Kitabı oxu: «Франсуа Гизо: политическая биография»

Светлой памяти моего Учителя, Ирины Аркадьевны Никитиной, посвящаю

Министерство образования и науки Российской Федерации

Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования

«Московский педагогический государственный университет»

Рецензенты:

Ж. В. Петрунина, доктор исторических наук, профессор кафедры «История и архивоведение» ФГБОУ ВПО «Комсомольский-на-Амуре государственный технический университет»

А. А. Орлов, доктор исторических наук, профессор кафедры новой и новейшей истории МИГУ

От автора

«Гизо? – Обогащайтесь!» – примерно так на вопрос об этом политике могла бы ответить читающая публика, более или менее знакомая с историей Франции. Действительно, имя Франсуа Пьера Гийома Гизо (1787–1874), историка, социолога и государственного деятеля, теоретика и практика режима представительного правления, предвестника идей европейской интеграции и мирного сосуществования государств с различным общественно-политическим строем, на протяжении долгого времени было незаслуженно забыто. Конечно, как историк Гизо был известен, и его исторические труды по истории цивилизации во Франции, истории Английской революции середины XVII века были известны и популярны в России (вспомним пушкинского графа Нулина, который привез «из чужих краев» среди прочего «ужасную книжку Гизота») и не потеряли значимости и по сей день. Однако, как политик, Гизо был непопулярен как среди своих современников, так и среди исследователей. Вплоть до недавнего времени его воспринимали как ультраконсерватора, душителя реформ, способствовавшего режиму коррупции, в целом как министра, политика которого привела Францию к очередному революционному взрыву.

Даже современники, симпатизировавшие Гизо, описывали его как весьма мрачного, надменного и саркастичного человека, сравнивая его за манеру выступлений и внешний облик с Жаном Кальвином. Например, литературно-политический журнал «La Revue des deux mondes» («Обозрение двух миров»), занимавший лояльную позицию по отношению к правительству короля Луи Филиппа, в 1834 г., публикуя статью о Гизо, писал: «Если бы вам довелось побывать на одном из заседаний французской палаты депутатов, вы увидели бы на скамье министров человека с бледными и впалыми щеками, глаза которого, глубоко ввалившиеся, кажутся огнями, сокрытыми на дне пещеры. Одна рука его обыкновенно засунута под жилет и судорожными своими движениями напоминает игрока, который при лопающемся счастье потихоньку дерет когтями свою грудь. Его протяженная, но тем не менее резкая речь, и пилит, и рубит; голос глухой и почти могильный усугубляет печальное выражение физиономии; и когда он прибегает к сарказму, что, правда сказать, редко случается, насмешка в его устах всегда имеет что-то ужасное»¹.

Франсуа Гизо является одной из ключевых фигур политической жизни Франции времен Реставрации и Июльской монархии. Он был первооткрывателем в различных областях научного знания – таких, как педагогика, конституционное право, история и социология. Однако вплоть до конца прошлого столетия он не был широко известен как глубокий политический мыслитель². Причины этого забвения заключались не только в том, что неудачи Гизо как политического деятеля дискредитировали его как мыслителя, но также в том, что после утверждения Республики и расцвета парламентской демократии во Франции его политическая философия рассматривалась либо как нежизнеспособная, либо как порочная. Негативное отношение к политической философии Гизо было связано и с общими оценками эпохи Реставрации и Июльской монархии как переходного этапа между войнами, революциями и империями, когда не было достигнуто важных позитивных результатов, а напротив, зрели причины для очередного революционного взрыва. Между тем именно в эти годы стали появляться наброски современных политических институтов Франции. Именно тогда были сформулированы политические правила и традиции, пережившие режим Июльской монархии. Как отмечал видный французский исследователь Рене Ремой, «парламентаризм, который Франция практикует до сих пор, своими корнями уходит в конституционную монархию»³.

Возрождение научного интереса к изучению интеллектуального наследия Франсуа Гизо началось с работы видного французского историка Пьера Розанваллона «Момент Гизо»⁴, опубликованной в Париже в 1985 г. За год до этого Розанваллоном была издана «История цивилизации в Европе» с авторским предисловием и введением. Розанваллон справедливо отмечал, что почти в столетнем «карантине» оказался не только Гизо, но и многие другие философы и публицисты первой половины XIX в., в основном представители либеральной или либерально-консервативной политической мысли. По мнению историка, современный интерес к либерализму начала XIX века связан с определенным кризисом политической культуры, стремившейся «забыть Июль». Розанваллон справедливо рассматривает эпоху Реставрации и Июльской монархии как важный этап в процессе модернизации Франции, укрепления основ либерализма, ставшего доминирующей идеологией индустриального общества. Для него Гизо является неким проводником, изучая политическое наследие которого можно понять развитие либеральной политической культуры во Франции в XIX в.⁵ С именем П. Розанваллона связан отказ от традиционного противопоставления Гизо – либерального теоретика периода Реставрации и Гизо – консервативного практика Июльской монархии, а также отказ от тенденции фрагментировать деятельность Гизо как либерального оппозиционера, теоретика парламентаризма, реакционного министра, догматичного протестанта.

В 1987 г., к двухсотлетию со дня рождения Гизо, во Франции был создан фонд «Гизо – Валь-Рише» по названию нормандского поместья Гизо, где он провел многие годы своей жизни. Результатом работы конференции стал коллективный труд «Гизо и политическая культура его времени». В центре внимания специалистов, собравшихся в Валь-Рише, целое созвездие проблем: Гизо и Французская революция, его отношение к идеям Просвещения, история Английской революции, политическая философия Гизо, его внешняя политика, Гизо и религиозные проблемы того времени; последняя часть статей посвящена философии истории Гизо. Гизо – это историк, социолог и политик одновременно, для него характерна тесная связь мысли и действия. Поэтому в сборнике исследуются как взгляды, так и государственная деятельность Гизо. По словам Марины Валенсиз, автора введения, политика Гизо в сфере образования, его позиция по вопросу о реформе избирательного права, его внешнеполитическая деятельность являются примерами осуществления принципов доктринеров на практике. Как отмечал в предисловии к этому сборнику видный французский историк Д. Рише, Гизо, как и многие из его современников, совершил две карьеры одновременно: политическую и литературную, но неудача первой затмила блеск второй. После Революции 1848 г. в забвении оказался не только политолог эпохи Реставрации, но и крупный специалист по истории Франции и Англии⁶. По словам Рише, пришлось ждать конца XX столетия, чтобы Гизо стал восприниматься как один из значительных политических деятелей и глубоких политических мыслителей Франции XIX в. Как отметила М. Валенсиз, Гизо воплотил в себе рождение и гибель конституционной монархии – режима, пытавшегося покончить с эпохой революции и являющегося водоразделом между Империей и Второй Республикой. По словам исследовательницы, деятельность Гизо, одновременно научная и политическая, является попыткой примирить современную Францию с ее историей. Для Гизо исторические штудии и политические размышления являются двумя сторонами одной медали: основать режим представительного правления, сочетавшего бы в себе идеи порядка и свободы. Гизо, побежденный как политик, надолго был забыт как историк, – делает вывод М. Валенсиз⁷.

С конца 1970-х началась «вторая волна» интереса к исторической и политической концепции Гизо (первая пришлась на конец XIX века). Историческая наука, по словам М. Валенсиз, начала освобождаться от «железного ошейника экономического и политического детерминизма», а Гизо перестал восприниматься как бесцветный представитель деловой буржуазии. Французы вновь открыли для себя философа, заложившего основы современной цивилизации, и политика, пытавшегося вывести страну из революционного тупика. Сама эпоха Реставрации и Июльской монархии перестала восприниматься просто как переходный этап между либерализмом Просвещения и демократией второй половины XIX в. В этом сложном периоде французской истории, по мнению М. Валенсиз, Гизо принадлежит особое место: он стоит у его истоков⁸.

В 1990 г. появилась работа известного французского историка, члена Французской академии и Академии нравственных и политических наук, специалиста в области политической истории Франции и непосредственно идеологии орлеанизма, Габриэля де Броя «Гизо»⁹. Г. де Брой – автор первой полной научной биографии Гизо, основанной на обширных архивных источниках. Историк справедливо отмечал: если историческим и политическим работам Гизо, которых насчитывается более шестидесяти томов, посвящен ряд работ, то его публичная и частная жизнь, необыкновенно богатая и насыщенная, не была предметом самостоятельного научного анализа. После открытия архивов Валь-Рише такая работа стала возможной. Автор использовал обширные архивные материалы: архивы членов семьи Шлюмбергер, потомков Гизо, опубликовавших его переписку с княгиней Д.Х. Ливен, объединенных в «Общество Валь-Рише»; архивы «La Maison de France»; королевские архивы Виндзорского замка (бумаги королевы Виктории); муниципальные архивы Тулузы; бумаги герцогов Виктора и Альберта де Броев.

Интеграционные процессы в Европе, активизировавшиеся в конце прошлого столетия, стали еще одной причиной обращения к интеллектуальному наследию Гизо, свидетельством чему является книга французского исследователя Пьера Триомфа «Европа Франсуа Гизо»¹⁰. По словам историка, «Европа, в которой борьба против коммунизма на протяжении полувека являлась скрепляющим фактором, после падения Берлинской стены оказалась в состоянии поиска новой идентичности. Этот поиск становится все более настоятельным в условиях постоянного расширения географических рамок Европы, когда в европейскую дверь стучатся страны Востока, Турция и некоторые страны Магриба». Исходя из этого, отмечает П. Триомф, европейские идеи Гизо заслуживают серьезного внимания: «Гизо был одним из первых в Европе и первым во Франции, попытавшимся осмыслить это единство, опираясь на исторические факторы». Более того, помимо европеизма Гизо, П. Триомф отмечает актуальность общефилософской, политической и исторической концепций Гизо: «Вернуться сегодня к наследию Гизо означает вернуться к целому ряду фундаментальных вопросов, волнующих людей сегодня. Это означает вновь открыть для себя синтетическую и мощную мысль, повлиявшую на многочисленных последующих мыслителей… Перечитывать сегодня Гизо, это значит просто испытать удовольствие, читая книги, написанные ярким и точным языком… Это значит, наконец, вновь окунуться в XIX век, к которому мы испытываем «тайную симпатию, основанную на глубоком с ним сходстве»¹¹.

В 2008 г. во Франции была опубликована еще одна биография Гизо, вышедшая из-под пера известного историка, издателя и критика, почетного президента Общества истории французского протестантизма Лорана Теиса¹². Эта работа написана на стыке двух жанров: классической биографии и истории повседневности. Кроме политической и научной деятельности Гизо в центре пристального внимания автора – «ближний круг» Гизо: его семья, женщины, друзья; места обитания: Ним, Женева, Англия, Нормандия и Париж; ежедневный распорядок жизни Гизо. Из этой книги можно узнать массу подробностей о привычках, стиле жизни французского политика, его предпочтениях в питании и одежде, – все те подробности, которые превращают абстрактного и безжизненного «политического деятеля» в живого человека.

Что касается документального наследия самого Франсуа Гизо, то оно весьма обширно и разнопланово. Это и парламентские выступления Гизо, и его «Мемуары», исторические и публицистические работы. Однако, несмотря на обилие работ, изучение политического наследия Гизо представляет определенную сложность: Гизо не написал объемной работы, в которой систематизировал бы свои политические идеи и принципы. Если в области истории можно выделить три фундаментальных труда: «История цивилизации во Франции», «История цивилизации в Европе» и «История Английской революции», то в сфере политической философии работы подобного рода Гизо не создал. Его политические идеи были сформулированы им в многочисленных статьях, брошюрах, выступлениях перед избирателями и в парламентских речах. Выступления Гизо в верхней и нижней палатах парламента, произнесенные им с 1819 по 1848 гг., были опубликованы в 1863–1864 гг. под редакторским названием «Парламентская история Франции или собрание речей, произнесенных в палатах с 1819 по 1848 гг.»¹³.

В 1858–1867 гг. были опубликованы восьмитомные «Мемуары» Гизо, отражающие итоговые воззрения автора¹⁴. «Мемуары» Гизо являются ценнейшим источником по истории Франции, охватывая период с последних лет Первой империи и заканчивая февралем 1848 г., не включая непосредственно события Революции 1848 г. В центр авторского повествования и, соответственно, политической жизни Франции Гизо поместил себя. Он очень умело выходит из всех затруднительных положений, обставляя дело таким образом, будто его политика была единственно возможной и правильной в тех условиях. Все противоречия, существовавшие в обществе, Гизо сводил в основном к парламентской борьбе, противоборству между правительственной партией и оппозицией, при этом страна оставалась как бы в стороне, жила своей, изолированной жизнью. Мемуары содержат совсем немного данных по экономическим и социальным вопросам. Лишь в конце последнего тома Гизо поместил резюме об итогах развития Франции за годы Июльской монархии, приведя статистические данные различных министерств.

В основу написания этой книги легли переработанные и дополненные материалы моей кандидатской диссертации, опубликованные в виде монографии: «Франсуа Гизо: теория и практика французского умеренного либерализма», а также материалы докторской диссертации, увидевшие свет в виде книги: «Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии», а также статьи, опубликованные в различных изданиях¹⁵. В завершение хотела бы выразить искреннюю признательность тем, кто, так или иначе, оказывал мне содействие в работе над этой книгой. Прежде всего, это относится к главному редактору интернет-портала «Вече Санкт-Петербурга» Вячеславу Александровичу Кочнову, помогавшему мне в стилистической правке текста. Выражаю также благодарность кандидату исторических наук Светлане Юрьевне Рафалюк за идею публикации этой книги.

Глава 1
Начало большого пути

Ним и Женева

Франсуа Пьер Гийом Гизо родился на юге Франции, в городе Ниме, 4 октября 1787 г. в протестантской семье, однако акт его рождения не был зарегистрирован, поскольку только в ноябре 1787 г. эдиктом Людовика XVI протестантам были возвращены их гражданские права. Лишь 13 мая следующего года родители Гизо, наконец, смогли официально зарегистрировать свой брак и рождение сына.

Отец Франсуа, Андре-Франсуа Гизо, был адвокатом, пользовавшимся большой популярностью в городе. Он обладал ярким ораторским талантом, и когда сын тоже стал знаменитым оратором, мать часто повторяла, что он унаследовал отцовский дар¹⁶. Мать Гизо, Софи-Элизабет Бонисель, была старшей дочерью из пятнадцати детей нимского стряпчего. Заботливая мать, эта очень красивая, веселая женщина была хорошей музыкантшей и превосходной танцовщицей¹⁷. Маленький Франсуа рос спокойным и ласковым ребенком, но не сохранил воспоминаний об этом счастливом периоде. Через два года после появления на свет Франсуа в семье родился второй сын – Жан-Жак, а во Франции началась Революция.

Очень скоро о событиях в Париже стало известно в Ниме. Семья Гизо, олицетворявшая «третье сословие», о котором аббат Сийес заявил, что именно оно «должно стать всем», приветствовала начавшуюся Революцию и активно включилась в политическую жизнь. Однако единодушие сторонников перемен очень быстро сменяется расколом, который самым непосредственным и трагичным образом прошелся по семье Гизо-Бонисель: Андре-Франсуа становится одним из лидеров партии жирондистов в Ниме, в то время как его тесть Бонисель, назначенный главным прокурором города, примыкает к якобинцам. Вслед за падением жирондистов в Париже в ходе восстания 31 мая – 2 июня 1793 г. аналогичные события происходят в Ниме. Андре-Франсуа Гизо, выступавший за умеренные действия, противившийся экстремизму и массовым репрессиям, в начале 1794 г. был арестован. Революционный суд был скор на расправу и уже 8 апреля того же года он взошел на эшафот. При этом тесть ничего не предпринял ради спасения своего зятя и отца своих внуков. Франсуа было тогда шесть с половиной лет. Гизо смутно сохранил в своей памяти прощальный визит в тюрьму к отцу, но вот что он запомнил более отчетливо: известие о свержении «Неподкупного», лидера якобинцев Максимильена Робеспьера: он помнил, как вместе с матерью и братом они выбежали на террасу дома и возблагодарили Бога за спасение Франции¹⁸.

Софи-Элизабет, оставшаяся одна с двумя маленькими детьми, очень тяжело переживала гибель мужа и предательство отца; на этой почве у нее случилось нервное расстройство, от которого она оправилась только через три года. Поскольку, по революционным предписаниям, родственники гильотинированных не имели права носить траура, весь период террора Софи-Элизабет провела в добровольном заточении, однако до самой своей смерти (31 марта 1848 г.) она носила на груди прощальное письмо мужа, написанное из тюрьмы.

Детские страхи никогда не проходят бесследно. Конечно, Франсуа был еще совсем ребенком, но, несомненно, казнь отца повлияла на формирование его мировоззрения. В дальнейшем это трагическое событие неоднократно будет становиться предметом политических спекуляций противников Гизо, которые будут усматривать в казни его отца главное событие, повлиявшее на формирование характера историка и политика. Причем, повлиявшее сугубо негативно. На страницах русской публицистики в 1850-е в связи с этим развернулась самая настоящая полемика между либеральными журналами «Отечественные записки» и «Русский вестник». Так, в журнале «Отечественные записки», критиковавших Гизо как консервативного политика, отмечалось, что казнь отца, «это страшное зрелище глубоко запало в его душу и заронило в нее первые семена той глубокой ненависти и того презрения к человеческому роду, которое, скрываясь под наружно-холодными и беспристрастными манерами министра-консерватора, при каждом удобном случае невольно проявлялось наружу. Можно с достоверностью предположить, что и самый консерватизм Гизо зародился в нем под влиянием безумных кровавых сцен, ознаменовавших разгар французской революции. Сын, видевший позорную смерть любимого отца, должен был неминуемо сделаться противником людей и начал, отравивших его светлые, детские впечатления, и, при первой возможности, решительно стать во главе реакционеров, друзей “тишины” и “порядка”»¹⁹.

В противовес этому мнению на страницах «Русского вестника» излагалась более взвешенная позиция. Публицист этого издания отмечал: «Едва ли ненависть к людям могла поместиться в сердце семилетнего ребенка. Некоторые писатели видят в казни отца Гизо зародыш тогдашней ненависти последнего к народной анархии; это предположение весьма правдоподобно, но от отвращения к анархии до презрения ко всему роду человеческому расстояние неизмеримое»²⁰.

Как бы то ни было, глубокий и талантливый историк, Франсуа Гизо так и не напишет труда по истории Революции, разрушившей его семью и лишившую его отеческого внимания и заботы. В то же время саму Революцию он всегда считал важным этапом в развитии французской цивилизации, но выступал противником сопровождавших ее кровопролития и насилия, полагая, что необходимо отделить «зерна», то есть позитивные социально-политические завоевания революции: равенство всех граждан перед законом, ликвидацию сословных привилегий, конституционную форму правления, от «плевел»: анархии и деспотизма. Это отчетливо проявится и в ходе его многолетней политической деятельности: Гизо всегда будет стремиться проводить политику «золотой середины», политику умеренную и компромиссную.

В августе 1799 г. мадам Гизо с сыновьями покинула Ним и переехала в Женеву: настало время учебы. «Женева – это моя интеллектуальная колыбель», – так через шестьдесят лет вспоминал Гизо о времени, проведенном в этом городе²¹. Семья жила очень скромно, и расходы на обучение поглощали все сбережения Софи-Элизабет.

Сначала Франсуа обучался в гимназии, затем, в 1801 г., поступил в Женевскую академию, где продолжил получать среднее образование. Основными изучавшимися здесь дисциплинами были классическая античная литература, риторика, арифметика и геометрия. Специфика обучения состояла в том, что ученики сами выбирали темы для изучения, упражнения по степени сложности, имели право объединяться в литературные общества. Обычно образование в такой школе было принято дополнять обучением в частном пансионе, и мадам Гизо выбрала для своих сыновей один из лучших – пастора Дежу. Сама она обосновалась в маленьком домике напротив того, где жил преподаватель, занимавшийся воспитанием ее детей. Она полностью погрузилась в учебные дела своих сыновей, присутствовала на всех уроках, принимала участие во всех их работах, проверяла их домашние задания. Порой, холодными зимними вечерами, когда маленькие детские ручки замерзали, она писала под их диктовку домашнюю работу²².

Юный Франсуа изучал пять языков: латынь, греческий, итальянский, английский и немецкий. Он увлекался верховой ездой, плаванием, рисованием. Под влиянием идей Ж.-Ж. Руссо он приобщился к ручному труду и стал превосходным токарем²³.

В августе 1803 г. Гизо перевелся с филологического отделения на философское. «Только тогда я начал жить», – писал он впоследствии²⁴. За два года юноша открыл для себя радость активной интеллектуальной деятельности, которая с тех пор его не оставляла. Он сохранил свои ученические тетради, которые свидетельствовали о той жадности, с которой он предавался учебе. Курс включал в себя изучение алгебры, геометрии, химии и физики, но главными предметами были философия и мораль. В июне 1805 г. Франсуа получил диплом об окончании отделения.

Однако Софи-Элизабет мечтала о том, чтобы Франсуа, как и его отец, стал адвокатом, а между тем в Женеве не было юридического факультета. Мадам Гизо принимает решение вернуться во Францию, и тем же летом семья оказалась в Ниме.

Париж. Полина де Мелан и начало карьеры

В родном, но наполненном печальными воспоминаниями Ниме, Франсуа задержался совсем недолго: уже в начале сентября он едет в Париж изучать право. Отказавшись жить со своим нимским другом, Ахиллом Донаном, он поселился недалеко от него, на улице Фобур-Сен-Оноре. Мать Гизо поручила своего сына бывшему компаньону своего мужа Шабо-Латуру, и особенно его сестре Мире, очаровательной 34-летней женщине, принявшей Франсуа как родного сына. Именно она познакомила молодого провинциала со столицей и ввела в парижское общество. В ноябре 1805 г. Гизо стал студентом Школы права. Каждое воскресенье здесь устраивались своеобразные стажировочные конференции, на которых ученики вели тяжбу с адвокатами. Именно здесь впервые проявилось ораторское дарование Гизо. Однако очень скоро юноша разочаровался в выбранной профессии, сдал в августе 1806 г. экзамены и покинул школу. Он активно занимается самообразованием, погружается в изучение латыни, греческого, английского и даже арабского языков, читает много исторических работ и романов. Скоро в его жизни происходят важные перемены: его покровительница Мира знакомит юного Гизо с бывшим министром наук и искусств Гельветической республики, представителем Швейцарии в Париже Стапфером. С 1803 г. он пребывал в отставке, его дом был открыт для протестантов и многочисленных литераторов. Здесь же Гизо встретил влиятельного постоянного секретаря второго класса Института, либерала, сторонника конституционной монархии, создателя газеты либеральной направленности «Публицист», Сюара. Сюар берет Гизо под свою протекцию.

Не имея средств для жизни и источников дохода, Гизо поступает домашним учителем и секретарем в семью Стапфера. Без поддержки этого человека Гизо очень сложно было бы войти в парижское общество; в многолюдном и шумном Париже юноша чувствовал себя очень одиноко. Со своей стороны, Стапфер проникся симпатией к своему новому секретарю; Франсуа импонировал ему своей уединенностью и серьезностью. Гизо давал по два урока в день сыновьям Стапфера, которые привязались к нему, и которых он тоже любил. Его считали старшим сыном в семье; он с неподдельным удовольствием участвовал в долгих разговорах, вкус к которым сохранил на всю жизнь. Стапфера, человека образованного и эрудированного, поражал природный ум Гизо, но в то же время он видел существенные пробелы в его знаниях. Поэтому он настоял на том, чтобы Франсуа возобновил классическое образование; от Стапфера же Гизо во многом перенял вкус к немецкой литературе.

Несмотря на заботу, окружавшую молодого человека в семье Стапфера, в течение первых двух лет пребывания в Париже самым близким для него другом оставалась его мать. Рано оставшись без отца, Франсуа всю свою долгую жизнь будет испытывать глубокую привязанность к матери, она всегда будет оставаться для него непререкаемым авторитетом, а после смерти двух его жен заменит мать его детям. Гизо был в постоянной переписке с матерью, отправляя письма дважды в день. Франсуа писал ей: «Если я не напишу тебе, то буду беспокойным и несчастным; ты – единственный человек, кому я без опасений открываю свою душу»²⁵. В Париж Софи-Элизабет переберется только в 1823 г.

Гизо влечет к литературной деятельности. Одно из своих первых произведений, поэму, он решает отправить знаменитому Ф.Р. де Шатобриану. Письмо отправляет анонимно, через гонца. Шатобриан ответил через того же посредника: «Я с крайним удовольствием прочитал поэму, которую неизвестный имел честь мне адресовать… Я покорен его размышлениями…»²⁶. Похвала такого человека должна была только вселить уверенность в начинающего литератора, тем более, что скоро ему представилась возможность проявить свои способности.

В марте 1807 г. на обеде у Стапфера из рассказа Сюара он узнал, что одна из сотрудниц газеты «Публицист», Полина де Мелан, заболела и какое-то время не могла работать. Гизо предложили подменить Полину и вести ее раздел. 31 марта 1807 г. на страницах «Публициста» появилась его первая статья, за которой последовали семнадцать других, в основном посвященные книгам и театру. Последняя статья была опубликована 6 мая, а через два дня Полина де Мелан приступила к своей хронике и захотела познакомиться со своим любезным заместителем.

В сентябре 1807 г. Гизо начал официально сотрудничать с «Публицистом». Он получил выгодный контракт – двести франков в месяц за написание восьми статей. К 1810 г. им было написано двести сорок восемь статей; почти все они были посвящены обзору новых книг, прежде всего иностранных. Помимо «Публициста» Гизо начинает сотрудничество и с другими изданиями: с «Литературными архивами Европы», «Меркурием»; Стапфер выбрал его в качестве корреспондента немецкоязычной газеты, издававшейся в Швейцарии. В 1809 г. он издает «Словарь синонимов».

Встреча с Полиной де Мелан стала определяющей не только в карьере начинающего публициста, но и в его личной жизни. Мелан работала в «Публицисте» с 1801 г., и ее блестящая репутация и поддержка явились драгоценными для Гизо. Постепенно связи между ними начинают укрепляться, они начинают переписываться не только на профессиональные темы. Трудно было найти людей более непохожих, чем они. Он – провинциал, выходец из семьи мелкого буржуа. Она происходила из знатного и богатого дворянского рода. Он – протестант, она – католичка. Он – замкнутый, она – общительная, любительница света и театра. Он – убежденный догматик и теоретик, она – прагматик. Наконец, их разделял возраст: Гизо был младше Полины на четырнадцать лет.

Можно согласиться с мнением Габриэля де Броя, что Гизо и Мелан соединила работа. Именно Полина первой обратила внимание Франсуа на его истинное призвание, которое, по ее мнению, заключалось не в журналистике, а в истории: «Вы всегда лучше говорите о событиях, чем о книгах. Ваш талант, как мне кажется, в высшей степени в области истории»²⁷.

В 1808 г. вместе они начинают переводить «Историю упадка и гибели Римской империи» знаменитого английского историка Эдуарда Гиббона. Эта грандиозная работа была окончена к 1811 г., когда были опубликованы тринадцать томов с комментариями Гизо и Мелан. Это была первая большая историческая работа Гизо. В этом же году он публикует и свою первую книгу: «О состоянии изящных искусств и о Салоне 1810 года», дополненную удачными авторскими рисунками.

В марте 1811 г. Гизо создает журнал «Анналы образования» – периодическое издание для родителей. 15 апреля появился его первый номер. Каждый выпуск журнала состоял из трех основных статей, рассказа, написанного Мелан или иногда Гизо, библиографии новых изданий, аннотаций учебников и в целом всего нового, связанного с вопросами образования. Журнал также содержал методические советы по изучению чтения, орфографии, рисунка, риторики, логики. Деятельность журнала была успешной, однако после падения Первой империи «Анналы» прекратили свое существование.

9 апреля состоялась свадьба Гизо и Мелан. Церемония была очень скромной, на ней не было ни одного из членов семьи Гизо; она была замечена только в литературных кругах Парижа. Человек, женившийся на немолодой, по тогдашним меркам, женщине, и сам выглядел не очень молодо: незадолго до свадьбы Франсуа перенес болезнь и потерял юношескую свежесть. Худой, с бледным, даже белым лицом; с черными волосами, вьющимися надо лбом; он часто носил тесный сюртук с высоким воротом и узкими плечами, что придавало ему некоторое сходство с горбуном, при том, что он обладал красивой фигурой – таков был двадцатичетырехлетний Франсуа. Современников привлекали две отличительные черты его внешности: расширенные, подвижные, живые глаза, незабываемый взгляд, одновременно глубокий и мягкий, пронизывающий и сверкающий, и голос, очаровывавший своей важностью и тембром. При этом Франсуа держался очень степенно и независимо; его совершенно нельзя было назвать «своим парнем». «Он имел вид ходячей идеи», – так скажет о нем его друг и коллега Шарль Ремюза²⁸.

Между тем женитьба Гизо на Полине Мелан стала предметом для многочисленных пересудов и сплетен. Разница в возрасте, тесные связи семьи Мелан с некоторыми влиятельными приверженцами династии Бурбонов, в частности, аббатом Монтескье, секретарем которого в министерство внутренних дел Гизо будет назначен в 1811 г., давали основания предполагать, что этот брак со стороны Гизо был «планом очень ловко рассчитанной атаки»²⁹.

Вряд ли подобные обвинения были обоснованы, хотя, действительно, Полина сыграла очень важную роль в становлении Гизо как журналиста и публициста и формировании его политической карьеры. Большинство современников сходились во мнении, что это был исключительно союз по любви, и что Гизо был счастлив в браке. В 1813 г. у супругов родился сын Франсуа, который прожил меньше двух месяцев. Спустя два года Полина снова родила сына, которого вновь назвали Франсуа. Он доживет до двадцати одного года.

В 1807 г., когда Гизо впервые вступил в политический мир, империя Наполеона была на вершине своего могущества. Как отмечал русский публицист, современник Гизо, казалось, «ни один голос не смел возвыситься против нее, не только с резким возражением, но даже с робким, косвенным намеком»³⁰. Однако если оппозиции не существовало в смысле прямого противодействия власти, то, как отмечал отечественный дореволюционный историк В. А. Бутенко, «она продолжала жить в форме враждебного настроения некоторых оппозиционных кружков, в форме «общественных салонов»³¹. Одним из таких центров оставался салон легендарной Жермены де Сталь. Дочь знаменитого банкира Неккера, изгнанная из Парижа и преследуемая Наполеоном, в своем швейцарском имении Коппе она создала литературно-политический кружок, центр средоточия либеральной мысли, который несколько раз посещал и Гизо. Другим таким центром, но более умеренной направленности, был салон графини Ремсфорд (вдовы Лавуазье). Завсегдатаями этого салона были и сотрудники «Публициста», в том числе Гизо и Мелан.

Много лет спустя, на страницах своих «Мемуаров», Гизо так отзывался об этом периоде своей жизни: «Я жил в оппозиции, но оппозиции, совсем не похожей на ту, которая росла и развивалась на наших глазах на протяжении последующих тридцати лет. То были развалины философского кружка и либеральной аристократии XVIII века, последние представители тех салонов, где обо всем свободно думалось и говорилось, где все подвергалось критике, где все обещали и на все надеялись, но не столько из честолюбия или эгоистических расчетов, сколько по живости и особым свойствам ума. Ужасы и неудачи революции не побудили оставшихся в живых свидетелей той эпохи отказаться ни от своих идей, ни от своих желаний; они остались искренними, либеральными, но без всяких претензий, как большая часть людей, которые много страдали и мало успели в своих начинаниях. Они ненавидели и живо порицали деспотизм, но не предпринимали ничего, чтобы укротить или ниспровергнуть его. Это была оппозиция просвещенных и независимых зрителей, не имевших ни желания, ни случая выйти на сцену и стать актерами»³².

Именно в это время Гизо пробует себя на политическом поприще: в 1811 г. он получил место мелкого чиновника в министерстве иностранных дел. Как и многие другие, он был уверен в прочности могущества Наполеона, о чем впоследствии писал в «Мемуарах»: «…что касается до самого повелителя, то оппозиция того общества, среди которого я находился, не могла иметь для него никакой практической и непосредственной важности. То была оппозиция мысли и разговоров, без прямой цели, без ожесточения, имевшая важность с точки зрения будущности, но не вступавшая в современную политику, и готовая за недостатком свободы в жизни довольствоваться долго свободой мысли и выражений…»³³.

Тем временем в марте 1812 г. умер титулованный ученый кафедры истории на философском факультете, специалист по истории античности Левек. По выбору ректора Университета Фонтана его сменил на этой должности Лакретель, оставив вакантным место заместителя. По рекомендации Сюара, который характеризовал Гизо как «человека редких достоинств», которого он «бесконечно любит и уважает»³⁴, Гизо стал не заместителем Лакретеля, а возглавил специально под него созданную кафедру Новой истории: 25 июля кафедра истории была разделена на две части: кафедру Древней истории для Лакретеля и Новой истории для Гизо. Ректор Фонтан решился даже нарушить устав Университета, поскольку молодому профессору еще не было двадцати пяти лет.

Гизо не скрывал своих опасений, принимаясь за новое дело. Конечно, его многочисленные критические статьи, знание языков и литературы во многом подготовили его к преподавательской деятельности. Однако он брался за преподавание истории, не имея ни специального образования, ни хоть какого-нибудь опыта. 11 декабря 1812 г. состоялся его вступительный урок в «Коллеж дю Плесси» перед учениками Эколь нормаль и немногочисленной публикой. По традиции, на первом уроке лектор должен был произнести несколько приветственных слов в адрес императора Наполеона. Но молодой профессор проявляет характер: как и его друг, учитель и единомышленник, профессор философии Пьер Руайе-Коллар, он не желал смешивать политику с наукой. Несмотря на все увещевания Фонтана, утверждавшего, что император обращает на это особое внимание, Гизо отказывается произнести приветственный адрес. «Делайте, что хотите, – сдался, наконец, ректор. – Если на вас пожалуются, мне придется отвечать: буду защищать себя и вас, как только могу»³⁵. Что касается Руайе-Коллара, то ему было тогда сорок девять лет. Парижский адвокат, сторонник конституционной монархии, он примкнул к Революции и был секретарем Парижской коммуны вплоть до восстания 10 августа, когда к власти пришли жирондисты. Депутат от Марны в Совете пятисот, он был исключен из него 18 фрюктидора, присоединился к роялистам и стал главой секретного бюро Людовика XVIII во Франции, находясь на этом посту до 1803 г. Гизо высоко ценил дружбу с этим человеком: «Он сделал очень многое для моей карьеры. Он действительно содействовал моему внутреннему развитию. Он открыл для меня перспективы и научил истинам, которые без его помощи я никогда не смог бы постичь»³⁶.

Лекции Гизо имели блестящий успех. Как отмечали современники, успеху сопутствовали внешний облик и манеры молодого профессора: «Его бледное выразительное лицо, его важный и серьезный вид, его звучный и мерный голос, пуританская простота костюма, чувство собственного достоинства, выражавшееся в каждом его движении – все это обаятельно действовало на молодежь, всегда готовую увлечься всякою, хоть чем-нибудь выдающимся, но резко и эффектно выдающейся личностью»³⁷. Руайе-Коллар так отзывался об ораторском таланте своего друга: «То, что Гизо понял сегодня утром, кажется, он это знал вечно»³⁸.

Гизо отказался произнести приветственное слово в адрес императора не только потому, что не желал смешивать науку и политику. Несмотря на в целом высокую оценку личности Наполеона, он не мог восхищаться установленными им порядками. Он писал в «Мемуарах»: «С тех пор, как я принял сам участие в государственном управлении, я научился быть справедливым по отношению к императору Наполеону: в высшей степени могучий и деятельный гений, поражавший своей антипатией к анархии, своим глубоким административным инстинктом, своими энергичными и неутомимыми усилиями для воссоздания общественного остова. Но гений этот не поставил себе никаких пределов, не принимал ни от Бога, ни от людей никаких границ своим страстям и воле, и поэтому он был революционером, несмотря на то, что постоянно боролся с революцией; отлично понимая насущные потребности общества, он понимал несовершенно, можно даже сказать, грубо, нравственные потребности человеческой натуры, и то давал им полное удовлетворение, то с неистовой гордостью презирал и оскорблял их»³⁹. В то же время Гизо полагал, что в эти годы Франция нуждалась именно в таком государственном деятеле, как Наполеон, поскольку никто лучше, чем он, не мог бы преодолеть состояние анархии в обществе. Однако никто, как Наполеон, «…не питался… такими химерами в отношении будущего; он обладал Францией и Европой, и Европа выгнала его даже из Франции; имя его останется более великим, чем его дела, потому что славнейшее из этих дел, его победы, совершенно и навсегда исчезли вместе с ним»⁴⁰. Больше всего в наполеоновском правлении Гизо поражали «надменность грубой силы и презрение права, избыток революции и отсутствие свободы»⁴¹.

Первая Реставрация и Сто дней

Прошло два года после начала преподавательской деятельности Гизо, и современники увидели, что Империя оказалась Колоссом на глиняных ногах: могущественная держава Наполеона рухнула, во Франции была восстановлена монархия во главе со старшим братом казненного короля Людовика XVI Людовиком XVIII. Для Гизо проблема выбора не стояла: он всецело оказался на стороне реставрированной монархии Бурбонов. Он писал в «Мемуарах», что всегда предпочитал «политику справедливости и свободу под сенью закона»⁴². В годы Империи, по его словам, он «потерял надежду на это, но рассчитывал вновь обрести ее в период Реставрации»⁴³.

Поэтому для него восстановление династии Бурбонов было «единственным серьезным решением»⁴⁴. Гизо надеялся, что с Реставрацией мир и свобода окончательно установятся во Франции: «Война не была для Бурбонов ни необходимостью, ни страстью; они могли царствовать, не прибегая всякий раз к новой демонстрации силы, к новому потрясению воображения народов. С восшествием на престол Бурбонов иностранные правительства могли поверить и, действительно, верили в искренний и длительный мир»⁴⁵.

По протекции Руайе-Коллара Гизо становится генеральным секретарем министра внутренних дел аббата Монтескье, которому в то время было пятьдесят семь лет, это был умный и обаятельный человек. В годы Революции он был депутатом от парижского духовенства в Генеральных штатах, а его двоюродный брат был депутатом от дворянства. В отличие от последнего, он не присоединился к третьему сословию и заседал справа. «Не доверяйте этой маленькой змее, она вас соблазнит», – так отзывался о нем маркиз Мирабо⁴⁶. После восстания 10 августа 1792 г., приведшего к власти жирондистов, Монтескье эмигрировал в Англию, находился при Людовике XVIII, с которым был тесно связан. Возвратившись в Париж после падения якобинской диктатуры, он стал личным эмиссаром короля в роялистском комитете, одним из влиятельных членов которого был Руайе-Коллар. Наполеон отправил его обратно в Англию, но 1 апреля 1814 г. он вернулся и был назначен министром внутренних дел в правительстве Ш.-М. Талейрана⁴⁷. Это было первое министерство Реставрации, которое, как верно отмечал Г. де Брой, было, скорее, придворным советом, а не представительным правительством. Каждый министр был изолирован и работал напрямую с королем, которого занимали только личные вопросы и этикет. Министры хищно соперничали друг с другом. В этом министерстве Монтескье был единственным, кого окружали способные помощники.

Гизо приступил к работе в начале мая 1814 г., хотя приказ о его назначении был утвержден только 24 мая. И сразу же принял участие в самом главном на тот момент проекте: в подготовке конституционной Хартии. Кроме того, в должности секретаря министра внутренних дел Гизо принял непосредственное участие в разработке трех мер: представления, сделанного от имени короля палатам о внутреннем состоянии Франции; закона о свободе книгопечатания и реформы народного образования.

Гизо и года не прослужил в новой должности, как в стране грянули перемены: 26 февраля 1815 г. в восемь часов вечера Наполеон с 1100 солдат старой гвардии и корсиканского батальона сели на корабли. 20 марта утром он прибыл в Фонтенбло, а в девять часов вечера водворился в Тюильри. Так началась последняя авантюра поверженного императора – «Сто дней».

Несмотря на двойственное отношение к наполеоновскому режиму, Гизо демонстрирует свою лояльность императору и тут же принимает Дополнительный акт. Это не помогло, и он был отправлен в отставку. В официальном издании «Le Moniteur universel» от 11 мая 1815 г. появилась статья, в которой, помимо прочего, сообщалось о его отставке, несмотря на подписание Дополнительного акта⁴⁸. Гизо, не называя статью клеветой, утверждал, будто бы в ней речь шла вовсе не о Пьере Франсуа-Гийоме Гизо, а о некоем Жан-Жаке Гизо, который в то время также был сотрудником в министерстве внутренних дел⁴⁹. Темная и не очень красивая история, в которой еще предстоит разобраться.

Возвращение Наполеона поставило либеральную оппозицию в непростое положение: до 20 марта Наполеон был узурпатором, покушавшимся на конституционный порядок, и приверженцы политической свободы оставались верны своим идеалам, содействуя борьбе Бурбонов против него. Но после 20 марта Наполеон стал законным французским монархом, признанным всей страной. Бурбоны вновь оказались за границей; европейские державы отказались от каких бы то ни было контактов с Наполеоном. Либералы были убеждены, что их политические планы могли быть осуществлены только с династией Бурбонов. Гизо и его единомышленники – П. Руайе-Коллар и П. Барант были отправлены в отставку. Первое время они занимали позицию молчаливой оппозиции, но вскоре приходят к выводу, что режим Наполеона крайне непрочен, и в скором будущем Францию ожидает вторичная Реставрация. Поэтому они сочли своим долгом содействовать тому, чтобы вторая Реставрация не была бы простым повторением опыта и ошибок первой. Либералы знали, что король, бежавший в Гент, на территорию Бельгии, находился в окружении почти исключительно представителей крайних роялистов во главе с Блакасом. Они опасались, как бы Людовик XVIII, раздраженный своим изгнанием, по возвращении во Францию не стал бы проводить политику в духе реакции⁵⁰. Руайе-Коллар при содействии Пакье и некоторых других умеренных роялистов установил постоянные связи с двором Бурбонов в Генте. К Людовику XVIII ежедневно отправлялся особый курьер с подробным отчетом о положении дел. В конце мая, когда положение стало особо критическим, в Гент было решено отправить Гизо со специальным поручением: противодействовать влиянию реакционеров при дворе и склонять короля на путь умеренно-либеральной политики. Впоследствии эта поездка Гизо в Гент станет одним из излюбленных предметов для нападок на него со стороны политических противников. «Бегство в Гент» – именно так будет ими именоваться этот визит, а сам Гизо будет обвиняться в предательстве и измене национальным интересам Франции. Как только против Гизо поднималась волна критики по какому-либо вопросу, кто-нибудь из его оппонентов обязательно припоминал «бегство в Гент». Гизо был вынужден защищаться. Тридцать лет спустя, будучи министром иностранных дел Июльской монархии, на заседании палаты депутатов 26 января 1844 г., в ответ на очередные обвинения своих противников в измене, он заявил, что он поехал в Гент, «чтобы привезти советы Людовику XVIII… советы конституционных роялистов, которые предвидели его возвращение во Францию…» и которым было не все равно, «возвратится ли он под знаменем Хартии или под знаменем контрреволюции»⁵¹. Гизо особо подчеркивал, что он руководствовался тогда главной и единственной политической задачей: служить конституционной монархии. «Желание видеть ее реализованной в моей стране, желание помогать, содействовать своим слабым участием созданию этого прекрасного и великого правительства – это было моей единственной политической мыслью», – заявил он⁵².

Либералы были готовы всеми средствами содействовать вторичной Реставрации Бурбонов. Как отмечал русский публицист Е. М. Феоктистов, «даже завоевание, которое считалось одним из страшных бедствий, и особенно страшным во Франции, с ее воинственными привычками, с ее воспоминаниями о прежних подвигах и преклонением перед славой, казалось им не очень опасным злом, если бы только можно было этой ценой низвергнуть ненавистное им правительство»⁵³. Гизо впоследствии писал в своих «Мемуарах»: «Было бы безрассудно и несправедливо нападать на реставрацию за присутствие во Франции чужеземцев, которые явились в ее среду как следствие безумного честолюбия Наполеона и могли быть удалены только Бурбонами»⁵⁴. В 1844 г., на упоминавшемся заседании Палаты депутатов, представители левой оппозиции упрекали Гизо в том, что, по его мнению, для Франции лучше «Ватерлоо и предательство». Так, республиканец Ледрю-Роллен заявил, что слова Гизо – «это язык предателя и англичанина!», а его единомышленник Гарнье-Пажес обвинил министра в отсутствии национального чувства и патриотизма⁵⁵. Французский историк и политический деятель времен Третьей республики Жюль Симон справедливо отмечал, что в то время, как либералы видели, что режим Наполеона непрочен и обращали свои взоры к Людовику XVIII, в широких слоях населения преобладало великое чувство: «Родина превыше всего!». Гизо же и его коллеги не видели большей услуги для Франции, чем обеспечить ей легитимность и свободу посредством восстановления династии Бурбонов⁵⁶.

Гизо так объяснял, что выбор пал именно на него: «Я был и моложе, и независимее всех в нашем небольшом кружке. Выбор пал на меня для исполнения этого не совсем приятного поручения, и я согласился, не колеблясь. Но я счел бы для себя стыдом, если бы страх ответственности или соображения о будущем принудили меня отказаться от того, что я полагал необходимым исполнить для блага своего Отечества»⁵⁷.

Гизо пробыл в Генте до окончания Ста дней. Установление режима второй Реставрации и восстановление власти Людовика XVIII ознаменовали начало следующей страницы в жизни и деятельности Франсуа Гизо, неразрывно связанной с историей развития умеренно-либеральных идей и их последовательного воплощения на практике.

Вторая Реставрация и доктринеры. «История происхождения представительного правления»

Влияние союзников, безусловно, стесняло Бурбонов, не позволяя выходить за рамки Хартии. В этом смысле первая Реставрация была достаточно либеральной. После Ста дней и окончательного поражения Наполеона в июне 1815 г. положение изменилось. Вторая Реставрация началась с белого террора над бонапартистами и теми, кто поддержал возвращение Наполеона, а заодно и над активными участниками революции. Около 70 тысяч человек подверглись репрессиям – были казнены, осуждены или высланы за пределы Франции.

После подписания Второго парижского трактата 20 ноября 1815 г. во Франции было сформировано министерство, главой которого по предложению императора Александра I стал герцог А.-Э. Ришелье, эмигрировавший из Франции в годы Революции, получивший от императора Павла I пост наместника в Новороссии и генерал-губернатора Крыма. Острый на язык Талейран язвительно заметил, что Ришелье получил свой пост исключительно за то, что «лучше всех во Франции знает Крым». Конечно, это не было единственной заслугой «дюка», как его называли в Одессе. Министерство Ришелье находилось у власти с конца сентября 1815 до 29 декабря 1818 г.

После Ста дней Палаты были распущены. Новые выборы, происходившие в обстановке растерянности и подавленности избирателей, почти везде принесли успех крайним роялистам. Как справедливо отмечала отечественная исследовательница Е. В. Киселева, неистовая кампания ультра против кабинета Ришелье осенью 1815 г., который стремился создать условия для сближения противников и сторонников восстановления Старого порядка, ставила под угрозу достижение успокоения страны в рамках конституционной монархии. В это время правительство получило поддержку со стороны умеренного крыла либералов, конституционалистов-роялистов, или доктринеров, которые взяли под свою защиту принципы, гарантированные Хартией. После крушения режима Наполеона именно конституционалисты-роялисты смогли наиболее полно выразить надежду части французского общества на возможность сочетания монархии Бурбонов со свободой, необходимой для обеспечения прав человека⁵⁸. Одним из лидеров этой немногочисленной группы либералов, получившей название доктринеров, стал Гизо.

Его карьера после Ста дней развивалась успешно. Он перешел в министерство юстиции и вскоре был назначен членом Государственного совета и директором департаментского управления. Несмотря на то, что Гизо в это время еще не был членом Палаты депутатов, занимая до 1820 г. пост в Государственном совете, он подчеркивал: «Монархическо-конституционная партия, образовавшаяся в 1815 г., стала сразу же и моей»⁵⁹.

Конечно, группу доктринеров сложно было назвать политической партией в современном значении этого слова; они были очень малочисленными и не старались обрести новых приверженцев: «Их четверо, но они начинают хвалиться, что их только трое, когда им кажется, что нет в мире четырех голов такой силы; и тотчас же они претендуют, что их пятеро, когда они хотят напугать врагов своей численностью», – справедливо отмечал французский исследователь Д. Бажж⁶⁰. Гизо называли «диванным Монтескье», отдавая дань его интеллекту, и в то же время, подчеркивая малочисленность группы. Кроме него, «мозговой центр» группы составляли П. Руайе-Коллар, П. де Барант, Ш. Ремюза, Л.-В. де Брой, К. Жордан, Серр, Беньо. Впрочем, они же являлись и основными действующими лицами группы доктринеров.

Группа доктринеров, отмечал Гизо, образовалась быстро, спонтанно, без предварительно составленного плана, с одной единственной целью: «поддержать Реставрацию, не переставая бороться с реакцией – в этом поначалу состояла вся ее политика»⁶¹. По его словам, по своим целям и составу эта либеральная группировка не имела какого-либо системного характера. Среди ее лидеров «были люди разного положения в обществе, разного происхождения, пришедшие со всех концов политического и социального горизонта»⁶². Гизо писал: «Схожесть суждений и чувств о современных событиях и о завтрашнем дне, о законных правах и интересах страны, вдруг сблизили людей, до сих пор бывших такими разными. Они объединились как жители одного квартала, пришедшие с разных концов, и, не зная и не видя раньше друг друга, вместе работали, чтобы потушить великий пожар»⁶³.

Действительно, процесс формирования политических партий во Франции был весьма длительным и специфичным. Долгое время здесь не было партий английского или американского образца, строго организованных и располагающих четкими программами. Политические партии в современном смысле появились во Франции только в последние годы XIX века. В годы Реставрации и Июльской монархии под партиями понимали группы людей, сблизившихся на основе схожего понимания определенных вопросов, внутри которых не было партийной дисциплины. Это в полной мере относится и к либеральным группировкам. Французский либерализм первой половины XIX века оставался скорее политическим течением, чем партией. Он существовал в виде конгломерата слабо связанных между собой влиятельных личностей, общественно-литературных кружков и салонов, либеральных газет и журналов.

Кружок доктринеров состоял из лиц, обращавших на себя внимание своими выдающимися талантами и своим солидным образованием. Главную роль сначала в нем играл Руайе-Коллар, выдвинувшийся в качестве лидера нового умственного течения еще в конце эпохи Империи и занимавший кафедру философии в Сорбонне. Близкий друг Руайе-Коллара, Камил Жордан, а также Серр были талантливыми политическими ораторами. Беньо был известен своим административным опытом и литературным талантом. Герцог де Брой отлично знал английское право и специализировался по самым разнообразным вопросам законодательства. Барон Проспер де Барант одинаково успешно преуспел как на государственной службе, так и на литературном поприще. Гизо соединял в себе черты выдающегося ученого, талантливого преподавателя и энергичного администратора. Доктринеров объединяло отрицательное отношение к экстремизму и насилию в годы Революции. Старшие представители кружка (Руайе-Коллар, Жордан, Беньо, Серр) сами подверглись преследованиям за свои умеренные взгляды во время якобинского террора. Младшие представители (Гизо, Брой) потеряли своих отцов на гильотине. В годы Империи все они, кроме Камила Жордана, занимали государственные должности: Руайе-Коллар служил в ведомстве народного просвещения, Серр был председателем суда в Гамбурге, Беньо являлся префектом, затем министром в королевстве Вестфальском, Проспер де Барант также занимал должность префекта⁶⁴.

Почему группа получила название «доктринеров»? Существует несколько версий происхождения этого термина. По мнению В.А. Бутенко, он вошел в обиход практически одновременно с окончательным оформлением кружка, так как и де Брой, и Пакье свидетельствуют, что в 1817 г. они еще не имели этого названия. Газета «Французская Минерва», орган группы «независимых», то есть либералов левого толка (лидерами «независимых» были Б. Констан, Ж. Лаффит, Ж.-М. де Лафайет), объясняла происхождение названия следующим образом: члены кружка считали необходимым для каждого правильного государства признание некоторых принципов или доктрин. В соответствии с другой версией, название «доктринеры» случайно вырвалось из уст одного роялистского депутата во время парламентских дебатов. Один из биографов Гизо, особенно недоброжелательный к нему лично, и к доктринерам вообще, так объяснял происхождение этого слова. Однажды старый экзекутор Палаты депутатов сказал: «Вы видите перед собой творца этого слова. Да, «доктринер» – это не что иное, как прозвище, которое я дал когда-то Руайе-Коллару. Слово «доктрина» просто не сходило у него с языка: “Не верьте их пагубным доктринам! Какие гнусные доктрины!” и т. д. Когда он, бывало, наговорится вдоволь о чуждых доктринах, тотчас же примется проповедовать свои собственные. Однажды я не вытерпел и сказал одному из моих товарищей: «Он все еще не кончил доктринерствовать? Экой мерзкий доктринер!»⁶⁵. Политический деятель тех лет Дювержье де Горанн утверждал, что

Руайе-Коллар получил прозвище «доктринера» еще в 1816 г., и этот термин впоследствии распространился на всю группу его единомышленников. В любом случае, участники этого течения получили наименование «доктринеров» за пристрастие к наукообразной форме изложения своих речей.

Что касается доктрины, то, по мнению ряда исследователей, у них как раз не было неизменной доктрины, и в политической жизни они были оппортунистами. Например, французский исследователь Жан-Жак Шевалье полагает, что доктрина конституционных роялистов заключалась как раз в том, в том, чтобы не иметь никакой доктрины. Единственный принцип, который они признавали – это не признавать никакого принципа. Доктринеры полагали, что нет худшего рабства, чем не иметь возможности выбора. По мнению другого французского историка, Д. Бажж, доктринеры не имели и не создали собственной школы, как не имели и руководителя⁶⁶. Исторически они были оппортунистами и стремились к достижению власти; в политическом плане для них была характерна идея равновесия властей в условиях свободы; в социальном – идея господства «среднего класса» как стержня нации⁶⁷.

Тем не менее постоянная склонность, особенно Руайе-Коллара и Гизо, разбирать каждый вопрос с отвлеченно-философской точки зрения, ставить его непременно на принципиальную почву и высказывать свое заключение догматично авторитарным тоном делает название «доктринеры» очень подходящим для них⁶⁸.

Доктринеры представляли наиболее умеренное направление французского либерализма. Французский исследователь Анри Туесе назвал их «авторитарными либералами», защищавшими принципы твердой власти⁶⁹, а современный отечественный исследователь Е. В. Киселева, также подчеркивая умеренный характер политических воззрений доктринеров, называет их программу «либерально-консервативной»⁷⁰.

Своей основной задачей они считали примирение старой и новой Франции, поиск эффективного синтеза идей конституционализма и роялизма. Программным документом доктринеров в известной мере можно считать работу Гизо «О представительном правлении и о современном состоянии Франции», написанную им в 1816 г. Гизо так писал о целях и задачах группы доктринеров в своих «Мемуарах»: «Для борьбы с роялистской партией и из самых недр ее образовалась вскоре оппозиция, умевшая быть одновременно и монархической, и народной, ибо она защищала от нападок роялистской партии престол, оскорбляя его одновременно своей смелостью, и страну, которую она сильно тревожила. Эта оппозиция, после долгой и упорной борьбы, опираясь на королевскую власть и симпатии в обществе, мало-помалу приобретала большинство в палате и становилась опорой правительства»⁷¹.

Доктринеры имели свои периодические органы: «Философские, политические и литературные архивы», «Глоб», «Ревю франсез». Они пытались на страницах этих журналов дать критический анализ принципов философии просвещения и создать новую научную и политическую теорию.

Конституционная Хартия 1814 г. являлась для доктринеров и Гизо залогом стабильности и прочности новой французской государственности. Гизо и Руайе-Коллар приняли непосредственное участие в разработке основных положений Хартии. По их замыслу, она должна была явиться оплотом против возвращения к Старому порядку и гарантировать правильное функционирование институтов конституционной монархии. Опасаясь возможного повторения социальных катаклизмов, которые только что пережила Франция, доктринеры выступали за умеренный, компромиссный характер нового законодательного акта. Они очень высоко оценивали значение Хартии для дальнейшего развития Франции. Так, по мнению Руайе-Коллара, Хартия явилась лучшей страницей французской истории, сочетая в себе принципы легитимности и свободы⁷².

Смысл Хартии и установленного ею порядка подробно разбирался на страницах полупериодического журнала доктринеров «Философские, политические и литературные архивы», который стал появляться с середины 1817 г., раз в два-три месяца. Наиболее активное участие в работе этого издания принимал Гизо, отмечавший без ложной скромности, что он был «душою всего предприятия»⁷³.

Во многом под влиянием идей Ш.-Л. Монтескье, доктринеры были сторонниками английских порядков, английской конституционной системы. Очень часто их обвиняли в слепом подражании английской политической системе, в том, что они пытались перенести ее на неподготовленную французскую почву. Так, русский публицист Е. М. Феоктистов писал, что «внимательное изучение английской истории, вместо того, чтобы показать им разницу между этой страной и их собственным отечеством, воспитало в них, напротив, мысли о поразительном их сходстве в политическом отношении. Они видели, как в XVII веке английское государство было потрясаемо целым рядом переворотов, результатом которых было не уничтожение какого-либо из государственных элементов, а напротив, примирение между ними посредством взаимных уступок, определения взаимных их прав и окончательного торжества конституции»⁷⁴. Гизо писал: «В Англии… аристократические и демократические классы долго боролись за власть, но вследствие удачного взаимодействия и благоразумия они смогли договориться и объединиться… В этом политическом согласии различных классов, в гармонии их взаимных прав и взаимовлияния, Англия обрела внутренний мир, величие, стабильность и свободу»⁷⁵.

Поэтому конституционный порядок во Франции, по мнению Гизо, мог утвердиться на тех же основах, что и в Великобритании, с той лишь разницей, что главная роль при новом государственном устройстве отводилась не аристократии, как в Англии, а среднему классу, то есть буржуазии. Сама же идея о гармоничном взаимодействии буржуазии, дворянства и духовенства – это сущность концепции доктринеров и самого Гизо. Он писал: «Что касается меня, я всегда был исполнен глубокого уважения к событиям и именам, прославленным в нашей истории, но, несмотря на приверженность свою к новым нравам, когда Людовик XVIII вступил во Францию с Хартией в руках, я не считал ни позором, ни унижением для себя пользоваться этими правами и защищать их, под владычеством старинной династии и в общей среде всех французов, знатных и незначительных… Уже в то время, хотя может быть, и не совсем ясно, я сознавал, что необходимо содействие всех просвещенных и независимых сословий, и старых, и новых, для спасения нашего отечества от попеременного деспотизма или анархии, что без этого мы никогда не будем пользоваться вместе и свободой, и порядком»⁷⁶.

На обвинения в том, что он слепо копирует английскую модель, Гизо отвечал, что в первые годы Реставрации Англия его нисколько не интересовала, он тогда еще серьезно не занимался ни ее политическими институтами, ни ее историей: «Я жил среди общества, насквозь французского, очень сильно пропитанного настоящим французским духом»⁷⁷.

Аналогичные идеи развивал и Руайе-Коллар, утверждавший, что правительство, созданное во Франции на основе конституционной Хартии, не было парламентским по английскому образцу: «В Англии инициатива сосредоточена в палате общин… у нас это право целиком в руках короля, который управляет независимо от палат»⁷⁸. Отмечая различия исторического развития Франции и Великобритании, он подчеркивал: «Если вы хотите учредить английское правительство на основе нашей французской Хартии, дайте нам английское устройство, нравственное и физическое, сделайте так, чтобы история Англии была нашей!..»⁷⁹

В октябре 1816 г. Людовик XVIII решился распустить «бесподобную палату» с преобладающим влиянием ультрароялистов и взял более либеральный курс. С этого времени и вплоть до 1820 г. доктринеры были в тесном контакте с правительством и последовательно поддерживали министерства Ришелье, Дессоля и Деказа. Но, как верно отмечал В. А. Бутенко, их нельзя было назвать ни правящей, ни правительственной партией. Доктринеры всегда оставались независимыми сотрудниками, готовыми поддержать правительство только в том случае, если его политика будет соответствовать их собственной⁸⁰.

До 1817 г. доктринеры не примыкали ни к одной политической организации, и ограничивались участием в парламентских обсуждениях без всякого предварительного соглашения со своими политическими единомышленниками. Во многом это было связано с замкнутым характером группы, что вызывало недовольство даже тех, кто был близок к ним по своим политическим взглядам. Роялисты, для которых доктринеры предполагали сохранить часть их прав, относились к ним враждебно, поскольку они не хотели мириться с новым общественным устройством, а доктринеры, несмотря на свою умеренность, казались им людьми, зараженными новыми опасными идеями. Группа «независимых» также относилась к ним враждебно, по причине того, что доктринеры не отказывались от дореволюционной французской истории и пытались примирить старое и новое общество. Только после раскола министерского центра, к концу 1818 г. доктринеры были в постоянном контакте с представителями левого центра и фактически стали лидерами этого течения⁸¹. Сам же Гизо уверял в «Мемуарах», будто доктринеры пользовались уважением как справа, так и слева именно за их умеренную позицию.

Программа конкретных политических действий, предлагаемых доктринерами, также была весьма умеренной и сводилась к следующему: они выступали за издание избирательного закона, который передавал бы руководящую роль на выборах представителям «среднего класса»; реорганизацию армии на демократической основе; свободу печати, обещанной Хартией; преобразование суда присяжных с тем, чтобы ему была предоставлена большая независимость; введение в департаментах местного самоуправления, в целях смягчения чрезмерной централизации, установленной Наполеоном. Доктринеры считали, что эту программу преобразований должно осуществить правительство, а они будут его поддерживать до тех пор, пока оно будет следовать намеченному пути.

Главное достижение, реализованное доктринерами в это время – это принятие избирательного закона. Реформирование избирательной системы являлось одним из сложнейших вопросов, стоявшим перед правительствами Реставрации. Дело в том, что Конституционная Хартия 1814 г. установила высокий имущественный и возрастной ценз: избирательным правом обладали французы, достигшие тридцати лет и платящие не менее трехсот франков прямых налогов в год. Для того чтобы быть избранным в палату депутатов, необходимо было достичь сорока лет и платить не менее тысячи франков прямых налогов в год. В результате такой системы избирательное право получал очень ограниченный круг граждан, но само наличие выборного органа власти в бывшей абсолютной монархии означало установление представительной формы правления. В то же время система, установленная Хартией, была очень непрочной, и уже в 1815–1816 гг. во время деятельности «бесподобной палаты» развернулась острая борьба за реформу избирательного права, установленного Хартией. Правительство, возглавляемое Ш.-М. Талейраном (6 июля – 24 сентября 1815 г.), в своем проекте пыталось уменьшить число избирателей и обеспечить преобладающее влияние правительства в избирательных коллегиях; крайние роялисты требовали понижения избирательного ценза с 300 до 50 франков, что увеличило бы число избирателей до двух миллионов человек. Доктринеры поддерживали проект министерства, поскольку в условиях господства ультрароялистов они выступали за сильную королевскую власть, отводя палате депутатов только чисто совещательную роль. Однако этот законопроект не был реализован, поскольку ордонансом от 5 сентября 1816 г. «бесподобная палата» была распущена⁸².

После 5 сентября 1816 г. обновленный кабинет герцога Ришелье (министерство 24 сентября 1815 – 29 декабря 1818 г.) вернулся к обсуждению законопроекта о реформе избирательного права, в основу которого был положен законопроект, предложенный Руайе-Колларом. Он настаивал на предоставлении избирательного права всем лицам, соответствующим имущественному цензу и на признании прямых, а не двухстепенных выборов. В обсуждении законопроекта принимали участие Руайе-Коллар, Гизо, Барант. Под влиянием Руайе-Коллара было установлено, что выборы будут происходить только в главных городах департаментов. Это создавало благоприятное положение для городского населения и соответствовало желанию доктринеров передать руководящую роль на выборах представителям «среднего класса». По окончании обсуждения Гизо по поручению министра внутренних дел Лэне подготовил для него речь, которую тот должен был произнести в палате при внесении законопроекта, а сам опубликовал в «Le Moniteur universel» несколько статей в качестве комментариев к новому закону. К сожалению, авторство Гизо установить очень сложно, поскольку в то время статьи были анонимными. При обсуждении законопроекта в Палате депутатов именно доктринеры защищали его от нападок ультрароялистов.

Законопроект был принят ста тридцатью двумя голосами против ста в Палате депутатов, и большинством в 17 голосов в Палате пэров, и вошел в историю как закон 5 января 1817 г. Избирательное право получали французы, достигшие тридцати лет и платившие триста франков прямых налогов в год. Право быть избранными получали французы, достигшие сорока лет и платившие тысячу франков прямых налогов. Закон вводил прямую подачу голосов в главном городе каждого департамента. Ежегодно обновлялась одна пятая палаты депутатов. Таким образом, избирательное право получали 90 тыс. человек⁸³.

Гизо высоко оценивал значение этого закона: «Если избирательная система 1817 г. погибла в бурях 1848 г., все-таки страна была обязана ей тридцатью годами свободного и спокойного правительства, которое было одновременно сильным и в то же время под серьезным контролем, и за весь этот период среди господства различных партий и революционных потрясений, этой системы было достаточно для сохранения мира, для общественного процветания, для уважения всех законных прав». Он отмечал, что основная задача этого закона заключалась в том, чтобы «…положить конец революционной эпохе и утвердить конституционный порядок»⁸⁴. Как и Руайе-Коллар, Гизо полагал, что введение в то время всеобщего избирательного права было бы крайне опасным для общественной стабильности: «В то время всеобщее избирательное право было еще во Франции только орудием разрушения или обольщения: разрушения, когда оно предоставляло всю политическую власть в руки толпы, обольщения, когда оно использовалось для уничтожения политической свободы в пользу неограниченной власти, сохраняя только видимость права и призрачное участие народа. Выйти из этой череды то насилия, то обмана, ввести политическую власть в ту сферу, где свободно и независимо господствуют конституционные интересы общества, и упрочить тем самым посредством прямого избрания депутатов открытое и сильное влияние на правительство – вот чего хотели достичь авторы этого закона, ни больше, ни меньше»⁸⁵.

Как видим, доктринеры пытались избежать крайностей, занять умеренную позицию между ультрароялистами, считавшими, что избирательным правом должны обладать 15–20 тыс. избирателей, и левыми либералами, требовавшими установления всеобщего избирательного права⁸⁶.

Однако период активного сотрудничества доктринеров с правительством был недолгим. Королевская власть не желала идти так далеко, как того хотели конституционные роялисты. После убийства 13 февраля 1820 г. герцога Ш.-Ф. Беррийского, второго сына графа д’ Артуа, будущего короля Карла X, и падения министерства Деказа во Франции наступил период реакции.

Перемены в правительственном курсе отразились самым непосредственным образом на карьере Гизо: он был отстранен от своих должностей, вступает в ряды оппозиции правительству и возвращается к преподавательской деятельности на Факульте де летр Сорбонны. Этим же временем датируется и начало нового этапа в развитии идеологии доктринеров. Именно Гизо, а не Руайе-Коллар, отныне – их главный теоретик. Если Руайе-Коллар, как, впрочем, и Гизо, прежде выступали за идею сильной королевской власти в качестве противовеса ультрароялистам, то теперь, когда правительство само перешло к реакционным мерам, Гизо выступает убежденным защитником парламентаризма, идеи сильной власти парламента.

7 декабря 1820 г. Гизо начал читать курс лекций, посвященный истории цивилизации в Европе от падения Римской империи до начала 1789 г., из которого впоследствии была составлена «История происхождения представительного правления», опубликованная спустя тридцать лет, в 1851 г. Лекции Гизо имели блестящий успех и стали важным событием не только в научной, но и в общественно-политической жизни Франции, хотя он всячески подчеркивал свое стремление отгородиться от любых аналогий с современной политикой. Впоследствии он так отзывался о специфике своего курса:

«Я отбросил в своем курсе все, что могло бы иметь намек на тогдашние обстоятельства, на систему и образ действий правительства. Я строго заключился в сферу общих идей и воспрещал себе всякие нападки, всякие намеки на события и на борьбу, происходившие в то время»⁸⁷. Однако абстрагироваться от текущей политики было сложно, и политическое кредо Гизо, те политические принципы, которые он отстаивал, не могли не найти отражения в его лекциях.

В умеренно-либеральном журнале «Русский вестник», выступавшем в защиту конституционно-монархических принципов, давалась следующая характеристика лекционного курса Гизо: «…На всем преподавании Гизо, совершенно от него независимо, отразился его политический образ мыслей. Прежде чем смотреть на Гизо как на ученого деятеля, надо видеть в нем человека политического; его лекции не были только плодом спокойного изучения предмета в прошлом, безо всякого отношения к настоящему. Гизо – сторонник конституционного правления; он служил ему делом, в правительственной сфере; когда она была ему закрыта, он перенес свои убеждения на кафедру и продолжал им служить научным образом». В «Русском вестнике» обоснованно формулировалась и основная идея курса: «…доказать, что конституционный образ правления вытекал естественно из всего предшествующего исторического развития Франции»⁸⁸.

А вот как сам Гизо объяснял задачи своего курса: «Я избрал предметом своего курса историю древних политических учреждений христианской Европы и происхождение представительного правления в разных государствах, где оно было испробовано с успехом или без успеха. Таким образом, я близко касался поразительных затруднений той современной политики, от которой я решился держаться вдали, но вместе с тем, предмет этот давал мне случай стремиться путем науки к двойной цели, которую я имел в виду, то есть разрушать революционные теории и привлекать интерес и уважение к прошедшим судьбам Франции». Кроме того, являясь убежденным сторонником компромисса между старой, дореволюционной Францией, и новым, постреволюционным обществом, Гизо стремился показать необходимость опоры на традиции, использования богатейшего опыта, накопленного французской цивилизацией:

«Мне хотелось возобновить старую Францию в памяти и в понимании новых поколений, ибо было бы столь же бессмысленно, сколько и несправедливо презирать наших отцов в ту минуту, когда мы сами, много заблуждаясь в свою очередь, делали шаг на том пути, по которому они шли в продолжении стольких столетий. Я был в одно и то же время либерал и антиреволюционер, предан основным началам нового французского общества и исполнен уважения к старой Франции»⁸⁹.

По его глубокому убеждению, было ошибочно противопоставлять Францию Старого порядка и Францию постреволюционную, и рассматривать революцию как некий водораздел между ними. Считая революцию конца XVIII века высшим этапом в развитии французской цивилизации, Гизо подчеркивал ее теснейшую взаимосвязь с предшествующей и последующей историей страны. Эта идея пронизывала весь его лекционный курс: «…Во мне было убеждение, что наши предшественники 1789 г. слишком мало ценили старую Францию, ее общественные элементы, предания, нравы, и что для прочного утверждения свободы надлежало обращать больше внимания на прошедшее»⁹⁰.

Однако лекционный курс Гизо был воспринят властями как излишне либеральный. 12 октября 1822 г. он был запрещен, а Гизо лишен кафедры и должности в Государственном совете.

Отстраненный от дел, он погружается в исторические исследования. В 1823 г. издает огромные собрания материалов: «Собрание мемуаров по истории Франции» (31 том) и «Собрание мемуаров по истории Английской революции» (26 томов), публикует знаменитую книгу Мабли «Наблюдения о французской истории», добавив к ней четвертую часть «Опыты по французской истории».

В эти же годы Гизо пристально изучает историю Великобритании. Он отмечал в своих «Мемуарах»: «При внимательном сравнении исторического и общественного развития Франции и Англии, не знаешь, чему более удивляться, сходству или различию этих двух стран. Никогда две нации, чуждые и по происхождению, и по многим условиям, не были так тесно соединены в своих судьбах и не оказывали, одна на другую, то войнами, то мирными сношениями, такого постоянного влияния. Поверхностно, следовательно, и ошибочно думают те, кто считает французское и английское общество столь враждебными между собой, что они не могут заимствовать друг у друга политических примеров, иначе как под условием пустого и бесплодного подражания. Даже долгая борьба не была в состоянии разрушить ту явную или тайную связь, которая существует между ними»⁹¹. Как видим, Гизо признавал как значительные различия, так и элементы сходства в английской и французской системах. В то же время, он признавал ошибки, допущенные доктринерами, отмечая, что «…мы иногда слишком поспешно и слишком безусловно заимствовали от Англии. Мы не обращали достаточного внимания на характер и особенные условия французского общества»⁹².

Глава 2
Рождение Июльской монархии

На пути к «Трем славным дням»

Тем временем в стране происходят серьезные перемены. 16 сентября 1824 г. умирает король Людовик XVIII. Корону наследовал его младший брат, граф д’ Артуа под именем короля Карла X. 29 мая 1825 г. в Реймском соборе проходит торжественная церемония коронации 67-летнего монарха.

Первые шаги нового короля буквально обескуражили либералов, которым хорошо были известны ультрароялистские убеждения графа д’ Артуа. В своей первой тронной речи перед депутатами и пэрами Карл X заявил о намерении уважать Конституционную Хартию, подписанную его покойным братом. Дальнейшие решения как будто бы подтверждали благие намерения короля. Он отменяет цензуру, чем сразу же приобретает симпатии прессы, приближает к себе одного из вождей либеральной партии герцога Орлеанского, даровав ему титул Королевского Высочества, вводит в состав Королевского совета своего сына, герцога Ангулемского, известного симпатиями к идеям конституционализма. Эти первые решения обнадежили общество. Когда 27 сентября 1824 г. Карл X уже в новом качестве торжественно въехал в столицу, он был встречен неподдельными проявлениями радости. Последующее развитие событий показало, что первоначальное заигрывание с либералами должно было обеспечить Карлу X спокойное наследование власти – не больше.

Отрезвление началось с возобновлением после летнего перерыва работы парламента, куда по прямому указанию короля правительство Виллеля внесло законопроект о материальном возмещении убытков эмигрантам, потерявшим в годы революции недвижимое имущество. Общая сумма предложенной компенсации была оценена в 987 млн франков, которые предложено было взыскать путем чрезвычайного налога. Этот законопроект, с восторгом поддержанный депутатами-ультрароялистами, составлявшими в Палате абсолютное большинство, без труда был проведен через палату и утвержден королем. Почти миллиард франков, собранных с буржуазии и крестьянства, был распределен среди 25 тыс. дворян, бывших эмигрантов. Налогоплательщики, вмиг избавившиеся от всяких иллюзий, окрестили чрезвычайный налог «эмигрантским миллиардом».

Между тем Карл X продолжал развивать наступление на свободы, гарантированные Хартией. В апреле 1825 г. был принят «закон о святотатстве», предусматривавший суровые кары (вплоть до смертной казни) за кражу или осквернение предметов религиозного культа. Усиливается влияние клерикалов, и особенно иезуитов, прежде всего, в системе народного образования. Закрывается прославленная Эколь Нормаль – главное высшее педагогическое учебное заведение Франции. 30 апреля 1827 г. король распускает Национальную гвардию, считавшуюся в роялистских кругах недостаточно надежной, а 24 июня того же года восстанавливает им же отмененную тремя годами ранее цензуру. Все чиновники, выразившие недовольство восстановлением цензуры, были уволены с государственной службы. Казалось бы, реакция торжествует, а оппозиция подавлена.

Во всяком случае, именно к такому ошибочному выводу приходит Карл X, решивший закрепить победу и изгнать либеральную оппозицию из Палаты депутатов. В ноябре 1827 г. он распускает парламент и назначает внеочередные выборы, результаты которых повергли его в ужас. На волне всеобщего, хотя и скрытого недовольства, в новую палату прошли 190 (вместо прежних 19) депутатов от оппозиции. Король вынужден был дать отставку Виллелю и поручить формирование нового правительства умеренному роялисту Ж. де Мартиньяку, который в одинаковой мере не устраивал ни правых, ни левых, ни – что самое главное – самого короля, заявлявшего, что скорее согласился бы быть дровосеком, нежели царствовать на манер английских королей.

В это самое время в семейной жизни Гизо происходит трагедия: 1 августа 1827 г. от туберкулеза умирает его жена Полина. Перед смертью она приняла протестантизм, приобщившись к религии мужа. Через год с небольшим, 8 ноября 1828 г., Гизо женился на племяннице Полины, Элизе Дилон. Современники Гизо и историки всегда спорили о том, почему Гизо так быстро вступил во второй брак. Некоторые говорят о том, что, у него уже давно был роман с Элизой, проживавшей с Полиной и Гизо под одной крышей с 1823 г. Новейший биограф Гизо, Лоран Теис, считает, что дело было в том, что Гизо абсолютно не выносил одиночества; ему нужен был кто-то, с кем он мог бы разделить свою жизнь, свою душу и сердце⁹³. Элиза была молодой, привлекательной и темпераментной девушкой; общение с тетей, ее мужем и их друзьями развило ее ум. Гизо счел, что не следует желать лучшего. Он любил свою вторую супругу так же, как любил первую. Его душа не остыла; он всегда помнил свою первую жену и любил вторую. Гизо, как он это будет делать еще не раз, начинал свою жизнь заново. Элиза станет ему доброй помощницей в его научной и политической деятельности. Между августом 1828 и январем 1833 г. у супругов родятся трое детей: Генриэтта, Полина и Гийом, заботиться о которых будет их старший брат Франсуа. В доме номер два по улице Виль-Эвек, что в квартале Мадлен, они вместе проживут до марта 1833 г. Спустя два месяца после рождения сына Гийома Элиза умерла от послеродовой горячки. Гизо пришлось все начинать сначала. И, что самое трагичное, смерть Элизы повлияла на жизнь Гийома; он будет чувствовать себя виноватым в смерти матери. Самое страшное, это чувство будет преследовать и его отца. В октябре 1837 г., после смерти старшего и любимого сына Гизо, Франсуа, убитый горем отец напишет своей подруге Лор де Гаспарен ужасные слова: «Мой малыш Гийом – это мой ребенок, но это не мой сын. И кто знает, станет ли он им когда-либо?»⁹⁴

Но вернемся в 1827 год. Гизо – в рядах либеральной оппозиции. Он становится активным членом, а впоследствии и руководителем общества «На Бога надейся, а сам не плошай», основанного в целях содействия свободе выборов, крайне стесненной во время Реставрации.

С формированием министерства Мартиньяка в 1828 г. Гизо возвращается к преподавательской деятельности и историческим занятиям. В 1828-1830-х гг. был опубликован его шеститомный «Курс современной истории», в который вошли «История цивилизации во Франции» и служащая введением к ней «История цивилизации в Европе». В 1828 г. вышла первая часть его «Истории Английской революции». Вторая же часть работы увидит свет только во второй половине столетия.

Кабинет Мартиньяка, лишенный в Палате поддержки не только оппозиции, но и роялистского большинства, продержался до конца августа 1829 г. Карл X нашел неудачнику Мартиньяку «прекрасную», как он считал, замену в лице своего давнего друга и единомышленника князя Полиньяка. Большую часть жизни Жюль де Полиньяк, в девятилетием возрасте вывезенный родителями из охваченной революцией Франции, провел в эмиграции. Впоследствии он стал активным участником антибонапартистских заговоров, за что десять лет при Наполеоне отсидел в тюрьме. Он ненавидел все, что было связано с революцией. Таков был новый глава правительства, чьи умонастроения были хорошо известны в политических кругах Франции. Выдвигая своего протеже на ответственнейший пост, Карл X и помыслить не мог, что Полиньяк окажется не спасителем, а могильщиком режима Реставрации Бурбонов.

Назначение Полиньяка пришлось на период экономической депрессии с присущим ей ростом безработицы и ростом цен. С весны 1829 г. в ряде департаментов не прекращались крестьянские выступления. Либеральная оппозиция призывала своих сторонников отказываться от уплаты налогов. Рупором либералов стала основанная в начале 1830 г. в Париже А. Каррелем, Л.-А. Тьером и Ф. Минье газета «Le National».

В это время начинается депутатская карьера Гизо. 23 января 1830 г. он был избран членом Палаты депутатов от департамента Лизье и Понт-Эвек, в Нормандии, вместо умершего знаменитого химика Николя Воклена, открывшего хром. Позднее здесь он приобрел имение Валь-Рише. На выборах он получил двести восемьдесят один голос из четырехсот сорока шести голосовавших⁹⁵.

Либеральная оппозиция приветствовала избрание Гизо: он получил поздравления от прославленного генерала Лафайета и Шатобриана, Дюпон де л’Эра и герцога де Броя⁹⁶. В Палате депутатов Гизо примыкает к центру.

2 марта 1830 г. открылась очередная парламентская сессия, на которой Карл X в тронной речи повторил ставшие уже привычными угрозы по адресу либералов и высказал намерение править без оглядки на оппозицию и общественное мнение. Эти заявления вызвали взрыв возмущения в обществе. 16 марта Гизо впервые выступает в Палате в статусе депутата по поводу дискуссии об Адресе в ответ на тронную речь короля. Он предложил обратить внимание Карла X на сложную обстановку, сложившуюся в стране, и осудил новое министерство князя Полиньяка за бездействие, заявив: «На мой взгляд, никогда еще власть не показывала себя такой слабой… спасовавшей перед трудностями, сомневающейся в самой себе, в своих средствах, в своем будущем»⁹⁷. В этот же день Палата депутатов направила королю Адрес, в котором содержалась резкая критика кабинета Полиньяка. В ответ Карл X объявил заседания Палаты прерванными до 1 сентября, а 16 мая того же года вообще распустил Палату и назначил новые выборы. Его решения были расценены депутатами от оппозиции как незаконные. Депутаты объявили, что если сам король не уважает обязательства перед нацией, определяемые в Хартии 1814 г., то нация, со своей стороны, может считать себя свободной от верности трону.

Однако выборы в Палату, проходившие под грохот орудий французской армии в Алжире, тем не менее завершились убедительной победой оппозиции. Вместо прежних 221 в палате оказалось 274 оппозиционных депутата, в то время как число приверженцев режима сократилось до 143. На перевыборах 24 июня Гизо был также вновь избран.

Правительство охватила паника. Крайне правые требовали распустить только что избранную Палату. Полиньяк, возомнивший себя Жанной д’Арк, всюду рассказывал, что ему явилась Дева Мария и призвала его спасти Францию от внутреннего врага. Роялисты советовали королю использовать для подавления антиправительственных настроений экспедиционный корпус де Бурмона, отозвав его из Алжира. Полиньяк и его единомышленники самонадеянно толкали короля на дальнейшее обострение конфликта с либералами, не просчитывая все возможные последствия такой тактики. Они даже не позаботились усилить столичный гарнизон надежными частями. К концу июля 1830 г. в Париже находилось всего 14 тыс. солдат, которых можно было считать более или менее лояльными.

Этого оказалось совершенно недостаточно для того, чтобы подавить вспыхнувшее в городе 27 июля 1830 г. стихийное восстание, сразу же переросшее в революцию.

Непосредственным поводом для вооруженного выступления парижан стала публикация 26 июля в правительственной газете «Le Moniteur universel» королевских ордонансов, по существу, отменявших Хартию 1814 г. Распускалась только что избранная Палата и вводился новый избирательный закон, по которому право голоса предоставлялось почти исключительно крупным землевладельцам; права Палаты депутатов существенно урезались, а ее численность сокращалась с 428 членов до 258; цензура получала самые широкие полномочия, сделавшие практически невозможным издание оппозиционных газет.

Когда Карл X подписывал эти роковые для него ордонансы, он сказал присутствовавшим при этом министрам: «Теперь, господа, мы связаны не на жизнь, а на смерть». Казалось бы, он понимал ответственность момента. Тем более странным и необъяснимым был его отъезд на следующий день на охоту в Рамбуйе. Король даже не отдал распоряжений усилить столичный гарнизон верными частями. Он лишь назначил маршала Мармона военным губернатором Парижа, но не дал ему никаких инструкций. Такую же беззаботность проявил и Полиньяк, отправивший министров отдыхать после трудов праведных и сам уединившийся в своем доме.

Июльская революция

Принятие ордонансов 26 июля было единодушно воспринято в Париже как начало государственного переворота с целью восстановления режима абсолютной монархии. Вечером того же дня депутаты оппозиции и либеральные журналисты собрались в здании редакции газеты «Le National» и составили протест против последних мер правительства, оценив их как противозаконные.

Утром следующего дня Полиньяк был разбужен звуком разбитого окна. Посмотрев на улицу, он увидел около своего дома толпу возбужденных парижан. Министр поспешил покинуть дом через черный ход.

В это же самое утро, в пять часов Гизо возвращается в Париж из Нима, куда он отправился накануне. В одиннадцать часов он «вступил в революцию».

С утра 27 июля между восставшими и правительственными войсками уже велись ожесточенные уличные бои. Достоверно не установлено, кто 27 июля первым бросил клич: «Долой Бурбонов!» Принято считать, что это сделали студенты во главе с Годфруа Кавеньяком.

Когда начались вооруженные столкновения, Гизо решил не оставаться безучастным зрителем и ждать развязки событий. В три часа дня он появляется на первом собрании у Казимира Перье, «где тридцать депутатов, напуганных собственной смелостью, вопрошали себя, имеют ли они право объединиться»⁹⁸.

Гизо присутствует на всех заседаниях депутатов, произносит много речей, его дом на улице Виль-Эвек, откуда были слышны ружейные выстрелы, является местом регулярных встреч. В то же время, его нельзя увидеть на баррикадах; более того, он противился всяким контактам с народом.

Призыв Кавеньяка низвергнуть Бурбонов напугал Гизо, как и некоторых других либералов, таких как Казимир Перье, Адольф Тьер и других, еще надеявшихся на компромисс с королем. Они готовы были удовлетвориться отменой ордонансов и отставкой Полиньяка. Им возразил ветеран революции, 73-летний генерал Лафайет, осознавший серьезность момента и настаивавший на том, чтобы поддержать начавшееся восстание и возглавить его.

Жена Гизо, Элиза, оставившая об этих днях воспоминания («Воспоминания мадам Гизо о революции») записала свои впечатления: «Начало восстания. Надежды мало»⁹⁹.

На следующий день, 28 июля, Гизо остается дома редактировать протест против королевских ордонансов. Среди депутатов не было единства по поводу дальнейших действий. Тьер, Каррель и Ремюза настаивали на взятии в свои руки руководства восстанием. Гизо высказался против.

Пока парламентская оппозиция пыталась выработать общую программу действий, уличные сражения приобретали все более ожесточенный характер. Часть депутатов, в том числе и Лафайет, в этот день присоединились к восставшим, объехав возведенные на улицах баррикады. Появление Лафайета в рядах восставших породило слух о воссоздании распущенной Карлом X Национальной гвардии, создателем которой в июле 1789 г. был генерал Лафайет. Бывшие национальные гвардейцы стали собираться, формируя роты и батальоны.

В полдень Гизо зачитывает свой проект протеста: депутаты констатировали ситуацию, создавшуюся ордонансами, протестовали против этих мер, рассматривали себя законными избранниками, которым помешали осуществлять их полномочия. Депутаты выражали свою преданность королю. Текст не содержал ни окончательной резолюции, ни средств действия; в нем не говорилось о народном движении. Единственное требование – это отмена ордонансов и смена министерства. Некоторые из присутствующих нашли, что этот проект слишком резок, другие считали, что надо идти дальше и создать Временное правительство. Гизо защищал свою позицию; он полагал, что не следует содействовать народному бунту; депутаты не должны участвовать ни на стороне народа, ни против него. Они являются только посредниками при короле, а не руководителями народного восстания. Всякое неосторожное поведение может скомпрометировать их благие намерения¹⁰⁰.

Эта позиция легального и умеренного сопротивления нашла поддержку большинства депутатов. В то же время, из протеста, составленного Гизо, были исключены выражения почтительности по отношению к королю.

Утром 29 июля Лафайет взял на себя прежние функции главнокомандующего Национальной гвардии, чем вызвал смятение в рядах правых либералов. Первым из них, кто верно оценил новые реальности, оказался Гизо, неожиданно поддержавший Лафайета. Понимая, что развитие событий грозит анархией, он решает направить движение в организованное русло. «Безопасность Парижа зависит от решимости почтенного генерала», – заявил он и предложил сформировать Муниципальную комиссию для обеспечения обороны и снабжения революционного Парижа. В комиссию вошли пять депутатов от оппозиции. Лафайет был утвержден в должности главнокомандующего Национальной гвардии.

В этот же день восставшие заняли здание Ратуши, куда переместилась Муниципальная комиссия, взявшая на себя функции управления городом. Новый орган власти превратился и в руководящий центр разворачивавшейся революции.

К 29 июля соотношение сил изменилось в пользу восставших; народ грабил Тюильри и архиепископство. В ночь с 29 на 30 июля вся власть в городе перешла в руки Муниципальной комиссии и главнокомандующего Национальной гвардии. В Ратуше народные делегации провозгласили создание народного правительства во главе с генералом Лафайетом.

Между тем Казимир Перье, Дюпен, Брой и Себастьяни пытались добиться отмены ордонансов и замены министерства. Эти меры, вырванные у Карла X к пяти часам, и учреждение министерства Мортемара – Казимира Перье многим казались выходом из кризиса. Гизо, не ставя под сомнение королевскую легитимность, не мог простить королю жестокости по отношению к народу и отказался примкнуть к новому правительству¹⁰¹.

30 июля появилась тенденция рассматривать муниципальную комиссию в Ратуше в качестве Временного правительства. Тьер редактировал прокламацию в пользу герцога Орлеанского и расклеивал ее по Парижу. Для Гизо победа парламента была одержана, теперь речь шла о консолидации сил. Он не хотел, чтобы под давлением народного движения был изменен государственный строй или чтобы народ овладел властью. Когда Бенжамен Делессер предложил объявить о лишении прав на престол Карла X и восшествии герцога Орлеанского, он отказался принимать участие в этой акции¹⁰². Однако вскоре Гизо изменяет свою точку зрения и присоединяется к депутатам, предложившим герцогу Орлеанскому звание генерал-лейтенанта королевства.

Гизо был избран секретарем палаты (наряду с Бераром, Бенжаменом Констаном и Виллеменом). Он составил Адрес, предназначенный герцогу Орлеанскому. Речь шла о просьбе принять функции генерал-лейтенанта при условии сохранения трехцветного знамени и сохранении за Лафайетом командования Национальной гвардией. Как отмечал Г. де Брой, в тот момент Гизо еще не допускал мысли, что народное движение могло изменить конституционный порядок.

31 июля ночью в Пале-Рояль Луи Филипп консультировался со своими ближайшими советниками. Была подготовлена прокламация к жителям Парижа, в составлении которой принимал участие Гизо (по крайней мере, ему принадлежала заключительная фраза: «Отныне Хартия будет истиной»)¹⁰³.

На следующий день Одиллон Барро заявил, что муниципальная комиссия отказывается опубликовать Адрес, составленный Гизо. Ему было поручено подготовить новую прокламацию, составленную в более решительном тоне, в которой бы выражалось уважение к народному героизму и осторожность по вопросу разработки новой конституции.

Муниципальная комиссия хотела поставить Луи Филиппа перед свершившимся фактом и самой назначить министерство из числа наиболее активных и популярных депутатов. Гизо был предложен пост министра народного просвещения, с которым он согласился.

Июльские дни закончились для Гизо 1 августа. 2 августа, в Рамбуйе Карл X подписал акт отречения от престола за себя и за бездетного дофина, герцога Ангулемского, в пользу внука – герцога Бордоского. Одновременно он назначил герцога Орлеанского наместником королевства и одобрил собрание палат 3 августа. Затем королевская семья отбыла в Шербур.

7 августа 1830 г. Палата депутатов, предварительно объявив трон вакантным, предложила его Луи Филиппу, герцогу Орлеанскому, главе младшей ветви низложенной династии и его потомкам по мужской линии в порядке первородства. Через два дня состоялась церемония гражданской коронации: герцог Орлеанский принял присягу на верность конституции, подписал Хартию, после чего ему были вручены королевские регалии. Отныне он именовался Луи Филиппом I, королем французов.

Революция окончилась, в стране установился режим Июльской монархии. Последующие восемнадцать лет история Франции будет неразрывно связана с именем Франсуа Гизо.

Хартия 1830 года

Гизо очень высоко оценивал события Июльской революции, подчеркивая ее умеренный характер и сравнивая ее с событиями Славной революции в Англии. Однако он опасался всплесков экстремизма и насилия, которыми она сопровождалась, и считал необходимым направить ее в мирное русло. Эта идея мирного, эволюционного развития, идея свободы и порядка в противовес анархии и деспотизму станет политическим кредо и жизненной философией Гизо. Он полагал, что революция 1830 г. закрепила во Франции необходимые атрибуты парламентской монархии, режима представительного правления, и поэтому усилия либералов должны быть направлены не на постоянную модернизацию политической системы Франции, а на стабилизацию уже достигнутого. Отсюда и его весьма осторожное отношение к различным проектам постоянного реформирования французского общества, отсюда и его приверженность политике Сопротивления, то есть правого, умеренного либерализма, в противовес политике Движения, предусматривавшей более активные действия во внешней политике и реформы в сфере внутренней политики. Политический либерализм и социальная консервация – вот два столпа программы орлеанизма, то есть умеренного либерализма времен Июльской монархии, названного так по правящей Орлеанской династии, ярчайшим теоретиком и практиком которого явился Гизо.

Новый государственный строй был законодательно оформлен в конституционной Хартии 1830 г., являвшейся несколько измененным вариантом Хартии 1814 г. и свидетельствовавшей о дальнейшей либерализации режима, укреплении конституционного строя и переходе от наследственного к выборному способу передачи государственной власти¹⁰⁴.

Хартия, создававшая законодательную базу для режима парламентского правления, рассматривалась в качестве договора между французским народом и свободно избранным им королем; в ней отсутствовало вступление, в котором говорилось, что королевская власть «дарует» французам основные свободы и права; они были признаны естественными и неотъемлемыми. Если в Хартии 1814 г. католическая религия провозглашалась государственной религией французов, то в Хартии 1830 г. говорилось только о том, что католическая религия является религией, «исповедуемой большинством французов» (ст. 6). Расширялись политические права и свободы граждан, была отменена цензура. Восстанавливался баланс законодательной и исполнительной властен, нарушенный ранее в пользу последней. Король лишался права по своему усмотрению отменять законы или приостанавливать их действие (ст. 14 Хартии 1814 г., позволявшая королю промульгировать ордонансы, была изменена: отныне ордонансы не могли больше ни приостанавливать законы, ни освобождать от их исполнения). Законодательная инициатива исходила от короля и разделялась между королем, палатой пэров и палатой депутатов (ст. 15). Согласно статьям 15–19 и 46–49 палаты имели право вотировать налоги и формировать бюджет страны, получили право законодательной инициативы и др. Длительность парламентской сессии устанавливалась в 5–6 месяцев. Относительно контроля парламента за правительством статья 13 содержала очень нечеткую формулировку: в ней говорилось об ответственности министров перед парламентом, но о какой ответственности: политической или уголовной и перед каким судом – это было неясно.

Конституционная Хартия 1830 г. вводила существенные изменения в избирательную систему: был сокращен возрастной ценз: до 25 лет для того, чтобы получить избирательное право и до 30 лет для того, чтобы быть избранным (ст. 32, 34). Председатели избирательных коллегий назначались избирателями, а не королем (ст. 37). Окончательно принципы избирательного права были сформулированы в избирательном законе от 19 апреля 1831 г. Избиратель должен достичь 25 лет, платить 200 франков прямых налогов в год (ст. 1). Если в округе было менее 150 таких избирателей, то голоса получали самые влиятельные из тех, кто платил менее 200 франков. Собственник нового дома освобождался на 2 года от уплаты налогов; при этом считалось, что он платил прежнюю сумму налога. Кроме того, правительство предлагало предоставить избирательное право без цензовых ограничений так называемым «талантам» или «способным», то есть генеральным советникам, мэрам и их помощникам, должностным лицам судебного ведомства, адвокатам, нотариусам и стряпчим, врачам, профессорам и приват-доцентам различных факультетов, преподавателям «Коллеж де Франс», Музея и высших государственных школ. Палата согласилась только понизить для этих лиц ценз до 100 франков (ст. 3). Право быть избранными получали французы, достигшие 30 лет и платившие 500 франков прямых налогов в год (ст. 38). Если в департаменте было менее 50 таких человек, то избирались наиболее влиятельные из тех, кто платил менее 500 франков. Палата депутатов состояла из 459 депутатов, избиравшихся на пять лет (ст. 59). Особо оговаривалось, что депутаты за свою парламентскую деятельность не получают ни жалованья, ни вознаграждения¹⁰⁵. Избирательный корпус составлял 166 813 избирателей, плативших 200 франков прямых налогов, 1 262 избирателя, плативших менее 200 франков и 668 «талантов» – всего около 170 тыс. избирателей (168 813 человек, по другим данным – 188 ООО¹⁰⁶), что составляло несколько больше пяти избирателей на одну тысячу жителей. Эта реформа почти вдвое увеличила число избирателей по сравнению с периодом Реставрации. Хотя Франция далеко отставала от Великобритании (в Великобритании в 1832 г. было 800 тыс. избирателей, то есть 32 избирателя на одну тысячу жителей) и Бельгии по количеству избирателей на 1 тыс. жителей, в целом тенденция была прямо противоположной тому, что происходило в годы Реставрации.

Что касается социального состава pays légal, то есть части общества, обладавшей избирательным правом, то 80 % составляли земельные собственники, 15 % – промышленники и торговцы, 5 % – лица, получавшие жалованье или зарплату и 0,3 % – «способные», то есть те, кто платил менее 100 франков прямых налогов, и для которых их интеллектуальные заслуги компенсировали недостаток имущественного ценза¹⁰⁷. Избирательный корпус состоял, прежде всего, из земельных собственников, промышленники и коммерсанты были в меньшинстве. Исходя из всего этого, французский исследователь Р. Ремой сделал вывод о неправомерности представления Июльской монархии как режима господства крупной торгово-промышленной буржуазии. По его мнению, в обеих палатах парламента промышленная буржуазия была представлена незначительно. Кроме того, следует учитывать сложность и многогранность понимания самого термина «буржуазия» во Франции конца XVIII – первой трети XIX вв. В годы Июльской монархии под «буржуазией» понималась достаточно разнородная социальная группа, к которой относили как торгово-промышленные, финансовые (рантье) круги, то есть те слои, которые именуются «буржуазией», в марксистском понимании этого термина, так и различные круги чиновников, так называемую «административную буржуазию», а также профессорско-преподавательский состав высших учебных заведений, то есть «университетскую» буржуазию¹⁰⁸. Принадлежность к буржуазии определялась не только (и не столько) богатством, состоянием, сколько достатком, позволяющим «жить буржуазно». Как справедливо отмечал еще в 1925 г. французский исследователь Э. Табло, человека делает буржуа не богатство, а то, как это богатство приобретается и как тратится¹⁰⁹.

Годы Июльской монархии явились важным этапом на пути становления и развития либеральной идеологии во Франции, системы парламентаризма и правового государства. Именно в эти годы были сформулированы политические правила и традиции, пережившие режим Июльской монархии и явившиеся составной частью современных политических институтов Франции.

В первые годы Июльской монархии, помимо реформы избирательного права, министерским кабинетом во главе с известным деятелем либеральной оппозиции времен Реставрации банкиром Ж. Лаффитом были проведены и другие важные политические реформы. Закон от 21 марта 1831 г. восстанавливал выборность муниципальных советников, которые со времен Наполеона назначались правительством. В соответствии с законом от 22 марта 1831 г. вместо королевской гвардии была образована Национальная гвардия, членами которой могли стать все граждане, платившие налоги и на свои средства приобретавшие обмундирование. Национальные гвардейцы сами выбирали офицеров. Только высшие командиры назначались королем.

Однако после отставки кабинета Лаффита, последовавшей в том же 1831 г., темп реформ замедлился. Лишь в 1833 г. был принят закон о выборах членов генеральных советов департаментов и окружных советов. К выборам генеральных и окружных советов, наряду с цензовыми избирателями, были допущены так называемые «таланты», или «способные», а к муниципальным выборам еще более широкие слои средней и мелкой буржуазии. Корпус муниципальных избирателей увеличился до 2,9 млн человек. Замедление темпа реформ привело к росту оппозиционных настроений в обществе.

Формирование партийно-политического спектра

После Июльской революции 1830 г. в русле французской умеренно-либеральной традиции сложилась доктрина орлеанизма, явившегося французским вариантом умеренной либеральной идеологии (хотя не все либералы были орлеанистами), а либералы-доктринеры времен Реставрации получили возможность для практической реализации своих идей.

Идеология орлеанизма – это, прежде всего, идеология компромисса, в том числе между дворянством и буржуазией, между ними и остальным народом, это «золотая середина», равным образом враждебная как деспотизму, так и анархии, как революционным потрясениям, так и контрреволюции. Девизом либералов-орлеанистов были понятия «свобода» и «порядок». Свобода рассматривалась ими, прежде всего, как характеристика политической и духовной жизни общества. «Порядок» означал для орлеанистов отказ от крайностей революционного радикализма и ультрароялизма, защищенность от бунтарства толпы и политических притязаний родовой аристократии.

Торжество орлеанизма привело к формированию в обществе уникальной по своей эклектике атмосферы философских, религиозных, мировоззренческих дискуссий. В среде орлеанистов можно было наблюдать огромное разнообразие характеров и убеждений, исходя из чего исследователи говорят об орлеанизме как о «мираже» или «хамелеоне», предпочитая вести речь об орлеанистах, нежели об орлеанизме. Однако в социальном плане орлеанизм прочно ассоциировался с победой «партии собственности», торжеством элитарных принципов общественной жизни. Орлеанизм стал ярко выраженной идеологией «новой аристократии» – нотаблей, влиятельных лиц, представителей знати, крупных землевладельцев, богатых предпринимателей.

Французский либерализм отличается доктринерством, верностью традициям, бескомпромиссностью, что дает основание говорить о некоем «консервативном либерализме». Такая верность изначально провозглашенным принципам и доктринам имела для французского либерализма двоякие последствия: она снискала ему репутацию негибкого, чуждого духу реформ, в первую очередь социального плана, но это же доктринерство позволило ему избежать конъюнктурных изменений на крутых поворотах истории. Умеренные либералы не подвергали сомнению общую целесообразность модернизации, однако ограничивали ее рядом оговорок. С их точки зрения, речь могла вестись только о реформах, призванных продолжить исторически избранный путь нации, то есть либерально-консервативная модель предполагала сочетание реформизма с охранительными функциями. Политический либерализм и социальная консервация, порядок и свобода – два столпа программы орлеанизма.

Однако 219 депутатов, провозгласивших Луи Филиппа королем французов, были далеко не единодушны в вопросе о политике, которой следовало придерживаться. После сердечного единогласия первых месяцев революции 1830 г., победители Июля разошлись в своих взглядах по поводу интерпретации Июльской революции и ее последствий. Во Франции появляются политические группы «Движения» и «Сопротивления», представляющие собой два фланга либеральной идеологии Июльской монархии.

В годы Реставрации и Июльской монархии речь шла, скорее, не о партиях, а об идеологических тенденциях; под партиями понимали группы людей, сблизившихся на основе схожего понимания определенных вопросов; во Франции в эти годы не было партий английского или американского образца, строго организованных и располагающих четкими программами. Кроме того, в годы Июльской монархии теория представительного правления продолжала покоиться на постулате абсолютной свободы депутата, который должен действовать независимо от всякого давления, прислушиваясь только к голосу своей собственной совести (только в 1910 г. во французском парламенте был принят закон о создании парламентских групп).

Группа «Сопротивления» составила правый, или консервативный фланг орлеанизма. Лидеры Сопротивления – Ф. Гизо, Л.-В. де Брой, К. Перье полагали, что с победой Июльской революции и установлением власти Луи Филиппа Орлеанского революция является оконченной и все усилия должны быть направлены не на дальнейшее совершенствование политических институтов, а на их стабилизацию, на упрочение уже достигнутого. Умеренные либералы объявили революцию «оконченной» 9 августа. Гизо под политикой Сопротивления понимал сопротивление «беспорядку, химерическим желаниям, революционным предприятиям». Принимая позитивные достижения французской революции и новое общество, основанное на принципах свободы и гражданского равенства, он отрицательно относился к периоду якобинской диктатуры и был противником методов революционного правления. Исходя из этого, политику Сопротивления Гизо именовал «либеральной и антиреволюционной»¹¹⁰.

«Движение» объединяло сторонников продолжения революционных преобразований в сфере внешней и внутренней политики. К группе Движения принадлежали активные участники Июльской революции, сторонники трехцветного знамени, составившие в ходе «Трех славных дней» исполнительную комиссию в Ратуше (Ж. Лаффит, Ж.-М. Лафайет, Дюпон). В области внутренней политики лидеры Движения выступали за дальнейшее реформирование политико-правовой системы Франции в сторону ее демократизации. Если умеренные круги Движения (генерал М.-Ж. Лафайет, О. Барро, Ж. Лаффит) признавали целесообразной концепцию невмешательства, принятую правительством Франции в качестве основополагающей линии внешней политики, то радикальные (Ф. Моген, генерал М. Ламарк) рассматривали события 1830 г. как начало коренных преобразований в Европе, настаивая на необходимости активного вооруженного вмешательства в дела соседних государств с целью содействия национально-освободительному движению и в целях территориального расширения Франции.

Несмотря на наличие острой и непрекращающейся политической борьбы между сторонниками политики Движения и Сопротивления, она не носила антагонистического характера. Речь уже не шла о кардинальном изменении существующих порядков, это уже не была борьба между Старым порядком и новой, постреволюционной Францией; разногласия происходили, прежде всего, по вопросам тактического характера, зачастую являясь средством борьбы за министерские посты и привилегии¹¹¹.

Только в первые годы после Июльской революции лидеры Движения занимали важные министерские посты (в первом правительстве Июльской монархии (министерство 11 августа – 2 ноября 1830) семь министров являлись сторонниками политики Сопротивления, четыре – сторонниками политики Движения. Командующим национальной гвардией стал генерал М.-Ж. Лафайет, О. Барро был назначен префектом округа Сены. Однако такое правительство являлось очень нестабильным в силу противоречий по вопросу о путях дальнейшего развития Франции, существовавших между министрами). С созданием министерства К. Перье (13 марта 1831 – 16 мая 1832) важнейшие министерские посты занимали сторонники политики Сопротивления.

К концу 1830-х, когда политический режим несколько окреп, между орлеанистами обнаружились расхождения по вопросу понимания прерогатив королевской власти. Борьба между теорией преобладания парламента и теорией преобладания короля обострилась во Франции во время политического кризиса, связанного с образованием коалиции против министерства графа Луи Моле (1837–1838). Моле, политик весьма образованный и умный, обладавший твердым характером, равно удаленный от догматичности Гизо и от оппортунизма Тьера, имел в глазах короля то неоценимое достоинство, что проявлял себя готовым проводить его линию и был убежденным сторонником необходимости влияния короля на государственные дела.

Доктрина сторонников сильной власти парламента в печати была сформулирована Дювержье де Горанном в работе «О принципах представительного образа правления и об их практическом применении», в которой о необходимости заменить «личное управление парламентским режимом»¹¹² и был сформулирован лозунг «Король царствует, но не управляет» (считается, что авторство этой формулировки принадлежит А. Тьеру), ставший девизом коалиции. Лидеры коалиции: Гизо, Тьер и Барро выступили с идеей создания ответственного министерства, признавая за королем право назначать министров, но с тем условием, что его выбор будет падать на лиц, указанных большинством палаты депутатов¹¹³. В то же время, именно тогда проявились разногласия между Тьером и Гизо по вопросу о прерогативах королевской власти. Если Тьер полагал, что король должен царствовать, а министры – управлять, то Гизо считал необходимым активное участие короля в управлении государством в согласии с палатами.

К 1840 г. партийно-политический спектр выглядел следующим образом. Либералы-орлеанисты разделились на правый центр во главе с Гизо; левый центр во главе с А. Тьером; близкую к нему «династическую левую» во главе с О. Барро и «среднюю партию» (незначительную группу под руководством А.-М. Дюпена, занимавшую промежуточное положение между обоими центрами).

Кроме различных направлений либералов, к парламентской оппозиции относилась группа легитимистов, возглавляемая в парламенте П.-А. Беррье. Для легитимистов Луи Филипп был узурпатором, «похитившим» корону у герцога Бордоского, имевшего права на престол благодаря двойному отречению: Карла X и герцога Ангулемского в Рамбуйе. Эта партия не была многочисленной; она рекрутировалась из парижской аристократии, из среды провинциального сельского дворянства; ее активно поддерживало духовенство. Наибольшее влияние легитимисты имели в Бретани и Вандее, где крестьяне в большинстве своем сохраняли верность легитимной монархии.

Легитимисты не являлись однородным течением; их можно разделить на три группы, каждая из которых отстаивала свой путь реставрации монархии. Существовала группа сторонников насильственных действий, считавших себя преемниками шуанов революции конца XVIII в. Этих сторонников «теории заговора» возглавлял герцог де Кар. Его стратегия была опробована в 1832 г. герцогиней Беррийской, матерью наследника трона Бурбонов, однако подготовка к запланированному восстанию была обнаружена раньше, чем оно вспыхнуло, хотя сама идея заговора продолжала существовать. Во-вторых, существовала названная выше легитимистская фракция в парламенте во главе с Беррье, убежденная в том, что монархию можно и нужно восстановить законным путем, участвуя в выборах и завоевав на них большинство. Беррье выступал за конституционную монархию, хотя и не сформулировал четко, насколько либеральной он ее видел. В-третьих, выделялось левое крыло, «народный легитимизм». Их тактика заключалась в перехвате инициативы у левых и восстановлении монархии путем референдума, т. е. законным, но не парламентским способом. Эта группа легитимистов была в числе первых, кто требовал расширения избирательного права, адресуя свою пропаганду массам. Их лидер, аббат де Женуд, был редактором «La Gazette de France», придерживающийся концепции монархии одновременно легитимной и демократической.

В начале 1830-х возникли тайные общества, республиканские по своим целям, которые пытались силой свергнуть режим Июльской монархии. Республиканцы не располагали такими финансовыми средствами, как легитимисты, но имели четкую организацию с подразделениями по всей Франции. Республиканцы последовательно создали целый ряд тайных обществ: «Общество друзей народа», «Общество прав человека», «Времен года» в Париже и «Общество мютюэлистов» в Лионе. В 1832 и 1834 гг. ими были организованы восстания в Париже, подавленные правительственными войсками. Республиканские лозунги звучали во время восстаний лионских ткачей в 1831 и 1834 гг. Последним в этой серии выступлений было республиканское восстание в Париже в 1839 г.

Первоначально требования республиканцев не шли дальше предоставления избирательных прав несколько большему числу французов, отмены наследственного звания пэра, предоставления нации права выбирать членов верхней палаты, муниципальных и департаментских советников. Лишь позднее республиканцы стали требовать всеобщего избирательного права. Лидерами республиканцев являлись Aparo, Гарнье-Пажес, Ледрю-Роллен. Оплот позиций республиканцев, газета «Le National», начавшая выходить 3 января 1830 г., во время внешнеполитических кризисов неизменно выступала за военное вмешательство Франции в европейскую политику, призванное отомстить за «позор» 1815 г.

Французская социалистическая партия образовалась вследствие раскола республиканцев. При основании «Общества прав человека» Годфруа Кавеньяк, перепечатывая в качестве программы «Декларацию прав человека и гражданина» 1793 г., для определения собственности дал определение не Конвента, а Робеспьера: «Собственность есть право каждого гражданина на пользование той частью материальных благ, которая обеспечивается ему по закону». Те республиканцы, которые признавали собственность естественным правом, отделились от него. В заявлении партии говорилось, что она имела в виду «не столько политические перемены, сколько социальное переустройство, равномерное распределение общественных повинностей и выгод, полное установление царства равенства»¹¹⁴. В 1839 г. партия приняла название коммунистической.

Особое направление левой оппозиции представляла основанная Луи Бланом в 1843 г. газета «La Réforme». Единственным представителем этой группы в парламенте был Ледрю-Роллен. Группа присоединилась к кампании в пользу избирательной реформы, но она требовала не частичного расширения избирательного корпуса, а всеобщего избирательного права.

Еще одну оппозиционную группу составляли бонапартисты, стремившиеся к свержению режима Июльской монархии Принц Луи Наполеон, племянник Наполеона, ставший в 1832 г., после смерти герцога Рейхштадтского, наследником наполеоновских притязаний, предпринял в 1836 г. в Страсбурге и 1840 г. в Булони попытки вооруженного захвата власти, закончившиеся неудачей. Однако после этих событий имя Луи-Наполеона стало известно широкой публике и приобрело определенную популярность. Правительство само неосторожно задело «наполеоновскую легенду», возвратив останки Наполеона во Францию (12 мая 1840 г. английское правительство согласилось возвратить Франции останки Наполеона I) и восстановив на Вандомской колонне его статую; французское общество пришло в состояние чрезвычайного возбуждения, в стране опять заговорили о победах, завоеваниях и естественных границах.

Помимо парламентской оппозиции в годы Июльской монархии существовали «партии», которые после падения режима будут оспаривать решающую роль в правительстве – католическая и социалистическая. Католическая партия стала формироваться после 1830 г., когда правительство официально порвало с духовенством и во Франции наступил резкий период антиклерикализма, в какой-то мере послуживший хорошим уроком для клерикалов: они в большинстве своем поняли невозможность восстановления клира как привилегированной корпорации (к тому же, в основном духовенство пополнялось из народной среды). Некоторые члены духовного сословия начали приходить к мысли, что им необходимо искать поддержку именно в народе. Так как народ требовал свободы, то и духовенство должно стать либеральным, вместо привилегий надо требовать от правительства свободы. Инициатива этой новой тактики принадлежала бывшим легитимистам. Ламеннэ, прежде один из ярых защитников абсолютизма, стал столь же ревностным защитником свободы. Он начал издавать газету «Будущее» («L’ Avenir»); главными сотрудниками издания были Монталамбер и Лакордер. Их программа была сформулирована Ламеннэ в письме к Монталамберу: «освободить религию от рабского подчинения правительствам… и завоевать вольности, гражданские вольности, конечной целью которых является свобода духа»¹¹⁵. В области внутренней политики они требовали отделения церкви от государства и свободы преподавания. В сфере внешней политики партия выступала за необходимость активного вмешательства в дела государств, борющихся за обретение независимости, оказания вооруженной помощи Бельгии, Польши и Италии.

Луи Филипп принял вызов, брошенный ему противниками трона, организовавшими в 1835–1836 гг. на жизнь короля несколько покушений. Он подверг заговорщиков и участников восстаний суровым преследованиям. Их десятками заключали в тюрьмы, высылали за границу. В сентябре 1835 г. правительство добилось издания серии репрессивных законов, которые несколько ограничивали свободу печати и полномочия судов присяжных заседателей, а также передавали политические дела в ведение простых уголовных судов, получивших право рассматривать их даже в отсутствие обвиняемых.

Глава 3
Идеология Гизо

Орлеанизм: идея либерально консервативного синтеза

Французский либерализм второй трети XIX в., именуемый по названию правящей Орлеанской династии орлеанизмом, явился ярким образцом умеренного либерализма, вобравшего в себя многие положения, традиционно приписываемые консерватизму. Исходя из этого, в классической французской историографии и в советской исторической науке либералов-орлеанистов традиционно относили к консерваторам, или, по крайней мере, подчеркивали их эволюцию в 1840-е в сторону «крайнего консерватизма» на том основании, что они противились проведению реформ социально-экономического и политического плана, в частности, реформы избирательной системы¹¹⁶. Современные исследователи также склонны определять политику орлеанистов в 1840-е как политику «социального консерватизма».

Действительно, до сих пор не прекращаются споры о том, что такое «либерализм», поскольку это мировоззрение отличается многовариантностью, наличием особых национальных течений. В этой связи представляется целесообразным использование «ситуативного определения» значения «либерализма» и его национальных моделей, когда применимо к каждому крупному историческому событию (или процессу) устанавливаются те, кто по отношению к нему являлся либералами, а кто – консерваторами.

Кроме того, нам представляется рискованным противопоставлять консерватизм либерализму, ибо между истинным консерватизмом и правильно понятым либерализмом гораздо больше общего, чем отличного. Это в полной мере применимо к либералам-орлеанистам. Анализируя деятельность французских умеренных либералов времен Июльской монархии, следует учитывать специфику французского классического либерализма, его отличие от либерализма англо-саксонского, прежде всего, его умеренный характер, что дает основание говорить о некоем «консервативном либерализме». Крупный французский исследователь Рене Ремой отмечал, что подобная концепция либерализма не исключала того, что этот либерализм был консервативным. Политический либерализм и социальная консервация – вот два столпа программы орлеанизма¹¹⁷.

Именно таковой считал свою политическую позицию Гизо, именуя себя сторонником «либеральной, консервативной и анти-революционной политики».

Для французского умеренного либерализма были характерны ценности, традиционно рассматриваемые как консервативные. Это нашло выражение во внутри- и внешнеполитических программах либералов. Прежде всего, это относится к их интерпретации основополагающей идеи либерализма – идеи свободы. Для либералов свобода, и прежде всего свобода политическая, была связана с огромной ответственностью человека за свои действия. Гизо полагал, что для эффективной реализации принципа политической свободы было необходимо наличие двух условий: во-первых, чтобы свобода стала признанным политическим правом, чтобы народы и правительства научились пользоваться своими правами на основе закона; во-вторых, чтобы страна и органы власти, пользуясь плодами политической свободы, осознали все ее трудности и опасности¹¹⁸.

Кроме того, Гизо полагал, что в правовом государстве (либеральная ценность) должно царствовать не только право, но и порядок (девиз орлеанистов – «Свобода и порядок»), а поэтому правовое государство должно быть сильным (консервативная ценность).

Гизо выступал за мирный, эволюционный путь развития общества, признавая революцию только как крайнее средство разрешения конфликта, когда все легальные методы сопротивления уже были исчерпаны. Отсюда высокая оценка им Июльской революции 1830 г., приведшей их к власти. Он постоянно подчеркивал ее умеренный, даже некий консервативный оттенок: Франция «хотела революции, которая не была бы революцией, и которая дала бы ей, одновременно, порядок и свободу»¹¹⁹. По его мнению, после Июльской революции «…следовало очистить великое событие от революционных элементов, замешанных в нем, и с которыми многие хотели связать его навсегда»¹²⁰.

Опора на традиции, идея преемственности – это базовые принципы консервативного мировоззрения. В то же время, эти идеи были характерны для французских умеренных либералов. Они исходили из необходимости примирения, компромисса между Старым порядком и революцией, то есть дореволюционной Францией и новым, постреволюционным обществом. Гизо полагал, что Франция должна активно использовать весь тот позитивный исторический опыт, накопленный за века, предшествовавшие 1789 году. В годы Реставрации, когда во Франции значительно возрос интерес к минувшей революции и существовала насущная необходимость определить пути дальнейшего развития государственности в этой стране, было очень важно помочь общественному мнению найти правильную точку зрения на революцию.

Кроме того, считая Революцию конца XVIII в. высшим этапом в развитии французской цивилизации, Гизо подчеркивал ее взаимосвязь с предшествующей и последующей историей Францией. В работе «Три поколения» он писал, что революция «продолжает свое течение и повсюду совершает завоевание; она полна сил и надежд. Она – дочь прошлого и мать будущего»¹²¹.

Консервативная идея необходимости следования традиции как базовой ценности нашла отражение в позиции, занятой либералами-орлеанистами по отношению к проектам дальнейшего реформирования французского общества. Во многом по причине отказа либералов осуществить ряд важных реформ, прежде всего реформу избирательного права, их называли консерваторами. Действительно, для умеренных либералов революция с установлением нового политического режима и новой Орлеанской династии являлась оконченной, и все усилия должны быть направлены не на дальнейшее совершенствование политических институтов, а на их стабилизацию, на упрочение уже достигнутого.

Либерально-консервативный синтез проявляется и в интерпретации французскими либералами категории равенства, которая является весьма важной и наиболее противоречивой. Для либералов-орлеанистов была характерна трактовка этого принципа, свойственная современным неоклассическим либералам и консерваторам, которые исходили из естественного неравенства людей, полагая, что люди не равны ни по биологическим параметрам, ни по уму, ни по нравственному облику. Как отмечал Гизо, идея равенства являлась разрушительной для прогресса общества, поскольку вела к нивелированию заслуг отдельной личности, к тому, что человек становится таким, как все: «Это нивелирование вместо справедливости, это постоянное обезглавливание социального корпуса вместо свободного развития всех его членов». Гизо полагал, что люди являются неравными по своим способностям, задаткам, чертам характера, талантам, добродетелям. Соответственно, в обществе существуют права, которые распределяются согласно неравенству, существующему в обществе, согласно заслугам каждого отдельного человека. К числу таких прав относятся политические права, в том числе избирательное право. Именно это неравенство людей, по мнению Гизо, «является одной из самых могущественных причин, которые притягивают людей друг к другу, делают их необходимыми друг для друга, и, таким образом, формируют общество»¹²².

Умеренные либералы были против немедленного расширения избирательного права во Франции, являясь сторонниками цензовой демократии и жестко увязывая собственность и политические права. По твердому убеждению либералов, начиная с Б. Констана, только собственность, предоставляющая достаточный досуг, дает человеку возможность осуществлять политические права.

Либералы-орлеанисты полагали, что дальнейшее расширение избирательного корпуса во Франции в тех условиях являлось бы преждевременным и даже опасным, поскольку в политическую жизнь оказались бы вовлечены совершенно не подготовленные для этого слои населения, не обладавшие должным образовательным уровнем¹²³.

Умеренность орлеанистов отчетливо проявилась в их отрицательном отношении к идеям народного суверенитета. Один из теоретиков умеренного либерализма П. Руайе-Коллар писал: «Претензии самой капризной и сумасбродной тирании не идут так далеко, как претензии народного суверенитета, потому что никакая тирания не свободна до такой степени от ответственности»¹²⁴. Для французских либералов было характерно обращение к кантианской этике: человек по природе своей несовершенен, он не может утверждать, что в каждую конкретную минуту обладает истиной. Поэтому и абсолютная власть, как и суверенитет, не может принадлежать никому – ни одному человеку, ни нескольким, ни всем людям. Гизо убежден, что право власти принадлежит не людям, а истине, разуму и справедливости, высшему божественному закону. Он писал: «Я не верю ни в божественное право, ни в суверенитет народа. Я верю в суверенитет разума, справедливости, права: это в них заключен легитимный суверенитет, который ищут и всегда будут искать люди, поскольку разум, правда и справедливость никогда не царствуют полно и неослабевающе. Никакой человек, никакое собрание людей не владеет и не может ими владеть… беспредельно»¹²⁵.

По мнению Гизо, в каждом обществе заключено определенное количество этих справедливых представлений о взаимных правах людей и их отношениях. Эти понятия существуют среди людей, составляющих данное общество, но распределены между ними неравномерно, в зависимости от умственного и нравственного развития человека. Поэтому необходимо собрать эти рассеянные частицы справедливости и разума и организовать их в правительство. Именно представительная форма правления, по мнению Гизо, разрешает эту задачу. Она заключается не в простой сумме голосов, а во всех институтах свободного государства: выборах, гласности, свободе слова, ответственности, системе разделения властей. Гизо был уверен, что представительная форма правления позволяет выделить все то количество истины, которое доступно данному обществу и превратить эту истину в единственную законную для данного общества власть.

Носителем политического разума и справедливости, по мнению Гизо, является средний класс, под которым он понимал очень широкую категорию, включавшую в себя все страты общества, кроме аристократии и беднейших слоев населения, то есть наемных рабочих и крестьян. Идея среднего класса как основы общества, как гаранта его процветания и стабильности – это сущность либеральной концепции орлеанистов.

Исходя из приведенной выше трактовки принципа народного суверенитета, нетрудно понять, что отношение умеренных либералов к носителю этого суверенитета, то есть к народу, было неоднозначным. Гизо писал в своих «Мемуарах»: «Поскольку я сражался с демократическими теориями и сопротивлялся народным страстям, мне часто говорили, что я не любил народ, не сочувствовал его нищете, не понимал его инстинктов, нужд, желаний». Он полагал, что любовь к народу может проявляться в разных формах: «Если любовь к народу заключается в том, чтобы разделять все его чувства, все его вкусы и уделять этому больше внимания, чем его интересам, быть по любому поводу склонным и готовым думать, чувствовать и действовать, как он… то это не моя позиция…» Гизо писал, что он любит народ с преданностью глубокой, но свободной, и несколько беспокойной; он готов служить ему, но не быть его рабом, не потворствовать любым его желаниям и идеям. Для Гизо любить народ – это, прежде всего, его уважать, а значит, не обманывать его, и не позволять народу обманывать самого себя: «Ему предлагают суверенитет; ему обещают полное счастье; ему говорят, что он имеет право управлять государством, и достоин всех радостей жизни. Я никогда не повторял эту вульгарную лесть; я считал, что народ имел право… стать способным и достойным быть свободным, то есть вносить свой вклад в развитие общества»¹²⁶.

Исходя из своего отношения к идее народного суверенитета, умеренные либералы отрицательно относились к идее о необходимости легитимации власти большинства, то есть к демократии. Такой подход был характерен для большинства либералов того времени: демократия в смысле народовластия, по их мнению, могла привести общество только к анархии или к диктатуре. По словам Гизо, «справедливость и мудрость отнюдь не всегда встречаются в желаниях численного большинства»¹²⁷. В работе «О демократии во Франции», написанной в январе 1849 г., то есть под прямым впечатлением от событий февральской революции 1848 г. во Франции, Гизо называл демократию «величайшим из зол, которое подтачивает и разрушает правительства и свободы, достоинство и счастье граждан»¹²⁸.

Впоследствии Гизо более взвешенно подходил к этой проблеме, отмечая, что демократия играет большую роль в современном ему обществе, но политическое развитие, по его мнению, не исчерпывалось только ею: демократия – это «сок, который питает корни и циркулирует в ветвях дерева, но она не является самим деревом, с его цветами и плодами. Она – ветер, который дует и гонит вперед корабли, но она не является ни солнцем, которое освещает дорогу, ни компасом, который ими управляет. Демократия имеет дух прогресса, но у нее нет дара предохранения и предвидения. Она слишком легко возбуждается и слишком слабо сопротивляется»¹²⁹.

Выше отмечалась, что как в советских, так и во французских исследованиях прежних лет подчеркивалась эволюция «вправо» французских либералов в 1840-е. Скорее всего, французские либералы, находившиеся у власти, которых современники зачастую справедливо обвиняли в доктринерстве, напротив, не до конца осознавали, что решение новых задач, выдвинутых новыми обстоятельствами, было невозможно в рамках прежних доктрин. Как справедливо отмечал Дж. Грей, «если вообще и возможна стабильность в политике, то ее обеспечивают постоянные изменения, а не застывший характер структуры основных свобод и легалистских конструкций»¹³⁰.

Это в итоге признали сами умеренные либералы. В частности, Гизо писал в 1847 г.: «…Мы являемся решительными консерваторами… Но в то же время… мы решили быть консерваторами разумными. Мы верим, что для самых консервативных правительств существует долг и необходимость признать и осуществить без колебаний изменения, которых требуют социальные нужды, рожденные новым состоянием дел и духа… Если они будут отклонены, то это приведет… сначала к глубокой болезни, потом к продолжительной борьбе, и, рано или поздно, к ужасному взрыву»¹³¹.

Эту же мысль Гизо развивал после крушения режима Июльской монархии. В работе «Наши надежды и наши разочарования» (1855 г.) он писал, что после периода испытаний и потрясений общество просит у власти только порядка, как основного условия его существования. Но оно не может долго довольствоваться только этим; «активные силы развиваются в состоянии покоя, общество просыпается…» Он отмечал, что если правительство не способно удовлетворить потребности общества в развитии, если оно не может обеспечить общественный прогресс, «то оно оказывается неспособным осуществлять задачу обеспечения порядка и общественной безопасности; тогда правительство и нация или отдалятся друг от друга, или вместе погибнут во взаимной антипатии…»¹³². Как видим, через семь лет после своей отставки Гизо понимал, что общество нуждается не только в спокойствии и порядке, но и в постоянном развитии, в движении вперед, которое возможно путем осуществления хорошо продуманных и детально разработанных реформ.

Итак, либерализм времен Июльской монархии – это умеренное политическое течение. Либералы-орлеанисты зачастую исповедовали ценности, которые в настоящее время считаются прерогативой консерваторов. В отличие от либерализма англо-саксонского, французский либерализм носил доктринерский, бескомпромиссный характер, что дает основание говорить о некоем «консервативном либерализме». Такая верность изначально провозглашенным принципам и доктринам имела для французского либерализма двоякие последствия: она снискала ему репутацию негибкого, чуждого духу реформ, в первую очередь социального плана, но это же доктринерство позволило ему избежать конъюнктурных изменений на крутых поворотах истории.

Гизо – теоретик власти. Теория представительного правления

Сложнейшие проблемы парламентаризма, представительного правления, создания правового государства всегда были в центре внимания Франсуа Гизо, начиная с его работы 1816 года «О представительном правлении» и заканчивая его самыми поздними произведениями, относящимися ко второй половине XIX века («Три поколения», 1863 г.). Большой интерес представляет изучение его взглядов как видного социолога, историка и политического деятеля на проблемы парламентаризма и определение возможной эволюции в его взглядах. Сразу можно отметить, что точка зрения Гизо не была застывшей, неизменной, несмотря на свойственный ему догматизм и доктринерство; она эволюционировала по мере развития общества, изменения политической и социально-экономической реальности. В то же время, Гизо нельзя назвать оппортунистом, как его политического соратника Руайе-Коллара, во взглядах Гизо было гораздо больше постоянства относительно основных положений его теории. Не случайно, что в сборник его работ, опубликованный в 1869 г. «Mélangés politiques et historiques» вошли работы, написанные им в годы Реставрации. Это означает, что Гизо остался верен тем идеям, которые он защищал в первой трети XIX века, будучи молодым политиком.

Гизо всегда был противником абсолютизма и сторонником конституционной монархии, считая ее идеальной формой государственного устройства, которая была установлена во Франции на основе конституционной Хартии 1814 г. Он был противником установления во Франции республиканской формы правления, считая, что пятнадцать веков монархического правления не создали во Франции благоприятных условий для республики. В то же время, саму идею существования республики он допускал, высоко оценивая республиканский строй в США.

Итак, залог прочности государственного устройства заключался для Гизо в конституционной монархии и Хартии 1814 г. Он писал в своих «Мемуарах»: «Наследственная монархия, превратившаяся в монархию конституционную, заключала в себе, по моему мнению, все условия прочности и представлялась надежным поприщем для примирения сословий и партий, так яростно враждовавших когда-то между собой»¹³³.

Как справедливо отмечал Гизо в работе «О правительстве во Франции со времен Реставрации и о современном министерстве» (1820 г.), если «либералы требовали всей Хартии, то роялисты – ничего, кроме хартии»¹³⁴. Хартия, устанавливавшая во Франции новое государственное устройство на штыках интервентов, была далеко неоднозначно встречена во французском обществе и вызвала самые разнородные чувства, которые, впрочем, как отмечал Лависс, сходились в одном: в недоверии и недовольстве ею. В отношении Хартии Гизо занял позицию «золотой середины»: он соглашался, что правление, установленное Хартией, носило на себе следы иноземного влияния и «имело физиономию несколько странную», но добавлял, что в 1814 г. задумываться об этом было некогда: обстоятельства требовали непременного преобразования прежней монархической власти, а Хартия из всех других способов этого преобразования представлялась наилучшей: она была делом необходимости, неизбежным следствием, вытекавшим из обстановки, сложившейся во Франции¹³⁵. Гизо так писал о Хартии в своих «Мемуарах»: «Взятая сама по себе и несмотря на свои собственные несовершенства и на возражения своих противников, Хартия была удобоисполнимою политической машиной; власть и свобода находили в ней одинаковые средства для своих действий и для своей защиты, и не настолько, вообще, плох был механизм, сколько были плохи приставленные к нему работники»¹³⁶. Как справедливо отмечал французский исследователь Д. Бажж, Хартия была необходимой, разумной и своевременной, но в то же время, она была лишь политическим инструментом, и все зависело от того, как ею воспользуются на практике. Следует отметить, что французские либералы периода реставрации далеко неоднозначно отнеслись к Хартии. По верному замечанию французского государственного деятеля правого спектра Бартелеми, если партия независимых (более радикальные либералы) видела в Хартии только первый шаг на пути к будущему, то доктринеры (более умеренные либералы) считали порядок, установленный Хартией, «абсолютно хорошим»¹³⁷. Но если Руайе-Коллар рассматривал Хартию только как текст для комментариев, то Гизо, как верно отмечал Д. Бажж, видел в ней материал, из которого можно создать нечто новое. Хартия не была для Гизо десятью заповедями, раз и навсегда данными; она явилась только инструментом, с помощью которого можно было проводить свою политику и направлять ее в нужное русло согласно обстоятельствам¹³⁸.

В первые годы существования режима Реставрации, во время правления министерства Ришелье и господства «бесподобной палаты» среди доктринеров преобладала точка зрения Руайе-Коллара, в основу своей концепции поставившего сильную королевскую власть. Палате депутатов он отводил чисто совещательную роль: она должна только доводить до сведения короля различные мнения, существующие в обществе. Это было естественно в условиях ультрароялистской реакции «бесподобной палаты»: если бы такая палата располагала неограниченной властью, то это грозило бы отказом от основных положений Хартии 1814 г., поэтому в этих условиях Руайе-Коллар защищал идею сильной королевской власти, а не парламента. Гизо был согласен с мнением Руайе-Коллара о том, что всевластие палат ведет к узурпации власти, к тому, что, несмотря на провозглашенные политические свободы, на самом деле политические права будут отсутствовать, поэтому именно реставрированная королевская власть должна быть точкой опоры в обществе¹³⁹. В работе «Три поколения» Гизо отмечал, что в то время он, тогда еще не заседавшей в Палате депутатов (ему еще не было сорока лет), полностью одобрял политику своих политических товарищей, направленную против «мстительной власти палаты 1815 года, и их усердие защитить от ее притязаний королевскую власть»¹⁴⁰. В то же время, он подчеркивал, что, несмотря на то, что он «оказывал… партии сопротивления свое самое старательное содействие, теория… об основных властях государства…его отнюдь не удовлетворяла»¹⁴¹. Гизо занял свойственную ему позицию «золотой середины», стремясь соединить идею сильной королевской власти с парламентским образом правления по примеру Великобритании. Эти мысли нашли свое выражение в работе «О представительном правлении и о современном положении Франции» (1816 г.), которая была направлена против учений теоретиков крайних партий Витролля (лидер ультрароялистов) и Б. Констана (лидер независимых). Как отмечал

В. А. Бутенко, Гизо, знавший английский государственный строй лучше Руайе-Коллара, не мог так легко осудить систему парламентского министерства¹⁴². В то же время, его личное прошлое в гораздо меньшей степени связывало его с принципом легитимизма и династией Бурбонов, чем прошлое Руайе-Коллара, что давало Гизо возможность более беспристрастно оценить положение королевской власти во Франции. Поэтому после 1820 г., когда ультрароялистская реакция перешла в наступление, и доктринеры оказались в оппозиции правительству, политическая система, построенная Руайе-Колларом, потерпела неудачу, и именно Гизо взял на себя задачу создать новую теорию для своей партии – теорию парламентаризма. В работе «О представительном правлении» сущность английской парламентской системы Гизо видел не в том, что фактическое руководство перешло в руки Палаты общин, а том, что «правительство решилось поместиться в недрах самих палат, установить здесь центр своей деятельности и управлять… среди них и посредством них»¹⁴³. Как видим, Гизо призывал к гармоничному взаимодействию королевской власти, правительства и парламента, к совместной работе всех ветвей власти. В 1816 г. Гизо, прежде всего, делал упор именно на взаимодействии, а не на разделении властей, как Руайе-Коллар. Гизо настаивал в это время на слиянии законодательной и исполнительной власти: «Так как общество одно, то и правительство тоже должно быть одно»¹⁴⁴. В этой работе Гизо называл теорию разделения властей «напрасной», считая, что она вносит дисбаланс в политическую систему, так как правительство и парламент, по его мнению, при системе разделения властей будут находиться в постоянной вражде друг с другом, и борьба между ними закончится либо разрушением наиболее слабого элемента, либо слиянием ветвей власти. Поэтому власть, по мнению Гизо, должна быть единой в своей основе, хотя и раздельной внешне¹⁴⁵. Гизо ни в коем случае не отвергал сам принцип разделения властей, но выступал за согласованные действия различных ветвей власти, настаивая на их гармоничном взаимодействии и внутреннем единстве. Он полагал, что согласно теории разделения властей, король представляет собой правительство, Палата депутатов – оппозицию, а Палата пэров – посредника между ними. В действительности же, напротив, король, Палата пэров и Палата депутатов должны составлять одну и ту же власть, которая управляет соединенной силой этих трех элементов. При этом оппозиция, существующая в парламенте, является, по мнению Гизо, оппозицией внутренней, которая действует в самом правительстве. Такая оппозиция, считал Гизо, является своеобразным средством устрашения власти, когда одно наличие оппозиции будет обязывать правительство быть мудрым и твердым¹⁴⁶.

Гизо не рассматривал вопрос о том, как эта гармония между властями должна осуществляться на практике. Он ссылался только на право роспуска палаты и на «законное» влияние, которое должно оказывать на выборах правительство, а также был убежден в необходимости сильной королевской власти. Гизо писал: «Мы далеки от того, чтобы думать, что природа представительного правления обязывает короля быть только королем-лентяем или азиатским монархом, за которого управляет визирь»¹⁴⁷. Гизо продолжал: «Только король хочет и может действовать, он один имеет право желать власти и управлять. Министры же только освещают волю короля, это не только их долг, но и необходимость, поскольку без воли короля министры – это ничто, они ничего не могут без него¹⁴⁸. Таким образом, именно король, по мысли Гизо, определяет политический курс страны, министры являются лишь исполнителями его воли; их основная обязанность – доводить мнение короля до сведения парламента, а мнение палат до сведения короля. Что касается ответственности министров за акты королевской власти, то ответственные министры, по мнению Гизо, вовсе не получают инициативы в делах управления. Принимая свои портфели, они лишь «подтверждают, что взгляды и намерения короля вполне совпадают с их собственными, или, что они надеются приобрести на взгляды короля достаточное влияние, чтобы не бояться скомпрометировать себя, исполняя его намерения»¹⁴⁹.

В вопросе о законодательной инициативе Гизо в этот период решительно встает на сторону королевской власти. В руках палат, которые, по его мнению, являются по отношению к правительству «естественно нападающей властью», законодательная инициатива неизбежно превращается в «орудие агитации и беспорядка». С ее помощью парламент будет бороться с правительством, а правительство, все время вынужденное защищаться, всегда будет слабым и неустойчивым, и либо погибнет само, или сокрушит власть палат¹⁵⁰. Гизо подчеркивал, что если в Англии право законодательной инициативы принадлежит парламенту, то это не потому, что оно должно ему принадлежать, а потому, что парламент в Англии является центром сосредоточения власти. Парламент является инструментом, с помощью которого король управляет. Во Франции же право законодательной инициативы должно принадлежать именно королю, а не парламенту, поскольку именно королевская власть, по мнению Гизо, являлась центральным органом власти¹⁵¹.

Гизо справедливо полагал, что после пережитых Францией революционных потрясений общество нуждалось в существовании некоего авторитета, внушавшего бы уважение и доверие. Таким авторитетом, по его мнению, могла быть только реставрированная королевская власть: «Король должен говорить, приказывать и предлагать»¹⁵², а не замыкаться в себе и не быть пассивным под предлогом своей неприкосновенности и ответственности министров¹⁵³.

Гизо неоднократно подчеркивал, что система парламентского правления находилась во Франции только в стадии становления, во Франции, в отличие от Великобритании, не было опыта парламентской деятельности. Поэтому революция, целями которой были свобода и справедливость (под которой Гизо понимал справедливые, то есть равные для всех граждан, законы), закончилась борьбой политических групп за власть. Эта борьба не только не прекратилась после 1814 г., но разгорелась с новой силой. В таких условиях, считал Гизо, только королевская власть могла быть посредником между противоборствующими общественными интересами¹⁵⁴. Отсюда вытекала основная задача королевской власти: стремиться быть надклассовой, внепартийной силой, которая смогла бы объединить под своей эгидой все общество¹⁵⁵.

В феврале 1820 г. ремесленником Лувелем был убит племянник короля герцог Беррийский. Ультрароялисты добились от Людовика XVIII отставки Деказа; к власти пришло министерство герцога Ришелье. После выборов 1820 г. большинство в Палате депутатов заняли ультрароялисты. Лидеры группы доктринеров – Гизо, Руайе-Коллар, Барант, К. Жордан – были лишены своих должностей в Государственном совете. Гизо сохранил за собой преподавательскую деятельность в Сорбонне. Еще до начала своего курса лекций по новой истории он опубликовал несколько работ по важнейшим политическим вопросам, стоявшим перед Францией в тот период: «О правительстве во Франции со времен Реставрации и о современном министерстве» (1820), через несколько месяцев – «О средствах управления и об оппозиции в современном положении Франции», «О заговорах и о политическом правосудии» (1821), «О смертной казни по политическим вопросам» (1822), в которых выступил против политики правительств Реставрации, которые все больше склонялись на сторону ультрароялистов. Впоследствии, уже после падения режима Июльской монархии, в своих «Мемуарах» он отмечал, что и в 1850-е он мог подписаться под каждым словом, написанным им в годы Реставрации: «Тридцать шесть лет прошло. За этот долгий период времени, в течение восемнадцати лет я принимал участие в работе моего поколения по созданию свободного правительства. Это правительство было сметено. Однако, и я заявляю это без скептических колебаний и без ложной скромности: то, что я написал в 1821 г. о средствах управления и об оппозиции в современной Франции, я и сегодня перечитываю с удовлетворением и почти со всем согласен»¹⁵⁶. Гизо писал в «Мемуарах», что в этих работах он пытался опровергнуть мнение большей части консерваторов, согласно которому после всех смут и переворотов во Франции не мог утвердиться стабильный режим. Наоборот, он утверждал, что конституционная Хартия предоставляла такую возможность, и исполнение этой сложной задачи зависело от всей французской нации. Он подчеркивал, что никакая человеческая мудрость не в состоянии спасти народ, если он сам ничего не сделает для своего спасения¹⁵⁷. Власть, со своей стороны, должна удовлетворять насущные нужды и потребности общества, именно в этом она черпает свою поддержку и опору. По мнению Гизо, одной из причин ослабления королевской власти во Франции в XVIII в. явилось именно то, что все связи, соединявшие прежде правительство и народ, были расторгнуты самим правительством¹⁵⁸. Он отмечал, что люди, управляющие государством, часто впадают в заблуждение: они считают, что власть самодостаточна, что она имеет свою собственную силу, свою жизнь, не только отличную, но и независимую от жизни общества: «Министры, префекты, мэры, солдаты – это то, что власть называет средствами управления, и когда она ими владеет… она полагает, что управляет, и удивляется, встречая на своем пути препятствия, потому что она не владеет своим народом, как своими агентами»¹⁵⁹. Истинные средства управления, по мнению Гизо, заключены в недрах самого общества и не могут быть отделены от него: «Слава Богу, человечество не является полем, возделываемым землепашцем; человеческое общество само производит свои самые прочные средства управления»¹⁶⁰. Гизо разделял гражданское общество и политическое. В работе «О демократии во Франции» он так определяет эти понятия: гражданское общество – это «семья, собственность во всех видах: земля, капитал или зарплата; труд во всех его формах: индивидуальный или коллективный, интеллектуальный или ручной; положение людей в обществе и отношения между людьми, которые приводят к семье, собственности и труду…»¹⁶¹. Итак, гражданское общество – это сфера частных, личных отношений граждан, без вмешательства органов власти. Политическое общество – это отношения, возникающие между людьми в их взаимодействиях с правительством, то есть с органами власти¹⁶². Взаимодействие власти и гражданского общества Гизо рассматривал в двух аспектах: во-первых, власть как бы договаривается с общей массой граждан, которых она непосредственно не видит и с которыми она непосредственно не общается; во-вторых, непосредственные отношения с индивидами, которые находятся в прямых отношениях с государственной властью, то есть с должностными лицами. Поэтому «воздействовать на массы и управлять посредством индивидов – это и означает управлять»¹⁶³. Гизо отмечал, что из этих двух аспектов власть часто забывает первый. В этом, по его мнению, заключается фатальная ошибка, поскольку именно в массах, в самом народе власть должна черпать свою важнейшую силу, свои средства управления¹⁶⁴. Гизо приводит такой пример: с 1795 по 1799 гг. Директория пыталась управлять Францией, но напрасно; это правительство, по его мнению, преклонялось перед индивидуальными интересами и было неспособно подняться до интересов страны. Люди, стоявшие во главе государства, как и большинство чиновников, занимались только собой, «одна Франция была забыта»¹⁶⁵. Что сделал Наполеон? «Он отнюдь не забыл индивидов, но он в первую очередь занимался массами. Он сделал кое-что для каждого из своих приближенных и многое для народа, который был далеко от него. Он признавал его нужды, понимал его чаяния… и стал «общественным» деятелем»¹⁶⁶. Наполеоновский режим пал. Означало ли это, спрашивал Гизо, что Наполеон пренебрег личными интересами своего окружения? Нет, конечно: «никогда еще человек не был окружен таким кортежем индивидуальных интересов; никогда человек не имел больше средств и большего искусства руководить людьми. Но в то же время, он забыл Францию. Он не находил больше в чувствах и интересах нации свои главные средства управления»¹⁶⁷. Как видим, именно нация, общественное мнение являются для Гизо основой сильной власти. В умении договариваться с массами, по его мнению, заключается «великая пружина власти»¹⁶⁸. Гизо приводит слова Христа: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные. Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». (Ев. от Марка, гл. 2, стих 17). Задача власти, по мысли Гизо, заключается в том же самом: она имеет дело, главным образом, с социальными болезнями. Ее искусство состоит в том, чтобы находить в самом обществе точку опоры…»¹⁶⁹