Kitabı oxu: «Загадка Баласагуна»

С глубочайшим уважением и сыновней благодарностью

посвящается Шалекенову Уахиту Хамзиновичу — доктору исторических наук, выдающемуся археологу и исследователю, чья жизнь была неразрывно связана с изучением древней истории Казахстана.

На протяжении многих лет он самоотверженно посвятил себя поиску, исследованию и локализации легендарного города Баласагун — великой столицы Караханидского государства, одного из важнейших центров средневековой цивилизации Великого Шёлкового пути.

Его научный труд, преданность исторической истине и любовь к родной земле стали бесценным вкладом в отечественную историческую науку.

Благодаря его исследованиям оживают страницы прошлого, а древний Баласагун продолжает открывать свои тайны новым поколениям ученых и потомков.

Светлая память о его имени, трудах и научном наследии навсегда сохранится в истории Казахстана.

Глава I: Загадка Баласагуна

Дорога тянулась, как старая мысль — знакомая, но до конца не разгаданная.

Мы ехали молча. Машина гудела, словно спорила со степью, а степь, казалось, не слушала — она помнила другие звуки: скрип верблюжьих седел, звон колокольчиков, шёпот караванов.

— Смотри внимательнее, — сказал профессор, не отрывая взгляда от горизонта.

Я посмотрел. Степь как степь. Ровная, спокойная, как будто ничего в ней никогда не происходило.

— Ничего не вижу, — признался я.

Профессор усмехнулся.

— Вот в этом и беда. Мы разучились видеть.

Он вытянул руку:

— Вон там… непрочитанные книги.

Я прищурился. И вдруг заметил — едва заметные волны, будто земля дышит. Холмы. Небольшие, приглушённые временем. Семь… или три… или одинокий.

Они лежали, как забытые слова.

— Это не просто холмы, — тихо сказал профессор. — Это города. Их страницы стерло время, но смысл остался.

Мы свернули с асфальта. Пыль сразу набросилась на нас, словно обрадовалась гостям. Дорога стала грубее, ближе к земле.

Перед нами открылось место, которое сначала показалось кладбищем.

Холмы. Много. Словно стадо верблюдов легло отдохнуть и так и осталось.

— Не могилы, — сказал профессор. — Дома. Люди здесь жили.

Я вышел из машины. Земля под ногами была тёплая, но какая-то чужая — как будто не моя, а чья-то память.

— Это цитадель, — указал профессор на высокий бугор.

Я ступал осторожно. В голове вдруг всплыли строки:

«Разве этот камень под ногой —

не чей-то глаз, когда-то живой?..»

И стало не по себе.

Тишина здесь была особенной. Не пустой — полной.

Словно кто-то ушёл совсем недавно.

Внизу, у подножия, копошились дети. Они работали тихо, почти бережно — как будто боялись разбудить землю.

— Школьники, — сказал профессор. — Помогают археологам.

Один мальчишка аккуратно счищал землю с кирпича.

Я подумал: может быть, именно он однажды найдёт ответ.

А мы — нет.

К вечеру мы поднялись на вершину.

Отсюда было видно всё.

Река Шу тянулась, как серебряная нить. За ней — поля. Дальше — горы, словно сторожа времени.

— Город стоял правильно, — сказал профессор. — Вода рядом. Защита. Жизнь.

Он говорил уверенно, как будто видел не руины, а живой город.

— Представь, — добавил он, — три пояса стен. Внутри — цитадель. Вокруг — шахристан. Дальше — рабат. Люди, ремесленники, воины…

Я закрыл глаза.

И вдруг услышал.

Шум.

Голоса.

Звон металла.

Смех.

Город ожил на мгновение — и снова исчез.

— Но как он назывался? — спросил я.

Профессор долго молчал.

— Вот в этом и загадка.

Он присел, взял в руки кусок керамики.

— Мы нашли монеты, трубы, печи… но не нашли имени.

Он посмотрел на меня:

— А без имени город — как человек без памяти.

Ночью мы сидели у костра.

Старый сторож Сейткул наливал чай. Где-то в камышах квакали лягушки.

Небо было густое от звёзд.

— Знаешь, — сказал профессор, — есть один человек, который мог ходить по этим улицам.

— Кто?

— Юсуф Баласагуни.

Имя прозвучало тихо, но весомо.

— Поэт, — продолжил он. — Написал «Кутадгу билиг». Тысячу лет назад. Его читают во всём мире.

— А мы?

Профессор усмехнулся.

— А мы всё ещё ищем его город.

Я лёг на землю. Она была тёплой.

Подо мной — город.

Может быть, дворец.

Может быть, чья-то судьба.

Может быть, слова, которые так и не прочитаны.

Я подумал:

мы смотрим в небо — и забываем смотреть под ноги.

Мы ищем далёкое — и не замечаем близкого.

— Как думаешь… — спросил я в темноте, — это Баласагун?

Профессор не ответил сразу.

Ветер прошёлся по траве.

Где-то далеко зашумела вода.

— Может быть, — сказал он наконец. — А может, нет.

Он сделал паузу.

— Но если мы не узнаем — это будет уже не вина земли. Это будет наша вина.

Я долго не мог уснуть.

Казалось, подо мной кто-то шепчет.

Не слова.

Память.

И я вдруг понял:

Баласагун — это не только город, который мы ищем.

Это то, что мы боимся забыть.

И то, что уже почти забыли.

Но, как это часто бывает, открытие не стало концом — оно стало началом.

Началом сомнений.

Началом споров.

Началом новой, ещё более глубокой загадки.

Мы снова стояли на цитадели.

Тот же ветер, тот же запах полыни. Только теперь всё казалось другим. Раньше мы искали город. Теперь — будто сам город начал искать нас.

— Значит, всё-таки Баласагун? — спросил я.

Профессор не торопился отвечать.

Он поднял с земли маленький кусочек обожжённой керамики. Подержал на ладони, словно взвешивая не предмет — время.

— Наука не любит слова «значит», — тихо сказал он. — Наука любит доказательства.

— Но ведь их много…

— Много, — кивнул он. — Но история — упрямая вещь. Она не открывается сразу.

Он посмотрел вдаль, туда, где сливались реки.

— Иногда кажется, что мы нашли город. А иногда — что город просто позволил нам найти себя.

Внизу работали студенты.

Один из них вдруг закричал:

— Нашёл!

Мы спустились.

В руках у него была небольшая вещь — кусок камня с вырезанным знаком.

— Печать? — спросил я.

Профессор взял находку, осторожно провёл пальцем по выемке.

— Может быть… а может — просто узор.

Он вздохнул.

— Видишь, — сказал он мне, — даже когда находишь — не всегда понимаешь, что именно нашёл.

Вечером мы снова сидели у костра.

Сейткул молчал. Только чай разливал, будто это было важнее разговоров.

— Люди любят громкие открытия, — сказал профессор. — Нашли Трою — все поверили. Нашли Баласагун — все спорят.

— Почему?

— Потому что это — наша земля. Слишком близко. Слишком своё.

Он сделал паузу.

— Иногда чужое легче признать великим, чем своё.

Ночь опустилась быстро.

Звёзды снова зажглись — густо, ярко, словно хотели что-то подсказать.

Я лёг на землю.

Подо мной — город.

Баласагун?

Актобе?

Или просто память, которой мы ещё не дали имени?

Я закрыл глаза — и снова услышал.

Шум.

Шаги.

Голоса.

Кто-то шёл по улицам. Кто-то спорил. Кто-то писал строки, которые переживут века.

И среди этих голосов будто прозвучало имя:

Юсуф Баласагуни.

— Знаешь, — сказал профессор в темноте, — если это и есть Баласагун…

— То?

— То мы нашли не просто город.

Он посмотрел на меня.

— Мы нашли доказательство, что мы не начинались с пустоты.

Ветер усилился.

Где-то далеко плеснула вода.

И вдруг мне стало ясно:

Баласагун — это не только руины, не только стены, не только монеты.

Это вопрос.

Который земля задаёт человеку.

Утром мы уезжали.

Машина снова выехала на асфальт. Всё стало привычным: дорога, шум, скорость.

Я обернулся.

Холмы лежали тихо.

Словно ничего не произошло.

Словно мы ничего не нашли.

— Мы вернёмся? — спросил я.

Профессор улыбнулся.

— Мы? — переспросил он. — Конечно.

Он посмотрел на степь.

— А вот вернётся ли к нам сам Баласагун… это уже зависит не от земли.

Машина уносила нас вперёд.

А загадка оставалась.

Не там — позади.

А здесь — внутри.

И, может быть, впервые за всё время я понял:

загадка Баласагуна — это не вопрос «где город».

Это вопрос —кто мы.

Глава ІІ: Оседлость — основа культурной цивилизации тюрков

Когда профессор закончил говорить, степь будто стала глубже.

Не шире — именно глубже.

Как будто под тонким слоем травы лежали не просто древние стены, а целая правда, которую слишком долго засыпали словами: «кочевники», «степь», «пустота».

Я посмотрел вокруг.

Та же земля. Те же холмы. Но теперь они не казались молчаливыми. Наоборот — казалось, они устали молчать.

— Значит, всё это… города? — спросил я.

Профессор кивнул.

— И города, и судьбы. И забытые доказательства.

Он присел, провёл рукой по земле.

— Понимаешь… если здесь были водопроводы, ремесленные мастерские, монетные дворы… если здесь жили поэты, учёные, правители…

— То это уже не просто стоянка кочевников, — тихо сказал я.

— Вот именно, — ответил он.

Мы пошли вдоль раскопа.

Ветер приносил запах влажной земли — свежий, почти живой.

Один из студентов осторожно вынимал из грунта кусок керамики.

— Смотрите… орнамент, — сказал он.

Профессор взял черепок, долго всматривался.

— Видишь? — повернулся он ко мне. — Это не просто узор. Это рука мастера. А мастер — это школа. А школа — это город.

Он поднял взгляд:

— Цивилизация не возникает в движении. Она возникает там, где человек остаётся.

Слова прозвучали просто.

Но в них было больше, чем в толстых книгах.

Я вдруг вспомнил, как нас учили: степь — это пустота. Кочевники — это движение. Нет городов — нет истории.

А здесь…

Здесь была история.

Просто она была под ногами.

— Почему же тогда так долго считали иначе? — спросил я.

Профессор усмехнулся.

— Потому что так было удобно.

Он на секунду замолчал.

— Когда называешь народ «кочевым», легче сказать, что у него нет корней.