Kitabı oxu: «Яблоневый дым»
Часть первая. Данидин, апрель 2024 года
Глава 1
Я выхожу из дома в семь, когда на холме ещё лежит тень, а внизу, в бухте, вода только начинает сереть, и говорю вслух то, что мой отец говорил каждое утро, переступая порог: «Ну, пошёл». Говорю негромко, потому что сосед через забор встаёт рано и давно считает меня чудаком, русским стариком, который беседует с калиткой, и всё же здоровается каждый раз, кивая и называя меня «mate». За пятнадцать лет я привык принимать это слово за дружбу.
Маршрут у меня один, и менять его я не собираюсь: вниз по улице мимо одинаковых деревянных домов с железными крышами, к воде, потом вдоль бухты до старой пристани, где уже стоят рыбаки с термосами, и обратно в гору. Когда я только приехал, подъём занимал двадцать минут. Теперь он занимает сорок, и на полпути я останавливаюсь, чтобы отдышаться, и делаю вид, что любуюсь видом. Вид, надо признать, того стоит: холмы спускаются к воде, облака каждое утро собраны иначе, чем накануне, а город1, в котором я живу пятнадцатый год, всё ещё кажется мне очень уютной гостиницей, где я задержался сверх положенного.
Сейчас апрель, и к этому я так и не привык. На этой стороне земли апрель – осень, листья желтеют и падают, по утрам холодно, люди достают из шкафов свитера, а моё тело, шестьдесят шесть лет прожившее в другом полушарии, всё ещё ждёт ручьёв, последнего грязного снега у заборов и тяжёлого сырого духа оттаявшей земли, ради которого мне в детстве казалось стоящим пережить зиму. Дух не приходит, приходят жёлтые листья, и каждый год я удивляюсь заново: пятнадцать лет голова знает, а нутро не верит.
С языком вышло так же. Я говорю по-английски достаточно, чтобы купить хлеб, записаться к врачу и поспорить с соседом о погоде, и этого хватает на девяносто девять дней из ста, а на сотый, когда нужно сказать что-нибудь настоящее, слов нет ни на одном языке. Первое время я объяснял это переездом, а потом заметил, что и дома, до отъезда, настоящих фраз почти не произносил, а привыкнуть к этому успел так хорошо, что принимал привычку за свой характер.
Сегодня, в среду, я дошёл до поворота у низкого дома с зелёной крышей и остановился. Я не устал и ничего не увидел, просто почувствовал запах. Кто-то в этом доме впервые за сезон затопил печь (здесь их ставят почти везде, чугунные, с дверцей на защёлке), тонкая струйка дыма поднималась из трубы, и ветер от воды сносил её на дорогу, прямо на меня. Пахло яблоней. Слова пришли минуты через две, а до них пришло всё остальное, сразу и целиком.
Я не верил рассказам о том, что перед смертью вся жизнь проходит перед глазами. Мне казалось, что их выдумали люди, которые сами не умирали, и сегодняшний поворот не изменил бы моего мнения, будь там картинки. Картинок не было. Воспоминание требует расстояния: ты здесь, а прошлое там, и ты к нему обращаешься, – а тут расстояние пропало. Я стоял на дороге в чужой стране, и сидел на корточках в отцовском саду, и целовал девочку, у которой волосы пахли дымом, и сидел в третьем ряду маленького зала, глядя на свои руки, и держал жену за руку, когда её уже не было, и всё это происходило одновременно и уместилось в один вдох. Потом человек с лабрадором сказал «morning», и я опять оказался стариком с дрожащими коленями, который держится за чужой штакетник.
Домой я шёл так быстро, как не ходил, наверное, лет десять, потому что боялся, что запах выветрится раньше, чем я успею добраться, и вместе с ним уйдёт остальное. Чай я заваривать не стал, куртку не снял и даже не разулся. Из ящика стола достал толстую тетрадь в клетку, которую дочь подарила мне прошлым летом и в которую я за год записал два рецепта и один адрес, сел у окна и начал писать, и пишу до сих пор. За окном взошло солнце, дым в доме с зелёной крышей давно рассеялся, и мне остаётся надеяться, что памяти хватит до конца.
Глава 2
Дочь, Лена, давно уговаривает меня написать воспоминания для внука. Саше двадцать три, он родился здесь, по-русски понимает всё, а говорит так, как говорят дети эмигрантов, с небольшим акцентом и без падежей, и ему, по словам Лены, любопытно, откуда он взялся, но я отказывался, потому что не знал, что писать. Что дед родился в избе, окончил университет, искал воду и нефть и дожил до восьмидесяти одного года? Всё это правда, но из неё ничего не следует. Теперь я пишу, но не для Саши и вообще не для кого-то определённого, а чтобы сложить рядом то, что я прожил порознь.
Сразу скажу, чтобы не было недоразумений: это не исповедь. Исповедь пишет человек, который надеется на отпущение, а мне отпускать некому. Те, перед кем я виноват, умерли или ничего от меня не ждут, а перед собой я давно оправдываюсь так ловко, что оправдания перестали что-нибудь значить. Это отчёт. Я геолог, всю жизнь по керну2, поднятому с глубины, восстанавливал историю земли и знаю правило, которое считаю верным и для людей: нельзя выбрасывать неудобный слой. Если порода где-то лежит не так, как должна, значит, там что-то произошло, и объясняет остальное как раз этот слой, а не гладкие соседние. Свою жизнь я хочу прочесть так же, и если хватит сил и честности, получится картина вернее той, которую я полвека рассказывал сам себе.
Должен предупредить и о другом: свидетель из меня ненадёжный. Даты я могу проверить арифметикой, а сцены, лица и чужие слова не проверить ничем, и мне случалось ловить себя на том, что воспоминание, которое я лет сорок считал дословным, составлено из двух-трёх разных вечеров и подогнано так аккуратно, что шва не найти. Любой геолог знает, что слои со временем сдвигаются, мнутся и местами меняются, и по одному разрезу нельзя сказать, где порода лежала сначала, а где её переложило давлением. Читать всё, что дальше, надо с поправкой на меня. Я стараюсь не лгать, но не поручусь, что не лгу, и там, где прошлое окажется слишком складным, это, скорее всего, моя работа.
Перед тремя людьми у меня долг, и я назову их сразу, чтобы потом не путаться. Первый – отец, которого я не расспросил, пока он был жив, и не понял, пока ещё было можно. Вторая – Вера, которой я не сказал одного слова в тот единственный раз, когда оно что-то решало. Третий – Гена Рябов, которому я не сказал другого слова в другой единственный раз, и это второе молчание обошлось ему дороже, чем первое мне. Есть ещё жена, Тамара, но с ней у меня другое: обещание, которое я не выполнил, и о нём я расскажу отдельно.
Тетрадь толстая, на девяносто шесть листов, так что места хватит на всё, начиная с отцовского сада.
Часть вторая. Мосты, 1943–1957
Глава 3
Родился я в марте сорок третьего в селе Мосты, на правом берегу Волги, в избе с земляным полом и соломенной крышей, которую мой дед Иван перекрывал каждые шесть лет, и в первые месяцы моей жизни отца дома не было. Его призвали летом сорок второго. Куда он попал, мать узнала только осенью, из единственного письма, а потом письма прекратились, и в июне сорок третьего ей принесли бумагу, но не похоронку, а извещение, что красноармеец Ларин А.И. пропал без вести. Сельские бабы, потерявшие мужей, ходили в чёрных платках. Моя мать носила серый, потому что в чёрном ей казалось, что она хоронит живого.
Село называлось Мосты по двум деревянным мосткам через овраг, которые давно сгнили и были заменены насыпью, но название осталось, и на карте его можно было найти, если знать, где искать: полсотни дворов на высоком берегу, церковь без креста, где держали зерно, колхозная контора, сад, фельдшерский пункт и школа-семилетка в бывшем купеческом доме. Отсюда до Саратова было сто сорок километров по шоссе, которое тогда было просто дорогой с булыжником, а до станции тринадцать, и если зимой случалось заболеть, то фельдшерица Зоя Макаровна мерила температуру, ставила банки и говорила, что остальное в руках божьих и колхозного председателя, смотря у кого лошадь.
Вдов с похоронкой в Мостах жалели вслух, а мою мать не знали, как жалеть. Муж, пропавший без вести, мог оказаться убитым и мог оказаться в плену, а слово «плен» бабы произносили, понизив голос и оглянувшись на дверь. Мать делала вид, что не слышит. Она работала сначала на ферме, потом на огородах и приходила затемно с руками, которые я помню красными, потрескавшимися, пахнувшими землёй и коровой, а я рос у деда на печи и до двух с половиной лет считал, что отцом называют икону в красном углу, перед которой по вечерам стояла бабушка Фёкла, шевеля губами.
Дед Иван был сухой, нетороплив, с длинными, на удивление чистыми руками плотника. Он учил меня вязать узлы, и в первых моих воспоминаниях есть его голос, который говорит: «Не дёргай. Затягивай, как будто нитку в иголку вдеваешь». Сам он умер зимой сорок восьмого, на той же печи, в январе, и перед смертью попросил, чтобы ему принесли яблоко из погреба, хотя яблок там к январю уже не оставалось. Мать пошла и нашла одно, мятое, с коричневым боком, из тех, что катились за ящик и лежали до весны. Дед надкусил его, пожевал и сказал: «Антоновка». Больше он в тот день ничего не говорил.
Глава 4
Отец вернулся в ноябре сорок пятого. Помню я это обрывками: серый день, голые ветки, грязь на дороге от станции, и по этой грязи идёт человек в выцветшей шинели, левая рука у него подвешена на косынке, и рядом с ним, не касаясь, на шаг позади идёт моя мать. Она не побежала. Это я знаю точно, потому что потом долго удивлялся: в песнях и в кино женщины бегут, а она шла медленно и ставила ногу осторожно, будто боялась, что у человека в шинели окажется чужое лицо. Я стоял на крыльце и не пошёл навстречу. Не знал, что мне с ним делать, и до сих пор помню стыд маленького ребёнка перед чужим мужчиной, которого полагается любить.
Он вошёл в избу, снял шапку, перекрестился на иконы, и я увидел, что он делает это левой рукой, согнутой в локте, а правая висит вдоль тела. Потом он посмотрел на меня, сел на корточки и протянул ладонь, на которой лежал кусок сахара, серый, со следами махорки. Я взял. Это был первый сахар в моей жизни, и я не знал, что с ним делать, и держал его в кулаке, пока он не растаял и не склеил мне пальцы, а отец смотрел на мои руки и ничего не говорил.
Любить его оказалось нетрудно. Он был молчалив и надёжен, и от него пахло махоркой, кожей и чем-то ещё, чему я тогда не знал названия, а теперь знаю: землёй, из которой он не мог выбраться до конца. Рука срослась плохо и работала вполсилы, поэтому в колхозе его поставили сторожем на фруктовый сад, посаженный до войны, и этот сад стал единственным местом, где он, мне кажется, чувствовал себя дома. Платили трудоднями3, которых хватало, чтобы не умереть с голоду, и не хватало на ботинки. Ботинок у меня до двенадцати лет не было: зимой я ходил в валенках, а летом босиком, и ступни к августу становились такими, что я мог пройти по стерне.
По вечерам, когда мать уходила к соседке или возилась со скотиной, отец сидел на лавке у окна и вырезал что-нибудь перочинным ножом: ложку, набалдашник для палки, свистульку мне. Он вырезал, а я стоял рядом и смотрел, и однажды спросил, где у него болит, и он ответил: «Там, где не видно», а подумав, добавил: «Не бери в голову, Миш. Пройдёт». Я тогда решил, что всё пройдёт, и это было моё первое заблуждение, из тех, что остались со мной надолго.
Глава 5
Каждое утро, в любую погоду, отец вставал затемно, надевал телогрейку, брал палку из черёмухи с набалдашником, который сам вырезал, и, остановившись у порога, говорил: «Ну, пошёл». Он говорил это ни нам, ни матери, а в пустую избу. Я долго считал, что это молитва, особая, мужицкая, без бога и без слов. К сорока годам я решил, что так оно и было, только обращена она была к самому дню: что день придётся прожить до вечера и что деваться некуда.
Люба родилась в августе сорок шестого, ровно через девять месяцев после отцова возвращения, и вся изба в то лето жила ожиданием: мать ходила тяжело, отец носил ей воду из колодца и не позволял поднимать ведро. Роды принимала Зоя Макаровна, при закрытых ставнях, жарко, и я сидел на печи, и слышал, что мать кричит, и боялся, и не понимал, чего. Люба родилась маленькой, красной, с чёрными волосами, и отец, взяв её на руки левой рукой, долго смотрел и сказал: «Здравствуй, Любовь Андреевна». Больше я не слышал, чтобы он называл кого-нибудь по отчеству.
Из голодного сорок седьмого4 я помню немного, мне было четыре. Помню вкус лебеды, из которой мать пекла лепёшки, горькие, липнущие к зубам, и то, что отец ушёл в то лето из дому ночью, а утром вернулся с мешком картошки, которую нигде не брал и ни у кого не крал. Он выменял её, как я узнал много лет спустя, на шинель, в которой вернулся с войны. Он ни разу об этом не заговорил. Я заметил только, что всю следующую зиму он проходил в одной телогрейке, а мать глядела на него, сжимала губы и молчала.
Люба прожила восемь месяцев. К весне сорок седьмого у матери пропало молоко, лепёшки девочка не принимала, и она умерла в апреле, ночью, на печи, рядом со мной. Я проснулся оттого, что мать не издавала ни звука, а только качала её, не останавливаясь, часа два. Утром отец сколотил из досок от сломанной двери маленький ящик и пошёл на кладбище копать, а земля, ещё мёрзлая внизу, не поддавалась, и он вернулся к обеду с содранными до мяса ладонями, и никто не заметил, что он не ел. Мне, четырёхлетнему, не объяснили, куда делась Люба, и я не спрашивал. Только лет через десять мать при мне произнесла её имя, мимоходом, между делом. Когда я слышу детский плач в чужом доме, я вспоминаю, как мать два часа качала неподвижного ребёнка и ничего не говорила.
Зимой того года отец в первый раз заплакал при мне. Мы с ним пошли в сад, посмотреть, не поломало ли ветром ветки, и у забора, там, где потом жгли обрезки, он остановился, положил левую руку на кору старой яблони и стоял так долго, что я начал зябнуть. Потом я увидел, что плечи у него дрожат, но звука не было, только дыхание, частое и сиплое. Я стал рядом и взял его за рукав. Он не повернулся, сказал: «Иди домой, Миш», и я пошёл, оглядываясь, а он так и стоял у яблони. Когда он вернулся, лицо у него было обычное, и обедали мы молча.
Глава 6
Летом сорок восьмого, мне было пять, вся деревня на неделю переезжала на луга. Сено косили на острове посреди Волги, куда добирались на трёх колхозных лодках и одном плоту, и накануне отъезда избы пустели, как перед пожаром: мужики паковали косы, бабы укладывали в мешки хлеб, лук, сало, если оно было, и чугунки, а ребятишки носились между дворами, потому что на лугах разрешалось не слушаться. Мать собралась за один вечер. Положила в мешок две буханки, чугунок, одеяло и мою рубашку, и отец, глядя, как она завязывает узел, сказал: «Анна, хоть раз возьми шаль, ночи холодные». Она взяла.
На острове мы жили в шалаше из жердей и травы. Мужики косили с рассвета, пока была роса, и я помню звук, к которому привыкаешь за день и перестаёшь слышать, а ночью, когда он вдруг пропадает, просыпаешься: шорох косы, ровный, непрерывный, похожий на дыхание, и пока он есть, кажется, что всё в мире идёт как положено. Отец косить не мог, рука не позволяла, и ему поручили ворошить сено граблями и сгребать в копны. Он работал медленно, но без остановки, и к вечеру второго дня бригадир, Кузьма Савельевич, подошёл к нему, постоял и сказал: «Ларин, ты бы лучше с одной рукой, чем иные с двумя». Отец промолчал, но лицо у него стало такое, какого я у него раньше не видел.
Мать в те дни переменилась, и объяснить, как это выглядело, мне трудно: в избе она двигалась и говорила осторожно, а на лугу стала прежней, молодой: смеялась с бабами, подвязывала косынку по-девичьи, на уголках, и один раз, во вторник, когда мужики вытащили из реки сеть с тремя большими щуками, она засмеялась в голос, запрокинув голову, так что я, сидевший у шалаша, оглянулся, не веря. Я не слышал, чтобы она так смеялась, ни до этого, ни после. Отец стоял в двадцати шагах с граблями, и я увидел, как он смотрит на неё, и лицо у него при этом было неподвижное и растерянное, и я не сразу догадался, что он слушает.
Вечером того же дня мать взяла меня купаться. Вода у острова была тёплая, жёлтая от заходящего солнца, и она держала меня на ладонях и говорила: «Не бойся, дыши ровно, я тебя не отпущу». Потом отпустила, чуть-чуть, на два пальца, и я, почувствовав, что держусь сам, заорал от восторга и стал бить по воде руками. «Плывёшь! – смеялась она. – Миша, плывёшь!» Я плыл метра три, до её вытянутых рук, и когда она подхватила меня, я увидел, что она плачет. Не от горя. Слёзы текли у неё по щекам и падали в воду, и она смеялась и плакала сразу и сказала: «Лишь бы вы с отцом были». Про Любу она не сказала ничего, но я знаю, что говорила она и о ней.
Ночью жгли костёр. Бабы запели, сначала тихо, потом громче, и в эти песни, которых я не знал и до сих пор не вспомню по словам, входили все голоса, высокие и низкие, и я лежал, укрывшись одеялом, смотрел на огонь и на чёрное небо над ним, где звёзд было столько, сколько я после этого видел только раз, много лет спустя, в Сибири, в ноябре. Отец сидел у костра, чуть в стороне, и вырезал свистульку из ивовой ветки. Я заснул, не дождавшись, когда он закончит, и проснулся утром с этой свистулькой в кулаке.
Через неделю мы вернулись в Мосты на тех же лодках, нагруженных копнами, и я почти не помню дороги. Помню только, что у мостков, где причаливали, нас ждала Фёкла, моя бабушка, которая вышла на берег с палкой и сказала: «Ну как, живы?» Мать ответила: «Живы, мама». Я подумал, что в этом слове есть что-то странное, но не понял, что, и понял только годы спустя: на лугу, в ту неделю, мы были живы так, как потом бывали очень редко.
Глава 7
Яблони в том саду были старые, с растрескавшейся корой, и каждую весну, в апреле, когда сходил снег, но земля под ним ещё стояла холодная, отец обрезал сухие ветки и жёг их в яме у забора. Дым был густой, сладковатый, с лёгкой горчинкой, и это тот самый дым, который я сегодня почувствовал на другом конце земли. Я помогал ему, носил охапки и бросал в огонь, а он стоял рядом, опираясь на палку здоровой рукой, и смотрел на пламя. Иногда он говорил: «Дерево без обрезки родит, но мелко». Больше ничего он мне не объяснял, ни про жизнь, ни про бога, ни про войну.
Когда мне было девять, я нашёл в сарае его складной нож с костяной ручкой, потемневшей от пота, достал без спроса и порезал палец до кости. Я так испугался, что не заплакал, а пошёл и показал отцу. Он не рассердился. Он перевязал мне палец чистой тряпкой, посмотрел на меня и сказал: «Нож не игрушка. Он помнит каждую руку, что его держала». Отдал мне этот нож отец в тринадцать лет, просто положив на стол рядом с тарелкой, и теперь он лежит в верхнем ящике моего стола, в метре от места, где я пишу.
Осенью пятидесятого, когда мне было семь, голод давно кончился и вроде бы забылся, в саду начали пропадать яблоки. Немного, не больше ведра в неделю, но колхозное имущество в те годы считалось неприкосновенным, и после указа сорок седьмого года5 за такое ведро могли дать лагерь на годы. Председатель Никодим Степанович, грузный, с красным от самогонки лицом, вызвал отца в контору и сказал, что если к концу сезона недостача не прекратится, ответит сторож, а с его биографией, так он выразился, ему лучше не рисковать. Отец вернулся домой и ничего не рассказал, но вечером взял керосиновый фонарь с закопчённым стеклом и ушёл в сад. Я пошёл за ним без спроса и спрятался за стволом у забора.
Ждали мы долго, больше часа. Над садом поднялась луна, я замёрз и стучал зубами, и мне казалось, что отец услышит. Потом у дальнего края забора зашевелилась тень, перелезла через жердь, остановилась под яблоней, и отец шагнул вперёд и поднял фонарь, и в его свете я увидел тётку Дуню Кравцову, нашу соседку через два двора, вдову, у которой было четверо детей и которую я привык видеть с красными от стирки руками. В руках у неё был мешок, наполовину полный. Она стояла, глядя на фонарь, и не пыталась ни бежать, ни оправдываться, только опустила мешок на землю и сказала: «Андрей Иванович, дети у меня».
Отец смотрел на неё очень долго. Я видел, как ходит кадык на его шее, и понимал, что происходит что-то большое, чему я не знаю названия. Потом он сказал: «Высыпь обратно, а мешок возьми. Яблок я не видел». Дуня заплакала негромко и ушла, перелезая через жердь тяжело, как старуха, хотя ей не было и тридцати пяти.
Мы возвращались по тропинке между грядок, и я спросил его, потому что был мал и не умел молчать: «Пап, а если бы она не заплакала, ты бы сказал председателю?» Отец остановился и стоял, глядя на луну. «Не знаю, – сказал он наконец. – Хочется думать, что нет. Но про себя человек не всё знает, пока не придёт его час».
Недостачу ему записали в конце октября, вычли из трудодней за весь год, и мать три дня не разговаривала ни с ним, ни со мной, потому что вычли то, что было отложено на дрова и на мою одежду. На четвёртый день она села напротив него и спросила: «Ты о нас думал?» Отец ответил: «Думал». Больше они об этом не говорили. Тётка Дуня при встрече стала низко кланяться ему, почти до земли, чего он терпеть не мог и от чего каждый раз отворачивался и начинал возиться с воротами или упряжью, потому что благодарность за тот мешок была ему, видимо, тяжелее самого мешка.
Когда я пересказал этот случай Лене за обедом, она спросила, как я, семилетний, мог разглядеть в свете закопчённого фонаря лицо тётки Дуни и увидеть, как ходит кадык у отца, стоявшего спиной к луне, и я не нашёлся, что ответить. Скорее всего, не мог. Лицо я, вероятно, дорисовал потом, из других лиц, которые встречал в жизни, а кадык взял у себя, у того, кто сидел в зале на втором этаже и не мог проглотить слюну, и память, как видно, делает то же, что и я: подгоняет одно к другому, пока не станет похоже на правду.
В семь лет я решил, что отец поступил хорошо. Много лет спустя, взрослым, я решил, что он поступил глупо, потому что подставил свою семью ради чужой. Сейчас, когда мне восемьдесят один, я думаю, что он сделал то, что мог, зная, что платить придётся ему самому, и заплатил сам, не переложив на других. Из всего, что я перечувствовал по этому поводу, последнее мне кажется самым правдоподобным.
Глава 8
В Мостах учились семь лет, и школа была большой, бывший купеческий дом с высокими потолками, печами в изразцах и скрипучей лестницей на второй этаж, где в классе с окнами на Волгу вела историю и литературу Прасковья Ильинична, эвакуированная из Москвы в сорок первом и оставшаяся после войны, потому что возвращаться было некуда. Она носила одно и то же серое платье, пенсне на шнурке и ходила очень прямо. Мы её боялись и любили, и она знала, что мы её боимся, и как-то незаметно для самой себя приучала нас к тому, что можно спросить.
Мне она однажды дала второй том Лермонтова в потёртом переплёте и, не глядя на меня, велела прочитать «Мцыри» и сказать, что я о нём думаю, только честно, а не как в учебнике. Я прочитал за две ночи при коптилке и, когда пришёл отвечать, обнаружил, что не умею, и выдавил лишь, что он убежал, а на её вопрос, куда, сказал: «К себе». Прасковья Ильинична чуть улыбнулась: «Недурно для двенадцати лет». С того дня она давала мне книги, не спрашивая, что я о них думаю, потому что поняла, что я пойму сам, но не скажу.
В пятьдесят втором, в октябре, сын бригадира Шмакова крикнул мне при всех, на перемене, у крыльца: «А твой отец у немцев сидел!» Я бросился на него, не соображая, и разбил ему нос, а потом мне самому разбили губу, и вечером я пришёл домой в крови и с порванной рубахой. Отец выслушал меня, не перебивая, смыл кровь, перевязал губу и сказал, что подрался – значит, заплатил, и больше за это драться не надо, а на мой вопрос, почему, ответил: «Потому что он не соврал».
Вот так одной фразой я узнал то, что мать скрывала от меня до девяти лет, а отец, как оказалось, никогда не скрывал, но и не рассказывал. Я попытался расспросить его, он ответил: «Вырастешь – поймёшь» и отошёл к окну, и я больше не спрашивал: у человека, которому не хватает слов, нельзя требовать, чтобы он их искал.
Вера росла в соседнем дворе, через забор. Её отец, Фёдор Сомов, плотничал и сторожил колхозную пасеку, и у него на правой руке не хватало двух пальцев, о чём в доме не говорили, а мать её, Марья, красивая, с тяжёлой русой косой, бранила его вполголоса за каждый гвоздь, вбитый не там. Вера для меня существовала всегда, сколько я себя помнил: с косичками, с коленками в зелёнке, с привычкой кричать на всю улицу и драться портфелем. Мы вместе купались в Волге у песчаной косы, вместе лазили по оврагу за ежевикой, и в арифметике она меня обгоняла, это я помню отчётливо, потому что в четвёртом классе решила задачу, которую не решил я, и сказала на весь класс: «Ларин, ты думаешь слишком медленно, а считаешь слишком быстро». Что она имела в виду, я понял только в университете.
Она была из тех детей, которые смотрят на вещи прямо. Когда в пятьдесят третьем умер Сталин, в школе устроили линейку, и все плакали, одни искренне, другие нет, а Вера стояла рядом со мной с сухими глазами, и когда учитель обернулся, она вдруг заплакала громко, навзрыд, так что он подошёл и положил ей руку на плечо, а потом, вечером, пока мы шли домой по оврагу, она сказала мне: «Я не знаю, почему я плакала. Все плакали, и мне стало страшно, что я одна не плачу». Я хотел сказать, что со мной было так же, но промолчал, и она взглянула на меня сбоку, чуть насмешливо, и больше ничего не добавила.
Глава 9
Бабушка Фёкла умерла в марте пятьдесят третьего, на следующий день после того, как по радио объявили, что умер Сталин. Я запомнил это потому, что всё село в те дни ходило с серыми лицами, и мать, слушавшая репродуктор, повторяла: «Что же теперь будет, что будет», а бабушка, лежавшая на печи, куда её уже вторую неделю перенесли из горницы, сказала: «Будет весна». Это были её последние слова, обращённые ко всем. Мне было десять, и я долго считал, что бабушка предсказала то, о чём никто не догадывался, а потом понял, что она просто говорила о погоде.
Фёкле было семьдесят шесть, и всю жизнь она прожила в одной избе, в которой родила восьмерых детей и похоронила шестерых. Из восьмерых выжили двое: моя мать, которую в семье звали Анютой, и старший, Степан, уехавший в тридцатых на заработки в Баку и не вернувшийся. Она была сухая, прямая, с кожей цвета печёного яблока, и руки у неё, когда она молилась перед иконой, дрожали мелкой дрожью, которая у стариков не проходит. Она ходила к заутрене до самого конца, не в церковь, которую в тридцатых закрыли и превратили в склад, а в дальний угол избы, где под образами стояла лампадка, которую она никогда не гасила.
Последнюю неделю она не ела. Мать варила ей кашу, потом кисель, потом просто воду с мёдом, и бабушка отодвигала и говорила, что своё доела. Я заходил к ней после школы, приносил молоко, садился на лавку и смотрел, как она дышит, и однажды она открыла глаза, подозвала меня и потребовала правую руку, взяла её в свои сухие руки и держала минут десять, не говоря ни слова, а я не решался отнять, и мне было страшно и неловко. «Хорошая рука, – сказала она наконец. – Рабочая. Не отцова». Я не понял, что это значит. Она, видимо, имела в виду, что у отца рука изувечена, а у меня здоровая, но прозвучало как приговор.
Умерла она ночью, под утро, и мать, спавшая рядом на лавке, проснулась от тишины. Она встала, подошла к печи, посмотрела, потом перекрестилась, и тихо, не заплакав, сказала: «Мама». Только это. Потом разбудила отца, и он, в нижней рубахе, босой, вошёл в избу, постоял и сказал: «Надо баню топить». Мать кивнула. Баня, по обычаю, требовалась для обмывания, и я, десятилетний, с утра таскал воду из колодца, а отец колол дрова одной рукой, зажимая полено коленом, и каждый удар топора отдавался у меня в груди.
Обмывали бабушку женщины, из тех, что в селе знали это дело: Зоя Макаровна, старуха Прасковья Ильинична, которая прежде была моей учительницей, и ещё одна, из соседней деревни. Мужчин в баню не допускали, и я стоял с отцом на улице, у двери, и слышал изнутри плеск, шёпот и один раз тихий смешок, который сразу прервали. Мне было непонятно, как можно смеяться при этом, и я посмотрел на отца, а он, не поворачивая головы, сказал: «Они так делают. Чтобы не плакать». Тогда я впервые увидел, что смеяться и плакать можно одновременно.
Хоронили на третий день, в мёрзлой, ещё не оттаявшей земле. Могилу копали шесть мужиков, сменяя друг друга, и работа заняла у них полдня. Пришло почти всё село, потому что бабушку знали, а по дороге к кладбищу, когда гроб, поставленный на сани, тянули двое мужиков, женщины шли следом и пели, тихо, то, чего я не знал. Отец шёл сзади, с непокрытой головой, и ветер трепал его волосы, и я смотрел на его затылок и думал, что он идёт так, как, наверное, шёл по лагерной дороге, тоже за чьим-то гробом, только тогда у него не было права плакать.
На поминках, в избе, за столом, сидели человек тридцать, и мужики, выпив, заговорили о Сталине. Я сидел на печи, как в детстве, и слушал. Кузьма Савельевич, бригадир, говорил, что без вождя нельзя, что теперь начнётся неразбериха, а другой мужик, незнакомый, из дальней деревни, возражал, что вождь тоже человек и что будет, как будет. Отец сидел в конце стола и молчал, и когда спор стал острым, сказал: «Мужики, давайте поминать Фёклу. О вождях потом». Сказал негромко, без нажима, но все смолкли, и я понял, что отец в селе человек, чьё слово слушают, хотя он ничего никогда не добивался.
После этого я почти не заходил в бабушкину избу, которую мать закрыла на замок, и когда через семь лет, перед моим отъездом в город, мы с матерью зашли туда в последний раз, я увидел лампадку, которая стояла на том же месте, потухшая, с засохшим фитилём. Мать долго смотрела на неё, потом подошла, взяла, засунула в карман своего фартука и сказала: «Заберу. Нечего ей здесь стоять». Лампадка теперь у Лены, в Данидине, на той же полке, где стоит жестяная коробка, в которой хранятся письма Тамариного отца, и когда я вижу их вместе, мне кажется, что в этой комнате живут люди, которые никогда не были знакомы и которых объединяет только то, что они ничего не говорили вслух.
Глава 10
В январе пятьдесят пятого отец взял меня с собой в Саратов. Ему нужно было получить в областном питомнике черенки для прививки: колхоз собирался подновлять сад, и председатель, который ещё помнил недостачу пятидесятого года и до сих пор поглядывал на отца с опаской, вдруг распорядился, чтобы Ларин ехал сам, потому что понимает. Мне шёл двенадцатый год. Мать долго собирала нас в дорогу, укутывала, совала в карманы хлеб, и когда мы выехали затемно на санях, запряжённых колхозной кобылой, было так холодно, что дыхание замерзало на воротнике.
До станции мы ехали молча. Полозья скрипели, кобыла фыркала, и отец сидел впереди с вожжами в здоровой руке, а я сзади, под тулупом, и смотрел на звёзды. В поезде, который шёл до города часа четыре, он дремал, откинув голову, и лицо его, когда он спал, оказалось неожиданно молодым, без привычной сжатости вокруг рта. Я смотрел и думал, что вот человек, о котором я знаю меньше, чем о соседской корове.
Питомник стоял на окраине, за трамвайной линией, длинное низкое здание с теплицами, где пахло землёй, мокрым деревом и чем-то лекарственным. Агроном, немолодая женщина в очках, отобрала для нас два пучка черенков, обернула в мокрую мешковину, перевязала и сказала отцу: «Вы, товарищ Ларин, видно, понимаете. Редко кто знает, какой взять сорт». Отец взял пучок, поднёс к лицу, понюхал срез и сказал: «Антоновка, это пойдёт. Это для надёжности». Женщина улыбнулась. Я никогда не видел, чтобы на отца кто-то смотрел так, как смотрела она: с уважением, которого он, кажется, не замечал.
Обратно мы ехали вечером. На станции, пока ждали поезд, он купил мне в буфете стакан сладкого чаю и кусок хлеба с колбасой, и я съел всё до крошки, а он сидел рядом и смотрел, как я ем. К ночи начал мести буран. Поезд остановился в поле, постоял час, потом пошёл дальше, а когда мы вышли на нашей станции, ветер валил с ног, и кобыла, привязанная у коновязи, стояла вся белая. Отец посмотрел на небо, потом на меня и сказал: «Не доедем. Переждём».
В трёх километрах от станции стояла будка путевого обходчика, и мы добрались до неё за час, согнувшись, держась друг за друга. Обходчик, старик с густыми усами, пустил нас без вопросов, налил кипятку и показал на нары в углу. Печь в будке топилась хорошо, было жарко, и отец, снимая тулуп, достал из кармана плоскую бутылку, плеснул себе в кружку, выпил, помолчал и налил ещё. Старик спал в соседней комнате, и мы остались вдвоём, при свете керосиновой лампы, под гул ветра.
Я не помню, с чего он начал; помню, что сидел на нарах, подтянув ноги, и смотрел на огонь в приоткрытой дверце печи, когда отец сказал, не поворачивая головы, что был у него в лагере друг, Колька из Тамбова, года на три младше, который в феврале заболел тифом или просто выбился из сил. «Лежал рядом со мной две недели, – сказал отец. – Я его грел, как мог. На четвёртый день ему стало лучше, а на десятый он опять потух, и я лежал и слушал, как он дышит, а потом перестал слышать». Он замолчал надолго, и я не шевелился, боясь, что он очнётся и не продолжит. «Утром пришли и вытащили. А я лежал и думал: хорошо, что не я».
Я спросил, что было дальше, и он посмотрел на меня так, будто только теперь заметил, что я рядом. «Дальше ничего. Лежал». Потрогав ладонью лоб, он добавил, чтобы я забыл услышанное, потому что это не для мальчишки, и когда я ответил, что не забуду, вздохнул: «Знаю, что не забудешь. Тогда запомни так: что бы ты ни слышал, виноват не тот, кто выжил».
Потом он спросил, почти равнодушно, уеду ли я в город, когда кончу школу, и на моё удивление ответил, что мать меня отпустит и он тоже, только возвращаться не надо, если там лучше. Он выпил остаток из кружки и посмотрел на меня: «Слышишь? Не возвращайся из-за нас. Там тебя будут любить, а здесь будут помнить».
Я кивнул, потому что не понимал, что отвечать. Он лёг на нары, отвернулся к стене, и через пять минут я услышал его ровное дыхание. Я лежал рядом, слушал ветер и думал о Кольке из Тамбова, которого никогда не видел и по которому, казалось, должен был теперь носить траур. Утром буран стих, небо стало бледно-голубым, и когда мы вышли, отец поправил вожжи, посмотрел на дорогу, на белую степь, на чёрную точку в конце, где стояло наше село, и сказал: «Ну, пошёл».
Больше он никогда не рассказывал о лагере, а через два года умер, не успев ничего прибавить, но тот вечер у печи, в чужой будке, остался во мне отдельным слоем, и я не раз думал, что это был, пожалуй, единственный раз, когда отец отдал мне что-то целиком, не пряча, а я принял, не понимая, что принимаю.
Глава 11
Отец умер в пятьдесят седьмом, в феврале, от сердца. Взрослые объясняли это его раной и тем, что он надорвался на работе, но мне кажется, что он просто устал: одиннадцать лет подряд вставал каждое утро и говорил «ну, пошёл», а потом однажды встал, сказал это и не дошёл до двери. Я лежал на печи и слышал, как он оделся, взял палку, сказал, и потом звук, которого я не забуду: глухой, неторопливый, как падает мешок. Мать вскрикнула. Я спрыгнул, и он лежал на боку у порога, и лицо у него было спокойное, даже слегка удивлённое, а палка откатилась к печи.
Мне было тринадцать, почти четырнадцать. Хоронили его на третий день, в воскресенье, на кладбище на горе за селом, при морозе в двадцать градусов, и земля была твёрдая, как камень, так что мужики разожгли костёр, чтобы её оттаять, и копали два часа. Я стоял в его валенках, потому что мои прохудились, и смотрел, как опускают гроб, и не плакал. Думал я при этом о ерунде: что весной надо будет обрезать яблони и что делать это теперь некому. Много позже я понял, что это и была моя первая настоящая мысль об отце: не о любви и не о прощании, а о деле, которое осталось без рук. В нашем доме умели говорить только так, и даже горе я думал на этом языке. Мать держалась за мою руку так, что остались синяки.
После поминок, когда ушли соседи и дом наконец притих, мать достала из-под сундука жестяную коробку из-под чая. В ней лежали четыре предмета: красноармейская книжка, истёртая на сгибах, два письма довоенного времени и сложенная вчетверо серая бумага с печатью, где машинописными буквами было напечатано, что гражданин Ларин А.И. прошёл проверку в проверочно-фильтрационном лагере6 и возвращён к месту жительства. Дата стояла октябрьская, сорок пятого года. Мать положила бумагу передо мной на стол и сказала: «Читай. Только никому. Он сам не велел».
Рассказала она то, что знала, а знала она немного. Отец попал в плен в марте сорок третьего под Харьковом, раненый в руку, без памяти, и больше двух лет был в лагере, где именно, он не говорил, а она не спрашивала. В сорок пятом его освободили, но домой он не вернулся, а оказался в другом лагере, нашем, где месяцами проверяли каждого вернувшегося: как попал, что делал, не служил ли немцам. «Они спрашивали одно и то же, – сказала мать, – а он отвечал одно и то же, и бумагу эту дали, потому что он нигде не соврал и никого не оговорил. Другие оговаривали, чтобы выйти».
Она замолчала и долго смотрела на печь. Потом сказала фразу, которую я запомнил, хотя тогда понял только половину: «Он говорил: слова, Аня, лучше не давать, из слов они делают дело. Он и мне не давал лишних, думал, так спокойнее. А мне, Миша, всю жизнь не хватало одного слова: чтобы он хоть раз сказал, что не стыдится».
В ту ночь я лёг на печь и не спал, лежал и смотрел в темноту, и вдруг понял, откуда его «ну, пошёл»: человек, который ничего не мог рассказать о прошлом и ничего пообещать о будущем, оставлял себе одно, что принадлежало ему целиком, – начало дня. Теперь я знаю, что в этом была не только слабость. Но тогда, в четырнадцать лет, я сделал вывод попроще: слова опасны, и лучшее, что с ними можно сделать, – держать при себе. Заметил я свою ошибку только через девятнадцать лет.
Глава 12
На сороковой день, в конце марта, в Мосты приехал человек, которого я никогда не видел: сухой, жёлтый, с вытекшим левым глазом, в залатанном пиджаке поверх телогрейки. Он назвался Тимофеем Кузьмичом, сказал, что был с отцом в одном лагере, о смерти узнал от земляка, а добирался двое суток на попутках и пешком. Мать накрыла на стол, поставила бутылку, оставшуюся с поминок, он выпил стакан, не закусывая, и долго смотрел на меня одним глазом. «Весь в Андрея, – сказал он. – Только тот помягче был». Потом, когда мать вышла к корове, он начал говорить, не глядя на меня и не останавливаясь, потому что двенадцать лет носил это в себе.
Он рассказал, что лагерь был в чистом поле, за проволокой в три ряда, без бараков, и что первую зиму они спали в ямах, вырытых руками, накрывшись друг другом, и к весне из четырёх тысяч осталось тысячи полторы. Умирали от голода и тифа, а иногда просто переставали вставать. Отец, по его словам, не отстал ни от кого: делился тем, что было, хоронил, когда приказывали хоронить, а потом лежал, молчал, глядя вверх, и по ночам повторял одну и ту же фразу, которую никто не понимал, пока кто-то не разобрал, что он говорит себе «ну, пошёл», как будто собирается выходить из дому. «Мы его за это Ходоком прозвали», – сказал Тимофей и невесело усмехнулся.
Потом он рассказал про политрука. В их яме лежал человек, который скрывал должность, обменявшись гимнастёркой с мёртвым, и об этом знало человек десять. Осенью пришёл переводчик из лагерной администрации и стал спрашивать, есть ли среди них коммунисты и командиры, обещая за указание хлеб и тёплый барак. Люди молчали. Тогда взяли первых десятерых и стали бить прикладами по очереди, каждого, пока кто-нибудь не скажет. «Андрей лежал, – сказал Тимофей. – Рука у него уже тогда висела, он ею еле ворочал, и ему ударили как раз по этой руке. Три раза. Он не закричал, зубами скрипел, потом отключился. Ни слова. А политрук выжил и до сорок пятого дотянул».
В конце он заговорил о том, ради чего, как мне показалось, и приехал. После освобождения их с отцом отправили в один проверочный лагерь, в разные бараки, и следователь, молодой, чистенький, с аккуратным пробором, несколько раз вызывал Тимофея и предлагал бумагу: подписать, что отец в плену вёл антисоветские разговоры. Тимофей отказывался, но дело затягивалось, и через два месяца он узнал, что такую же бумагу, только на него, предлагали подписать отцу. «Подпишешь, – сказали Андрею, – выйдешь в августе». Он не подписал. Он вышел в октябре. «А я бы подписал, – сказал Тимофей и посмотрел в стакан. – Мать твою, Миша, я бы подписал. Я же думал, он подпишет. Потому и приехал, чтобы ты знал, какой у тебя был отец».
Ушёл он на следующее утро, не дожидаясь завтрака, и больше я его не видел. Мать, вернувшись, ни о чём не спросила, но, уловив что-то в моём лице, села рядом и сказала: «Теперь понимаешь, почему он не говорил? Не потому что боялся. Каждое слово там весило человека». Я кивнул и опять понял половину.
Теперь, перечитывая этот рассказ, я не уверен ни в одном его слове, и не потому, что Тимофей мог лгать, а потому, что я слушал его четырнадцатилетним, после стакана, который налил ему сам, и пересказываю шестьдесят семь лет спустя, дополняя паузами и ямами то, что в тот вечер было, вероятно, сбивчивым пьяным бормотанием без начала и конца. Мать говорила, что бумагу отцу дали потому, что он нигде не соврал, а Тимофей говорил, что он не подписал донос; одно не противоречит другому, но и не совпадает с ним, и какую из двух версий отец выбрал бы сам, я за все эти годы так и не решил. Не могу я поручиться даже за то, какая именно рука у него была больная: пишу «левая», потому что так написал в начале, а проверить некого.
Глава 13
Той же весной, в апреле, мы с Фёдором Сомовым обрезали отцовские яблони. Сомова позвала мать, сказав, что одному мне не справиться, а в колхозе нового сторожа ещё не поставили, и Фёдор пришёл с ножовкой и садовыми ножницами, и поглядел на меня, на деревья, на яму у забора, и сказал: «Начнём с этой. Он всегда с неё начинал». Работали мы молча, он отрезал, я таскал, и костёр, который мы развели из сырых веток, дымил так густо, что глаза слезились, и я видел, что Фёдор отворачивается и вытирает лицо рукавом, хотя ветер дул в другую сторону.
К костру вышла Вера с охапкой веток. Поставила их рядом со мной, посмотрела серыми, чуть раскосыми глазами и сказала: «Ты теперь без отца, значит, главный в доме». Я не нашёл, что ответить, и стоял столбом, а она, не дожидаясь, повернулась уйти, но ветер переменился и понёс на неё дым, и волосы её на секунду скрылись в нём, а когда она вышла, они пахли яблоней. Мне было четырнадцать, ей тоже. На этом, пожалуй, вся первая любовь и закончилась, потому что остальное было потом, и оказалось сложнее, но суть уместилась в этот миг.
Я хочу записать это точно, потому что сегодня, стоя у чужого забора, понял одно, до чего не доходил шестьдесят семь лет: запах не напоминает о прошлом, он и есть прошлое, самое надёжное, что от него осталось. Лица забываются, слова путаются, даты съезжают, а дым остаётся прежним, и в ту секунду, когда он коснулся меня, мне снова стало четырнадцать, и вместе с четырнадцатью годами вернулось всё, что случилось потом.
Данидин (англ. Dunedin) – город на юго-востоке Южного острова Новой Зеландии, в регионе Отаго, на берегу бухты Отаго-Харбор.
[Закрыть]
Керн – цилиндрический образец горной породы, который извлекают из скважины при бурении; по нему геологи изучают состав и строение пород на глубине.
[Закрыть]
Трудодень – условная единица учёта труда колхозника в СССР, по которой в конце года распределялась часть продукции и доходов колхоза; применялась до 1966 года, когда колхозникам ввели гарантированную денежную оплату труда.
[Закрыть]
Голод 1946–1947 годов охватил значительную часть СССР, в том числе Нижнее Поволжье; пик пришёлся на весну 1947 года. По одной из оценок историков, от голода погибло от одного до полутора миллионов человек.
[Закрыть]
Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» предусматривал лишение свободы на длительные сроки.
[Закрыть]
Проверочно-фильтрационные лагеря НКВД – лагеря, созданные в конце 1941 года для проверки военнослужащих, вышедших из окружения или вернувшихся из плена, а затем и репатриированных граждан; через них прошло более четырёх миллионов человек. По итогам проверки одних отпускали домой, других призывали в армию, третьих направляли в рабочие батальоны, часть передавали органам НКВД. По данным на 1946 год, из бывших военнопленных домой отпустили примерно каждого пятого, около 43 % вернули в армию, около 22 % направили в трудовые батальоны, около 15 % передали НКВД.
[Закрыть]