Kitabı oxu: «Гарем альфонса»

Глава 1. Москва слишком дорогая

Самолёт коснулся полосы мягче, чем Альфонсо ожидал. За овальным стеклом поплыли огни, мокрый асфальт, белые полосы разметки и тяжёлое московское небо, которое даже в начале сентября выглядело так, будто уже знало всё о зиме. Альфонсо Наварро смотрел в окно и улыбался. Москва начиналась не с Красной площади, не с куполов и не с фотографий, которыми его снабжали друзья перед отъездом. Она начиналась с длинной полосы аэропорта, чужого языка вокруг и ощущения, что теперь никто не обязан облегчать ему жизнь.

Это последнее ощущение нравилось ему меньше всего. В Валенсии отец сказал спокойно, почти буднично:

— Учёбу я оплачу. Всё остальное — сам.

Альфонсо тогда рассмеялся, решив, что это очередная воспитательная угроза. Его отец любил подобные фразы. Они появлялись после слишком дорогих вечеринок, после разбитого мотоцикла, после счетов из ресторанов, которые Альфонсо считал вполне обычными, а отец — доказательством того, что сын до сих пор не понимает цену деньгам. Но на этот раз отец не отступил.

На банковской карте лежала сумма, которой должно было хватить на первые недели. Оплата университета была закрыта заранее. Общежитие — тоже. Всё остальное предполагалось добывать собственными руками, головой или хотя бы благоразумием.

Благоразумие Альфонсо никогда не считал своим главным талантом. Он вышел в зал прилёта с одним большим чемоданом, рюкзаком и тёмно-синим пальто, которое в Испании казалось почти зимним, а здесь внезапно оказалось уместным. Вокруг люди торопились, обнимались, катили чемоданы, говорили по телефону. Альфонсо на мгновение остановился, вслушиваясь в русский язык. Он знал его достаточно хорошо, чтобы учиться, спорить и шутить, но быстрая московская речь всё ещё сливалась для него в плотный поток, из которого приходилось вылавливать смысл.

На телефоне высветилось сообщение от куратора иностранных студентов: адрес общежития, номер комнаты, инструкция, как добраться. Такси стоило почти столько, сколько Альфонсо планировал тратить на еду несколько дней. Он посмотрел на цену, усмехнулся и всё же нажал «заказать». Экономить следовало начинать не сегодня.

Водитель оказался молчаливым мужчиной лет пятидесяти. Он поставил чемодан в багажник, спросил:

— Испания?

— Видно?

— Акцент.

— Я думал, лицо.

Водитель впервые посмотрел на него внимательнее.

— Лицо московское быстро станет.

— Это как?

— Уставшее.

Альфонсо рассмеялся, но водитель уже отвернулся. Москва за стеклом появлялась постепенно. Сначала широкие дороги и развязки, потом дома, вывески, витрины. Город был огромным и равнодушным. Он не пытался понравиться новому человеку, как нравилась туристам Валенсия. Здесь всё словно говорило: если хочешь быть частью этого — докажи.

Особенно Альфонсо раздражало количество дорогих машин. Он считал их автоматически. Mercedes, Porsche, чёрный Range Rover, ещё один Mercedes. На светофоре рядом остановился красный кабриолет. За рулём сидел молодой мужчина примерно его возраста. На запястье блеснули часы, которые Альфонсо узнал сразу.

В Валенсии у него были похожие. Отец забрал их после последнего разговора.

«Считай, что это первый взнос в твоё взросление», — сказал он.

Альфонсо тогда ответил, что взросление подозрительно похоже на ограбление. Теперь он смотрел на чужое запястье и впервые чувствовал себя не свободным студентом в новом городе, а человеком, у которого отняли прежнее место в жизни.

— Долго ещё? — спросил он.

— Минут двадцать, если Москва позволит.

— А она может не позволить?

Водитель пожал плечами.

— Она вообще мало что позволяет бесплатно.

Эта фраза почему-то осталась в памяти. Общежитие оказалось серым девятиэтажным зданием, которому явно было всё равно, из какой страны приехал новый жилец и сколько стоили его бывшие часы. У входа курили двое парней. Один придержал дверь, второй скользнул взглядом по чемодану и спросил:

— Новенький?

— Видно?

— Чемодан слишком чистый.

Альфонсо снова рассмеялся. Кажется, в Москве все определяли его статус по внешним признакам. На вахте его долго искали в списках. Женщина за стеклом изучила паспорт, потом лицо, снова паспорт.

— Альфонсо Наварро?

— Да.

— Комната семьсот четырнадцать. Лифт там. После одиннадцати дверь закрывается. Гостей записывать. Девушек после одиннадцати нельзя.

— Даже если очень хорошая девушка?

Женщина подняла глаза.

— Особенно если очень хорошая.

Он понял, что это место ему начинает нравиться. Комната оказалась меньше его спальни в родительском доме. Три кровати, три стола, один шкаф, маленький холодильник, подоконник, заставленный кружками и упаковками чая. У окна сидел худой парень в очках и что-то печатал на ноутбуке. На второй кровати лежал крупный темноволосый студент в спортивных штанах и смотрел видео без наушников.

Оба подняли головы.

— Испанец? — спросил тот, что лежал.

— Альфонсо.

— Артём. Это Ринат. Твоя кровать у двери.

Альфонсо поставил чемодан. Кровать у двери была узкой, матрас — подозрительно тонким.

— А кто выбирал места?

— Естественный отбор, — ответил Ринат, не отрываясь от ноутбука. — Мы приехали раньше.

Артём сел.

— Ты правда из Испании?

— Нет. Из Мытищ. Просто хорошо притворяюсь.

Артём засмеялся. Через десять минут они уже пили растворимый кофе из разных кружек. Альфонсо рассказывал о Валенсии, Артём — о Туле, Ринат — о Казани. Они учились на разных курсах, но все трое были связаны с медициной. Ринат хотел стать хирургом. Артём пока хотел только пережить анатомию.

— А ты зачем в Москву? — спросил он.

— Учиться.

— В Испании врачей нет?

— Есть. Но мой отец решил, что мне полезно пожить далеко от него.

— Поссорились?

— Он решил воспитать во мне самостоятельность.

Ринат наконец закрыл ноутбук.

— Самостоятельность — это когда ты сам покупаешь доширак и сам его ешь.

Артём указал на полку. Там стояло пять упаковок лапши быстрого приготовления. Альфонсо посмотрел на них с таким выражением, будто ему предложили медицинский эксперимент.

— Вы это едите?

— Через месяц будешь знать, какой вкус лучше.

— Через месяц я буду мёртв.

— Тогда на анатомии сэкономим на материале.

Они снова засмеялись. Вечером Артём повёл Альфонсо показывать район. Ничего выдающегося: продуктовый магазин, аптека, кофейня, столовая, станция метро. Альфонсо шёл, запоминая дорогу, и пытался привыкнуть к тому, что теперь всё нужно считать.

Кофе — четыреста рублей. Такси — слишком дорого. Ужин в приличном месте — почти преступление против его бюджета. Он достал телефон, открыл банковское приложение и впервые внимательно посмотрел на остаток средств.

— Проблема? — спросил Артём.

— Нет.

— У тебя лицо как у человека, который увидел результаты анализов.

— Я увидел баланс.

— Это хуже.

Они зашли в супермаркет. Артём уверенно складывал в корзину макароны, яйца, хлеб, курицу и какие-то пакетики со специями. Альфонсо остановился перед сыром. Он взял маленький кусок, увидел цену и положил обратно.

Через несколько секунд снова взял.

— Тяжело? — спросил Артём.

— Очень.

— Что именно?

— Понимать, что сыр может быть финансовым решением.

Артём посмотрел на него и расхохотался. На выходе из магазина Альфонсо увидел через дорогу ресторан. Большие окна, мягкий золотистый свет, мужчины в пиджаках, женщины с открытыми плечами. У входа остановился чёрный автомобиль. Водитель открыл заднюю дверь, и на тротуар вышла высокая женщина в светлом пальто. Ей было, наверное, около сорока пяти. Она поправила волосы, не глядя на водителя, и вошла внутрь.

Альфонсо замедлил шаг. Не из-за женщины. Из-за ощущения, которое вернулось внезапно и почти физически. Вот его мир.

Не этот магазин с акциями. Не пластиковая корзина. Не кровать у двери. А свет ресторанов, хорошие ткани, запах дорогого парфюма, автомобили, которые не нужно проверять по приложению перед поездкой.

И самое неприятное состояло в том, что ещё месяц назад всё это казалось ему естественным. Теперь между ним и этим миром лежала дорога шириной в четыре полосы и остаток на банковской карте.

— Ты идёшь? — окликнул Артём.

— Да.

В общежитии Альфонсо разложил вещи. Одежды было немного. Несколько рубашек, джинсы, два свитера, один хороший костюм, который мать тайком положила в чемодан после разговора с отцом. В кармане пиджака он нашёл конверт.

На нём было написано по-испански: «Только если совсем прижмёт». Внутри лежали пятьсот евро. Альфонсо улыбнулся. Мать знала своего мужа. И сына тоже.

Он подержал деньги в руках, потом убрал конверт обратно. Не сегодня. Артём уже лежал на кровати и листал телефон.

— Завтра вводная встреча в университете. Не проспи. И лучше ехать на метро.

— Почему?

— Потому что такси утром может стоить как почка.

— Я будущий врач. Я знаю, что почка дороже.

— Значит, пока ещё богатый.

Альфонсо лёг, заложив руки за голову. Пружины матраса немедленно сообщили о своём существовании. Сон не приходил. За стеной кто-то смеялся. В коридоре хлопали двери. Ринат печатал что-то за столом. Из открытого окна тянуло холодом и шумом города.

Альфонсо вспоминал отца. Доктор Хавьер Наварро никогда не был жестоким человеком. Именно это раздражало сильнее всего. Если бы он кричал, угрожал или унижал сына, можно было бы объявить его тираном и уехать в Москву героем собственной драмы. Но отец говорил спокойно.

«Ты хочешь стать врачом, Альфонсо. Хорошо. Тогда сначала научись отвечать за собственную жизнь. Я дам тебе образование. Но не буду покупать тебе взрослость».

— Не спишь? — спросил Ринат.

— Нет.

— Джетлаг?

— Думаю.

— Опасное занятие после полуночи.

Альфонсо повернулся к стене.

— Сколько студент может зарабатывать в Москве?

Ринат перестал печатать.

— Смотря что умеет.

— Я знаю испанский, английский. Немного французский. Могу переводить. Могу работать в клинике, когда разрешат. Репетиторство.

— Жить будешь.

— Я не спросил, можно ли жить. Я спросил, сколько можно зарабатывать.

Ринат усмехнулся.

— А тебе сколько надо?

Альфонсо немного подумал.

— Много.

— Тогда медицина — странный выбор.

На этот раз Альфонсо не засмеялся. Утром Москва выглядела ещё дороже. Он понял это уже в метро, когда вышел вместе с потоком людей и поднялся к университету. Вокруг спешили студенты, преподаватели, сотрудники клиник. Кто-то держал кофе, кто-то говорил по телефону, кто-то курил у входа. Всё было обычным — и одновременно новым.

Альфонсо остановился перед зданием. Вот ради этого он приехал. Медицина была единственной вещью в его жизни, которую он выбрал не потому, что она красиво выглядела. В детстве он часами сидел в кабинете отца, листал медицинские атласы и задавал вопросы, от которых у медсестёр болела голова. В семнадцать лет впервые увидел операцию и вышел из операционной бледный, но счастливый.

Он действительно хотел стать врачом. Проблема была только в том, что одновременно он действительно любил дорогую жизнь. Альфонсо вошёл внутрь. Первый день состоял из документов, инструкций, знакомств и бесконечных коридоров. К обеду он уже знал, где находится деканат, где лучше не покупать кофе и какая лестница приводит к аудиториям быстрее лифта.

Девушки обращали на него внимание. Это было привычно. Высокий, тёмноволосый, с лёгкой щетиной и южной улыбкой, он никогда не страдал от недостатка женского интереса. Несколько студенток сами заговорили с ним. Одна предложила показать город. Другая спросила, есть ли у него девушка в Испании.

Он отвечал легко, улыбался, иногда специально делал акцент заметнее. Но ничего внутри не шевельнулось. Студентки были красивыми, весёлыми, открытыми. И такими же студентками, как он.

Одна из них жаловалась, что родители не дали денег на новые сапоги. Другая выбирала кафе подешевле. Третья рассказывала, как собирается подрабатывать по выходным. Альфонсо слушал и вдруг с неожиданной ясностью понял: эти девушки жили в том же мире, куда его только что отправил отец.

Мире, где деньги считали. Вечером в общежитии Артём бросил ему пачку лапши.

— Добро пожаловать в самостоятельность.

Альфонсо поймал её одной рукой.

— Это временно.

— Все так говорят.

— Я серьёзно.

Артём открыл холодильник.

— Что, папа простит?

— Нет.

— Работу найдёшь?

— Возможно.

— Богатую невесту?

Это было сказано шутя. Альфонсо тоже улыбнулся.

— Жениться ради денег слишком утомительно.

— Тогда доширак.

Альфонсо посмотрел на упаковку в руке. Потом подошёл к окну. С седьмого этажа Москва была видна кусками: крыши домов, окна, фары, огни высоток вдали. Где-то там находились рестораны, клубы, дорогие квартиры, машины, отели. Целый город людей, которые могли позволить себе не смотреть на цену сыра.

Он не завидовал им. По крайней мере, именно так он решил назвать своё чувство. Это было нечто другое — раздражение человека, которого выставили за дверь из комнаты, где он привык жить, и предложили доказать право вернуться. В телефоне появилось сообщение от матери: «Как первый день?» Альфонсо написал: «Прекрасно. Комната отличная. Ребята хорошие. Москва нравится».

Он не соврал полностью. Комната действительно существовала. Ребята действительно были хорошими. Москва действительно нравилась.

Только слово «прекрасно» относилось скорее к его намерениям, чем к реальности. Он убрал телефон.

— Ринат.

— М-м?

— Здесь студенты ходят на какие-нибудь университетские вечера? Благотворительные мероприятия? Приёмы?

Ринат поднял глаза.

— Бывают. А тебе зачем?

— Хочу понимать город.

Артём прыснул со своей кровати.

— Для понимания города тебе нужен не приём, а карта метро.

— Карта у меня уже есть.

Альфонсо снова посмотрел в окно. Он пока не знал Ларису Воронцову. Не знал Еву Рудневу. Не знал, что через несколько месяцев будет оставлять дорогой автомобиль в трёх кварталах от этого общежития, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Не знал, сколько женщин будут звонить ему по вечерам и сколько дверей откроются перед ним только потому, что он однажды правильно улыбнётся.

Пока перед ним была лишь Москва. Огромная. Холодная. Слишком дорогая.

И Альфонсо Наварро уже чувствовал к ней почти личный вызов. Артём поставил чайник.

— Есть будешь?

Альфонсо посмотрел на лапшу в руке и медленно улыбнулся.

— Сегодня — да.

— А завтра?

Он бросил упаковку на стол.

— Завтра что-нибудь придумаю.

— Ты только приехал.

— Именно.

Альфонсо сел, вытянул ноги и посмотрел на друзей.

— Я приехал сюда врачом стать, а не бедным стать.

Артём засмеялся, Ринат покачал головой и снова открыл ноутбук. Никто из них не придал этой фразе значения. Даже сам Альфонсо ещё не понимал, насколько серьёзно её произнёс.

Глава 2. Не студентка

Через неделю Москва перестала казаться Альфонсо огромной декорацией, поставленной специально для его приезда. Она стала маршрутом: общежитие, университет, столовая, библиотека, метро, снова общежитие. Город не пытался очаровать его каждый час. Он просто жил слишком быстро и слишком дорого, будто считал, что человек обязан доказать право находиться здесь.

Альфонсо пока это право не доказал. Он научился покупать кофе в автомате вместо кофейни, перестал брать такси и уже без ошибок пересаживался с одной линии метро на другую. На дверце шкафа висело его тёмно-синее пальто, рядом — две рубашки, которые он привёз из Испании, и один хороший пиджак. Пиджак он берёг. Москва, судя по всему, не собиралась помогать ему пополнять гардероб.

Утром в пятницу Артём, его сосед по комнате, бросил на кровать белую карточку с золотым тиснением.

— Сегодня идёшь?

Альфонсо поднял карточку. Университет проводил благотворительный вечер в поддержку студенческой медицинской программы. Внизу мелкими буквами значились партнёры: частные клиники, фармацевтические компании, косметологические центры, несколько фамилий, которые даже иностранцу казались знакомыми.

— Я думал, это для преподавателей и спонсоров.

— И для студентов. Тех, кто умеет надеть пиджак и не напиться у фуршета за первые десять минут.

— Тогда почему идёшь ты?

Артём посмотрел на него с уважением и кинул подушку. Альфонсо поймал её одной рукой.

— Там будет бесплатная еда, — сказал Артём. — И люди, которые могут устроить практику. Ты хотел красивую жизнь? Начинай с канапе.

Последняя фраза заставила Альфонсо улыбнуться. За неделю Артём уже успел запомнить его шутливое признание, сказанное в первый вечер: «Я приехал сюда врачом стать, а не бедным стать». Теперь эта фраза возвращалась к нему всякий раз, когда он считал мелочь у кассы. К вечеру он всё-таки достал хороший пиджак. Белая рубашка оказалась чуть помятой, и Альфонсо долго гладил её маленьким утюгом, который нашёлся у Рината. Галстук он не надел. Слишком официально. Оставил верхнюю пуговицу расстёгнутой, посмотрел на себя в зеркало над раковиной и решил, что этого достаточно.

— Ты выглядишь так, будто собираешься не на благотворительный вечер, а украсть у кого-нибудь жену, — заметил Ринат.

— Я студент медицинского института. Мне нельзя воровать людей. Только органы.

— Шутки у тебя всё хуже. Значит, русский улучшается.

Они приехали втроём. Вечер проходил не в университетском корпусе, как ожидал Альфонсо, а в старом особняке недалеко от центра. Высокие окна светились тёплым золотом, у входа останавливались дорогие автомобили, швейцар открывал двери, а женщины выходили в пальто, которые стоили, вероятно, больше, чем год его нынешней жизни. Альфонсо задержался на ступенях всего на секунду.

Не от зависти. Скорее от узнавания. Вот эта жизнь была ему понятна. Хороший свет, правильные ткани, негромкая музыка, люди, которые не торопились объяснять свою стоимость. В Валенсии его родители вращались в похожем кругу. Отец ненавидел показную роскошь, но сам носил часы, цену которых никогда не называл. Мать умела по одному движению руки отличить дорогую вещь от дешёвой. Альфонсо вырос среди людей, для которых деньги должны были быть незаметны, иначе считались дурным вкусом.

Последнюю неделю он почти забыл, насколько привычным когда-то было это ощущение.

— Не зависай, испанец, — сказал Артём. — Бесплатные канапе закончатся.

Внутри было многолюдно, но не шумно. Студенты держались группами, преподаватели разговаривали со спонсорами, официанты двигались между гостями с бокалами и маленькими тарелками. На стенах висели фотографии выпускников, известных врачей и научных лабораторий, которым собирались передать часть средств от вечера. Альфонсо взял минеральную воду. Пить вино ему не хотелось. Он рассматривал зал с профессиональным любопытством человека, который всегда быстро понимал, кто здесь кому нужен.

Артём почти сразу исчез возле девушки с хирургического факультета. Ринат увидел знакомого ординатора и тоже ушёл. Альфонсо остался один, что его совершенно не смутило.

— Вы Наварро?

Он обернулся. Перед ним стояла девушка лет двадцати двух. Высокая, тонкая, с прямыми тёмными волосами и таким уверенным выражением лица, будто вопрос был формальностью и ответ она уже знала.

— Зависит от того, что я сделал.

Она рассмеялась.

— Кристина Воронцова. Мы вместе были на вводной лекции по клинической анатомии. Вы задали преподавателю вопрос про испанскую систему резидентуры.

— Значит, я действительно Наварро.

— Я так и думала.

Она протянула руку. Альфонсо пожал её легко, без театральных жестов, которые почему-то многие ожидали от испанца. Ему уже надоело, что при слове «Валенсия» люди начинали ждать от него то гитару, то танцы, то немедленное признание в любви. Кристина оказалась приятной и говорила быстро. Она рассказывала о преподавателях, предупреждала, у кого лучше не опаздывать, у кого нельзя спорить и кто может поставить неудовлетворительную оценку только за неправильную интонацию. Альфонсо слушал, иногда задавал вопросы. Она явно знала университет лучше него и была рада этим знанием поделиться.

— Мама говорит, что я выбрала медицину только потому, что люблю страдать, — сказала Кристина.

— А она чем занимается?

— Косметологическими клиниками. У неё их несколько. Она считает, что медицина должна приносить человеку красоту и деньги, желательно одновременно.

— Очень практичная философия.

— Она вообще практичная.

Кристина посмотрела через его плечо и чуть подняла руку.

— Вот, кстати, она.

Альфонсо обернулся. Женщина, направлявшаяся к ним, не была похожа на мать взрослой дочери в том привычном смысле, который успел возникнуть у него в голове. Она была высокой, стройной, в простом чёрном платье и светлом жакете. Светлые волосы были убраны назад, на шее — тонкая цепочка без демонстративных драгоценностей. Она двигалась спокойно и не оглядывалась по сторонам, потому что ей не требовалось проверять, замечают ли её окружающие.

Альфонсо автоматически выпрямился. Не потому, что она была красива. Красивых женщин в зале хватало. В ней было другое: абсолютная привычка чувствовать себя на своём месте.

— Мам, познакомься. Это Альфонсо Наварро, наш новый студент из Испании.

Женщина перевела на него взгляд.

— Из самой Испании?

— Пока ещё да, — ответил Альфонсо. — Через пару месяцев московской погоды, возможно, стану кем-нибудь другим.

Лариса Воронцова улыбнулась. Не широко, а едва заметно, глазами раньше губ.

— Лариса.

Она протянула руку. Альфонсо пожал её так же, как руку дочери. Никакого поцелуя, никакого подчёркнутого галантного жеста. И именно это, кажется, её удивило.

— Я ожидала чего-нибудь более испанского, — сказала она.

— Красную розу я оставил в общежитии.

— Предусмотрительно.

Кристина закатила глаза.

— Мама думает, что все иностранцы обязаны соответствовать национальным стереотипам.

— Только хорошие стереотипы, — возразила Лариса. — Плохие меня не интересуют.

Они разговаривали втроём несколько минут. Лариса спрашивала о Валенсии, об университете, почему Альфонсо выбрал Москву. Вопросы были обычными, но слушала она внимательнее большинства людей, которых он встречал здесь за неделю.

— Отец врач? — спросила она, когда Альфонсо упомянул семью.

— Кардиолог.

— Поэтому медицина?

Альфонсо хотел привычно ответить шуткой, но почему-то не стал.

— Отчасти. В детстве я думал, что он знает ответы на все вопросы. Потом понял, что это не так. Но желание знать осталось.

Лариса посмотрела на него чуть внимательнее.

— Хороший ответ.

— Правдивый.

— Это не всегда одно и то же.

К ним подошла девушка из студенческого оргкомитета и увела Кристину фотографироваться с участниками проекта. Та извинилась и быстро исчезла в толпе. Альфонсо остался рядом с Ларисой. Никакой неловкости не возникло.

— Значит, вы управляете клиниками? — спросил он.

— Управляю людьми, которые управляют клиниками. Это гораздо утомительнее.

— И интереснее.

— Иногда. А вы хотите быть врачом или тоже кем-нибудь управлять?

— Хочу быть врачом.

Она посмотрела на его пиджак, затем снова в лицо.

— Уверенно отвечаете.

— Я не уверен почти ни в чём. Но в этом — да.

Официант предложил им шампанское. Лариса взяла бокал, Альфонсо отказался и снова попросил воду.

— Не пьёте?

— Пью. Но сегодня хочу всё запомнить.

— Настолько важный вечер?

Он оглядел зал.

— Для человека, который неделю назад жил в Валенсии, а теперь делит комнату с двумя мужчинами и сушит носки на батарее, любой вечер в таком месте становится важным.

Лариса рассмеялась — уже открыто.

— По крайней мере, вы честный.

— Я стараюсь. Это дешевле, чем придумывать хорошую ложь.

Она снова посмотрела на него тем долгим оценивающим взглядом, который Альфонсо заметил, но решил не интерпретировать. Женщины смотрели на него и раньше. Он знал, что красив, знал, как действует улыбка, знал, что лёгкий акцент делает даже банальную фразу чуть интереснее. В Испании всё это было частью привычной жизни, не профессией и даже не преимуществом — просто фактом.

Лариса была старше женщин, с которыми он обычно флиртовал. Поэтому мысль о флирте даже не возникла. Именно это сделало его свободным. Он не старался понравиться.

— Чем занимаетесь помимо учёбы? — спросила она.

— Пока изучаю стоимость московской жизни и прихожу к тревожным научным выводам.

— Например?

— Что кофе возле университета стоит неоправданно дорого.

— Серьёзная проблема для будущей медицины.

— Я собираюсь опубликовать исследование.

— С контрольной группой?

— Обязательно.

Разговор оказался неожиданно лёгким. Лариса не пыталась изображать молодость, Альфонсо — взрослость. Она говорила о клиниках, о том, как изменилась эстетическая медицина, о врачах, которые хотят быстрых денег и перестают видеть перед собой человека. Он спорил с ней, когда не соглашался, и один раз довольно резко сказал, что косметология становится опасной в тот момент, когда врач продаёт пациенту не лечение, а ненависть к собственному лицу.

Лариса замолчала. Альфонсо решил, что перегнул.

— Извините. Это прозвучало...

— Именно так, как вы думаете?

— Да.

— Тогда не извиняйтесь.

Она сделала глоток шампанского.

— У меня есть клиники, Альфонсо, а не религия. Мне можно критиковать собственный бизнес.

Он улыбнулся.

— Тогда мне с вами легче.

В этот момент мужчина лет пятидесяти подошёл к Ларисе, извинился и попросил её на несколько минут к организаторам. Она кивнула, но перед тем как уйти, достала из маленькой сумки визитную карточку.

— Если вам действительно интересна эстетическая медицина, приезжайте как-нибудь посмотреть одну из клиник. У нас хорошая лаборатория и несколько сильных врачей. Студентам полезно видеть не только университетские стены.

Она протянула карточку. Альфонсо взял её.

— Спасибо.

— Только заранее позвоните.

— Обязательно.

Лариса ушла, и почти сразу рядом возник Ринат с тарелкой десертов.

— Кто это?

— Мать Кристины.

Ринат посмотрел вслед Ларисе, потом на Альфонсо.

— Мать?

— Да.

— Я начинаю уважать московскую медицину.

— Она владеет клиниками.

— Я начинаю уважать её ещё больше.

Альфонсо убрал визитку во внутренний карман пиджака.

— Она предложила посмотреть лабораторию.

Ринат перестал жевать.

— Лабораторию?

— Да.

— Конечно. Лабораторию.

— Что?

— Ничего. Ты и правда очень молодой.

Альфонсо хотел ответить, но увидел Кристину. Она разговаривала с двумя студентами у сцены и даже не смотрела в их сторону. Его вдруг рассмешила мысль Рината. Лариса была вежлива, заинтересована, возможно, просто привыкла поддерживать университетские связи. Делать из визитки любовное приглашение было самоуверенно даже для него.

Он сменил тему. Вечер продолжался ещё два часа. Альфонсо познакомился с заведующим кафедрой, поговорил с молодым хирургом из частной клиники, записал название программы стажировок и даже успел действительно поесть тех самых бесплатных канапе, ради которых Артём заставил его прийти. На обратном пути они ехали в метро. Артём был необычно молчалив: девушка с хирургического факультета ушла с другим. Ринат листал фотографии вечера в телефоне.

Альфонсо стоял у двери вагона, придерживаясь за поручень. За окном мелькала темнота тоннеля, отражение салона, его собственное лицо, чужие лица. Во внутреннем кармане пиджака лежала визитка. Он вспомнил Ларисин взгляд. Потом её фразу: «Только заранее позвоните».

И впервые допустил мысль, которую несколько часов назад счёл бы нелепой. Может быть, Ринат понял что-то раньше него. В общежитии Альфонсо повесил пиджак на дверцу шкафа. Визитку он вынул и положил на стол рядом с учебником анатомии.

На белом картоне было напечатано: «Лариса Воронцова. Управляющий партнёр». Ниже — номер телефона. Альфонсо некоторое время смотрел на карточку, затем открыл учебник.

Он не собирался звонить женщине ради красивой жизни. Пока ещё нет. Но впервые Москва словно приоткрыла перед ним дверь и показала, что за ней есть не только дорогие автомобили, рестораны и чужое богатство. Там существовали люди, для которых всё это было обычным фоном.

И одна из этих людей сегодня сама дала ему свой номер. Альфонсо перевернул страницу, попытался сосредоточиться на анатомии сердца и через минуту понял, что читает одну и ту же строку третий раз. Он закрыл книгу. Взял визитку снова.

И улыбнулся.

Глава 3. Первый подарок

Визитка Ларисы Воронцовой пролежала в кармане его куртки два дня. Альфонсо несколько раз доставал её, читал короткую строку под именем — «Воронцова Медикал. Эстетическая медицина и косметология» — и снова убирал. Номер телефона был напечатан на плотной кремовой бумаге, но внизу Лариса собственноручно добавила ещё один, личный. Рядом стояло всего два слова: «Позвоните мне».

Он не звонил. Не потому, что не хотел. Наоборот, любопытство становилось всё сильнее. Ему хотелось понять, зачем состоятельной, уверенной в себе женщине приглашать на ужин иностранного студента, с которым она проговорила меньше получаса. Но именно поэтому он и не спешил. Слишком лёгкая дверь всегда заставляла Альфонсо подозревать, что за ней находится комната, выйти из которой будет труднее, чем войти.

В воскресенье вечером, когда Артём ушёл к девушке, а Ринат сидел у окна и учил фармакологию, телефон Альфонсо коротко завибрировал.

«Добрый вечер. Надеюсь, Москва вас ещё не съела. Лариса».

Он усмехнулся.

— Чего улыбаешься? — не отрываясь от конспекта, спросил Ринат.

— Москва проверяет, жив ли я.

— Скажи, что пока да. Здесь это временно.

Альфонсо набрал ответ: «Добрый вечер. Пока держусь». Сообщение пришло почти сразу.

«Тогда во вторник поужинаем. Я обещала рассказать про московскую косметологию, а вы — про испанскую. В восемь вам удобно?»

Он прочёл сообщение дважды. Формально приглашение звучало безобидно. Почти деловым. Но взрослые люди редко договариваются об ужине в восемь вечера только ради разговора о косметологии. Особенно если один из них студент, который пока знает о ней меньше, чем женщина, владеющая сетью клиник.

Альфонсо написал: «Удобно». Через минуту пришёл адрес ресторана. Ринат всё-таки поднял глаза.

— Ну?

— Во вторник ужин.

— С Кристиной?

Альфонсо покачал головой.

— С её мамой.

Ринат медленно закрыл учебник.

— Вот теперь мне стало интересно.

— Мне тоже.

— А Кристина знает?

— Не спрашивал.

— Правильно. В Москве иногда лучше сначала поесть, а потом задавать вопросы.

Альфонсо рассмеялся, но вечером долго не мог уснуть. Его беспокоила не Лариса. Его беспокоил он сам. Он достаточно хорошо знал мужчин, которые умели превращать внимание женщин в образ жизни. В Валенсии такие появлялись возле дорогих ресторанов, пляжных клубов, яхт. Они были безупречно одеты, никогда никуда не торопились и каким-то образом всегда оказывались рядом с женщинами, у которых было больше денег, чем свободного времени. Отец относился к ним с плохо скрываемым презрением.

«Мужчина, который живёт за чужой счёт, однажды обнаружит, что и жизнь у него чужая», — говорил он.

Тогда Альфонсо соглашался. Сейчас эта фраза раздражала. Во вторник он закончил занятия в шесть. Возвращаться в общежитие не было смысла, и он почти час ходил по центру, постепенно приближаясь к ресторану. Москва была мокрой после короткого дождя. В витринах отражались фары, женщины торопились по тротуарам в длинных пальто, возле дорогих гостиниц швейцары открывали двери машин, из которых выходили люди, словно никогда не смотревшие на цену в меню.

Альфонсо поймал своё отражение в стекле бутика. Тёмные брюки сидели хорошо. Белая рубашка тоже. Пиджак был старым — ещё из Испании, — но качественным. Он поправил воротник и подумал, что выглядит значительно богаче, чем чувствует себя на самом деле.

Ресторан оказался именно таким, какого он ожидал: мягкий свет, большие окна, тяжёлые скатерти, тихая музыка и люди, разговаривающие негромко не из воспитания, а из уверенности, что им не нужно перекрикивать соседей. Лариса уже была за столиком. На университетском вечере она показалась ему эффектной. Здесь, без дочери, преподавателей, спонсоров и необходимости улыбаться каждому знакомому, она выглядела иначе. Спокойнее. Женственнее. На ней было тёмно-зелёное платье, тонкая золотая цепочка и серьги, которые почти не ловили свет. Волосы были собраны небрежно, но Альфонсо подозревал, что подобная небрежность занимает больше времени, чем его утренние сборы целиком.

Она поднялась ему навстречу.

— Вы пришли.

— Вы сомневались?

— Немного. Молодые мужчины любят заставлять женщин ждать.

— Испанские мужчины — возможно. Я сегодня московский студент.

— Тогда вы должны были опоздать из-за метро.

— Я вышел раньше.

— Это подозрительно.

Он улыбнулся и сел напротив. Лариса заказала вино. Альфонсо попросил воду.

— Не пьёте?

— Завтра анатомия в восемь утра.

— И что случится, если выпить бокал?

— Возможно, ничего. Но я пока не настолько талантлив, чтобы проверять.

Лариса посмотрела на него внимательнее.

— Странно.

— Что?

— На вечере вы производили впечатление человека, который относится к жизни легко.

— К жизни — да. К экзаменам — нет.

— Значит, всё-таки хотите стать врачом?

Он слегка нахмурился.

— Почему «всё-таки»?

— Потому что вы слишком любите красивые вещи.

Альфонсо рассмеялся.

— Вы определили это за двадцать минут разговора?

— Мне хватило пяти. Вы трижды посмотрели на часы мужчины за соседним столом и ни разу — на его жену.

— Часы были красивые.

— Вот именно.

Официант принёс меню. Альфонсо открыл его и впервые за всё время пожалел, что понимает русский достаточно хорошо, чтобы прочитать цены. Он не позволил себе задержать взгляд ни на одной цифре.

— Выбирайте, — сказала Лариса.

— Я выберу что-нибудь простое.

— Почему?

— Потому что простые вещи обычно трудно испортить.

— Или потому что они дешевле?

Он поднял глаза. Лариса улыбалась, но в её улыбке не было насмешки.

— Вы всегда задаёте такие вопросы людям, которых пригласили на ужин?

— Только тем, кто делает вид, что не заметил цены.

Альфонсо закрыл меню.

— Хорошо. Я заметил.

— И?

— И понял, что за одно блюдо здесь можно прожить три дня в нашем общежитии.

— Четыре, — сказала Лариса. — Я знаю студенческие цены.

— Тогда зачем вы привели меня сюда?

— Потому что мне здесь нравится.

Ответ был настолько простым, что обезоружил его.

— Вы пригласили, — сказал Альфонсо. — Значит, выбирайте и за меня.

— Не боитесь?

— Еды — нет.

— А меня?

Он выдержал короткую паузу.

— Пока нет.

Лариса опустила взгляд к меню, скрывая улыбку. Ужин начался с разговора о медицине. И довольно быстро Альфонсо понял, что ошибался, считая её просто богатой владелицей клиник. Лариса сама окончила медицинский университет, работала дерматологом, потом открыла небольшой кабинет, взяла кредит, едва не разорилась, открыла второй и за пятнадцать лет построила сеть.

Она говорила о работе без кокетства. Не пыталась впечатлить его цифрами. Гораздо больше её интересовало, почему Альфонсо выбрал медицину.

— Отец врач, — ответил он.

— Поэтому?

— Скорее вопреки.

— Не любите делать то, чего от вас ждут?

— Не люблю, когда заранее решают, что я буду делать.

— А отец решил?

— Он уверен, что медицина — единственное серьёзное занятие в нашей семье.

— А вы?

Альфонсо задумался.

— Я люблю момент, когда человек приходит к врачу испуганным, а уходит спокойнее. Даже если болезнь никуда не исчезла. Врач иногда сначала лечит страх, а потом всё остальное.

Лариса несколько секунд молчала.

— Это хороший ответ.

— Настоящий.

— Обычно настоящие ответы и хорошие.

Он почувствовал, что ему приятно её одобрение, и тут же рассердился на себя за это. Они говорили почти два часа. О Валенсии, Москве, дочери Ларисы, университете, о русской зиме, которой Альфонсо ещё толком не видел. Она смеялась легко, запрокидывая голову, но никогда слишком громко. Иногда касалась пальцами бокала и смотрела на него чуть дольше, чем требовал разговор.

Он замечал это. И делал вид, что не замечает. В какой-то момент Лариса спросила:

— А как вам вообще живётся в общежитии?

— Весело.

— Это дипломатический ответ.

— Тогда честный: тесно, шумно, иногда пахнет чужой едой даже в душе, а холодильник живёт по законам джунглей.

— И вам нравится?

— Нет.

— Почему не снимете квартиру?

Альфонсо посмотрел на неё.

— Потому что у меня нет денег на квартиру в Москве.

Он произнёс это спокойно. Без жалобы. Ему даже понравилось сказать правду вслух. Лариса чуть прищурилась.

— Родители не помогают?

— Отец оплачивает обучение. Остальное считает моей проблемой.

— Жёстко.

— Полезно, по его мнению.

— А по вашему?

— Я ещё не решил.

— Вы могли бы подрабатывать.

— Буду.

— Где?

— Пока не знаю.

— Переводы, например.

— Возможно.

— Или моделью.

Альфонсо рассмеялся.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

— Тогда спасибо за наблюдение.

Лариса посмотрела на него почти с любопытством.

— Вы никогда ничего не просите?

— У кого?

— У женщин.

Вопрос прозвучал неожиданно. Альфонсо поставил стакан.

— А должен?

— Большинство мужчин вашего возраста очень быстро понимают, что можно попросить.

— Тогда вам попадались неправильные мужчины.

— Или слишком правильные женщины.

Она улыбнулась, но разговор уже изменился. Между ними появилось то, чего не было в начале вечера: не признание, не предложение, даже не флирт в привычном смысле. Просто оба перестали притворяться, будто встретились исключительно ради косметологии. Когда принесли счёт, Альфонсо машинально потянулся к нему.

Лариса накрыла папку ладонью.

— Я пригласила.

— Я могу заплатить за себя.

— Можете?

Он помолчал.

— Могу. Но потом три дня буду есть хлеб.

— Тогда не делайте глупостей.

— Ненавижу, когда женщина платит за меня.

— Почему?

— Меня так воспитали.

Лариса достала карту.

— А меня воспитали не позволять мужчине совершать бессмысленные подвиги ради самолюбия.

Он хотел возразить, но она уже отдала карту официанту.

— Считайте, что вы заплатили разговором, — сказала она.

— Он стоил столько?

— Я ещё не решила.

На улице стало холоднее. Лариса предложила подвезти его до общежития. Альфонсо отказался.

— Почему?

— Метро быстрее.

— И дешевле?

— Вы начинаете злоупотреблять этой темой.

— Возможно.

Они пошли вдоль витрин. Её автомобиль стоял на соседней улице, но Лариса не торопилась к нему. У одного из магазинов она внезапно остановилась.

— Подождите.

— Что?

— Зайдём на пять минут.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что посмотреть.

Бутик был почти пуст. Сотрудница узнала Ларису и сразу подошла. Через минуту женщины уже обсуждали мужские пиджаки, словно Альфонсо вообще не присутствовал.

— Нет, серый слишком взрослый, — сказала Лариса. — Покажите тёмно-синий.

Альфонсо нахмурился.

— Лариса.

— Что?

— Если вы выбираете подарок мужу, я плохой советчик.

— У меня нет мужа.

— Тогда кому?

Она повернулась к нему.

— Вам.

Он даже не сразу понял.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Потрясающий аргумент для будущего врача.

— Мне не нужен пиджак.

Лариса окинула взглядом тот, который был на нём.

— Нужен.

— Этот хороший.

— Был хорошим.

Альфонсо почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— Я не беру одежду у женщин, с которыми два раза разговаривал.

Лариса перестала улыбаться.

— Хорошо.

Она сказала это совершенно спокойно и обратилась к продавцу:

— Простите. Мы передумали.

И вышла. На улице Альфонсо догнал её.

— Вы обиделись?

— Нет.

— Врёте.

— Немного.

— Я не хотел вас обидеть.

— А я не хотела вас купить.

Он замолчал. Лариса тоже остановилась.

— Вот что вы подумали?

— Я не знаю, что подумал.

— Тогда я объясню. Мне понравилось, как вы сегодня говорили о своём отце. Мне понравилось, что вы не пожаловались ни разу, хотя очевидно, что вам сейчас трудно. И я увидела вещь, которая подошла бы вам. Всё. Иногда подарок — это просто подарок.

— Очень дорогой подарок.

— Для вас.

Фраза могла прозвучать унизительно, но Лариса сказала её без превосходства. Просто констатировала разницу в их возможностях. Альфонсо посмотрел на освещённую витрину. Тёмно-синий пиджак висел на манекене. Безупречный крой, мягкая шерсть, тонкие лацканы. Он действительно был красив.

И Альфонсо действительно хотел его. Именно это раздражало сильнее всего.

— Если я соглашусь, — сказал он, — вы решите, что можете выбирать мне одежду.

— Возможно.

— А потом ещё что-нибудь.

— Возможно.

— И где остановитесь?

Лариса улыбнулась.

— Там, где вы скажете «нет».

— Я уже сказал.

— И я вышла из магазина.

Он посмотрел на неё. Она не давила. Не уговаривала. Не играла обиженную женщину. Она действительно приняла его отказ.

Альфонсо вдруг понял простую вещь: власть оставалась у него, пока он умел отказываться.

— Пойдёмте обратно, — сказал он.

— Зачем?

— Вы обещали пять минут.

Лариса засмеялась. Пиджак сел идеально. В примерочной Альфонсо долго смотрел на себя в зеркало. Одежда меняла не лицо и не фигуру. Она меняла то, как человек держит плечи. В этом пиджаке он выглядел так, будто дорогой ресторан, автомобиль у входа и уверенная женщина рядом были частью его обычной жизни.

Продавец поправила рукав.

— Как будто шили на вас.

— Берём, — сказала Лариса.

— Я ничего не говорил.

— Ваше лицо сказало.

— Моё лицо слишком разговорчивое.

— Поэтому оно вам и мешает жить бедно.

Он усмехнулся. Лариса заплатила. Альфонсо смотрел на терминал и чувствовал странную смесь благодарности, неловкости и почти детского удовольствия. Когда они вышли, пакет был у него в руке.

— Спасибо, — сказал он.

— Вот видите. Это не больно.

— Пока.

— А вы подозрительный.

— Мой отец был бы в ужасе.

— От пиджака?

— От того, кто за него заплатил.

— Тогда не рассказывайте отцу.

— Я стараюсь ему не врать.

— Значит, расскажите.

— И что сказать?

Лариса пожала плечами.

— Что взрослая женщина подарила молодому мужчине красивую вещь, потому что ей захотелось это сделать.

— Он спросит зачем.

Она посмотрела прямо на него.

— А вы?

— Что я?

— Вы хотите спросить зачем?

Теперь между ними оставалось меньше шага. Альфонсо почувствовал её духи — лёгкие, сухие, совсем не сладкие. Он мог бы наклониться. Она могла бы сделать то же самое. Но ни один не двинулся.

— Не сегодня, — сказал он.

Лариса чуть улыбнулась.

— Умный мальчик.

— Не называйте меня мальчиком.

— Тогда не ведите себя как мальчик.

Она развернулась к машине.

— До свидания, Альфонсо.

— До свидания, Лариса.

— И наденьте пиджак в пятницу.

— Что будет в пятницу?

Она открыла дверцу автомобиля.

— Я ещё не придумала.

Машина уехала. Альфонсо остался на тротуаре с дорогим пакетом в руке. В метро он поставил его между ног и всю дорогу следил, чтобы никто не наступил. Это казалось смешным. Ещё утром эта вещь не существовала в его жизни, а теперь он охранял её, будто потеря могла причинить настоящий ущерб.

В общежитии Артём увидел пакет первым.

— Что там?

— Пиджак.

— Купил?

— Нет.

— Украл?

— Подарили.

Ринат оторвался от ноутбука.

— Мама Кристины?

Альфонсо бросил пакет на кровать.

— Да.

Артём присвистнул.

— Сколько стоит?

— Не знаю.

Это была ложь. Он успел увидеть ценник. Ринат посмотрел на него внимательно.

— Нравится?

— Очень.

— Тогда в чём проблема?

Альфонсо сел на край кровати.

— Проблема в том, что мне понравилось не только получить его.

— А что ещё?

Он задумался, прежде чем ответить.

— То, как легко всё произошло.

Ночью Альфонсо повесил новый пиджак на единственную свободную вешалку. Рядом висели его старая куртка и две дешёвые рубашки. Контраст был почти неприличным. Он лёг, но ещё долго смотрел на тёмный силуэт возле шкафа.

Лариса ни разу не спросила, что ей будет за подарок. Не поставила условий. Не намекнула на долг. Она просто захотела дать — и дала.

До этого вечера Альфонсо считал, что человек получает красивую жизнь одним из двух способов: рождается в ней или зарабатывает её. Теперь появился третий. Кто-то мог захотеть подарить её тебе сам. Эта мысль была опаснее любого предложения, которое могла сделать Лариса Воронцова.

Глава 4. Биохимия

На следующий понедельник Альфонсо пришёл в университет в новом пиджаке. Он долго убеждал себя, что надел его только потому, что вещь действительно сидела хорошо. Не ради взглядов, не ради вопросов Артёма, не ради того едва уловимого удовольствия, которое испытал утром, увидев себя в зеркале общежитской ванной рядом с облупившейся рамой и чужими зубными щётками. Пиджак выглядел так, будто ошибся адресом.

В коридорах медицинского университета пахло кофе из автомата, влажными куртками, антисептиком и старой штукатуркой. Студенты спешили между кафедрами, прижимая к груди конспекты, кто-то доедал на ходу булочку, кто-то повторял формулы перед дверью аудитории. И посреди этой обычной студенческой сутолоки дорогая ткань на плечах Альфонсо казалась почти вызывающей.

— Наварро, ты теперь на пары через ЦУМ ходишь? — спросил Артём, догнав его у лестницы.

— Через метро.

— Метро начало выдавать такие пиджаки?

— Только иностранцам.

Ринат, шедший рядом, ничего не сказал. Он лишь посмотрел на Альфонсо тем спокойным взглядом, который тому уже начинал не нравиться. Ринат умел замечать то, что другие превращали в шутку.

— Сегодня биохимия, — напомнил он.

— Я помню.

— Новая преподавательница.

— И это тоже помню.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который идёт не на биохимию?

Альфонсо поправил манжету.

— Потому что ни один нормальный человек не должен идти на биохимию с радостным лицом.

Артём засмеялся и толкнул дверь аудитории. О новой преподавательнице говорили уже неделю. Молодая, кандидат наук, несколько лет работала в лаборатории, читала лекции в другом вузе, вернулась после исследовательской программы в Германии. В студенческом пересказе биография быстро обросла деталями: будто бы она в тридцать лет отказалась от места за границей, потому что не переносила немцев; будто была дочерью академика; будто развелась с хирургом, застав его с ординаторкой; будто вообще никогда не была замужем и считала отношения пустой тратой времени.

Альфонсо не верил ни одному слову. Опыт первых месяцев в Москве научил его простой вещи: если человек ещё не вошёл в комнату, о нём уже успевают придумать целую жизнь. Он сел ближе к окну, достал тетрадь и положил телефон экраном вниз. На экране оставалось непрочитанное сообщение от Ларисы.

«Как тебе мой выбор? Или всё-таки велик?»

Он увидел его ещё в метро, но не ответил. Не потому, что хотел заставить её ждать. Ему просто нужно было время, чтобы понять, каким тоном следует отвечать женщине, подарившей ему вещь дороже всех его московских покупок вместе взятых. Дверь открылась без опоздания.

Разговоры стихли не сразу. Женщина, вошедшая в аудиторию, не сделала ничего, чтобы привлечь к себе внимание. Не повысила голос, не хлопнула папкой по столу, не посмотрела укоризненно на последние ряды. Она просто положила ноутбук перед собой, сняла тонкое тёмное пальто и осталась ждать.

Через несколько секунд замолчали все. Альфонсо поднял глаза. Ева Руднева оказалась не такой, как её описывали. Ей можно было дать чуть больше тридцати. Тёмные волосы были собраны низко на затылке, без нарочитой небрежности и без офисной строгости. Серые брюки, светлая рубашка, тонкие часы. Никаких украшений, кроме маленьких серёг. Лицо не из тех, которые поражают с первого взгляда правильностью, — но взгляд задерживался на нём дольше, чем следовало.

В ней не было попытки понравиться. И именно это Альфонсо заметил первым.

— Доброе утро, — сказала она. — Ева Андреевна Руднева. Ближайшие шесть недель я веду у вас практический модуль по биохимии. Итоговый экзамен принимает кафедра без моего участия, поэтому можете не тратить силы на попытки мне понравиться.

По аудитории прошёл смешок. Альфонсо невольно улыбнулся. Руднева посмотрела прямо на него. Улыбка осталась у него на лице ещё секунду, потом стала чуть меньше.

— Вижу, одному человеку я уже сэкономила время, — заметила она.

Аудитория засмеялась громче. Артём, сидевший через ряд, обернулся и беззвучно произнёс: «Попался». Альфонсо развёл руками.

— Я ничего не делал.

— Это пока, — ответила Ева и включила экран.

Вместо привычного раздражения он неожиданно почувствовал интерес. Первые двадцать минут она говорила о ферментах. Не читала с презентации, не диктовала определения, не позволяла студентам превращаться в механические записывающие устройства. Она задавала вопросы, заставляла объяснять простыми словами, что происходит в клетке, и останавливала любого, кто начинал прятаться за заученной формулировкой.

— Если вы не способны объяснить процесс человеку без медицинского образования, — сказала она, — велика вероятность, что вы сами его не понимаете.

— Это жестоко, — пробормотал кто-то с задней парты.

— Биохимия вообще редко отличается гуманизмом.

Снова засмеялись. Альфонсо слушал внимательнее, чем собирался. В Испании он любил биохимию. Не предмет как набор циклов, формул и названий, а саму идею: человеческое чувство могло казаться бесконечным, а внутри организма в это время работали конкретные молекулы, менялись концентрации веществ, открывались и закрывались каналы, передавались сигналы.

Любовь, страх, желание, голод — всё имело химическую сторону. Ему нравилось, что тело не верит в красивые слова.

— Наварро, — неожиданно сказала Ева.

Он поднял голову.

— Раз уж вы так внимательно смотрите, продолжите за меня. Что произойдёт с активностью фермента при конкурентном ингибировании, если увеличить концентрацию субстрата?

Он ответил почти не задумываясь. Ева чуть прищурилась.

— Почему?

Он объяснил.

— Формулу?

Он назвал.

— А теперь без формулы. Представьте, что объясняете пациенту.

Альфонсо откинулся на спинку стула.

— Пациенту это не нужно.

— Допустим, пациент любопытный.

— Тогда я бы сказал, что два человека пытаются занять одно место. Если тот, кого нам нужно посадить, приходит чаще, у него больше шансов.

Несколько студентов улыбнулись. Ева не улыбнулась, но в её глазах появилось движение.

— Упрощённо, но верно. Значит, вы всё-таки читали материал.

— Иногда со мной такое случается.

— Надеюсь, это не осложнение.

Теперь засмеялся и он. Но уже через минуту ему захотелось ответить на следующий вопрос лучше. Это было непривычно. Большинство преподавателей делились для него на две категории: тех, кому достаточно правильного ответа, и тех, кому нужно показать, что правильный ответ получен правильным способом. Ева Руднева относилась к третьей категории. Ей было интересно, понимает ли человек, что говорит.

Она несколько раз возвращалась к Альфонсо, словно случайно. Просила привести пример. Уточняла. Заставляла спорить. Один раз он ошибся в промежуточном звене реакции и попытался замаскировать ошибку уверенной интонацией.

— Красиво, — сказала Ева.

Он уже приготовился улыбнуться.

— И неправильно.

Улыбка исчезла.

— Почему?

— Потому что вы перепутали последовательность.

— Я не перепутал.

— Тогда напишите на доске.

Он вышел. На третьей строке понял, что она права. С аудитории донёсся довольный смешок. Альфонсо положил маркер.

— Хорошо. Перепутал.

— Это уже достижение.

— Признаться?

— Заметить.

И впервые её рот тронула едва заметная улыбка. Она продолжила занятие, а Альфонсо ещё несколько секунд стоял у доски. Ему почему-то захотелось рассмеяться. Не от унижения. Наоборот.

Ему давно никто не давал почувствовать, что его можно увидеть насквозь — и при этом не осудить. После пары студенты высыпали в коридор.

— Всё, испанец, — объявил Артём. — Закончилась твоя московская карьера. Нашлась женщина, которая не падает от твоего акцента.

— Она ещё не слышала мой настоящий акцент.

— Она слышала твою биохимию. Это хуже.

Ринат застегнул рюкзак.

— Она сильная.

— Как преподаватель? — спросил Альфонсо.

— А ты о чём?

— Я тоже о преподавателе.

Ринат посмотрел на него с сомнением.

— Конечно.

Альфонсо достал телефон. Лариса написала ещё раз.

«Если молчание означает, что пиджак тебе не нравится, завтра обменяем».

Он набрал: «Нравится. Слишком». Потом подумал и добавил: «Спасибо». Лариса отозвалась почти сразу.

«Тогда сегодня ужин?»

Альфонсо остановился посреди коридора. Ещё вчера приглашение заставило бы его улыбнуться. Сейчас он почему-то посмотрел на закрытую дверь аудитории, из которой последней вышла Ева Руднева с ноутбуком под мышкой. Она прошла мимо.

Не взглянула на него. Альфонсо опустил глаза к телефону.

«Сегодня не смогу. Много учёбы».

Он отправил сообщение и сам удивился.

— Ты идёшь? — позвал Артём.

— Сейчас.

Но вместо лестницы Альфонсо снова открыл дверь аудитории. Ева стояла у стола и складывала бумаги в сумку. Она подняла голову.

— Что-то забыли?

— Да.

— Что?

Он на секунду замолчал.

— Понять, почему мой ответ был неправильным.

Ева посмотрела на него внимательнее.

— Вы уже поняли.

— Я понял, где ошибся. Не почему.

Она медленно положила бумаги обратно.

— Хорошо. Показывайте.

Следующие пятнадцать минут они провели у доски. Без флирта, без шуток почти совсем. Ева заставляла его снова и снова пройти цепочку реакции, пока он сам не увидел, в какой момент подменил знание памятью.

— Вот здесь, — сказала она, указывая на написанную им стрелку. — Вы помните картинку из учебника, но не думаете, зачем происходит этот переход.

— Я думаю.

— Иногда.

— Вы всегда так разговариваете со студентами?

— Только с теми, кто спорит после ошибки.

— Я испанец. Мы спорим до ошибки, во время ошибки и после.

Ева усмехнулась.

— Очень удобная национальная особенность.

Он смотрел на неё сбоку. Вблизи она казалась моложе. Не мягче — именно моложе. Под глазами была едва заметная усталость, на пальце след от чернил. Никакого лака на ногтях. От неё пахло чем-то чистым и почти неразличимым — не духами, а, возможно, кремом или шампунем.

Альфонсо вдруг заметил, что разглядывает её слишком долго. Ева тоже заметила.

— Ещё вопрос по ферментам?

— Пока нет.

— Тогда дверь там.

Он улыбнулся.

— Вы всех выгоняете одинаково вежливо?

— Нет. Вам досталась специальная версия.

Он собрал тетрадь, но уходить почему-то не хотелось.

— Ева Андреевна.

— Да?

— Почему вы сказали в начале занятия, что нам не нужно вам нравиться?

— Потому что это правда.

— Но обычно преподаватели говорят про знания.

— А студенты всё равно сначала проверяют границы.

— И я проверял?

Она посмотрела на его новый пиджак, потом снова в лицо.

— Вы, Наварро, проверяете границы, даже когда молчите.

Он рассмеялся.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— А наблюдения бывают приятными.

— Бывают полезными.

Она застегнула сумку.

— У вас хорошая база. Лучше, чем вы показываете.

Альфонсо перестал улыбаться.

— Откуда вы знаете, что я показываю?

— Потому что человек, который сходу объясняет конкурентное ингибирование, не должен путаться в элементарной последовательности. Вы не глупый. Вы ленитесь.

— Иногда.

— Часто.

— Вы знакомы со мной сорок пять минут.

— Пятьдесят восемь.

— Тем более.

Ева надела пальто.

— Вы слишком умны, чтобы всю жизнь надеяться на красивое лицо.

Фраза была произнесена спокойно, почти буднично. Но попала точнее, чем могла знать Ева. Альфонсо не ответил. Ещё утром тот же самый намёк от другого человека вызвал бы в нём раздражение. Сейчас он почувствовал другое: словно незнакомая женщина случайно коснулась места, которое он сам старательно прикрывал шутками.

— Я не надеюсь на лицо, — наконец сказал он.

— Тогда докажите это себе. Мне не обязательно.

Она прошла к двери.

— До среды, Наварро.

— До среды.

Он остался один. На доске ещё были его формулы. Альфонсо стёр их медленно, одну за другой. Телефон снова завибрировал.

Лариса.

«Жаль. Тогда учись, доктор. Но завтра я тебя украду хотя бы на кофе».

Он прочитал и улыбнулся. Мир снова встал на привычное место. Красивая женщина. Дорогой пиджак. Приглашение. Игра, правила которой он начинал понимать.

Только теперь поверх этого звучала другая фраза.

«Вы слишком умны, чтобы всю жизнь надеяться на красивое лицо».

В общежитии Артём первым заметил, что Альфонсо открыл учебник сразу после ужина.

— Ты заболел?

— Нет.

— Тогда зачем биохимия?

— Потому что завтра она может спросить.

Ринат поднял глаза от ноутбука.

— Она?

Альфонсо перевернул страницу.

— Преподавательница.

— Конечно, — сказал Ринат.

— Что «конечно»?

— Ничего.

Артём сел на соседнюю кровать.

— Красивая?

Альфонсо пожал плечами.

— Не знаю.

Оба соседа одновременно посмотрели на него.

— Ты час назад обсуждал девушку из кофейни четыре минуты, — напомнил Артём. — А тут «не знаю»?

— Она не девушка из кофейни.

— Это мы уже поняли.

Альфонсо закрыл учебник.

— Она раздражает.

Ринат усмехнулся.

— Всё ещё хуже.

— Что хуже?

— Ничего.

Альфонсо хотел ответить, но телефон снова засветился. Лариса прислала фотографию двух бокалов на столе и короткую подпись: «Один лишний». Он смотрел на снимок несколько секунд. Потом написал: «Исправим завтра».

Лариса прислала красное сердце. Он убрал телефон.

— Та самая? — спросил Артём.

— Какая?

— Мама Кристины.

— Да.

— И ты вместо неё сидишь с учебником?

Альфонсо хотел сказать, что просто устал. Что завтра ранняя пара. Что Лариса никуда не исчезнет. Но ни один ответ не был настоящим.

Настоящий был слишком странным даже для него самого. Сегодня какая-то женщина посмотрела на него так, будто внешность была самой неинтересной частью его личности. И он весь вечер пытался доказать ей — хотя она этого даже не видела, — что она не ошиблась. В среду Альфонсо пришёл на биохимию за десять минут до начала.

Сам этот факт вызвал у Артёма подозрение.

— Ты всегда опаздываешь на пять.

— Сегодня метро быстро ехало.

— И конспект у тебя открыт случайно?

— Артём.

— Молчу.

Ева вошла ровно в девять. На этот раз Альфонсо не улыбнулся ей специально. Он ждал вопроса. Она начала занятие, будто вчерашнего разговора не существовало.

Десять минут. Двадцать. Полчаса. Она спрашивала других.

Альфонсо почувствовал нелепое раздражение. Наконец Ева повернулась к доске.

— Кто объяснит механизм регуляции на этом участке?

Его рука поднялась раньше, чем он успел решить, хочет ли этого. Ева посмотрела на него.

— Наварро?

Он ответил. Коротко. Без лишней уверенности. С объяснением причин.

Она задала второй вопрос. Он ответил и на него. Третий оказался сложнее. Альфонсо задумался, признал, что не уверен, и предложил два варианта.

Ева кивнула.

— Второй. Почему?

Он нашёл объяснение.

— Хорошо.

Всего одно слово. Но оно доставило ему больше удовольствия, чем комплименты, которые он слышал на благотворительном вечере. Альфонсо вдруг понял это — и рассердился на себя. После занятия он специально не подошёл.

Он собрал вещи и вышел первым. В коридоре зазвонил телефон. Лариса.

— Доброе утро, доктор, — сказала она, когда он ответил. — Я не мешаю?

— Уже нет.

— Тогда у меня предложение. Кофе в пять. И не говори, что опять биохимия.

Он посмотрел через стекло двери. Ева что-то объясняла студентке у кафедры. Серьёзная, сосредоточенная, совершенно не замечавшая его.

— В пять могу, — ответил Альфонсо.

— Вот и хорошо.

Лариса отключилась. Он убрал телефон и пошёл к лестнице. В его московской жизни теперь существовали две женщины, которые пока даже не знали друг о друге. Одна показала ему, как легко красивую жизнь могут положить к его ногам.

Другая — что этого может оказаться недостаточно. Альфонсо ещё не понимал, какая из этих двух мыслей будет для него опаснее.

Глава 5. Две жизни

К пяти часам Альфонсо уже сидел у окна небольшого кафе на Большой Пироговской и наблюдал, как мокрый снег превращает московские тротуары в серую кашу. Погода раздражала его своей бесформенностью. В Валенсии дождь хотя бы оставался дождём, солнце — солнцем, а здесь ноябрь словно не мог решить, чем именно хочет испортить человеку день. На нём был тот самый тёмно-синий пиджак, который подарила Лариса. Альфонсо понимал: надел его не случайно. В общежитии он долго стоял перед узким зеркалом, примеряя сначала старую куртку, потом пиджак, потом снова куртку. В конце концов выбрал подарок и разозлился на себя за то, что выбор доставил удовольствие.

Лариса появилась ровно в пять. Она вошла быстро, будто не сомневалась, что любое пространство подстроится под её шаг. Светлое пальто, тёмные очки в волосах, тонкие перчатки, запах дорогих духов — всё в ней говорило не о богатстве даже, а о привычке к удобству. Она заметила пиджак сразу.

— Всё-таки забрал.

— Вы слишком хорошо выбираете размер.

— Не уходи от ответа.

Альфонсо улыбнулся.

— Да. Забрал.

Лариса сняла перчатки и положила их рядом с телефоном.

— И мир не рухнул?

— Пока нет.

— Значит, иногда полезно позволять людям делать тебе приятное.

Он хотел возразить, но официант принёс кофе. Лариса заказала себе эспрессо, ему — двойной американо, не спросив. Альфонсо заметил это и почему-то не рассердился. Ему начинало нравиться, что она запоминает его мелочи.

— Как биохимия? — спросила она.

Он поднял глаза.

— Почему биохимия?

— Потому что вчера ты отказался от ужина, сославшись на неё. Я ревную к науке.

— Это безопасный соперник.

— Не уверена. Наука отнимает мужчин на всю жизнь.

Он невольно вспомнил Еву Рудневу. Её спокойное «хорошо», сухую улыбку и взгляд, которым она будто видела чуть больше, чем он хотел показывать.

— Иногда она хотя бы говорит правду, — сказал Альфонсо.

Лариса усмехнулась.

— Ты сегодня философ.

— Сегодня контрольная была.

— И как?

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Я учусь на врача, Лариса. Здесь плохо отвечать слишком дорого.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Я боюсь спрашивать.

— Ты действительно хочешь стать врачом. Я сначала думала, что Москва для тебя — длинные каникулы.

— Я тоже иногда так думаю.

— Но?

— Но когда вижу человека в белом халате, которому доверяют, понимаю, зачем приехал.

Лариса некоторое время молчала. Потом сказала:

— Тогда у меня есть предложение.

Альфонсо засмеялся.

— Вы всегда начинаете опасные вещи этой фразой.

— Только хорошие.

Она взяла телефон, открыла что-то и повернула экран к нему. На фотографии был чёрный спортивный седан. Не новый, но дорогой настолько, что Альфонсо автоматически приблизил изображение двумя пальцами.

— Что это?

— Машина.

— Это я вижу.

— Машина, которой никто не пользуется. Она оформлена на мою компанию. Раньше на ней ездил управляющий одной из клиник, потом пересел на новую. Сейчас стоит на подземной парковке и собирает пыль.

Альфонсо перевёл взгляд с экрана на неё.

— И?

— И бери.

Он даже не сразу понял смысл.

— Что значит «бери»?

— Пользуйся.

— Лариса…

— Не начинай.

— Я не могу взять у вас автомобиль.

— Можешь. Я не дарю его тебе. Компания продолжит платить страховку и обслуживание. Мне машина не нужна. Тебе нужна.

— Зачем?

Она рассмеялась.

— Потому что Москва огромная, а ты носишься между общежитием, университетом и мной на метро. Потому что вчера приехал ко мне мокрый до колен. Потому что мне нравится, когда мужчина рядом со мной выглядит так, будто ему не приходится выбирать между такси и ужином.

Последняя фраза задела.

— Мне не приходится.

— Приходится.

Она сказала это без жалости, и поэтому он не смог обидеться до конца.

— Вы следите за моими расходами?

— Нет. Я смотрю на твои ботинки после снега.

Он откинулся на спинку кресла.

— Я не хочу, чтобы однажды мне напомнили, сколько на меня потратили.

Лариса чуть прищурилась.

— А я не хочу однажды обнаружить, что всё время должна доказывать тебе, что могу что-то дать без счёта.

— Люди редко дают без счёта.

— Это уже твоя проблема, Альфонсо. Не моя.

Он смотрел на фотографию автомобиля и ощущал странное раздвоение. Разум перечислял аргументы против: зависимость, долг, чужая собственность, вопросы друзей. Другая часть сознания уже представляла, как он садится за руль, как перестаёт стоять на остановке под мокрым снегом, как Москва внезапно становится меньше и доступнее.

— На неделю, — сказал он.

— Что?

— Возьму на неделю. Если почувствую себя идиотом, верну.

— Ты будешь чувствовать себя идиотом первые десять минут. Потом привыкнешь.

— Вы слишком уверены.

— Я давно живу.

— Вам сорок шесть, а говорите как девяностолетняя графиня.

Лариса медленно улыбнулась.

— Вот за это я и готова дать тебе машину.

Ключи она вручила ему тем же вечером. Подземная парковка находилась под одной из её клиник. Альфонсо спустился туда вместе с ней и остановился в нескольких шагах от автомобиля. Вблизи он выглядел ещё дороже. Чёрный кузов отражал холодный белый свет ламп, салон пах кожей и чем-то совершенно новым, хотя машине было уже несколько лет.

Он провёл ладонью по крыше.

— Только не влюбляйся, — сказала Лариса.

— Поздно.

— Мужчины предсказуемы.

Она протянула ключ. Альфонсо взял его и вдруг почувствовал почти детское возбуждение. Его первая машина в Испании была старым «Сеатом», который отец купил у соседа и заставил сына полгода самому оплачивать бензин. Тогда Альфонсо считал это унижением. Сейчас ему показалось, что отец поступил мудро.

— Если что-то случится…

— Страховка полная.

— Я не об этом.

Лариса посмотрела на него.

— Если что-то случится между нами, машина вернётся компании. Без сцен и долговых расписок. Тебе так легче?

— Да.

— Хорошо. Теперь садись.

Он открыл водительскую дверь.

— А вы?

— Я поеду с тобой.

— Куда?

— Куда захочешь.

Он завёл двигатель. Первый круг они сделали по вечернему центру. Альфонсо вёл осторожно, почти слишком аккуратно. Лариса сначала молчала, потом начала смеяться.

— Ты всегда так ездишь?

— Я не хочу разбить вашу машину через пятнадцать минут после знакомства с ней.

— С ней ты уже познакомился ближе, чем со мной в первый вечер.

Альфонсо повернул голову.

— Это ревность?

— К автомобилю — да.

Он рассмеялся и прибавил скорость. Москва за стеклом изменилась. Город, который ещё утром заставлял его считать поездки и пересадки, теперь расступался перед фарами. Он проезжал мимо дорогих ресторанов, стеклянных фасадов, ярких витрин и впервые ощущал не себя зрителем, а участником.

Лариса попросила остановиться у гостиницы в центре. Номер она забронировала заранее. Альфонсо понял это по тому, как спокойно администратор протянул ей ключ-карту.

— Ты всё планируешь? — спросил он в лифте.

— Почти.

— А если бы я отказался от машины?

— От номера ты бы всё равно не отказался.

Двери лифта закрылись. Он посмотрел на неё и впервые не нашёл остроумного ответа. Утром Альфонсо проснулся раньше Ларисы. За окном медленно светлело, Москва лежала внизу холодная, блестящая и чужая. Лариса спала, отвернувшись к окну. Без макияжа она выглядела моложе и одновременно уязвимее.

Он долго смотрел на неё и неожиданно почувствовал не торжество, а тревогу. Всё происходило слишком легко. Костюм. Ресторан. Отель. Теперь машина.

Он ничего не просил. И именно это делало происходящее опасным. Когда человек выпрашивает подарок, он понимает цену своего унижения. Когда подарок дают сами, очень легко решить, что цены нет вообще.

Альфонсо тихо встал, оделся и оставил на столе записку: «У меня первая пара. Позвоню после». В общежитие он вернулся около семи утра. Чёрный автомобиль припарковал не у входа, а за два квартала, возле круглосуточного супермаркета. Решение пришло автоматически. Он не хотел объяснять соседям, откуда у студента-иностранца внезапно появилась машина, стоимость которой превышала всё имущество их комнаты вместе взятое.

До общежития дошёл пешком. Ринат уже не спал и грел воду в старом электрическом чайнике. Артём сидел на кровати, листая конспект. Оба посмотрели на Альфонсо одновременно.

— Доброе утро, аристократ, — сказал Артём.

— Почему аристократ?

— Потому что нормальные люди возвращаются домой ночью. Аристократы — утром.

Ринат поставил перед ним кружку.

— Кофе хочешь?

— Это кофе?

— Не оскорбляй напиток. Это растворимый порошок с надеждой.

Альфонсо снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и сел. Артём посмотрел на пиджак, потом на его обувь.

— Ты где был?

— В городе.

— Москва большая. Конкретнее.

— В центре.

— Ещё конкретнее.

— Спал.

— Вот это уже информация.

Ринат усмехнулся, но расспрашивать не стал. Именно за это Альфонсо его уважал. Он сделал глоток отвратительного кофе и вдруг испытал странное облегчение. Здесь пахло стиральным порошком, дешёвым шампунем, чужой едой и перегретой батареей. На подоконнике стояла кастрюля с макаронами. На шкафу лежали пакеты из супермаркета. В душ снова наверняка будет очередь.

И всё же в этой тесной комнате никто не ожидал от него ничего, кроме того, что он помоет за собой кружку. Через двадцать минут он стоял у окна и смотрел вниз.

— Тебя подвезти? — спросил Артём.

— На чём?

— На автобусе. Я великодушен, могу показать остановку.

— Спасибо. Я сам.

Альфонсо улыбнулся. До университета он доехал на машине. Но припарковался в трёх кварталах от корпуса. Сначала это казалось ему временной осторожностью. Через неделю стало правилом.

У машины появилось собственное место на соседней улице. Дорогой пиджак он надевал не каждый день. Часы, которые позже подарила Лариса, Альфонсо снимал перед входом в общежитие и убирал в карман. Он словно раскладывал жизнь по двум шкафам: в одном лежали учебники, дешёвые футболки, студенческий билет и общая пачка чая; в другом — костюмы, ключи от машины, ресторанные брони и сообщения Ларисы.

Самое удивительное заключалось в том, что обе жизни были настоящими. Днём он сидел на лекциях, спорил с преподавателями, сдавал анализы, запоминал механизмы реакций и ненавидел ранние пары. Вечером мог оказаться в ресторане, куда без брони не пускали, или в гостинице, где администратор обращался к нему по фамилии, хотя он был там второй раз. Лариса никогда не давала ему наличных.

Это было важно. Она платила за ужины, заказывала номера, покупала вещи, однажды оставила ему абонемент в спортивный клуб. Альфонсо сначала протестовал почти каждый раз, потом реже. Он заметил изменение в себе не сразу.

В первый месяц цена каждой вещи вызывала тревогу. Во второй — интерес. Потом он перестал смотреть на ценники. Именно это напугало его сильнее всего.

Однажды вечером он приехал к Ларисе в клинику после занятий. Она задерживалась на совещании, и администратор предложила ему подождать в кабинете. Альфонсо сел в кожаное кресло, посмотрел на часы и увидел своё отражение в тёмном стекле. Пиджак сидел идеально. Волосы аккуратно уложены. На столе лежали ключи от дорогого автомобиля.

Он выглядел человеком, у которого всё в порядке. Телефон завибрировал. Сообщение от Рината: «Купи хлеб. И молоко. Артём опять всё съел».

Альфонсо рассмеялся вслух. Через час он въезжал на парковку возле общежития с пакетом самого обычного молока на пассажирском сиденье и чувствовал себя так, словно совершает контрабандную операцию. Он снова оставил машину подальше. У входа встретил Артёма.

— Ты откуда?

— Из магазина.

— Магазин в другую сторону.

— Я испанец. Мы любим длинные маршруты.

Артём посмотрел на него подозрительно.

— Ты точно не работаешь на наркокартель?

— Если бы работал, у нас был бы нормальный кофе.

На этом разговор закончился. Но вечером Альфонсо долго не мог уснуть. Он понял, что общежитие стало не просто местом, где он живёт. Оно стало доказательством.

Для друзей — доказательством того, что он такой же студент, как они. Для университета — что он не живёт какой-то непонятной богатой жизнью. Для самого себя — что он ещё не зависит от Ларисы настолько, чтобы перестать возвращаться. Если он переедет в квартиру, которую она предлагала снять, всё изменится.

Однажды Лариса действительно заговорила об этом. Они ужинали поздно. Она листала фотографии нескольких квартир на телефоне.

— Вот эта рядом с университетом. Небольшая, но хорошая. Вид на реку.

— Зачем мне квартира?

— Чтобы жить.

— Я живу.

— В комнате с двумя мужчинами и холодильником, который закрывается стулом.

Альфонсо засмеялся.

— Откуда вы знаете про холодильник?

— Ты рассказывал.

— Я был слишком откровенен.

— Альфонсо, это смешно. Ты можешь жить нормально.

Он посмотрел на фотографии ещё раз. Светлая кухня. Большая кровать. Ванная без очереди. До университета пятнадцать минут.

Желание согласиться было почти физическим. Но он покачал головой.

— Нет.

Лариса отложила телефон.

— Почему?

— Потому что машина — машина. Отель — отель. А квартира — уже жизнь.

Она долго смотрела на него.

— И ты не хочешь жить со мной?

— Вы не предлагаете жить с вами.

— Я предлагаю жить лучше.

— За ваш счёт.

— Опять начинаем?

— Нет. Просто есть граница.

— Где она?

Альфонсо задумался.

— Пока не знаю. Но общежитие — с моей стороны этой границы.

Лариса улыбнулась не сразу.

— Упрямый испанец.

— Очень.

— Хорошо. Живи со своим холодильником.

— Спасибо.

— Только не говори потом, что я не пыталась тебя спасти.

— От чего?

— От студенческой романтики. Она ужасно переоценена.

Он рассмеялся. Но в глубине души понял: решение остаться было правильным. Не потому, что общежитие нравилось ему больше квартиры. А потому, что там он ещё мог отличить своё от чужого.

В университете Ева Руднева по-прежнему держалась одинаково со всеми. Никаких особых взглядов, никаких разговоров после занятий, кроме тех, которые касались учебы. Иногда Альфонсо ловил себя на том, что ждёт её замечаний сильнее, чем сообщений Ларисы. Это раздражало.

На одном из семинаров он ответил особенно хорошо. Ева выслушала, задала дополнительный вопрос, потом ещё один.

— Достаточно, — сказала она наконец.

— И?

— Что «и»?

— Оценка.

— Отлично.

Альфонсо улыбнулся.

— Всего одно слово?

Ева подняла брови.

— Вам нужна медаль?

Группа засмеялась.

— Нет. Я просто привык к более эмоциональной благодарности.

Она посмотрела прямо на него.

— Я заметила.

На секунду в аудитории стало тише, хотя, возможно, это только ему показалось. После занятия Альфонсо вышел на улицу, дошёл до машины и несколько секунд стоял рядом, не открывая дверь. Фраза Евы не выходила из головы.

«Я заметила».

Что именно она заметила? Пиджак? Часы? Его уверенность? Или ту новую привычку принимать внимание так, будто оно ему положено?

Он сел за руль и посмотрел на себя в зеркало. Лариса написала: «Сегодня в восемь. Не опаздывай. Я соскучилась».

Ринат почти одновременно прислал другое сообщение: «Если будешь рядом, возьми хлеб. Вчерашний уже камень». Альфонсо посмотрел на два сообщения и рассмеялся. В восемь вечера он будет в ресторане, где официант нальёт вино дороже его месячной стипендии.

А потом, возможно, вернётся в общежитие и будет есть этот самый хлеб с сыром, сидя на подоконнике в общей кухне. Он не видел в этом противоречия. Пока. Чёрный автомобиль мягко выехал со стоянки.

Альфонсо уже научился парковать его далеко от университета. Научился не рассказывать друзьям, где проводит вечера. Научился менять дорогой пиджак на обычную куртку перед тем, как подняться в комнату. Научился жить так, чтобы две половины его Москвы почти не соприкасались.

Ему казалось, что это и есть свобода. На самом деле это была первая хорошо выстроенная ложь его новой жизни. И однажды именно она должна была стать самым удобным прикрытием для всего, что случится потом.

Глава 6. Ева

Учебный модуль по биохимии закончился в пятницу, и Альфонсо неожиданно почувствовал облегчение, которое совсем не было связано с оценкой. Он сдал зачёт одним из первых, ответил без привычной улыбки, без шуток и без попытки превратить экзамен в маленькое представление. Ева Руднева слушала его спокойно, иногда делала короткие пометки и только в самом конце подняла глаза.

— Хорошо, Наварро. Даже очень хорошо. Если бы вы всегда работали так же, мне пришлось бы придумать другую причину вас ругать.

Он усмехнулся.

— Значит, теперь вы останетесь без любимого развлечения.

— Переживу.

Она закрыла ведомость, и на несколько секунд между ними возникла странная тишина. Формально всё изменилось: Ева больше не была его преподавателем. Но оба будто не знали, что делать с этой новой свободой. Альфонсо первым отвёл взгляд.

— Спасибо, — сказал он уже без игры. — За то, что вы всё это время не давали мне лениться.

— Не преувеличивайте. Вы ленились вполне успешно.

— Но меньше.

— Это уже ваша заслуга.

Он вышел из аудитории последним. В коридоре шумели студенты, кто-то спорил из-за баллов, кто-то уже планировал вечер. Ринат махнул ему от лестницы, Артём выкрикнул что-то про бар, но Альфонсо задержался у окна. Ему хотелось оглянуться на дверь, хотя он прекрасно понимал, что это глупо.

До этого момента Ева существовала в его жизни внутри чётких границ: кафедра, белая доска, формулы, короткие замечания, её тонкий карандаш. Теперь границ не было. И от этого становилось не проще, а опаснее. Лариса написала ему в тот же вечер: «Сегодня свободна. Ужин?»

Альфонсо прочитал сообщение дважды. Потом посмотрел на новый пиджак, на ключи от автомобиля возле учебника и почему-то вспомнил не Ларису, а фразу Евы: «Вы слишком умны, чтобы всю жизнь надеяться на красивое лицо». Он ответил Ларисе, что будет через час. Ресторан находился на верхнем этаже гостиницы. Москва лежала под стеклом — вечерняя, дорогая, почти театральная. Лариса пришла в тёмно-зелёном платье, без лишних украшений, и выглядела моложе своих сорока шести. Она умела носить возраст так, будто это ещё один дорогой аксессуар.

— Ты какой-то задумчивый, — сказала она, когда им принесли вино.

— Экзамен закончился.

— И ты расстроен?

— Нет. Просто одна история закончилась.

Лариса улыбнулась.

— У мужчины двадцати пяти лет ничего не заканчивается. Всё только начинается.

Он хотел ответить привычной шуткой, но не стал. Лариса заметила это и чуть наклонилась к нему.

— Кто она?

— Кто?

— Женщина, о которой ты сейчас думаешь.

Альфонсо вслушался в её тон. Лариса не ревновала. По крайней мере, внешне. В её голосе было скорее любопытство взрослой женщины, которая давно перестала бояться правды больше, чем лжи.

— Вы всегда так быстро понимаете людей?

— Людей — нет. Мужчин — чаще.

— Тогда вы должны понимать, что я сижу здесь с вами.

— Сидишь. Но думаешь не обо мне.

Он поднял бокал.

— Это запрещено?

— Нет. Просто не люблю, когда мужчина пытается быть вежливее, чем нужно.

В этом и заключалась странная свобода Ларисы. Она не требовала признаний, не спрашивала, где он был вчера, не просила обещаний. Рядом с ней Альфонсо мог быть красивым, лёгким, почти беззаботным. Но именно в этот вечер он впервые понял, что лёгкость тоже может утомлять.

После ужина Лариса предложила подняться в номер. Он согласился. Всё между ними было знакомо и просто — прикосновения, запах её духов, тёплый свет, дорогая ткань простыней. Лариса никогда не торопилась и не позволяла торопиться ему. Она любила чувствовать, что время принадлежит ей.

Но когда позже она уснула, Альфонсо лежал рядом и смотрел в потолок. Он не испытывал вины. Ева ему ничего не обещала. Он тоже. Между ними вообще ничего не было, кроме нескольких разговоров, взглядов и одной законченной учебной дисциплины.

И всё же мысль о ней не уходила. Утром Альфонсо вернулся в общежитие раньше обычного. В комнате пахло кофе и дешёвым дезодорантом. Артём спал, накрыв голову подушкой, Ринат сидел за столом и листал конспект.

— Живой, — сказал Ринат, не поднимая глаз. — Уже хорошо.

— Ты когда-нибудь спишь?

— Когда стану богатым.

Альфонсо бросил ключи на стол.

— Это переоценено.

Ринат посмотрел на него.

— Богатство?

— Нет. Всё, что кажется богатством.

— Философия с утра — плохой признак. Или ты влюбился, или тебя бросили.

Альфонсо рассмеялся.

— Ни то ни другое.

Но ответ прозвучал слишком быстро. Через несколько дней он снова увидел Еву. Не в аудитории — у кофейни неподалёку от университета. Она стояла у окна с бумажным стаканчиком и читала что-то в телефоне. На ней не было привычного строгого пиджака, волосы были собраны небрежно, и Альфонсо впервые увидел в ней не преподавателя, а просто молодую женщину.

Он остановился. Можно было пройти мимо. Это было бы проще и, возможно, правильнее. Но он вошёл.

Ева заметила его почти сразу.

— Наварро.

— Руднева.

Она чуть прищурилась.

— Уже без отчества?

— Вы больше не принимаете у меня экзамен.

— Это ещё не отменяет воспитание.

— В Испании воспитание устроено проще.

— Удобная страна.

Он заказал кофе и встал рядом. Несколько секунд они молчали.

— Вы всегда приходите сюда одна?

— Иногда с книгой. Она менее разговорчива.

— И всё же вы со мной разговариваете.

— Видимо, кофе сегодня слабый.

Он рассмеялся. Ева тоже улыбнулась — впервые не сдержанно, не преподавательски, а по-настоящему. Эта улыбка оказалась опаснее всего, что он уже успел получить от Москвы. Они проговорили почти час. Сначала о медицине. Потом о Валенсии. О Москве. О том, почему Ева выбрала биохимию. Она призналась, что когда-то собиралась заниматься клинической практикой, но влюбилась в исследовательскую работу.

— Влюбились в работу?

— А вас это удивляет?

— Я думал, вы вообще не любите это слово.

Ева посмотрела на него поверх стаканчика.

— Я не люблю, когда им называют всё подряд.

Альфонсо почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— А что вы называете любовью?

— То, после чего человек перестаёт быть удобным.

— Странное определение.

— Зато честное.

Он хотел спросить, был ли в её жизни человек, который перестал быть удобным. Но впервые почувствовал, что не имеет права задавать вопрос просто потому, что умеет получать ответы. Когда они вышли из кофейни, начался дождь. Ева раскрыла небольшой чёрный зонт.

— Вам куда?

— В общежитие.

— На вашей машине?

Альфонсо замер на долю секунды.

— Вы знаете про машину?

— Весь университет знает. Студенты хуже разведки только потому, что им за это не платят.

— Она не моя.

— Я не спрашивала.

— Но подумали.

— Я вообще много думаю. Профессиональная деформация.

Он несколько шагов шёл рядом с ней молча.

— Ева, — сказал он наконец.

Она остановилась. Впервые он назвал её по имени.

— Что?

— Машину мне дала женщина.

Ева посмотрела на него долго и спокойно.

— Я поняла.

— Мне двадцать пять. Ей сорок шесть.

— Это тоже не преступление.

— Вы совсем не удивлены?

— А должна?

Ему вдруг стало важно, что она думает. Не преподаватель. Не женщина, которую он хотел впечатлить. Просто Ева.

— Я встречаюсь с ней, — произнёс он. — Не из-за машины. Но машина есть.

Ева отвела взгляд на мокрую улицу.

— Почему вы рассказываете это мне?

— Не знаю.

— Знаете.

Он промолчал.

— Вы хотите проверить, изменится ли моё отношение к вам, — сказала она.

— И изменится?

— Уже изменилось.

— В худшую сторону?

— В более настоящую.

Они дошли до перекрёстка. Машины шуршали по мокрому асфальту, светофор отражался в лужах красными полосами.

— Я не прошу у неё деньги, — сказал Альфонсо.

— Я и не обвиняю вас.

— Она сама предлагает.

— Это важная разница?

Он хотел сказать «да», но не смог сразу. Ева посмотрела на него.

— Для вас — очевидно, важная. Иначе вы бы не объясняли.

Альфонсо усмехнулся, но в этот раз без веселья.

— Вы умеете сделать так, чтобы человек сам себе испортил настроение.

— Это тоже профессиональная деформация.

Возле станции метро Ева остановилась.

— Мне сюда.

— Можно я приглашу вас на ужин?

Она чуть подняла брови.

— Это свидание?

— Да.

— Прямо так?

— Я испанец. Нам иногда можно быть прямыми.

Ева улыбнулась, но сразу стала серьёзной.

— Альфонсо, я больше не ваш преподаватель. Формально препятствий нет.

— Тогда зачем вы перечисляете препятствия?

— Потому что есть другое.

— Лариса?

Ева впервые произнесла её имя с едва заметной паузой.

— Я не люблю начинать отношения там, где уже есть женщина.

— А если там нет отношений?

— Тогда вам нужно сначала самому понять, что там есть.

Она шагнула к входу в метро.

— Спокойной ночи, Альфонсо.

Он остался под дождём без зонта. Лариса позвонила ему через десять минут.

— Где ты?

— В центре.

— Приезжай ко мне.

Раньше он бы ответил сразу. Теперь молчал.

— Альфонсо?

— Сегодня не могу.

На том конце возникла пауза.

— У тебя кто-то появился?

— Не знаю.

Лариса рассмеялась тихо, почти без обиды.

— Самый опасный ответ из возможных.

Он вернулся в общежитие пешком от метро, хотя мог вызвать такси. Хотелось идти под дождём и не торопиться. В комнате было темно. Альфонсо снял мокрую куртку, лёг поверх покрывала и долго смотрел в потолок.

Впервые за всё время в Москве роскошный автомобиль, дорогой пиджак и ключи от чужого красивого мира показались ему не приобретениями, а декорациями. А настоящей оказалась женщина, которая ничего ему не дала. Кроме желания стать человеком, которому не нужно ничего объяснять.

Глава 7. Условие любви

После окончания модуля по биохимии Альфонсо пришла странная мысль: теперь он мог не искать повода задержаться возле кафедры — и именно поэтому ему хотелось туда возвращаться сильнее прежнего. Ева больше не входила в аудиторию с журналом под мышкой, не задавала ему вопросы так, будто заранее знала, где он попытается спрятать незнание за улыбкой, и не произносила его фамилию тем спокойным голосом, который почему-то раздражал его сильнее любой насмешки. Формально между ними исчезло то, что мешало сделать следующий шаг. Но вместе с запретом исчезла и удобная дистанция, за которой можно было прятаться.

Он написал ей вечером в пятницу. Без шутки, без испанских слов, без привычного намёка на лёгкость: «Поужинаем?» Ответ пришёл минут через десять: «Поужинаем. Только без демонстрации автомобиля». Альфонсо усмехнулся, глядя на экран. За окном общежития моросил мелкий московский дождь, на подоконнике сохли чьи-то носки, Ринат спорил по телефону с матерью, а Артём пытался разогреть в общей микроволновке пельмени так, чтобы они не превратились в резину. Контраст с машиной Ларисы, стоявшей в нескольких кварталах отсюда на охраняемой парковке, был почти неприличным.

Ева выбрала небольшое кафе на тихой улице, где столики стояли слишком близко друг к другу, а меню было коротким и не обещало ничего, чем можно было бы похвастаться. Альфонсо пришёл пешком. Ева уже сидела у окна и читала что-то в телефоне.

— Вы умеете выполнять инструкции, — сказала она вместо приветствия, заметив, что он без машины.

— Иногда. Если инструкция разумная.

— А иногда — если её даёт женщина, которую вы хотите впечатлить.

— Вас трудно впечатлить.

— Это не недостаток.

Он сел напротив. Сегодня на ней был простой тёмный свитер, волосы собраны небрежно, без преподавательской строгости. И всё же именно отсутствие старания выглядело на ней дороже любой одежды, которую Лариса выбирала для него в бутиках. Первые двадцать минут они говорили о Москве, медицине, испанской еде, о том, почему российские студенты способны учить всю ночь перед экзаменом и забывать половину материала через два дня. Альфонсо почти поверил, что этот вечер может быть обычным.

Пока Ева не спросила:

— Лариса всё ещё есть в вашей жизни?

Он не сделал вид, что не понял.

— Да.

Ева опустила глаза к чашке. Не обиделась, не изменилась в лице. Только большой палец медленно провёл по краю блюдца.

— И машина?

— Тоже.

— Квартира?

— Отказался.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Почему?

— Потому что не хочу проснуться однажды и понять, что даже кровать, на которой я сплю, принадлежит другому человеку.

Ева чуть заметно улыбнулась.

— А автомобиль вас не смущает?

— Смущает. Но ездить мне нравится больше, чем спать в чужой квартире.

— Очень точная шкала морали.

— Я не говорил, что она идеальная.

Ева замолчала. Он видел, что она думает не о машине. Не о Ларисе даже. О нём.

— Вы собираетесь это закончить? — спросила она.

Теперь уже он провёл пальцем по краю стакана.

— Нет.

Ответ получился слишком быстрым. Он сам это услышал.

— Почему?

Альфонсо мог сказать, что Лариса ему нравится. Это было бы правдой, но не всей. Мог сказать, что не хочет её обижать. Тоже отчасти правда. Мог сослаться на машину, одежду, рестораны, возможность не считать деньги до конца месяца. Но рядом с Евой ложь становилась особенно заметной, даже если была красиво сформулирована.

— Мне нравится эта жизнь, — сказал он. — Мне нравится садиться в хорошую машину. Нравится заходить в ресторан и не смотреть на правую сторону меню. Нравится одежда, которая сидит так, будто её придумали для тебя. И я пока не могу дать себе это сам.

— Поэтому вам это даёт Лариса.

— Да.

— В обмен на вас.

— Я не продаюсь.

Ева подняла глаза.

— Я не сказала, что продаётесь.

— Но подумали.

— Я подумала, что любой подарок создаёт связь. Даже если обе стороны уверены, что ничего друг другу не должны.

Альфонсо чуть отодвинулся от стола, собираясь с мыслями.

— Если я скажу, что прекращу всё ради вас, это будет красиво. Но неправда. Через неделю я начну злиться. На вас. На себя. На то, что отказался от жизни, которую хотел. И в конце концов всё равно совру.

Ева долго смотрела на него. В её лице не было одобрения. Но и привычного женского возмущения, которого он ожидал, тоже не было.

— По крайней мере, сейчас вы честны.

— Это помогает?

— Нет. Но делает ситуацию менее скучной.

Он рассмеялся. Ева не улыбнулась.

— Альфонсо, я не собираюсь становиться женщиной, которая проверяет ваш телефон, считает, сколько минут вы не отвечали, и нюхает рубашку, когда вы приходите домой.

— Я и не прошу.

— Вы пока вообще ничего не просите. В этом ваша сила и ваша проблема.

Она взяла чашку обеими руками.

— Я однажды уже жила в отношениях, где человек уверял меня, что всё под контролем. Потом оказалось, что под контролем была только информация, которую он мне давал.

Альфонсо впервые услышал от неё хоть что-то о прошлом. Он хотел спросить, кто это был, сколько лет они были вместе, чем всё закончилось. Но понял, что сейчас вопрос разрушит то немногое, что она решила открыть сама.

— Поэтому вы мне не доверяете?

— Поэтому я не верю в безопасность, которая построена на незнании.

— И что вы предлагаете?

Ева поставила чашку.

— Если мы вообще собираемся продолжать то, что между нами начинается, мне нужна одна вещь.

— Какая?

— Правда.

— Это слишком большое слово.

— Тогда назовём это правилами.

Он улыбнулся.

— Вы даже отношения превращаете в лабораторную работу.

— Лабораторная работа хороша тем, что хотя бы понятно, в какой момент произошла ошибка.

— Хорошо. Какие правила?

Ева загибать пальцы не стала. Она говорила спокойно, словно действительно заранее всё продумала.

— Первое. Никогда не обещайте женщине любовь, если её нет.

Альфонсо перестал улыбаться.

— Логично.

— Второе. Никогда не просите деньги напрямую.

— Я и не прошу.

— Тем лучше. Третье. Не превращайте близость в оплату. Если женщина даёт вам деньги именно за ночь, уходите.

— Вы действительно решили написать инструкцию по эксплуатации альфонса?

— Я решила понять, с каким мужчиной связываюсь.

Фраза прозвучала тише предыдущих и потому задела сильнее.

— Дальше, — сказал он.

— Четвёртое. Никаких дочерей этих женщин. Никогда. Даже если сами будут проявлять интерес.

— Это даже обсуждать не нужно.

— Нужно. Самые опасные вещи всегда кажутся очевидными до первой ошибки.

Он кивнул.

— Пятое?

— Не заводите одновременно отношения с двумя женщинами из одного близкого круга. Люди разговаривают. Москва большая только на карте.

Теперь Альфонсо внимательно посмотрел на неё.

— Вы говорите так, будто планируете мне следующих.

— Я говорю так, будто вижу, к чему всё идёт раньше вас.

Эта уверенность должна была его раздражать. Вместо этого он почувствовал возбуждающий холодок — не телесный даже, а азартный. Словно они вдвоём подошли к краю чего-то, чего ещё не существовало, но уже обещало быть опасным.

— И последнее?

Ева выдержала паузу.

— Мне вы не врёте.

Альфонсо не ответил сразу. За соседним столиком женщина смеялась слишком громко. Официант поставил кому-то бутылку вина. По стеклу медленно ползли дождевые капли. Мир вокруг продолжал жить, пока двое людей у окна договаривались о вещи, которую любой разумный человек назвал бы невозможной.

— Даже если вам не понравится правда?

— Особенно тогда.

— Даже если я буду с Ларисой?

— Я уже знаю, что вы с Ларисой.

— А если появится кто-то ещё?

На этот раз пальцы Евы крепче сжали чашку. Совсем немного. Но Альфонсо заметил.

— Тогда вы скажете мне до того, как мне придётся узнать самой.

Он наклонился вперёд.

— Вы не ревнуете?

— Ревную.

Ответ был мгновенным.

— Тогда зачем всё это?

Ева посмотрела ему прямо в глаза.

— Потому что я лучше переживу правду, которую выбрала видеть, чем ложь, которую мне будут продавать как любовь.

Впервые за весь вечер Альфонсо не нашёл остроумного ответа. Он понимал, что в её логике есть трещина. Человек не может заранее договориться с болью и рассчитывать, что она станет меньше только потому, что внесена в правила. Но он был двадцатипятилетним мужчиной, которому красивая, умная женщина предлагала невозможное: не выбирать между ней и жизнью, которая ему нравилась.

И он хотел поверить, что это действительно возможно.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

— Не торопитесь.

— Почему?

— Потому что эти правила не дают вам разрешения делать всё, что хочется. Они только убирают возможность потом сказать: «Я не понимал, что делаю».

Он усмехнулся.

— Вы умеете испортить красивый момент.

— Поэтому вы и пришли ко мне, а не к женщине, которая покупает вам красивые моменты.

Эта фраза повисла между ними. Альфонсо протянул руку через стол. Не резко, не театрально. Просто положил ладонь рядом с её рукой.

— А если я нарушу правило?

Ева посмотрела сначала на его руку, потом на него.

— Тогда последствия будут ваши.

— А вы?

— А я решу, хочу ли оставаться рядом с мужчиной, который нарушил договор.

— То есть никаких гарантий.

— Гарантии дают на технику.

Он улыбнулся и осторожно коснулся её пальцев. Ева не отдёрнула руку. Позже они долго шли по мокрой улице. Альфонсо не пытался её целовать, хотя несколько раз понимал, что мог бы. Ему впервые нравилось не торопить момент. У подъезда Ева остановилась.

— Вы сегодня пешком?

— Как приказали.

— Я не приказываю.

— Пока.

Она посмотрела с укоризной, но уголок рта дрогнул.

— Спокойной ночи, Альфонсо.

Он уже сделал шаг назад, когда Ева сама приблизилась и поцеловала его. Коротко, почти строго. Но когда отстранилась, в её глазах впервые не осталось ни преподавательской дистанции, ни привычной насмешки.