, я снова оказываюсь в тех кустах. Уже сорок лет прошло, а я так и не понял, почему».

Так и подмывает предположить, что совершенно не важно, какая песня играет в тот момент, когда открылась диафрагма камеры в нашей голове. Она может быть любой. Даже Agadoo. Достоверно установлено, что даже самые глупые, бессмысленные, халтурно сделанные песни могут довести слушателя до слез из-за ностальгии по любимому дедушке, или чудесному летнему дню в далеком 1987‐м, или по садику на заднем дворе давно снесенного дома.

Однако существуют определенные ограничения на эмоции, которые способна вызвать та или иная музыка. Так, песня о мистере Блобби, если, конечно, с ней познакомиться в определенном возрасте и при определенных обстоятельствах, может ассоциироваться с мамой, или со школьными друзьями, которых давно потерял из виду, или с волшебным рождеством 1993‐го, когда жизнь еще не пошла наперекосяк. Но едва ли эта музыка может увлечь за собой в мистическое путешествие, куда манит Golden Brown.

°°°

«Мне было восемь, – вспоминает Антон, – я жил в Англии, и дело было холодным, дождливым и ветреным осенним утром. Я ждал, пока мама отвезет меня на футбол, где я замерзну, бегая за мячом вместе с компанией очень крепких пацанов. Думаю, таким образом она хотела сделать меня более мужественным. Я сидел в гостиной. По телеку звучала эта песня, и она меня буквально потрясла. В тот момент я понял, что в жизни существует глубина, о которой я прежде не имел ни малейшего понятия».

Другие архивные воспоминания с пометкой Golden Brown – это многочисленные истории людей, которые пытаются сформулировать мысль, что они уже слышали эту песню раньше (в прошлой жизни или на иной плоскости бытия). И тем не менее она казалась им новой и незнакомой, исполненной печали, более глубокой чем всё, с чем они до сих пор сталкивались.

Песня о мистере Блобби таких ассоциаций вызвать не может.

«Я помню долгую поездку в одиночестве на такси, – вспоминает Джек, – через весь Лондон, от школы и друзей, которых я очень любил, в аэропорт Хитроу. Мы везли моего тяжело больного брата домой, насовсем. Я был всего лишь ребенком, и меня утаскивало на глубину. На радио поставили Golden Brown. Я навсегда запомнил эти звуки, их прозрачность. Все окна дрожат и смещаются, а время и последствия размываются и будто становятся больше».

В этих двух рассказах, таких разных по содержанию, но очень близких по духу, мы встречаем слова, которыми редко пользуются, говоря о музыке: один мальчик чувствовал, что его «утаскивало на глубину», а другой увидел, что «в жизни существует глубина», о которой он прежде не подозревал. Ни один из них не планировал погружаться так глубоко. Ни один не был готов. Но музыка их не спрашивала.

°°°

Всю жизнь я стремился к глубине. Возможно, поверхностность пугает меня. Похоже, у всех в этом мире имеются корни и невероятно сильная эмоциональная вовлеченность в собственные воспоминания. Я как-то выжил без этого. Мое прошлое не стоит за моим плечом, оно представляет собой несколько забавных историй, которые я услышал от родственников, и коробку с фотографиями, которые вполне могли бы принадлежать кому-то другому. Когда любуюсь искусством, я не ищу в нем своего отражения. Я хочу вглядываться в таинственные воды, найти утешение в том, что не вижу дна.

Сегодня утром я переслушал Band On The Run и не нашел в этой пластинке глубины. На мой вкус, сольник Маккартни Memory Almost Full, вышедший, когда ему было за шестьдесят, а мне под пятьдесят, гораздо содержательнее. Мне нравится Ever Present Past («Мое вечно присутствующее прошлое»), хотя сам я этого не чувствую.

°°°

Мы еще вернемся к моему детству в одной из последующих глав. Я назвал ее «Дорожки моих слез». Едва ли это станет спойлером, если я заранее скажу, что Il Silenzio Нини Россо – первая песня, которую я услышал в жизни, – не вызывает у меня слез.

Я только что переслушал ее на YouTube, чтобы убедиться. Нини играет на трубе в точности так, как мне запомнилось.

«Моя бабуля недавно скончалась, – пишет некто в комментариях под видео, – это была ее любимая песня. Помню как-то ночью я захожу на кухню а она сидит за столом, глаза закрыты, и слушает ее у себя на компе. Никогда этого не забуду – теперь я тоже закрываю глаза когда слушаю. скучаю по тебе, ба».

В комментариях можно найти и другие свидетельства людей, которые всегда плачут под Il Silenzio. Один даже пишет: «Я попросил родных, чтобы ее поставили на моих похоронах, она проникает прямо в душу и согревает ее».

Я не скучаю по своей бабушке. Не скучаю по местам, где я жил. Мне жаль, что мой отец умер таким молодым, потому что если бы он не умер, мы могли бы провести множество интересных бесед о музыке и о том, каково это – быть нацистом. Но если честно, не могу сказать, что я скучаю по нему. Я не скучаю по матери, которая не любила музыку и просила похоронить ее без церемоний. Я заплатил, чтобы ее похоронили, и кто-то рассказал мне, где именно это произошло, но я забыл. Где-то в другой стране.

Честное слово, у меня есть душа, и в жизни существуют вещи, которые ее согревают. Вы разрешили мне быть вашим гидом в этом музыкальном путешествии. Можете ли вы мне довериться?

На звук и цвет товарища нет

Во времена моего детства альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band официально признавался лучшей пластинкой всех времен. Все считали это доказанным фактом, таким же, как законы физики или как то, что Эверест – самая высокая гора в мире.

Я, конечно, знал, что существуют поклонники классики, не уважающие популярную эстраду. Утонченные интеллектуалы, обитавшие в местах еще более возвышенных, чем Сержант Пеппер-Эверест, и взиравшие на эту гору со своих недосягаемых высот. Им тоже нравилось ранжировать музыку, но они оперировали не альбомами, нет – они спорили, какой дирижер или чье сопрано набирает больше очков и кто из пианистов лучше всех интерпретирует Шопена. Они все время лезли в дебри истории и бросались терминами, которых я не понимал.

Очевидно, я завалил вступительный экзамен в мир классической музыки, даже не подозревая о его существовании. Таинственная сила природы направила меня туда, где мне было место. А именно – в мир популярной музыки XX века.

Впрочем, я мог утешаться тем, что некоторые выдающиеся умы снизошли до признания определенных достоинств музыки, которая нравится плебсу. Профессор Уилфрид Меллерс заявил, что The Beatles – величайшие музыканты со времен Шуберта, а музыкальный критик из The Times отметил, что в их песнях используется «диатонические кластеры» и «эолийские каденции», что бы это ни значило.

К концу 1970‐х я превратился в заядлого читателя музыкальных журналов, чьим авторам платили за прослушивание всего подряд и определение, что стоит взять на заметку, а что можно безболезненно проигнорировать. Каждый год эти критики окидывали взглядом музыкальный пейзаж, чтобы убедиться: никакие новички не заявили права на место на вершине. И пейзаж каждый раз оставался неизменным. В конце концов господство Пеппера пошатнулось, и на несколько десятилетий установился новый статус-кво: лучшими альбомами всех времен среди всех исполнителей были признаны Revolver тех же The Beatles и Pet Sounds от The Beach Boys.

В некоторые годы пластинка Pet Sounds даже прорывалась на первое место, но это было не страшно: соперничество между The Beatles и The Beach Boys всегда было мирным, как нам говорили. Брайан Уилсон и Пол Маккартни – гении, соблюдающие полное взаимное уважение. И все понимают, что между двумя этими шедевральными альбомами разница буквально в волосок.

°°°

Все, да не все. Лично мне альбом Pet Sounds никогда не нравился. Песни вроде Wouldn’t It Be Nice казались мне слащавыми, приторными и инфантильными. А более ранние вещи The Beach Boys производили на юного Мишеля совсем уж угнетающее впечатление. Я не мечтал о машине (которым посвящен весь альбом Little Deuce Coupe), мне не хотелось, чтобы все девушки были калифорнийскими девчонками (California Girls), и у меня не было никакого желания веселиться, веселиться, веселиться (Fun Fun Fun). Как человек, страдающий мигренями от австралийской жары и посещающий пляжи только зимой, когда они благостно пустынны, я не входил в целевую аудиторию альбомов с названиями типа Endless Summer («Бесконечное лето»).

Но The Beatles – совсем другое дело. Их я и любил. Меня радовали их песни: The Inner Light, Flying, Blackbird или Martha My Dear. На пластинке Revolver, которая была официально признана лучшим альбомом всех времен, когда я только повзрослел, были такие песни, как Taxman, Eleanor Rigby, For No One, Tomorrow Never Knows и прочие восхитительные треки. Я считал эту пластинку выдающейся, за исключением сыроватых песен Леннона And Your Bird Can Sing и Dr. Robert. Ну и, конечно, Yellow Submarine, которая заходит, только если вам шесть.

Но что поделаешь, на звук и цвет товарища нет.

°°°

В книге под названием «Все существующие звуки: Revolver The Beatles и трансформация рок-н-ролла» (Every Sound There Is: The Beatles’ Revolver and the Transformation of Rock and Roll) культуролог Рассел Рейсинг называет этот альбом «культурной иконой, которая по количеству перевыпусков, влиятельности и долговечности почти сравнялась с такими важнейшими произведениями англо-американской культуры, как „Моби Дик“ Германа Мелвилла и „Улисс“ Джеймса Джойса». Только представьте!

°°°

Мы уже немного углубились в эту главу, и, возможно, настал подходящий момент, чтобы отметить: все упомянутые до сих пор исполнители – белые. Все четверо музыкантов The Beatles – белые, как и все участники записи альбома Pet Sounds. Радиостанциями, которые крутили их и подобную популярную музыку, равно как и звукозаписывающими компаниями, продвигавшими The Beatles и The Beach Boys, владели белые. Калифорнийские девчонки, воспетые в одноименной песне Майка Лава, названы «смуглыми», однако мы понимаем, что речь идет скорее о результате применения средств для усиления загара, нежели о коже, темной от рождения. Журналисты, объявившие альбомы Revolver и Pet Sounds номером один и номером два в истории музыки, тоже были белыми. Издатели журналов и газет, в которых печатаются эти рейтинги, – белые. Авторы «важнейших произведений англо-американской культуры» по версии Рейсинга, Герман Мелвилл и Джеймс Джойс – снова белые! А с ними Уилфрид Меллерс, Шуберт, Шопен и музыкальный критик The Times.

Ну и я, кстати. Тоже белый.

°°°

Я далек от составления списков и обсуждения «лучших» и «величайших», но отдаю себе отчет, что существует целая группа людей, исключенных из этой темы даже больше, чем я, а именно: все, кто не белый. Так что я решил спросить у некоторых из них, что они думают о топ-10 музыкальных произведений «нашей» культуры.

Я не стану делать громких заявлений о своей статистической выборке. Это всего лишь полдюжины темнокожих людей, которых я давно знаю или с которыми познакомился, собирая материал для этой книги. Почти все они живут в моем городе. Кто-то из них музыкант, кто-то нет. Единственное, что их объединяет – все они выросли в обществе, где белые решают, какая музыка лучше.

♪

Саменуа Сешер родилась в Северном Лондоне в 1966 году. Именно в этот год вышли альбомы Revolver и Pet Sounds. Ее семья родом с острова Монтсеррат в Вест-Индии. В 2018 году она стала офицером Ордена Британской империи за заслуги в области искусства. Она консультант и тренер по менеджменту в сфере культуры, автор семинаров по теме неосознанных предубеждений, а также основатель и директор онлайн-проекта «Музей цвета» (Museum of Colour) о вкладе небелых людей в британскую культуру.

Мишель Фейбер: В Британии школьная система и мейнстримная культура внушают детям, что существует некий канон великой музыки, с которым необходимо ознакомиться. Это подразумевает, что если ты реально умный, ты тяготеешь к классической музыке, а в этой области первая тройка – Бах, Бетховен и Моцарт. Если ты недостаточно серьезен и глубок, чтобы ценить классику, тебе остается популярная музыка. Никто не говорит так в открытую, но это витает в воздухе. Вы понимали это, будучи ребенком?

♪

Саменуа Сешер: Ну конечно, разумеется. Отец купил мне пианино и сказал: «Будешь учиться», а мне это совсем не давалось. Но мои родители были типичными иммигрантами, полными амбиций, и для папы любовь к классической музыке была знаком качества личности, он считал, что крайне важно привить ее ребенку. И он прививал.

М. Ф. А не мог ли он считать – скорее на уровне инстинктов, чем сознательно, – что если вы, столкнувшись с расизмом и предвзятостью, сможете сесть за пианино и сыграть Баха, люди отнесутся к вам иначе?

С. С. Неосознанная предвзятость – как раз моя тема, я провожу по ней семинары, на которых часто цитирую книгу «Насвистывая Вивальди». Название отсылает к истории молодого мужчины, высокого афроамериканца, который вынужден был все время считаться с тем фактом, что само его существование воспринималось белыми людьми как угроза. Он заметил, что когда насвистывает мелодии The Beatles или Вивальди, окружающие ведут себя гораздо спокойнее, потому что в этом случае им не кажется, что он их сейчас ударит ножом или ограбит. Так что, пожалуй, да, мой отец мог предполагать, что классическая музыка способна как-то защитить меня в будущем…

М. Ф. В дискурсе о поп-музыке доминирует иерархическая концепция. «Топ-100 альбомов всех времен» – это такой список, в котором номер 1 считается лучшим. В зависимости от журнала или автора список может варьироваться, но не сильно – почти во всех рейтингах фигурируют одни и те же альбомы. На вершине всегда оказываются Pet Sounds группы The Beach Boys или Revolver The Beatles. В топ-100 очень мало альбомов, записанных темнокожими артистами: What’s Going On Марвина Гэя, может быть, какая-нибудь пластинка Джими Хендрикса или Стиви Уандера – и в любом случае это артисты, работающие с огромными транснациональными корпорациями, глубоко интегрированные в мейнстримную музыкальную индустрию и записывающие альбомы, которые становятся бестселлерами. А вот альбомы белых музыкантов не обязаны хорошо продаваться, чтобы попасть в список: они могут быть маргинальными, нишевыми. Осознавали ли вы это в ранние годы, и если да, что об этом думали?

С. С. Да, еще как осознавала, потому что была заядлой читательницей музыкальных журналов и газет. Но как юная бунтарка довольно рано поняла, что это дрянь… Впрочем, эта дрянь в какой-то мере сформировала меня, потому что мои музыкальные вкусы складывались как ответ на такое состояние дел, как отказ принимать эти [культурно обусловленные] рекомендации, и так всю жизнь.

Вот что забавно: планируя отметить пятидесятилетие, я знала, что придут мои друзья, которым за шестьдесят, и придут их дети – в общем, получится очень разновозрастная компания, и я решила составить плейлист по десятилетиям. Для этого мне пришлось слушать музыку, которую я подростком сознательно игнорировала. И тут я такая: «О боже! Мне нравится! Какие они талантливые!» То есть я открыла для себя Rolling Stones и The Beatles в сорок девять!

М. Ф. Хорошо, возьмем типичный список топ-10 того времени, когда мы с вами были подростками. Я нашел его в журнале Rolling Stone, но с тем же успехом его могли напечатать в Q, Mojo, The Guardian, в любом мейнстримном издании. Большинство белых любителей музыки определенного возраста немедленно признают все пункты этого списка лучшими из когда-либо записанных альбомов.

Первый пункт, то есть якобы лучшая пластинка всех времен, пик музыкального совершенства – битловский Revolver. Вам знаком этот альбом?

С. С. Да, знаком. Я послушала несколько песен с него, когда была подростком, голодным до всего вообще, и подумала [пожимает плечами]: «Ну, они вроде ничего». Но я не пришла в восторг. И до сих пор не уверена, что Revolver – лучший, даже по сравнению с другими альбомами тех же The Beatles.

М. Ф. А что вы чувствовали, когда другие люди с горящими глазами говорили о том, как он безумно важен?

С. С. Я всегда испытывала инстинктивное недоверие к идее, что вкус некой определенной группы людей может быть лучше, чем вкус всех остальных. Меня сбивало с толку, когда все вокруг восторгались вещами, которые лично я считала посредственными. Я думала: «Серьезно? Вы что, совсем того?»

М. Ф. О каком возрасте идет речь?

С. С. Двенадцать-тринадцать.

М. Ф. Многие подростки в этом возрасте изо всех сил стараются понять, что им нужно сделать, чтобы их приняли в круг сверстников, в компанию…

С. С. Да, и я сделала осознанный выбор: «На фиг!» Но я думаю, что мой пофигизм отчасти объяснялся ленью – чтобы вписаться, мне пришлось бы свернуться кренделем, а мне не хотелось.

М. Ф. Многие дети как раз этим и занимаются. Тратят на это дело кучу энергии.

С. С. У меня не было столько энергии, все было так запутанно. Как я могла перед одной компанией притворяться, что мне не нравится Принс, а перед фанатами Принса – что мне не нравится ABBA? Я не смогла бы, это было бы для меня чересчур, тем более что Бах мне тоже нравился… А кроме того, я любила всякий тяжеляк: Dead Kennedys, Iron Maiden… А в 1990‐х один друг познакомил меня с африканской музыкой, рассказал о фестивале WOMAD – бог ты мой, я открыла в себе такую грань, о существовании которой даже не подозревала. Я будто заново родилась… переродилась как христианка. Я ощутила, что эта музыка словно разблокировала и освободила что-то во мне.

М. Ф. Это подводит нас к проблеме, что белые становятся хранителями черной музыки. Ведь фестиваль WOMAD был основан Питером Гэбриелом. И ведь кто были главные энтузиасты африканской музыки в Британии? Такие люди, как Джон Пил, Энди Кершоу, Джо Бойд…

С. С. Ну, я вижу здесь пару закономерностей. Одна из них – мы меньшинство. Следовательно, контроль осуществляется белыми, просто в силу того, что их больше. Но есть и другие факторы. [Смеется.] Будучи черным, ты можешь стать экспертом в своем предмете, но не станешь экспертом в чьем-то чужом. Будучи белым, ты можешь считаться экспертом в каких угодно предметах, если такова твоя специализация. Это еще и денежный вопрос: деньги позволяют заниматься тем, чем тебе хочется.

М. Ф. А альбом Pet Sounds вы знаете?

С. С. Обожаю его!

М. Ф. Как вы с ним познакомились?

С. С. Не могу сказать. Это одна из вещей, которые я рассказываю на моих семинарах о неосознанной предвзятости – как мы получаем информацию о чем-то, не осознавая, что получаем ее. Подозреваю, в эту категорию попадут многие альбомы из вашего списка, может, даже все. Мы в курсе их существования, можем даже знать наизусть слова песен и не имеем никакого понятия, откуда. У нас может не быть этого альбома, мы не учили слова специально, все получилось как-то само. Pet Sounds – как раз такой случай. Особенно [вздыхает] песня Wouldn’t It Be Nice… Я понятия не имею, где я ее услышала, но где-то услышала, и она мне понравилась; навевает мысли о счастье и солнце. Я не покупала этот альбом, у меня никогда не было этой записи, однако… Если вы спросите меня, нравятся ли мне почти все песни с альбома Pet Sounds, я отвечу: да.

М. Ф. У меня вопрос о культурной апроприации: интересно, какая у вас точка зрения на эту проблему. Один из треков альбома, Sloop John B, – на самом деле вариация народной багамской песни. Первоначально ее сочинили и пели потомки рабов, которых привезли с собой британцы, колонизировавшие Багамы.

С. С. [в шоке] Что-о-о-о-о…

М. Ф. Да, эту песню «сохранил» богатый белый мультипликатор, владевший одним из островов, и ее услышал белый поэт Карл Сэндберг, который включил ее в нотный сборник «Американский песенник» (The American Songbag) в 1927 году, откуда она перекочевала в репертуар белого калифорнийского коллектива The Kingston Trio, выступавшего в 1950‐х, и в таком виде понравилась кому-то из The Beach Boys, он наиграл ее на пианино Брайану Уилсону, и тот решил включить ее в альбом Pet Sounds.

Одни скажут, что народная музыка именно так и живет, и это никак не связано с расой. В древности музыканты пели свои песни, следующие поколения музыкантов сохраняли, копировали и переделывали их, и так музыка выживала. Другие возразят, что это культурная апроприация. Черные что-то создали, белые взяли это себе, черные создатели забыты, а белые эпигоны получают всю славу. Это сложная тема, но какова ваша инстинктивная реакция на эту историю? Что вы подумали, когда я рассказал вам все это о песне Sloop John B?

С. С. [глубоко вздыхает] Я разочарована.

М. Ф. Разочарованы в ком или чем?

С. С. [очень долгая пауза] Мне просто очень грустно.

М. Ф. Грустно за людей?

С. С. Грустно от того, что люди, которые вроде как должны быть умными, не понимают таких вещей. Грустно от того, как трудно нам понять, что оба объяснения могут оказаться правильными. Действительно, музыка именно так и распространяется, как и многие другие культурные явления, но в то же время мы живем в мире капитализма, где кто-то зарабатывает миллионы фунтов на том, что было создано другими. И если этот создатель относится к группе людей, которых на протяжении столетий угнетали и подвергали культурной изоляции, это обязательно будет иметь последствия. Эти последствия никуда не денутся, и они повлияют на способность угнетенной группы жить своей жизнью, выживать. Так что здесь две истины, и они конфликтуют друг с другом.

М. Ф. Когда вы говорите «нам трудно понять», кого вы подразумеваете под «нами»?

С. С. На самом деле нас всех. В прошлом году я как раз применительно к этому цитировала на своем семинаре слова Анжелики Киджо. Она говорит об указании первоисточника: если вы получаете за что-то деньги, но не ссылаетесь на первоисточник, то занимаетесь воровством. Но если вы признаете, что одно или другое повлияло на вас, привело туда, где вы есть, то это часть творческого развития. Это уважение.

М. Ф. В аннотации к песне Sloop John B значится: «Трад., в аранж. Брайана Уилсона».

С. С. Ну, слово «традиционный» – это уловка, предполагающая, что произведением может пользоваться кто угодно. Мол, оригинал был создан давным-давно кем-то, кто не рассчитывает получить гонорар.

М. Ф. Как вы думаете, если вместо «Трад.» там было бы написано «Неизвестный автор с Багамских островов», это что-то изменило бы?

С. С. Еще как! Отдать дань уважения месту, архипелагу. Это чрезвычайно важно. Не могу по верить, что кто-то с этим не согласен.

М. Ф. Другие альбомы из топ-10: Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, Rubber Soul и двойной White Album все тех же The Beatles, Highway 61 Revisited и Blonde On Blonde Боба Дилана, Exile On Main St. The Rolling Stones, London Calling The Clash и один-единственный альбом темнокожего музыканта – What’s Going On Марвина Гэя. Как вам такая подборка?

С. С. Да никак, если честно, потому моя картина мира не сосредоточена вокруг европеоидной расы, я вообще не так вижу мир. Но я знаю, что так его видят большинство людей, и многие из тех, кто похож на меня, тоже видят его так. Меня это не удивляет. Как есть, так есть.

М. Ф. Существует по меньшей мере два сценария дальнейшего развития. Один из них – изменение популярной культуры таким образом, чтобы в списке топ-100 оказывалось больше небелых авторов и исполнителей. Другой – сказать: «Какой вообще смысл во всех этих рейтингах? Нам обязательно все ранжировать и расставлять по местам? Мы что, не можем развиваться без списков? Это просто глупо».

С. С. [вздыхает] Откровенно говоря, мне кажется, что желание составлять эти списки сопутствует желанию быть частью стаи.

М. Ф. И у женщин тоже?

С. С. Ну да… думаю, мы просто составляем другие списки. Любимые сумки и духи? Но мы, конечно, и любимые песни ранжируем, и музыкантов. Я тут подумала, что если бы Songlines [ведущий британский журнал о «мировой музыке»] решил составлять рейтинги лучших африканских музыкантов, на первом месте у них всегда оказывался бы Юссу Н’Дур, и я бы думала: «Да ладно! А почему не Оливер Мтукудзи?» Он круче, и точка! Можно привести кучу всяких аргументов, в лирическом плане и так далее, он просто-напросто круче!

Я думаю, ранжирование – это способ необходимой нам организации мышления, а любовь к музыке – часть мышления, часть нашей эмоциональной жизни. И нам важно приписывать музыке какую-то ценность. «Что я люблю больше всего? Что бы я передал своим детям?»

М. Ф. Справедливо, но мне кажется, что это, особенно в современном мире, еще и способ держать под контролем неуправляемое изобилие, которое нас окружает.

С. С. Да, я именно это и имела в виду: потребность в порядке.

♪

Арт Терри – певец, клавишник и автор песен, вырос в Лос-Анджелесе и проживает в Лондоне. Он ведет радиопередачу Is Black Music на Resonance FM. Фронтмен нескольких собственных групп и участник коллектива Stew & The Negro Problem. В качестве подработки занимается настройкой пианино.

Для начала я попросил Арта вспомнить последнее музыкальное произведение, которое он выбрал для собственного удовольствия.

Арт Терри Альбом Донована Mellow Yellow. Правда, я взял его, так как продюсер, с которым я сейчас сотрудничаю, упомянул, что недавно слушал его.

Затем я задал вопрос о системе образования и негласной иерархии, на вершине которой находится классическая музыка.

А. Т. Я отчасти осознавал, что определенные произведения искусства и культуры нам навязывают (Шекспир, европейская классика). Но я не мог соотнести это с тем фактом, что в то же самое время буквально под нашим носом создавалось столько прекрасного, глубокого и актуального – например, соул-музыка, – и на все это смотрели с пренебрежением.

♪

В 1960‐х контркультура буквально витала в воздухе, побуждая нас ставить под сомнение авторитеты. А когда наступили 1970‐е, этот бунтарский дух стал подпитывать поиски идентичности в рамках черного национализма, который способствовал распространению народных афроамериканских сказок. Мне было лет восемь, когда кто-то невзначай отвел меня в сторонку и сообщил, что бабушка королевы Виктории была черной.

Следующим был вопрос о рейтингах топ-100 и топ-10, в которых преобладают белые.

А. Т. До 1976 года я вообще не слушал «белую» музыку, не обращал на нее никакого внимания. В детстве я обожал мультсериал о The Beatles и ситком о группе The Monkees. На улице можно было услышать свежие хиты. Но это было время настоящего расцвета черной музыки, мне не хватало духу переключиться с местной соул-радиостанции KGFJ на какую-то другую волну!

Насколько я помню, было два исключения: Bennie And The Jets Элтона Джона и Fame Дэвида Боуи. По какой-то причине эти песни затесались в ротацию черных радиостанций. Вероятно, потому, что в обеих звучат вокальные приемы с фальцетом, весьма популярные в соул-музыке в то время. У нас совершенно не было времени на рок-музыку и все эти штучки «белых парней».

Для меня все изменилось в 1976‐м, когда стало ясно, что черную музыку поглотили большие деньги, и она скатилась в диско. Тогда-то я решился уйти с волны KGFJ и открыть уши и разум чему-то новому.

Упоминание альбома Revolver всколыхнуло воспоминания о роли The Beatles в семейной истории Арта.

А. Т. Вообще-то, я не первый в семье оказался в Англии. Мой дядя Джек служил на базе в Ливерпуле в 1950‐х. Мать его жены, тети Хильды, была белой англичанкой, а отец африканцем.

Летом 1976‐го мы с семьей поехали отдохнуть на выходные. Я тогда только начал интересоваться белой музыкой. И когда мы приехали к ним в гости, я сразу накинулся на коллекцию пластинок старшей двоюродной сестры. Впервые прослушал White Album The Beatles. И как только заиграла песня Martha My Dear, я начал понимать, что имели в виду The Temptations в Ball of Confusion, когда пели «Новая пластинка The Beatles – просто атас».

Альбом Revolver для меня не так важен. Я скорее питаю слабость к психо-попу, поэтому Sgt. Pepper (и особенно шедевральная песня A Day In the Life) оказал на меня куда большее влияние. Но я ценю Revolver за его относительную простоту.

На самом деле я очень проникся всеми работами The Beatles и до сих пор считаю их альбомы эталоном популярной музыки.

А вот The Beach Boys и их Pet Sounds – совсем другое дело. Я родился и вырос в Калифорнии, так что их песни звучали буквально из каждого утюга. Они были неотъемлемой частью культуры. Воспринимались как данность. Не то чтобы они мне нравились или не нравились, они просто были очередным бонусом жизни на Западном побережье. Наряду с тако, жарой и жанром госпел. Но именно поэтому отношение к ним было более личным, чем к британским группам.

Когда я впервые услышал имя Брайана Уилсона, мне было лет восемнадцать. Я смотрел какую-то ночную телепередачу, в которой утверждалось, что The Beach Boys такие же великие, как The Beatles. Я тогда подумал: ничего подобного, где The Beatles и где эти The Beach Boys. Просто смешно!

Но все дело в том, что я ни одного их альбома не слушал целиком. Я даже не знал, есть ли у них настоящие альбомы. Мне казалось, что существуют только сборники величайших хитов. Как можно воспринимать их всерьез? И что еще за Pet Sounds? Музыкальный альбом или один из этих популярных фильмов о пляжных вечеринках?

А потом как-то раз, когда я ехал по Тихоокеанскому шоссе вдоль побережья, меня проняло. На радио включили God Only Knows – и в самом деле, одному богу известно, сколько раз раньше я слушал эту дурацкую песню и ничего не происходило. Но вместо того чтобы переключиться на другую радиостанцию, как я поступал каждый раз, когда играла какая-нибудь фигня вроде The Beach Boys, я сделал громче и впервые попытался по-настоящему послушать.

Дальше все как в тумане. Наверное, я остановился на обочине. Я помню только, как эта песня выдернула меня с водительского сиденья прямо в безоблачное калифорнийское небо, и мне пришлось совершить усилие, чтобы вернуть обратно в машину мою ментальную сущность, пока ее не унесло прочь звуками валторн и вокальных гармоний.

Теперь я понимаю, что The Beach Boys подспудно очень сильно повлияли на меня. Даже прежде, чем записали свои пластинки. То, что они представляют – это часть меня как человека и как музыканта. Они вобрали в себя все лучшее, что было в музыке Тихоокеанского побережья: ду-воп, рок-н-ролл, мечтательную атмосферу калифорнийской поп-культуры, предвестницу психоделики. Я увидел все это в Pet Sounds.

Следующий мой вопрос имел отношение к песне Sloop John B и к тому, что представляет собой копирование «традиционных» песен – естественный способ распространения народной музыки или культурную апроприацию и проявление расизма.

А. Т. Недооцененный черный музыкант внутри меня говорит: «Ничего удивительного». Но вообще-то я верю, что две истины могут сосуществовать вполне мирно. Я думаю, все мы что-то заимствуем друг у друга в творческом плане, перерабатываем и воплощаем в новых произведениях. Я не против этого.

Другое дело – финансовый вопрос. Почему мы позволяем людям европейского происхождения доминировать в экономике? Или так: почему мы позволяем им доминировать в культуре? Я всегда считал, что Америка господствовала в этой области с 1920‐х и что черная культура пользуется в Америке наибольшим влиянием.

Как радиоведущий я люблю обнаруживать такие взаимосвязи. Как раз об этом моя передача Is Black Music. Я приму это к сведению и обязательно добавлю Sloop John B в наш плейлист, наряду с «черным» альбомом The Beach Boys Holland, в записи которого участвовали Блонди Чаплин и Рики Фатаар.

М. Ф. К вопросу о культурной апроприации. Саменуа Сешер подметила, что само понятие «традиционной» музыки проблемно. Ей хотелось бы, чтобы авторство песни Sloop John B было признано конкретно за жителями Багамских островов. Я еще не понял, как к этому отношусь. С одной стороны, если песня имеет истоки в древней Персии или средневековой Европе, становится невозможно отследить ее происхождение до конкретного места или группы людей, и это согласуется с идеей естественного развития и распространения народной музыки. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что когда Джимми Пейдж и Роберт Плант из Led Zeppelin в аннотации к некоторым песням пишут «Трад., в аранж. Пейджа & Планта», они не могут не знать: эти песни изначально были созданы чернокожими блюзменами, которым они просто не хотят платить роялти.

А. Т. Дичь, правда? Музыкальный бизнес ужасно грязный и циничный. В нем куча проблем с нарушением прав и использованием чужих наработок, в том числе и упомянутый вопрос с пометкой «трад.». Думаю, вы в курсе, что концепция «автор получает все» была придумана еще в 1920‐х, чтобы белые продюсеры могли получать роялти от чернокожих исполнителей. Вы случайно не читали «Ритм и бизнес» Нормана Келли?

[Я не читал, однако разыскал эту книгу после интервью с Артом. Описанная Келли ситуация, когда чернокожих музыкантов эксплуатировали в музыкальной индустрии как «рабочих на плантации», – чтение не из веселых, но, возможно, она иллюстрирует не расизм, а общую безжалостность капитализма по отношению к людям искусства.]

М. Ф. На четвертом месте в списке лучших альбомов у нас Highway 61 Revisited Боба Дилана. Знаете ли вы этот альбом? И если да, то насколько хорошо?

А. Т. Мы только недавно узнали, что своим успехом Боб Дилан обязан чернокожему продюсеру по имени Том Уилсон.

Том Уилсон – лучший пример того, чему посвящена моя передача Is Black Music. Похоже, этот человек стоял у истоков почти всех творческих прорывов, случившихся в популярной музыке с начала 1960‐х по середину 1970‐х.

Он продюсировал первые пластинки Sun Ra, Сесила Тейлора, The Velvet Underground, The Animals, Фрэнка Заппы и Soft Machine. Он спродюсировал четыре из пяти первых альбомов Дилана и открыл ему дорогу в мир электрогитар.

Что-то случилось между ними в ходе работы над Highway 61, но это произошло уже после записи песни Like A Rolling Stone, которая стала для Дилана поворотной точкой.

Я люблю Дилана, но этот альбом – не из моих фаворитов. Думаю, для меня лучший его альбом – Blonde On Blonde, а песня Sad Eyed Lady просто пушка.

М. Ф. Шоссе 61 – то самое Highway 61 – идет из Онтарио в Новый Орлеан мимо родных городов таких пионеров блюза, как Мадди Уотерс, Чарли Паттон и Сон Хаус. Дилан родился в Дулуте, штат Миннесота, совсем рядом с этим шоссе, однако вырос в Хиббинге – шахтерском городке в семидесяти пяти милях от Верхнего озера. Но в любом случае оба города были населены преимущественно белыми.

Тем не менее в автобиографии «Хроники» Дилан пишет о своих корнях следующее: «Шоссе 61 – главная магистраль кантри-блюза – начинается там же, где начался я сам. Я всегда чувствовал, что это мои истоки, что я стою на нем и могу направиться в любую сторону, даже в дебри в устье Миссисипи… Это было мое место во вселенной, и я всегда знал, что это у меня в крови».

Тем самым Дилан заявляет права на место в блюзовой традиции среди Сон Хауса, Мадди Уотерса и остальных. Это один из обычных приемов в поп-рок музыке: белый артист, как правило, из благополучной семьи, пытается затесаться в компанию блюзменов и фолк-музыкантов, выросших в мире бедности и тяжелого труда. То же самое, только более явно, мы наблюдаем в альбоме The Rolling Stones Exile On Main Street, занимающем седьмую строчку в рейтинге величайших альбомов всех времен.

Альбом был записан на роскошной арендованной вилле на юге Франции, где участники группы вели в то время жизнь налоговых эмигрантов. Кит Ричардс тратил тысячи фунтов в неделю на гeрoин, а Мик Джаггер только что женился на Бьянке, устроив пышную церемонию в Сен-Тропе. Альбом же состоит из песен о том, каково быть бедным, несчастным замарашкой, причем вокалист имитирует дикцию и произношение старых чернокожих певцов. Есть в альбоме и чуток южного госпела, который с большим пафосом исполняет Мик Джаггер, бывший студент Лондонской школы экономики, уроженец Дартфорда, графство Кент.