Kitabı oxu: «Арина Родионовна»

Şrift:

© Надежда Белякова, 2020

© Художник – Надежда Белякова, 2020

© Интернациональный Союз писателей, 2020

Надежда Белякова родилась и выросла в Москве.

Училась в художественной школе им В. Серова. Окончила Московский полиграфический институт и стала художником-иллюстратором. Работая над оформлением книг в различных издательствах, писала свою прозу: сказки, рассказы и повести, которые издала и продолжает издавать. Это книги: «Ругачёвские чудеса», «Отделение виолончели», «Конкурс», «Кузнецкий мост и Маргарита», «Сказки Надежды», «Сказки мухи Жужжалки», «Сказки библиотечного Сквознячка», «Сказки», «Чудо-нитка» и другие.

Глава 1

Живёт в нашем Ругачёво красавица Арина Родионовна. Настоящая красавица, а не такая, как в модных журналах: вобла сушёная, вместо лица – один ботокс да татуаж пластиковой наклейкой на силиконовой улыбке красуется. Не такая, а дивная красавица – очаровательная толстушка двадцати лет. Полная пышечка-сдоба с голубыми глазами-незабудками и миловидным курносым личиком, украшенным россыпью веснушек. Уважительное и полное её имя – Арина Родионовна, поэтому её прозвали ещё в школе шутливо: Радио, Радионовна или Арина Радионовна. Но осталась позади школа, а вместе с нею и прозвища и детские годы. И стала наша Аринушка – Ариной, а иной раз и официально – Ариной Родионовной.

Но главное, что выросла наша Аринушка такая рукодельница! Чуть свободный вечерок – не скучает, строчит на машинке, делает свой авторский пэчворк, как стало модно называть в последнее время наше исконное лоскутное шитьё. Арина и дом украсила лоскутным шитьём, и, фантазируя, создавала из него смелые модели одежды, которые сама и носила вместо магазинной, покупной. И это всегда выделяло её из повседневного облика жителей Ругачёво.

И сама нафантазирует иной раз обнову, но, конечно, порой и журналами, и моделями в интернете вдохновляется. Так и в этот вечер – вертелась перед зеркалом, примеряя и критически осматривая и себя, и своё шитье. Закалывала, где нужно исправить. Опять строчила. А ведь уже поздно. За окном темно. Утро следующего дня – будний день в Ругачёво. Но успела засветло дошить как задумала. И поэтому Арина пошла в достроченной накануне ею разноцветной, но изысканной, артистично выполненной, на тему русского ватника куртке. На ней надета длинная, несколько хиппарская, но с фольклорным оттенком юбка.

Встреченные ею у дома бабки, баба Надя и баба Люба, заохали от восхищения.

И Арина, довольная тем, что, судя по тому, как бабульки осматривают её обнову, вещь удалась, приветливо поздоровалась с ними:

– Здрасьте, бабули! Как здоровье, баба Люба? Как спалось, баба Надя?

Словоохотливые бабульки, весело и приветливо кивая в ответ, поздоровались с нею:

– Спасибо! Всё слава Богу! И тебе не хворать, Аринушка! Ну ты рукодельница! Опять обнова! Ну ты прям цветок! Но разве ж нынче этим мужиков залавливают? Эх! Так и прострочишь на бабкином «Зингере» всю свою молодость! Таперячи на ДискотЭку ходить нужно! Там как раз потёмки. Ну, чё смеёшься-то? Чё смеёшься? Думаешь, если у бабы Любы зубов нет, то и мозги тоже выпали? Умная ты, да только глупая! Жалею я тебя!

Арина только рассмеялась в ответ:

– Ой! Баба Люба! Уж ты присоветуешь! Мужики не караси, чего ж их ловить-то! А мне и без дискотек не скучно! На работе целый день танцую по столовке. До смены нужно успеть рабочим завтрак на пятьдесят персон сделать.

Ну, я побежала!

Когда Арина вошла в столовую, её напарница Мария Ивановна, женщина лет сорока, уже хлопотала, приготавливая столовую к приходу посетителей. Арина переоделась в белый халат и поварской колпак. С удовольствием разглаживая свой новый наряд, уже наброшенный на вешалку, повертела перед собой, полюбовалась и повесила в шкафчик в подсобку, достав оттуда отложенные накануне вырезки новых рецептов блюд. Ведь кроме рукоделия она и кулинарией увлекалась. Она была поварихой в столовой частной фирмы, в которой работали строители. Она собирала рецепты и готовила по ним порой изысканные блюда. На удивление своей напарницы, Марии Ивановны, не уносила ничего домой, а готовила с фантазией. Арина относилась к продуктам как художник к краскам. Второй повар на этой кухне, её помощница Мария Ивановна, пришла раньше Арины. Арина вошла, поздоровалась и достала ещё не испробованные ею рецепты. Разложила их на столе, явно затевая что-то новенькое.

Мария Ивановна, протирая тряпкой столы, это сразу приметила. И, видя, как внимательно Арина изучает новый рецепт, что-то съязвила, но всё равно было видно, что Арина ей по сердцу:

– Арина Родионовна пожаловала! Ну, опять какое-нибудь «Блян Манжэ» запузыришь? И меня к глупостям приучаешь! Ой! Арина! Выдумщица ты!

А по мне так омлет на завтрак, в обед компот – вот и все кружева!

Мужиков тоже, знаешь, баловать не рекомендуется. Младенчиков – и тех закаливают. А уж с этими точно построже надо бы! А ты всё витаешь, Пушкина поджидаешь!

Но у Арины на эти слова было своё мнение:

– Мария Ивановна! Но ведь мы весь день на работе! Время и так, и так пройдёт, так лучше, чтобы было интересно, творчески. Хозяин фирмы деньги на продукты отпускает, можно выбрать, с чем работать.

Но Мария Ивановна к вопросу продуктов относилась очень строго:

– Вот именно! С умом средства выделяет! Чтоб мы и себя в ущерб столовой не обидели! А ты то «Ужин Клеопатры» затеваешь для рабочих, то вместо харчо суп версало…

– Да не версало, а «супэ дё ла Версаль»! – опять поправила её Арина.

Но Мария Ивановна возразила:

– Да один хрен, Аринушка! Мужику нужно, чтоб сытно было – и баста! Они ж копают весь день! Кирпичи ворочают! А ты всё выдрючиваешься! – по-простецки обобщила Мария Ивановна, чем уже не на шутку задела Арину.

– Не выдрючиваюсь я! Просто для меня продукты как краски для художника. Я хочу с ними работать, изучать новые и придумывать свои рецепты.

И с этими словами Арина достала папку с вырезками из разных журналов с уже воплощёнными рецептами собранных ею кулинарных изысков и ещё не испробованными. Положила туда новые рецепты и выбрала рецепт на этот день. Но, судя по тому, как низко склонилась она над своей папкой, Мария Ивановна поняла, что напрасно она так перебрала с утра пораньше с критикой. И поэтому она обратилась к Арине:

– Понятно! «Сенька-поп, зачем пришел? За краской!» Ну да! У тебя ж не семеро по лавкам! Молодая ты! Тут перекусила – и порядок! Ну, чего на сегодня затеяла? Какие нынче извращения мариновать будем? Какого-то Пушкина ждёшь, Арина Родионовна, чтоб нянчить до седых, – закончила она примирительно, чтобы не портить рабочий день.

И вот спелая кустодиевская пышногрудая красавица лет двадцати и её помощница Мария Ивановна принялись колдовать у плиты. А за окном так по-весеннему разгалделись вороны. И таяли сугробы, словно забытое мороженое на празднике с зажигательными танцами. Весенний джаз капели по крыше и по навесу над входом радовал приближением ранней в том году весны.

Работа ещё не началась. Но кухня уже кипит, шипит и пылает.

Арина, обрадованная тем, что минутка препирательств завершена, торжественно объявила:

– Сегодня готовим «Рев дю сюльтан».

– Арина! Да это ж как есть-то, если и не выговорить! – возмутилась Мария Ивановна, но уже без былого напора, потому что пора было расставлять хлебницы с нарезанным хлебом.

Обе поварихи начали расставлять на столах хлебницы с хлебом, после этого Арина прикрепила на стену выбранный рецепт и стала читать его вслух:

– Это французское название, а по-русски – «Мечта султана», берём десяток яиц и…

Тут её опять перебила Мария Ивановна, прыская от смеха:

– Ну, это ясно-понятно, с чего султан начинается, то есть его мечта. Ну ладно тебе, Арина, уж и пошутить нельзя!

И, несмотря на препирательства, работа всё же началась. Зашумели плиты столовой для сезонных рабочих. И обе стали готовить завтрак для рабочих и задуманный Ариной изыск к обеду.

Тут первым в столовую пришёл Толик с гитарой на плече, как обычно. Достаточно было беглого взгляда, чтобы догадаться, что Толик явился после бурно проведённой ночи. Он оглянулся и, быстро достав носки из кармана, воровато надел их, пока не видели дамы, колдующие у плит. Потом крикнул им из зала столовой:

– С добрым утром, милые дамы! Как вкусно у вас всегда пахнет!

Арина, видя его, вспыхнула румянцем на щеках и загорелась от нахлынувшей нежности к этому красавцу – Казанове местного значения. Она была тайно влюблена в Толика, прораба одной из бригад сезонных рабочих, красавца и сердцееда тридцати лет. Но ничего, кроме страданий, эта влюблённость ей не принесла. И её напарница, Мария Ивановна, вынесла ему стандартный завтрак на подносе, потом продолжила раскладывать хлебницы с хлебом, стаканы с бумажными салфетками – готовить столовую к завтраку строителей. Обе заметно оживились, увидев обаятельного и бесшабашного Толика.

– Аринушка, душа моя! Арина Родионовна! Дай кофейку! И покрепче! Отчего я не Пушкин?! Все беды на земле оттого, что не на тех женятся! Вот если бы Пушкин женился на Арине Родионовне! – притворно трагически восклицал Толик, пока Арина готовила ему хороший, крепкий кофе. Но и Мария Ивановна «вставила свои пять копеек» в общую топку разговора:

– Вот именно, Толик! До сих пор огурчиком бегал бы! И до сих пор песни бы пел!

Толик, вдыхая аромат кофе, полностью согласился с нею:

– Точно! Все мы мужики такие… даже если и Пушкины! А, кстати, и я вам своё новенькое спою, – сказал Толик и взял гитару.

Одновременно на салфетках что-то увлеченно стал писать. Дописал. Он явно доволен. Берет гитару, пробует петь только что сочинённую песню «Треугольники любви», подбирая аккорды. Тут в зал столовой вошла Арина с горячим кофе, который так обрадовал Толика, но сначала он решил спеть своим первым слушательницам. Мария Ивановна съязвила:

– Ой! Ой! Ранний ты наш! Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!

Но Толик запел, и неплохо запел, несмотря ни на какие препятствия:

 
Треугольники любви Бермудскими бывают.
Пропадаем мы в них, словно в вечность канув.
 
 
Треугольники любви Лабиринтом Кносским.
Бродим в них до зари в бессонницы обносках.
 
 
Треугольники любви жаждут биссектрисы.
Разделите же их!
Да не делится искренность!
 
 
Треугольники любви – ветви древа.
Что в Эдеме проросло, яблоком созрело.
 

Толик пел, а дамы заслушались, забыв о своей работе. Но вдруг Мария Ивановна взглянула на Арину – и даже расстроилась, видя, какими влюблёнными глазами та смотрела на шалопута и разгильдяя Толика. Тут уж Мария Ивановна, едва дождавшись, когда Толик закончит свое выступление, тотчас – руки в боки и ну возмущаться, выразительно покачивая большим столовским половником:

– Толик! Треугольный ты наш! Что ж это ты такое поёшь! Ты о единственной и неповторимой любви девушкам-то пел бы! Треугольники? Хм… Я б тебя за все твои треугольники так отделала!

Но негодование Марии Ивановны нисколько не помешало Толику с наслаждением допить прекрасный кофе, украшенный премудростями кулинарных фантазий Арины.

А потом Толик в ответ Марии Ивановне, перебирая струны гитары, примирительно выдал Окуджаву, кивая на её половник:

– Вот, Мария Ивановна, если б не это: «Мы были б счастливы! Куда же гонишь ты своих коней?!» Подумайте, Мария Ивановна! Вы слишком строги! – высказался он, подчеркнув свое мнение бравурным аккордом, и, театрально изображая нарочитый испуг, убежал из зала столовой, подмигнув Арине на прощанье.

Конечно, Марии Ивановне он тоже был симпатичен, но она почти по-матерински жалела Арину, безответно влюбленную в Толика. В сердцах она пробормотала себе под нос, потому как сердилась на шалопута Толика: «Бывают люди, а бывают на блюде!»

А прораб Толик уже работал, отчитывал рабочих, распределял работу между ними. А из окна кухни любовалась Толиком Арина. Там она кашеварила, крутилась с большущим половником перед огромными котлами.

Арина опустила половник в борщ и опять взглянула в окно. Тут она увидела, что Толик, выразительно погладив усики, игриво подмигнул ей. Она, всплеснув от смущения руками, машинально выдернула из котла с борщом и половник. Смотрит на сердцееда Толика не отрываясь, зарделась и обомлела от радости, выразительно прижав к груди половник. От борща, оставшегося в половнике, на её белом халате проступило пятно цвета бордо в форме сердца. Она замерла и не заметила, что все котлы, кастрюльки и алюминиевые чайники – все разом закипели. Сковородки подгорели. Подбежала ей на помощь Мария Ивановна и, спасая завтрак, от души обругала её, остолбеневшую с блаженной улыбкой на губах. Потом, конечно, как и раньше, начала жалеть Аринку:

– Толик только голову тебе, девке, дурит, а тебе замуж пора!

– Со всех сторон твердят: «Замуж пора! Замуж!» – словно я сама, без «замуж», недочеловек какой-то! А вы, Мария Ивановна, сколько раз замужем были?

– Ну, знаешь, мужья не деньги, что их считать? Да я смотреть не могу на твои мученья! Слушай, есть тут одна бабулька, ну, знаешь, как знахарка. Ну ведунья она. Потому-то ведает и может сделать так, что и не такие с букетами приползали. И на коленках вокруг дома ползали. И женились как миленькие. Она может тебе помочь! Ну, чтобы очаровать и женить. А я знаю, как к ней пройти! К этой и к ведунье-вещунье, чтобы та поворожила какими-то только ей ведомыми способами, которые обладают чудодейственной силой исполнения желаний.

Обе, посмотрев на высоко висящие настенные часы, прикинув, что ещё минут двадцать на этот важный разговор у них есть. Они не сговариваясь заперли дверь столовой. Выдрали пустые листы из «Книги жалоб» ругачёвской столовой «МЕЧТА». И Марья Ивановна принялась старательно чертить на нескольких листах план, как пройти через лес к той ведунье. Сколько-то елок пройти, через какой именно пень берёзовый перепрыгнуть, какой-то ручей задом наперёд вброд перейти. Потом – сколько раз налево, сколько направо повернуть. И, всякое прочее. План вскоре был выложен вдоль всей столовой. Пока Мария Ивановна чертила, она рассказывала, поясняя все трудности пути к счастью:

– Но сколько ей, ведунье, лет, никто не знает, а живёт она в том потаённом месте так давно, что ещё моей прабабке Марье Ивановне приворожить помогла. Так давным-давно живёт, что памятью слаба стала, да и глуха как пень, но дело её верное, уж коль взялась за дело – всё получится! Но для памяти нужно ей что-нибудь подарить. Она те подарки берёт и тогда уж точно не забудет поворожить для того, кто ей это подарил.

В двери столовой всё настойчивее и сильнее стучались рабочие, но Арина и Мария Ивановна не сдавались, потому что никак не могли бросить свой план действий. Взятые штурмом двери столовой не выдержали. И распахнулись, отбросив в сторону засов. Но тут рабочие обомлели и замерли в дверях, увидев престранную картину. На полу сидели Арина и Мария Ивановна, и, как безумный пасьянс, раскладывали между столов испещрённые загадочными чертежами и планами страницы, вырванные из «Жалобной книги» столовой «МЕЧТА». Оторванная обложка «Жалобной книги» валялась в стороне. А в воздухе витал запах подгоревших котлет.

Глава 2

Глубокая ночь настала, и звёзды сверкали так ярко, словно хотели нашептать что-то невероятное, но очень ясное и важное. И звали, звали в неведомое, таинственное. Так, что не уснуть было Арине. И она подошла к окну. Откинув занавеску, Арина посмотрела на улочку за её окнами, по которой ей предстояло всего через несколько часов пойти к ведунье в надежде, что перевернется вся её хоть и хорошая, но скучноватая жизнь и наполнится счастьем, любовью, страстью. И поэтому нужно спать, просто спать, чтобы утром встать полной сил, чтобы всё задуманное состоялось. И с этими мыслями Арина вздохнула и опять легла в постель, натянув на себя одеяло, укрываясь с головой. Вытянув руку из-под одеяла, она погасила торшер, стоявший рядом с её кроватью. Но вскоре, отбросив одеяло, опять включила торшер, встала и подошла к столу. Вздохнула, посмотрев в угол рядом с дверью, на стоящие там рыбацкие резиновые сапоги её деда, чудом уцелевшие, которые специально для этого случая она раскопала в чулане. Достала из шкафа рюкзак и повесила на спинку стула. И опять легла, чтобы досыпать те оставшиеся до утра несколько часов. И действительно, сны ей снились какие-то быстрые, как в ускоренной съёмке, словно пытались уместить все отпущенные ей в эту ночь сны в оставшиеся до утра часы, но из-за потраченного времени ночи на сомнения и сборы часов этих осталось так немного. И уж теперь Арина заснула крепко. Так что до рассвета и не шевельнулась. Но с первыми лучами рассвета Арина проснулась. Встала с кровати и подошла к столу. Внимательно посмотрела на нарисованный план дороги к ведунье. Она была в смятении и полна сомнений. Вздохнула и, словно приняв окончательное решение, стала собираться в путь.

Испекла большую кулебяку, дразнящим запахом которой наполнился дом Арины. Запах детства, семейного праздника, тех лет, когда все ещё были живы. И на душе Арины стало тепло и спокойно. И она собирала гостинцы, провизию в душевном спокойствии. Достала из буфета шкатулку. Открыла. И, перебирая свои побрякушки, выбрала мамину брошь с ярко сверкающими камушками. Всё это: корзину, полную снеди вместе с планом дороги и брошку – она собрала и уложила в дорогу. С этим и пошла вперёд к новому будущему – к ведунье.

Путь был трудный. То она отсчитывала сколько-то берёз от тропинки. То у какого-то пня поворот. Выбившись из сил, Арина достала из-за пазухи своего красочного, состёганного ею ватника планы пути к ведунье. Стала читать сама себе вслух, перебирая разрозненные листки, чтобы лучше запомнить:

– А теперь нужно вброд, пройти не оборачиваясь, задом наперёд. А это зачем? Ох! Но раз надо так надо! – прочитав, изумилась Арина, и покорно повернулась, и пошла задом наперёд, как было написано на разрозненных листах «Жалобной книги» столовой.

– Дальше – читать вслух: «Лягу я помолясь! Встану я благословясь. Пойду из ворот в ворота. Встану я, раба Божья Арина, в чистом поле, чтоб ни жить, ни быть без меня не мог раб Божий Анатолий, чтоб соль ему была не солона, чтоб вода не мокра, чтоб день не в радость, чтоб ночь не в сладость. Крепкое слово, как камень горюч, сколько его ни скрючь! – преодолевая все кочки, буреломы, завалы сломанных веток, заросли крапивы, Арина твердила это как заученный урок.

Но чуда не произошло. И Арина еще долго бродила и плутала по лесу, повторяя это заклинание. Её голос осип, повторяя эти старинные слова магического заклинания: то запыхавшись, то с усталостью и досадой, но она повторяла.

Но сторожку всё не находила, хотя всё уже тонуло в красных, сиреневых и оранжевых красках заката. Арина раздвигала ветви еловых лап, уже не пугаясь исцарапать лицо, всё уже сплошь покрытое свежими царапинами от ветвей ёлок и елей в непроходимых чащобах на её пути. Произносила в полном изнеможении, со сбитым дыханием. И в этот момент, когда уже стало быстро темнеть, она наконец нашла ведунью, произнося:

– Чтоб день не в радость, чтоб ночь не в сладость! Крепкое слово, как камень горюч, сколько его ни скрючь!

С этими словами Арина раздвинула ветви и увидела сказочной ветхости избушку. Арина поднялась по скрипучей лесенке и постучала в грубо сколоченную из необструганных досок дверь. И, проскрипев, дверь открылась. И Арина увидела, что за дверью, за порогом сторожки, словно ожидая её, стоит старушка. Она приветливо улыбалась Арине. У её ног вился и ластился чёрный кот. Эта махонькая улыбчивая сухонькая старушка показалась Арине такой светлой и милой, что трудно было предположить в ней что-то колдовское-мистическое. Ничего инфернального. Это так удивило Арину, что она замерла в растерянности. А старушка ласково приветствовала Арину, полуоглохшую от силы своего сердцебиения:

– Заходи, Аринушка! Отдохни с дороги, девонька! – пригласила её в дом. Внутри избушки оказалось неожиданно уютно. Это была явно не баба Яга. Всё в жилище украшено рукоделием, кругом вязаные салфеточки, на столе скатерть, на полу – домотканые пестрые дорожки. На стене лубки. И фото кинозвёзд. Даже фото Софи Лорен, Мерлин Монро, Клаудии Шифер с благодарными надписями ведунье по-английски. Перед лубком с красавицей восемнадцатого века Арина замерла. Залюбовалась. Она присмотрелась и поняла, что это большого размера игральная карта, дама пик, вставленная в старинную рамку. Старушка тотчас протёрла рамку и пояснила Арине:

– Не узнала? Так это ж я в молодости. Проходи! Отдохни, девонька! Посиди, отдохни, – сказала старушка с керосиновой лампой, освещая жилище. И только теперь Арина увидела, что здесь были и другие люди кроме неё и старушки.

Арина присела на скамью. И с искренним удивлением обнаружила, что в сторожке у старушки несколько других гостей, опередивших её в ожидании помощи старушки-ведуньи в достижении своих мечтаний. Раздалось многозначительное покашливание. Арина смутилась, оглянулась и увидела, что на скамейке у стены напротив сидят ещё двое посетителей, несколько смущаясь друг друга. Они были смущены тем, что их тут видят. Глядя на них, сразу становилось понятно, что каждый из них сам по себе и что она, Арина, не первая. На скамейке в избушке сидел молодой панк с разноцветным ирокезом на голове и гитарой. Рядом на самоструганой скамейке сидела солидная бизнесвумен, с презрением поглядывающая на остальных. Они уже подарили что-то «для памяти» ведунье и, видимо, уже изложили свои пожелания Их памятки-подарки лежали на подоконнике. Горстка перстней с черепами, крупные цепи белого метала – очевидно, от парня с электрогитарой. И рядом красовалась толстая пачка долларов от бизнесвумэн. Арина отстегнула брошь от куртки. И стыдливо положила рядом с уже лежащими памятками. Отдала старушке всё для неё припасенное: и приготовленную еду, и красивое, яркое, достроченное накануне лоскутное покрывало.

– А это вам угощение, бабушка. Бабушка! Пусть Толик мне предложение сделает! Сможете? – с надеждой в голосе спросила Арина.

И старушка, щуря подслеповатые глаза, приветливо ответила ей:

– Конечно, милая! Сделает как миленький! Придёт и сделает тебе предложение!

Да, куда ж он денется?! От такой-то красавицы и рукодельницы! – сказала старушка, расстилая подарок Арины, её новое лоскутное покрывало, состроченное ею перед походом к старушке. Постелила его на широкую скамью, разглаживая его своими сухонькими, но натруженными ручонками. Немного помолчав, глядя на покрывало, вдруг зашептала какое-то заклинание.

Потом вдруг схватила покрывало и, высоко держа его над головой на поднятых руках, словно экран, перед Ариной, сказала старушка ей с хитренькой, но ласковой улыбкой:

– Сама-то Аринушка, глянь, посмотри повнимательнее – быть может, что-то интересное для себя и увидишь.

И вдруг лоскуты на её же покрывале точно ожили. И лоскут с незабудками зашевелился от ветерка, одни цветочки распускались, другие увядали. Лоскут в горошек превратился в слова, а потом в строчки превращался. А потом и вовсе закрутились все лоскутки разом, словно невидимая рука замесила их в общий пёстрый лоскутный хоровод. На одном ярко-зелёном лоскуте проступила надпись: «Made in Italy». А еще через мгновение лоскут этот стал огромным, во всёлоскутное покрывало, но теперь уже прозрачное, словно окно в другой мир.

И увидела Аринушка лето, да не наше это было лето. А в далекой Италии. Словно ожили страницы учебника по географии или глянцевых журналов. Замелькала перед её глазами Италия. Панорама Рима. Мелькали площадь Испании, фонтан Треви, мелькали улочки милые. Итальянские улочки. На одной из улочек Арина увидела, что из здания выходят незнакомые ей люди. Это были теперь уже бывшие муж и жена после развода. Впереди шёл раздражённый Томазо. Полдень. Италия. Это – Томазо Дантеццо, преуспевающий итальянский бизнесмен, итальянец, горожанин – элегантный мужчина, лет под сорок. Он выходил из здания суда.

А следом, за его спиной – тоже взвинченная событием, но теперь уже бывшая, его жена. Настоящая итальянка с орлиным профилем и густыми чёрными волосами. К ней подбежал её любовник с роскошным букетом и успокаивал её. Томазо оглянулся и, видя эту сцену, делает выразительный жест типа: «А! Ну и черт с вами!»

Каждый садится в свою машину. Разъезжаются в разные стороны. Томазо срывает галстук и швыряет его на заднее сиденье. Мчится и выезжает за город, не останавливаясь, срывает обручальное кольцо. И, открыв окно машины, вышвырнул кольцо как можно дальше от себя.

И кольцо резво покатилось вдаль. И катилось оно всё дальше и дальше, подскакивая на неровностях. Оно миновало солнечную летнюю Италию, промелькнули достопримечательности: Ватикан, Собор Петра… Потом кольцо, брошенное Томазо Дантеццо, и дальше проскакало по сугробам, минуя Москву, Красную площадь, промелькнули и многие другие достопримечательности России. Взвивались космические ракеты, на сцене Большого театра «Лебединое озеро» – танец маленьких лебедей, а кольцо всё мчалось и мчалось всё дальше и дальше. Крутилось по трассе, обгоняя фуры, но со звоном налетело на дорожный указатель «Ругачёво». Крутится на месте и отскакивает в сторону. Мелькала панорама провинциального городка под Москвой. Кольцо прикатилось сначала к стройке, а потом закатилось под окно дома, где живёт сама Арина Родионовна. Но тут вдруг услыхала Арина голос старушки:

– Ах, какая ты умелица – так вкусно пахнет! Ну, гости дорогие – присаживайтесь к столу! Арина нынче нас угощает.

И вправду, ароматом пирогов и кулебяки наполнилась вся сторожка.

Арина поняла, что она заснула, присев на скамью, на которой старушка расстелила её подарок – лоскутное покрывало. Она в изумлении потёрла глаза, мысленно перебирая тот ясный, отчётливый, но очень странный сон.

Пирогами Арины и кулебякой с удовольствием и угостились и старушка, и её гости вместе с Ариной, что ведунью очень обрадовало. Потому что понимала, что обратный путь её гостям предстоит нелёгкий. Гости пили чай, а на рассвете, все трое отправились обратно.

А старушке-ведунье ещё предстояла работа. Но её рабочее время – глубокая полночь. Поэтому, проводив гостей, старушка легка спать, набираться сил. Ночь была душной, жаркой. Потому-то окошки старушка распахнула перед сном пошире. И заснула легко и крепко, так что и разгалдевшиеся посреди ночи сороки ничуть её не побеспокоили. Одна из сорок так расхрабрилась, что села на подоконник сторожки. И стала с любопытством рассматривать, что да как в домике старушки. Её, как на грех, привлекла брошь, которую принесла «для памяти» Арина. И блестящие камушки, украшавшие её, так поблескивали в свете полнолуния, что сорока не смогла отказать себе в удовольствии стащить эту памятку Арины.

Не зря же говорят – сорока-воровка. И, ловко подцепив брошь клювом, сорока улетела с брошью, чтобы украсить своё гнездо в ветвях дерева, стоящего рядом с домом старушки.

А спать старушке предстояло до самого позднего вечера следующего дня.

Уж вечерело, когда старушка проснулась. Красный закат окрашивал всё вокруг. Подошла к окну ведунья. И собрала памятки-подарки. То, что броши нет, она этого и не заметила. Чистой водицы попила и отправилась в путь с этими вещами, уложив их на дно большой потрёпанной корзины. Опираясь на клюку, она уходила вглубь леса шаткой старушечьей походкой всё дальше и дальше. Впереди шёл её чёрный кот, глаза которого горели зелёными и жёлтыми огнями, как прожекторы, освещающие ей путь. Вышла на полянку, за которой притаился обрыв. Кряхтя и по-стариковски причитая, она спустилась на дно обрыва. И, оказавшись на самом дне обрыва, немного отдышавшись, вдруг ударила клюкой о землю трижды с силищей бог весть откуда в ней появившейся. И из того самого места, куда она трижды ударила клюкой, начал бить родник. Да так, что обрыв молниеносно заполнился водой. Вскоре здесь образовалось озерцо. Старушка бросила клюку и ловко вспрыгнула на неё, как на плот. И на его узкой поверхности, как на сцене танцпола, в центре которого взметнулась мощная струя воды из родника, старушка как заплясала вокруг этого «фонтана», бьющего разноцветными струями воды. На своей подвластной каждому её движению клюке она отплясывала, разбрасывая памятки-подарки своих недавних гостей. Это были более чем неожиданные в её возрасте танцы-пляски; то это брейк-данс, то старушка ходила вперёд и назад вдоль клюки, лежащей на воде, вокруг фонтана, как топ-модель по подиуму, кокетливо запахивая и распахивая свой потёртый ватник, как роскошное манто.

Она ловко «заплетала» походку, как заправская манекенщица, хотя и обута была в старые валенки. Но вдруг нечаянно наступила на своего кота, не заметив, что он подплыл к своей хозяйке и тоже взгромоздился на клюку. Он с визгом отпрыгнул в сторону и плюхнулся в воду. И тотчас фонтанчик взметнулся к небесам. Потом опустился, и старушка бросила в него оставшиеся побрякушки того рок-музыканта. Струя фонтана, словно играючи, жонглировала, подбрасывая перстни и цепи, разные побрякушки того паренька. А потом фонтанчик, словно жертвоприношение, «проглотил» это подношение-памятку. И, что удивительно, именно в это время тот самый музыкант выступал в каком-то ночном клубе со своей музыкой. И вечер совершенно не клеился, как-то и публика была вялой, неотзывчивой, словно ленивой массой, и он сам какой-то скованный, зажатый и даже унылый. А как только «съел» фонтанчик его дары, так сразу же зал взревел от восторга, да и он сам ощутил, что силы какие-то неведомые в него влились.

Бизнесвумен на центральной улице Москвы в это время руководила рабочими, монтирующими неоновую вывеску модного бутика «L'escalie en ciel». Она руководила рабочими, громко выкрикивая команды:

– Чуть левее! Да, левее же говорю! Так! – кричала она, стоявшему на верхней ступеньке высокой лестницы. Он монтировал вывеску нового бутика, который предстояло открыть через пару дней. Другие рабочие поднимали вывеску, помогая собрату. А тот вдруг возразил, поймав вывеску обеими руками:

– Так тут же не по-нашему написано. Что, потом другую вывеску тоже вешать будем?

Задрав голову, бизнесвумен возразила ему:

– Нет. Всё нормально! Так оставим. По-русски это означает «Лестница в небо». Меховой бутик. Знающий покупатель поймет. А для случайных прохожих мы вывески не делаем. Для своего покупателя работаем.

Улочка в центре Москвы, на которой располагался магазин бизнесвумен, была односторонней, но это не помешало появлению на ней проезжающему белому «Кадиллаку», но остановившемуся рядом с этими ударниками капиталистического труда. «Кадиллак» остановился. Из него вышел тот самый панк с ирокезом и неизменной спутницей – электрогитарой. Решительно шёл по улочке, обсуждая, что-то с менеджером. Сцена разворачивалась за спиной бизнесвумен, и потому она всего происходящего не видела. А за парнем тем временем толпой бежали восторженные поклонницы.

И эта толпа его поклонниц всё увеличивалась – росла на глазах. Бизнесвумен обернулась на шум. И увидела, что он раздавал автографы. Тут она сразу узнала его. Подошла к нему, окруженному поклонницами. И он, поприветствовав её кивком головы, поздоровался с нею, сказал, продолжая раздавать автографы:

– Заехал посмотреть, как у вас дела устроились. И рад, что и у вас всё благополучно! Убедился, что старушка-ведунья поработала на славу. Всё удалось! И у вас! И у меня! Значит, все наши перемены – не случайность!

Он, перекрикивая толпу поклонников и поклонниц, говорил ей о том, что он успешен и востребован, что старушка-ведунья совершила настоящее чудо. Что он благодарен судьбе за то, что он смог найти дорожку к старушке-ведунье.

А вот у Аринки всё было по-прежнему. В тот день она с поникшей головой уныло что-то помешивала в большом столовском чане с надписью «Компот», когда в столовую, как обычно, забежал Толик.

Он балагурил, привычно пил по утрам кофе. Морочил ей голову своими многообещающими шутками-прибаутками. Иногда пел им с Марией Ивановной свои песенки, развлекая их. Словом, всё как и раньше. А Арника, хоть и радовалась его появлению, но словно угасала вся на глазах в напрасных ожиданиях и в надеждах на чудо, которого ждала от старушки-ведуньи, когда Толик уходил, возвращался в свою жизнь. Поникшая Арина смотрела вслед Толику. И Мария Ивановна не выдержала и, жалея Аринку, выплеснула накопившуюся досаду:

– Ага! А ты плачь, поплачь над супами-то! Что зря слёзы изводить! На соли сэкономим! Извелась ты совсем, девка! Уже и лето почти пролетело, скоро макушка лета. Так и осень вот-вот наступит. Прочитала в какой-то умной книжке: «Чем шире распахнута душа, тем глубже плевок падения!» – вот ведь правильно сказано.

– Похоже – это из учебника физики! – отшутилась Арина.

– Ну да, а то я учебник от книжки не отличу. Я вот что думаю, а не случилось ли со старушкой ведуньей беды какой-нибудь? Всё же и годы, и помочь ей некому, случись что! Ведь уж к ней-то за помощью сходить, так это дело верное. Что там с ней приключилось?

– А ведь правда! А вдруг что-то со старушкой случилось? Заболела? Завтра возьму отгул и пойду к ней. Подмените меня? – искренно встревожилась Арина.

– Ну, ясно-понятно! – согласилась Мария Ивановна и вовремя повернулась к чану с компотом, который явно уже перекипел, потому что поверхность компота резко закрутилась бурным затягивающим водоворотом.

Глава 3

Томазо Дантеццо вернулся в опустевший дом родителей в Вероне. В тот вечер он сидел, как обычно со времени своего развода, в баре и пил с друзьями. Он был уже сильно пьян. Жаловался приятелям, что всё ему осточертело. Что он готов уехать куда угодно, что он хочет изменить свою жизнь. Друзья, изрядно утомлённые однообразием его настроения, отвечали ему:

– Да радоваться нужно, что избавился от этой своей… Нам она всегда не нравилась! Да, что ты киснешь, Томазо?

– Осточертело! Всё осточертело! Хочу перемен! Уеду! – завопил Томазо.

– А куда? – спросили друзья, чтобы отвлечь друга и дать ему выговориться.

По телевизору в баре в этот момент шла передача «Дискавери», тема – «Охота в России». Томазо ткнул пальцем в экран и решительно заявил, что ему теперь только в Россию:

– А вот туда. В Россию! Буду пить водку с белыми медведями в пабе у стен Кремля! И любить самых красивых женщин – русских женщин!

Томазо встал и шаткой походкой направился к телевизору. И даже попытался чокнуться с медведем, появившимся в кадре, ударил стаканом об экран плазменного телевизора, чтобы выпить с охотником, у которого брали интервью о том, как проходит охота. Друзья, достаточно утомлённые его затянувшимся постразводным синдромом, обиделись, почему он пьёт не с ними, а с телевизором:

– Эй! Ты ещё не в России! И вокруг не белые медведи! Вернись! Иди к нам, а то телевизор разобьёшь!

– К чёрту формальности! Я уже там! Эй! Отпустите меня! – буянил Томазо.

Началась свалка. Все смешалось в баре, а на экране телевизора возникла заставка – русское лоскутное покрывало во весь экран оказалось частью снов на синий в крапинку лоскут – и он превращается в звёздное небо над головой Томазо. Сильно пьяного Томазо, проснувшегося на брусчатке узкой улочки родного городка. Первой его мыслью стало:

«Нет, так больше нельзя! До чего же я докатился! С этой минуты я должен всё изменить в своей жизни!»

И с этим решением в него словно новые силы влились. Он встал и пошёл к себе домой, чтобы начать новую жизнь.

Так и не дождалась Арина счастливых перемен в своей жизни. По-прежнему по утрам в столовую забегал Толик и с удовольствием пил приготовленный Ариной кофе, спев какую-нибудь песенку, шёл работать. Поэтому, терпеливо прождав довольно долго, Арина решилась во второй раз отправиться к ведунье-вещунье, чтобы проведать старушку, не случилась ли с нею беда. Узнать, что же помешало старушке выполнить заветное желание Арины, ради которого и пробиралась она сквозь чащу. Поэтому наступил день, когда в субботу утром, встав пораньше, Арина оказалась в густом лесу, Она пробиралась в самую глубь леса, чтобы навестить ведунью, ещё раз повторяя поход к старушке ведунье, как в первый раз, со всеми трудностями, по тем же путеводным разрозненным листам из «Жалобной книги» столовой. Но, несмотря на то, что шла она во второй раз, она не узнавала места, словно кто-то переставил декорации. Не с той стороны росли сосны вековые, где были они в прошлый раз. То ёлок-ориентиров оказывалось не столько, сколько указано на плане, то овраг располагался совсем в другом месте. Заплутала Арина. Стало на душе тревожно, и она старалась отогнать подступающий страх, читая, вернее, бормоча то самое заклинание, что и когда шла к ведунье впервые. Но то ли от усталости, то ли от подступающего страха слова путались, забывались. Словом, всё шло не так, как ожидала Арина. Да и темнеть стало на глазах. Чтобы оглядеться, она решила выйти на поляну и стала с шумом пробираться сквозь плотной и колючей стеной разросшийся кустарник и крапиву. Но оказалось, что не она одна пробиралась через опушку леса на поляну. Не увидела Арина мощного лося. Не увидела, но хруст веток под его копытами совсем рядом с нею сильно испугал Арину.

Оказалось, что Аринка и лось ещё немного и столкнулись бы. И тут вдруг раздался выстрел. Один! Другой! Словно ножом полоснуло по её нарядному, цветастому ватнику, задев плечо. Она с криком упала, а совсем рядом из тех же кустов выпрыгнул здоровый лось, развернулся и помчался вглубь леса.

«Вот моя погибель!» – промелькнуло в голове Ариши, осознающей, что из последних сил нужно выбраться из кустов на поляну и звонить по сотовому в МЧС. Но она смогла только преодолеть кусты, выйти на поляну и достать сотовый, как вдруг у неё закружилась голова и она рухнула на опушке леса без сознания.

Но к счастью, неожиданно оказалось, что к Арине продирается сквозь чащобу Томазо. Он подбежал к Арине и склонился над нею, пытаясь понять, что с ней, как она.

Он совсем обжился здесь в России, стал фермером. Вёл свое хозяйство и сильно увлекся охотой. Поэтому и бродил в тот день по лесу совершенно один. Охранники остались на опушке леса. Они балагурили, пока сторожили джип. Но, услыхав выстрелы и крики Томазо, помчались на его крик.

Томазо, выслеживал кабана, но не заметил среди разнотравья и разноцветия летнего леса ни Аринку, ни лося. И полагал, что это хруст веток от кабана, пробирающегося по лесу. Он охотник, и он выстрелил. Увидев упавшую Аринку, он очень испугался, опасаясь, что случайным выстрелом он убил девушку. Томазо Дантеццо пытался ей помочь, но она лишилась чувств. Расстегнул её блузку в поисках раны.

И, конечно, не мог не заметить, что она красавица. Быстро застегнул её блузку, убедился, что, к счастью, девушка не сильно ранена.

Он с трудом поднял эту увесистую красавицу. Понёс её и позвал охранников. Те прибежали на помощь. Её уложили в машину Томазо. И сразу же увезли в особняк Томазо. Там он сразу же вызвал в особняк и скорую помощь, и полицию, ведь, как ни крути, пулевое ранение.

В особняке Томазо Арину быстро привели в чувство. Хлопотал вызванный врач скорой помощи. Полицейские составили протокол, в котором было зафиксировано, что нахождение Арины в особняке Томазо добровольное, не похищение, не насильственное удержание её в его доме, что претензий к хозяину дома она не имеет. Все было запротоколировано, ранка на её плече обработана и надежно защищена бинтами. К счастью, оказалось, что Арнику едва задело. Она была в полном порядке, но очень смущена и растеряна. Её сбивчивый рассказ о том, как она оказалась одна в густом лесу вдали от жилья, в сумерках, когда грибы собирать уже было явно поздновато, удивил полицейского. Но о том, что ни с Томазо, ни с охранниками его она совершенно незнакома, что никаких насильственных действий в отношении неё совершено не было, что её нахождение в особняке совершенно добровольно и похищением считать нельзя, что никаких чувств личной неприязни у неё к человеку, нанесшему ей увечье, нет, равно как и претензий – всё это было запротоколировано полицейским и подписано Ариной. И полицейскими, и врачом скорой помощи Арине было предложено увезти её из особняка Томазо. Но Томазо, как хозяин дома, уговаривал их оставить девушку, чтобы она могла спокойно отдохнуть в доме виноватого хозяина, благо, что условия в доме отличные. А утром он доставит девушку домой, о чём отчитается перед полицией, а пока пусть она отдохнёт спокойно, если её никто не ждёт дома. И Арина согласилась. После всего пережитого, потрясения она буквально провалилась в сон. В спальне в особняке Томазо Арина проспала до самого утра следующего дня. Её грязные резиновые сапоги на пушистом белом коврике у кровати выглядели вызывающе – это было первое, что пришло ей в голову, когда, едва открыв глаза, она осмотрелась вокруг, залюбовавшись прекрасной, современно обставленной спальней.

Арина встала и стала поспешно одеваться. В этот время раздался стук в дверь. И Арина ответила:

– Войдите!

Вошёл Томазо с подносом в руках. На подносе две чашки кофе и к кофе бутерброды. Улыбаясь Арине, он сказал:

– Доброе утро! Я так испугался! Но теперь счастлив! Вы в порядке! О! То есть – вы в порядке? – переспросил он участливо, и, увидев в ответ её улыбку, продолжил:

– Вот завтрак. Это у вас от эмоций. Как это по-русски – шок! Вам нужны покой и забота!

– Да я в порядке. А ваш кофе так вкусно пахнет! С удовольствием перекушу!

Но мне неудобно здесь, в спальне….

Тут и Томазо понял, что выглядит нелепо в спальне с подносом, перед девушкой, одетой в какой-то причудливый ватник для дальнего похода. И предложил пойти в столовую, нормально позавтракать вместе.

Лестница в столовую поразила Арину смелым современным дизайном. Они спустились в столовую, и Арина отметила про себя, что всё это великолепие находилось в недостроенном и одновременно в захламлённом виде.

– Вы заботливый и гостеприимный хозяин. А вот подавать завтрак, обед и ужин – это моя профессия! Давайте я отнесу поднос! – смеясь, сказала Арина.

Но Томазо возразил:

– Не можно! Вы же гость! Или – гостьша? Или гостька? Да и рука у вас ещё, наверное, болит.

– Гостья!

– Гость-Я? Гость – ты? А я гость, я? Тонко. Хм. Русский язык – всё подтекст! Гость – ты! И я буду ухаживать, потому что я хозяин, но очень виноватый хозяин! Я вспоминаю – ужас! Чуть не убил красоту!

Они сели за стол. Неуют и беспорядок, царящие в доме, бросились в глаза. Он перехватил её взгляд, пока они пили кофе, и прокомментировал:

– О! Не смотрите! Ужасный бардак! Не везёт! Не могу найти хозяйку! Приглашал прислугу, но, как бы деликатно объяснить… Они неправильно понимали область своих задач! Прислуга приходит и уходит. А бардак остаётся. И вот, беспорядок остается на том же месте!

– Смешно!

– Первое время и мне было смешно! Но как-то хочется нормальности в жизни. И это уже не смешно! Пытаюсь справляться сам.

– А чем вы занимаетесь?

– Я фермер, но я странный фермер. Правда, у нас в Италии это очень нормальный бизнес, а тут, в России, это экзотика.

– А… догадалась. Страусов разводите? У нас это последнее время стало модно!

– Нет, мои зверюшки очень тихие. И всегда ждут меня молча на своём месте. Прибыльное дело! Ну, угадайте?

– Молча ждут… и всегда на месте… Догадалась! Это клады! Вы ищете старинные клады! Я это видела: бродят с миноискателем по полям. Достают карты с пометками, где были старинные усадьбы! Там и ищут! Монеты старые, крестики, потом в антикварном продают! Сейчас все мальчишки этим увлекаются! – допивая чай, делилась догадками Арина.

– Увы! Я не мальчишка! Но это колоссальный бизнес-план! Я об этом подумаю!

Завтра же куплю миноискатель и пойдём с вами, Арина, искать клады? Вы будете со мной искать клады? Но мне кажется, что я уже нашёл! – неожиданно серьёзно сказал Томазо.

– Я… нет. Мне пора. Я и так загостилась у вас. А ведь мне на работу пора. Работа! – объяснила Арина.

– Хм… А кем вы работаете? Академиком? Профессором? Космонавт? – иронично спросил Томазо.

– Нет! Я повар и официантка в столовой! – честно ответила Арина.

Услыхав это признание, Томазо чуть не взвыл от восторга, с воодушевлением выкрикнув:

– Повар!!! О!!! Я мечтаю пригласить повара на работу сюда! Я погибаю от голода и бардака. Спасите, я тону!

Спасите голодающего! И тонущего в беспорядке совершенно одинокого фермера! Вы добрая! Я вижу! Вы не дадите мне погибнуть! Умоляю, оставайтесь работать у меня! – торжественно произнёс Томазо.

И оба они от души рассмеялись над пафосом его предложения.

А уже на другой день особняк Томазо стал преображаться буквально на глазах.

И так день за днём. За окном колосилось поле и росла липовая аллея, состоящая из старых деревьев, уцелевших, в отличие от особняка Томазо, практически заново выстроенного на месте, где в старину находилась помещичья усадьба. Золотая осень вкрадчиво, первыми робкими мазками-листками вступала и теснила лето. На окне стояла ваза с осенними листьями клена. А за нею вдалеке в окне видны были Томазо и Арина. Они с миноискателем искали клад, и Томазо решил, что пора более подробно представиться красавице:

– Я простой итальянский фермер! И потому я приехал здесь белый пьемонтский трюфель разводить. Трюфель – самый дорогой продукт, дороже чёрной икры. Кстати, у вас по России трюфеля немерено. Есть в Московской, Нижегородской, Самарской губерниях. У нас есть и белый, я сам находил, и чёрный. Очень вкусный! Так что меня, итальянца, в России привлёк трюфель.

– Томазо, а откуда у вас там в Италии известно, где у нас в России трюфели водятся, если мы, местные, и сами этого не знаем? – удивилась Арина.

– О! Эта секретная информация – моя фамильная драгоценность! Мой прадед, Джованни Дантеццо, жил и работал здесь, в России. Он владел рестораном в Москве, занимался разведением и поставкой трюфелей в разные рестораны. Было так много, что он поставлял и в другие. Вот и я занимаюсь тем же. Собрал материалы, карты, оставленные дедом, и приехал сюда. Разводить трюфели. Но наступил тысяча девятьсот семнадцатый год! – сказал Томазо и многозначительно замолчал, чтобы увидеть отношение Арины к этому вопросу.

– О! Поняла…

– Да! И прадед всё бросил, только главную драгоценность, что заработал здесь, взял с собой в Италию. Это карты районов России, где и какие разновидности трюфелей растут. И вот с этими секретными материалами я здесь! Приветливый у вас народ! Люблю с вашими общаться – интересный живой народ, прямо как мы, итальянцы! В трюфельной теме много интересного. До революции Москва была трюфельной столицей мира. Возили возами. И Европе доставалось этого российского богатства. Мой прадед держал ресторан в Москве. И я решил пойти по его стопам. Искали трюфелей в том числе дрессированными медведями, которым удаляли зубы. Чтоб медведь сам не слопал. До сих пор иногда трюфель встречается и в самой Москве, в Битцевском, Лосиноостровском и т. д. Но этот прибыльный бизнес уничтожила война. Было не до трюфелей.

– Так вот почему, Томазо, вы тогда так забавно говорили о загадочном бизнесе: «Нет, мои зверюшки очень тихие. И всегда ждут меня молча на своём месте. Прибыльное дело!» Так это грибы трюфели! В жизни не догадалась бы!

– Материала на эту тему достаточно много. По золоту ходим. Наш чёрный превосходен и конкурирует с чёрным перигорским, или, как у вас тут называют – французским. А белый трюфель есть. Он попадается в здешнем сосняке. Я на свой страх и риск ел его сырым, жив, однако. Вот пьемонтский белый – это чудо! Но, полагаю, это другая разновидность, – делился Томазо с Ариной своими секретами.

Вскоре эта столовая, как и весь дом Томазо, обрели обрели чистоту и домашний уют. Из окон той же столовой был виден осенний сад. Белая скатерть, отороченная шитьём и вязаными кружевами Арины, была настроена на столе и прекрасный осенний букет в вазе украшал дом. На стене фото – Арина и Дантеццо на Красной площади, Арина и Дантеццо у арки на ВДНХ, у Останкинской телебашни. Вся счастливая хроника знакомства Томазо и Арины. Все детали интерьера в доме Томазо красноречиво свидетельствовали о том, что в доме Томазо появилась заботливая хозяюшка. И что вместе с хозяюшкой переехали в его дом и рукоделие, и пристрастие Арины к кулинарии, потому что запахи пирогов и разной вкуснятины совершенно вытеснили холостяцкий дух из этого дома.

И, конечно, все эти преображения в доме Томазо осуществила Арина. В углу одной из комнат, которую Томазо сразу назвал «мастерская художника», стоял всё тот же «Зингер», рядом плетёный сундук с лоскутами и неоконченное новое её творение. В корзине рядом тоже – лоскуты, лоскуты, лоскуты.

А из окна были видны ушедшие далеко в поле, бродящие с миноискателем по полю, смеющиеся и обнимающиеся Арина и Томазо Дантеццо.

– О! Сигнал! Будем копать! – обрадовались оба.

Арина и Томазо копали землю в том месте, где взвыл миноискатель, и вдруг нашли кольцо.

– Кольцо! А я уж не верил, что что-то можно найти… – изумился Томазо

– Старинное… – восхитилась Арина.

– Я пока возьму его себе. Захвачу в Москву, когда буду там по делам.

Зайду к ювелиру, кольцо нужно почистить, починить, а лишь потом дарить прекрасной синьоре. Это просто чудо! Самому не верится!

– Такое красивое! – залюбовалась Арина.

А Томазо, любуясь Ариной, сказал:

– Оно вам нравится? Я рад! Мы с вами, Арина ещё не раз за трюфелями в лес ходить будем?

– Я на это очень надеюсь, – тихо ответила, взволнованная Арина.

Вечером того же дня Арина улучила минутку, когда осталась без Томазо, одна в спальне и позвонила Марии Ивановне, чтобы сообщить ей о чудесных переменах в её жизни. Сначала извинилась, конечно, за то, что так неожиданно для себя самой исчезла. И после сетований и причитаний Марии Ивановны по поводу тех переживаний и беспокойств, которые Арина доставила ей своим исчезновением, и, конечно, о том, что теперь придется ей, её сменщице, работать с кем-то из новых сотрудниц, Арина смогла вкратце рассказать о том, что случилось. И о том, что и сама она пока не знает и не планирует возвращаться в Ругачёво, о том, как сладостно текут здесь её деньки в особняке Томазо, где удивительно пригодились её навыки и в «блянманжэ» и «супе дё Версаль», украшающие их обеды и ужины, так органично вписавшись в их с Томазо повседневность. Поэтому Арина порекомендовала Марии Ивановне вместо себя свою подругу по кулинарному техникуму Татьяну. Девушку добрую, остроумную, с редким чувством юмора и отличную повариху.

Да и уезжать из особняка Томазо Арине совсем не хотелось, тем более что и Томазо умолял её серьёзно подумать о дальнейшей совместной жизни.

Мария Ивановна всплакнула по-бабьи, сетуя на то, как скучно ей теперь будет работать без Арининых разных «блянманжэ», но искренно и душевно порадовалась за Арину, неожиданному и чудесному перевороту в ее судьбе. Обсудили они и то, что нужно будет все же навестить старушку, отнести ей гостинцы. И неважно, что не исполнилось то заветное желание, которое теперь казалось Арине совершенно нелепым и даже смешным.

Утром на столе в столовой особняка Томазо остались две чашки с недопитым утренним кофе, не убранная после завтрака посуда, потому что Арина и Томазо так спешили опробовать купленный накануне вечером миноискатель здесь же на приусадебном участке. На столе стоял свежий букет недавно срезанных гладиолусов – цветов приближающейся осени. И потому цветов и прекрасных, и немного печальных одновременно. Осенний ветерок, несущий прохладу, дунул так, что занавеска отлетела в сторону и через окно стало видно, что Арина и Томазо с миноискателем замерли в долгом и счастливом поцелуе.

Лес, поля – всё было тронуто первым золотом осени, ещё яркой и сочной, живописной палитрой золотой осени. В такой красивый и тёплый день Томазо решил показать Арине свою ферму как будущей хозяйке дома и своей судьбы. Что для Томазо было очень важно, как маленький экзамен для любимой, сможет ли она целиком принять тот образ жизни, который выстраивал Томазо в России, потому что у него были большие планы. И не только трюфелеводство, но и сыроварение по привезённым им из родной Италии рецептам. Они с Ариной вошли в коровник.

Он, как примерный хозяин фермерского хозяйства, с гордостью показывал Арине современное оборудование коровника. И то, каких коллекционных красавиц, рыжих голландок с томными глазами, поселил он здесь. И Арине это всё было по-настоящему интересно. Томазо налюбоваться не мог, как откликались на ласку тёплых и добрых рук Арины его коровы, как протяжно-душевно мычали они, протягивая поближе к ней морды и мокрые носы. И самому ему стало смешно, когда он поймал себя на том, что и сам смотрит на Арину тем же телячьим взглядом, полным нежности, восторга. Они долго были в коровнике.

Томазо по именам, словно знакомя Арину с самими близкими родственниками или друзьями, называл и коров, и телят. Широко распахнута была дверь коровника. Золотая осень в этот тёплый день как в живой раме сияла красотой ранней осени.

– Какая разная ваша русская осень! И такая тёплая, золотая! И суровая, с дождями и первым снегом – это всё одним словом: осень. А где же богатство русского языка? Где разнообразие? – спросил Томазо у Арины.

– А у нас разные названия для таких разных времён осени. «Золотая осень», когда желтеет листва. Эти тёплые осенние дни с высоким небом называются «бабье лето».

– Обожаю это «бабье лето», но почему такое странное название?

Арника, сама не зная точного ответа, зардевшись, пояснила ему, что:

– Это название такое, «бабье лето», означает, что в такие дни русские бабы что хотят, то и творят. И всё сами решают! Что пожелают с мужиками сотворить, то и сделают! А мужики все их желания исполняют!

– А, понял! И поэтому это время ещё называется «золотая осень». Потому что за все их желания очень дорого платить! Золото дарят? О! Я хочу всё по-русски! – крикнул Томазо на весь коровник, обнимая Арнику.

Аринка смеялась и радовалась нахлынувшему счастью. Она, одетая в свой стеганый узорчатый ватник, обутая в резиновые сапоги с носками-самовязами, а на голове красовался яркий павловский расписной платок, рада была полному взаимопониманию между ними и тому, что именно такая она действительно нужна Томазо. И она может быть сама собой. И такое отчаянное озорство напало на неё, что она стала весело отплясывать какой-то бесшабашный и несколько пародийный танец, на грани зажигательного стриптиза под звучащую в коровнике музыку. Оказалось, что Томазо давно заметил, что автодойка под музыку проходит гораздо успешнее. Поэтому у него в коровнике была припасена целая дискотека. Он был в восторге от этой озорной и откровенной пляски в его коровнике. Разудалый танец в его коровнике на фоне сытых тучных коров, которых в это время доит автодоилка под музыку «Вернись в Соренто» или под «Ямайку» в исполнении Робертино Лоретти, сильно раззадорила и саму, обычно скромницу Арину. Но в этом её танце было что-то язычески восторженное, похожее на воздаяние благодарности судьбе за выпавшее счастье. И коровы двигались в такт её танцу и выразительно мотали мордами и топали копытами, как коровий кордебалет, что было неожиданно и для Арины, и для Томазо. Причем Томазо вдруг заметил, что удои от этого шоу не только резко возросли, а просто зашкаливали. Вдруг неожиданно для самой себя, срывая в танце и размахивая над головой то ватником, то платком, озорница Алина стянула с себя и свой сапог. И так же превратив его в весёлый пропеллер над своей головой и с разметавшимися волосами, с размаху забросила его в распашные ворота коровника.

Вдруг Томазо сорвался и побежал в открытые в золотую осень ворота коровника, словно подчиняясь вектору полета сапога Арины, словно её летящий сапог был указующим перстом судьбы устремлениям в красоту этой золотой осени. А вернулся с пышным букетом пёстрых листьев клена, воткнутым, как букет в вазу, в сапог Арины, замершей, как Аистёнок на одной ноге, обвив руками столб коровника, вокруг которого она только что так зажигательно отплясывала. Преклонив колено, он протянул ей сапог с букетом осени внутри и восторженно закричал:

– Арина Родионовна! Я твой Пушкин! Выходи за меня замуж!

Арина и Томазо были так счастливы вместе, что не расставались целыми днями – всегда рядышком, что досуг, что работа – всё-то им в радость, лишь бы быть вместе. Ферма Томазо процветала, а уж как от счастья Арина расцвела в любви, и говорить не приходится. Цветёт как маков цвет – глаз не оторвать. А уж как охоч стал Томазо до русской бани с Аринушкой, ну, тут только промолчать да покраснеть. Иногда выезжали в город на машине Томазо, чтобы развлечь себя и побаловать шопингом, прошвырнуться по бутикам столичным, приодеть Арину, которой жаль было хоть на денёк возвращаться в Ругачёво, вернее – расстаться со ставшей привычной жизнью в особняке Томазо. И потому из прежней жизни у неё остались только сапоги, ватник-самострок и павловский платок с пылающими розами. Наряжать Арину Томазо доставляло большое удовольствие.

Даже на охоту Арина пристрастилась ходить вместе с Томазо. Но, конечно, памятуя о том, как познакомились они на охоте в миллиметре от трагедии, обернувшейся их счастьем. Поэтому рядом с Ариной постоянно находились охранники. Да и какая уж там охотница из Арины, выходящей на охоту в немыслимых и сногсшибательных меховых шляпах с залихватскими полями и кожаными бантами, со стразами, в меховом манто и пышном песцовом, огненно-красном горжете «для тепла» и с двустволкой на красивом, полноватом плече.

Поэтому неудивительно, что Арина воспринимала все происходящее как один счастливый день в её жизни, так тягуче-радостно тянущийся, как счастливый сон. И бабье лето, и золотая осень промелькнули, сменившись первым снегом и морозцами. И тем интереснее стало ездить по бутикам и ресторанам предновогодней Москвы, заранее красочно и сказочно украшенными для удовольствия и увеселения посетителей. Как-то раз, посещая Москву, заглянула Арина и в модный меховой бутик «L'escalie en ciel».3десь они купили самую дорогую и роскошную шубу, из выставленной в зале новой меховой коллекции. Продавщица, намётанным глазом сразу приметила про себя, что это «клиентура штучная», и, видя, что пришёл особый «клиент», забежала в кабинет хозяйки салона. Той самой бизнесвумен, с которой Арина столкнулась у старушки-ведуньи.

Пока хозяйка мехового бутика шла в зал, Арина примеряла перед зеркалом дивное манто. И когда хозяйка вошла в зал, сразу же узнала Арину. Вспомнила о том, как тогда встретила её в сторожке старушки-ведуньи. И распорядилась, чтобы Арину и Томазо внимательно обслужили. А сама удалилась, чтобы не смущать Арину лишними, слишком личными воспоминаниями. На лице её отразилось что-то типа: «Вот это да!» – и, достав органайзер, быстро внесла запись, присвистнув и пробормотав про себя:

– Пожалуй, пора мне ещё раз навестить старушку, там в лесах под Ругачёво! Какие красавцы подвластны её чарам! Вот так старушки! Да! Есть старушки в русских селеньях! Всего-то заштатное Ругачёво, а какими делами ворочают тамошние старушки. Первая часть удалась отлично: старушка не подвела и сработала великолепно. Я довольна тем, какой бутик получился благодаря её молениям. А теперь можно и о себе любимой позаботиться! А не пора ли и мне замуж? Вот только кого выбрать, Ди Каприо? Или Киану Ривза? Или олигарха какого-нибудь присмотреть? Стоит повнимательнее полистать «Форбс».

Бизнесвумен полистала органайзер, просмотрела даты в своём бизнес-плане. Она стала очень серьёзна:

– Но за кого? К следующим выходным нужно бы определиться! Что у меня там было намечено? Ах да – Майами! Хм… Нет. Следующий же уикенд к бабульке на болота поеду. Брак – дело серьёзное! А Майами подождёт!

Пока она размышляла, Арина и Томазо выбрали самую роскошную шубу из новой коллекции.

Томазо сам был рад как ребенок, что купил Арине такую роскошную шубу. Потом они пошли в ювелирный магазин, где он буквально увешивал её драгоценностями. И там же в ювелирной мастерской он заказал надпись внутри найденного тогда в поле старинного кольца: «Арине Родионовне с любовью! Твой Пушкин!»

И подарил ей это обручальное кольцо в дорогом ресторане, куда он заодно выгрузил, как обычно, сотрудничая с этим рестораном, коробки со своими фирменными трюфелями. В зале ресторана, сидя за столиком, он и сделал ей предложение. Весело, невольно коверкая слова из-за своего далёкого от совершенства русского языка, произнёс:

– Випьем, старья подьрюшька! Где же крушька! Серцю стане виселэ!

Внесли шампанское, и оркестр заиграл свадебный марш. Потом они танцевали вальс. Весь ресторан аплодировал этой красивой и явно счастливой паре. Сияющая от счастья Арина, вся как новогодняя елка была увешена украшениями, диадема сверкала в её пышных русых волосах, перстни на пальцах, колье, браслеты.

Последними Арина и Томазо покинули зал ресторана в тот незабываемый день. Томазо накинул на неё пышное, искрящееся новым мехом манто, Арина надела на голову любимую шляпу с полями, и, стараясь не рассыпать огромный букет, они с Томазо уселись в машину, в которой в тот вечер, а вернее, уже ночь было тесновато от обилия покупок после удачного шопинга в столице. Охранник и водитель на сиденье впереди даже не стали оглядываться. Чтобы не смущать этих счастливчиков и чтобы заглушить звуки их воркования и поцелуев, охранник включил радио. По радио как раз в этот момент передавали сводку погоды и предупреждение об оранжевом уровне опасности в Москве и Подмосковье этой ночью – ожидался ураган, ледяной дождь. Но они всё же двинулись в путь обратно, несмотря ни на что по шоссе осторожно полз джип Томазо, в то время, когда они проезжали Ругачёво поднялся сильный ветер, который стремительно перерастал в ураган.

Начался и ледяной дождь, сгибавший придорожные деревья, обволакивая их прозрачным льдом, превращая их в невероятной красоты сказочные декорации этой судьбоносной для обоих ночи. Но красота эта была зловещей. И опасной для жизни. Некоторые деревья внезапно с треском начали падать прямо на дорогу. И водителю пришлось нелегко, лавируя между обрушившихся на дорогу деревьев, молясь, чтобы не проломило машину, покалечив их всех, находящихся в машине. А очаровательно пьяным и счастливым Арине и Томазо было все нипочём. Они так же беззаботно продолжали целоваться в машине.

Несмотря на все пережитые водителем и охранником страхи, видимо настолько горячи были их мольбы о спасении, что они всё же добрались до особняка Томазо.

Но Арине и Томазо было не до чего. Они были очаровательно пьяны. Целовались в машине на заднем сиденье, как впервые очумевшие школьники. Прибыв на место, Томазо буквально не раздеваясь свалился на кровать и заснул. А Арина была так очарована новой шубой, что, раздевшись, укрылась ею, в полусне поглаживая мягкий, но упругий мех. Снять украшения у неё уже не было сил. Так она и уснула рядом с Томазо – обнаженная, укрытая шубой и унизанная ювелирными украшениями. Её сон ничуть не спугнул бушевавший за окном ураган, с шумом и треском валивший деревья за окном.

А вот старушке-ведунье впервые за много лет стало не на шутку страшно. Потому что домик её, ветхая сторожка, от ветра ходуном ходил. Хлопали окна, зловеще скрипела крыша. Ведунья и её чёрный кот слезли с печки. У бабки была завязана поясница, которая немилосердно болела накануне в предчувствии этого светопреставления. Она кряхтела и, прихрамывая, стала собирать в узел что было ценного на тот случай, если ураган разметен сторожку или обледеневшие деревья рухнут на крышу её сторожки, чтобы вовремя выбежать и спастись вместе с Мурзиком. А ураган лютовал и валил деревья вокруг её домика. Упала и берёза прямо на порог её дома, та самая, в ветвях которой проворная сорока-воровка когда-то свила гнездо, а потом украсила его украденной у старушки с подоконника Аришкиной брошью. Из опустевшего гнезда, когда-то свитого в ветвях упавшего дерева, выпала та самая Аринкина брошь. Старушка-ведунья, с трудом орудуя топором, буквально прорубала выход из дома, пытаясь рано утром после ночного урагана выбираться наружу. Всё вокруг было завалено попадавшими деревьями. Чёрный кот Мурзик играл на верхней ступеньке её домика лапкой, подбрасывая блестящую брошь. Тут её и заметила ведунья. До слёз огорчённая старушка причитала в сердцах и горестно сокрушалось:

– Ах ты ж Леший-лесник! Лихоманка тя задери! Совсем… ну, совсем моя память угасла! Не помогла я вовремя девушке. Опозорились мы с тобой, Мурзик! Как же так затерялась брошь той милой девушки?

И, несмотря на бурелом после чудовищного урагана и холодное зимнее утро, забыв о болящей пояснице, ведунья, прижимая к сердцу брошь Арины, отправилась в лес. Мурзик сразу посерьёзнел и отправился следом за своей хозяйкой.

Полусогнутая, тяжело опираясь на клюку, шла она той же дорогой. Мурзик обогнал её и гордо шёл впереди. Его глаза горели зелёным огнем, который, как два фонарика, освещал ей дорогу в зимней предрассветной мгле. Там те же происходили превращения с ведуньей, что и в прошлый раз. Старушка с размаху воткнула корявую клюку в дно оврага. И появилась поверхность озера-танцпола. И тотчас бабка схватилась за поясницу, взвыв от боли. А в это время её клюка стала шестом для стриптиза. И бабка, повторяя движения Аринкиного стриптиза в коровнике у Томазо, срывала с себя много разных самосвязанных жилеточек, кофточек «для тепла», оренбургских платков, обвязанных вокруг поясницы. Поэтому до раздевания дело так и не дошло. В кота полетел её валенок, так же, как когда-то Аринкин сапог над головой Томазо тогда в коровнике золотой осенью. Но кот ловко отпрыгнул в сторону, и валенок пролетел мимо.

Кот смотрел на неё с изумлением, такой неистовой он свою хозяйку не видал никогда раньше. Из его глаз вырывались разноцветные лучи, как из прожектора, как на дискотеке. Старушка как молодая и задорная отплясывала на поверхности озера под «Ямайку», купаясь в разноцветных огнях. И вдруг замерла с воздетыми к небу в мольбе руками и бросила ту брошь в фонтан. Фонтан с чавканьем поглотил брошь. Но старушка устала как никогда раньше за всю свою долгую жизнь. Побрела к «берегу», с кряхтением собирая старушечьи шмотки. Оглянулась на исчезающий фонтан-источник. И произнесла, махнув рукой:

– Ну! Мурзик! На сегодня хватит! Не та силушка стала! Не та, но, надеюсь, что мечту той девушки я исполнила…

Таинственное озеро забурлило ещё сильнее и пошло волнами, бьющимися и разбивающимися о берег со звоном сверкающих брызг, в сопровождении звуков спускаемого унитаза. И вода, как в унитазе, вдруг закружившись с бешеной скоростью, всосалась вглубь. Вокруг всё потемнело, сливаясь с непроглядной чёрнотой беззвёздного неба.

И то кольцо обручальное от первого брака Томазо, что когда-то Томазо вышвырнул в окошко сразу после развода с женой, быстро закрутилось и покатилось обратно. Обратно в Италию, преодолевая границы без всякого Шенгена, смело проскальзывая между ботинок пограничников, минуя очереди в таможнях, набирая всё более и более крутую скорость. Пока не прикатилось прямо в Италию. И с разбега наскочило, то есть само навертелось-наделось на палец руки Томазо, свисающей с кровати. Томазо спал крепко. Хотя за окном уже было рассвело. И становилось всё светлее. Усталое и сонное лицо Томазо красноречиво говорило, что оно явно «после вчерашнего». Он был сильно помят и зарос щетиной. Выглядел очень плохо. Пошлая икота с перепоя мучала его и мешала спать. Повернулся и с изумлением посмотрел на лежащую рядом женщину. Реакция отвращения тотчас на его лице проявилась по-итальянски очень бурно. Протянул руку, чтобы взять уже открытую бутылку и выпил из горла. Только теперь он полностью открыл глаза. Оглянулся в отчаянии. Оказалось, что он в своей спальне в Италии. Накануне пришёл пьяный и завалился обутый и одетый рядом со своей женой-итальянкой. То, что он завалился в таком виде, было ясно из их скандала. Она кричала на него, повернувшись к нему лицом сплошь в маске из фруктов и густого слоя крема:

– Пьёшь как русский медведь! Ты стал пить совсем как русский. Посмотрел бы на себя, урод!

А в это время в далекой России и Арина спала в своем прежнем пол-дома в Ругачёво, с теми же соседками за стеной, у которых, как всегда по утрам, включено радио, чтобы с утра встретить день с багажом всех новостей. Арина спала, уткнувшись в подушку. Потом повернулась, потягиваясь в неге. Счастливое лицо Аринки, поворачивающейся спросонок, расцветало улыбкой радости, приветствующей наступление нового дня, наполненного только удовольствиями. Потянулась в той же шубе и драгоценностях. Больше на ней ничего не было. Она лежала на сшитом ею когда-то лоскутном покрывале. Предрассветное освещение проявило все убожество её добрачного жилища. Всё не просто бедно, а ещё и заброшенно, буквально всё было запорошено пылью. Это жилище производило самое жалкое впечатление. Календарь с датой седьмого июля, который она перевернула накануне, уходя в лес, чтобы проведать старушку, так и красовался на стене, весь оплетённый густой паутиной. Но она пока этого не знала, с закрытыми глазами она, улыбаясь, потягивалась, раскинув руки, и сладко зевала. Потянулась в ту сторону широкой постели, где рядом прошлой ночью заснул Томазо, вытянув губы для поцелуя. Но свалилась с узенькой деревенской железной кровати с шишечками и с продавленным панцирным матрасом. Очутившись на полу свой девичьей комнаты, открыв глаза, Арина замерла от ужаса. В комнате душно, жарко, уныло-сладковато пахнет застарелой пылью. За окном – летная зелень роскошной листвы деревьев, её любимые жёлтые и оранжевые лилейники в палисаднике пышно цвели. Всё говорило о том, что на дворе лето, тот самый следующий день, когда она должна была вернуться от старушки-ведуньи – седьмое июля. Нет, не зима, а почти макушка лета. Жаркий солнечный июль. Значит, она каким-то чудом выпала из сказочной предновогодней зимы своего счастья. И она оказалась в своём прежнем девичьем обиталище. От этого осознания её точно ледяной водой из ведра окатило. И она машинально натянула на себя дивное манто, о котором прежняя Арина и мечтать-то не смела, и немного согрелась.

В довершении этого бреда Арника увидела Толика, стоящего в дверях и рассматривающего её и беспорядок в доме с не меньшим изумлением. Под его глазом красовался внушительный синяк. Струны на гитаре порваны. Толик спросил Арину:

– А чой-то ты летом в шубе? Болеешь? И бряцкалок-то на тебе сколько! Сверкаешь как новогодняя ёлка. Только красной звезды на макушке не хватает. Э, да это дорогие украшения! Да откуда всё это у тебя?

– А тебе какое дело! Чего пришёл? Тебя звали? Почему без стука вошел? – сквозь слезы возмутилась Аринка.

– Да я того… Ну и неряха же ты, оказывается, Радионовна! Не ожидал! Но всё равно! Так и быть, ладно! Женюсь я на тебе! Пушкин я твой! Поняла? Я теперь твое ВСЁ! На! Бери меня! – выпалил Толик, чем окончательно вывел Арину из себя.

И она возмущённо закричала на него:

– Это что же такое? Без букета пришёл к женщине? И ещё предложение делаешь? Наглец! Нахал! Пошёл вон! – закричала в отчаянии Арина, выталкивая Толика из комнаты. К чему он явно не был готов.

Оставшись одна, Арина ещё некоторое время нервно вышагивала по комнате, пытаясь понять, что к чему. Потом полезла в карманы манто и, сияя от счастья, достала оттуда новенький сверкающий айфон. Быстро позвонила Томазо. Но механический голос оператора сотового сообщил ей, что номер не обслуживается. И опять она осталась одна со своей бедой. Совсем одна. Потом выбежала из комнаты. И какая есть, в драгоценностях, в шубе, побежала на улицу, словно пытаясь догнать невероятное прошлое. Но вдруг словно очнулась и, немного подумав, направилась к своей подруге Татьяне.

Глава 4

Арина отсиделась у Татьяны, выплакала свои слезы и печаль по поводу всего произошедшего и даже немного успокоилась, обдумывая, как ей дальше разыскивать Томазо, без которого она теперь уже не могла представить свою жизнь. Дождалась, когда совсем стемнело.

И ушла от подруги. Она тихонько побрела по опустевшим улочкам засыпающего города, тихо плача, уткнувшись в воротник манто. Спотыкаясь о разбитую за лето дорогу. Один раз даже упала, но опять пошла, словно на что-то ещё надеялась. Арина спешила туда, где была ферма Томазо. Но, оказавшись там, увидела лишь руины времён перестройки на том же месте – на заброшенном пустыре.

– Действительно! Как же я забыла, что с девяностых тут как все растащили, так тут пустырь, заброшенный с тех пор! Что ж это со мной! Неужели я «ку-ку»? – в отчаянии воскликнула Арина, окаменевшая от полной растерянности, одна посреди пустыря, кутающаяся среди лета в роскошное манто в ледяном лунном свете – зловещая ночь пролегла границей, поглотившей всё прошлое, совсем недавнего счастья. Ночь, пустырь, руины заброшенной фермы времён перестройки. Арину испугало её собственное предположение, что, быть может, все померещилось и она «того». Арина плакала, выла от безысходности на безучастную луну, размазывая по лицу косметику, которую так старательно до того наносили подружки перед зеркалом и пели. Арина решила возвратиться в свой дом, к себе, в надежде там за резными-узорчатыми наличниками спрятаться от настигшего её кошмара. И она пошла домой, но, едва приблизилась, увидела, что у дома её караулит Толик. Она его видела со спины, но вдруг он повернулся на звук её шагов. И лицо его пронзительно ясно осветил уличный фонарь. И Арина отчётливо увидела, что его лицо было украшено теперь уже двумя фингалами под каждым глазом. Но теперь было видно, что он явился с «серьёзными намерениями» – с букетом ромашек. Он не увидел Арину, и увильнуть ей, к счастью, удалось.

– Господи! Толик! Только этого не хватало… – шепотом вырвалось у неё, и Арина, увидев его, буквально отскочила назад и вовремя спряталась за старым деревом. Он не увидел её. Только собаки с разных сторон сильно залаяли. Толик попытался залезть в окошко Арины. Но провинциальная жизнь – это чудище стоглазое, всегда начеку и все бдит, и зрит. Нет тайн в провинциальной жизни. И эту попытку Толика проникнуть в дом Арины, конечно тоже приметили и обсуждали меж собой старушки-вострушки, соседки Арины:

– Гляди-ка! Вона какой домовой! Да это ж Толик-шалопут! Тоже в домовые подался, – прошептала баба Надя, стоя у окна босиком в ночной рубашке, отодвинув занавеску с вышивкой ришелье, сшитую и вышитую ею ещё в молодости, а значит – давным-давно.

Пользуясь тем, что Толик занят преодолением забора, огородившего палисадник с любимыми Ариной по весне тюльпанами, а в конце лета – мальвой, Арина бежала подальше от своего дома не разбирая дороги, потому что слёзы застилали глаза. Вытирая ладонью слёзы со щёк, плакала, вспоминая былое счастье с Томазо. Она очнулась, пытаясь отдышаться. Уткнулась Арина, словно в плечо лучшей подруги, в широкий и могучий ствол старой ивы, склонившейся над рекой. И только теперь смогла отдышаться после побега от своего дома. Пробираясь через осоку, спустилась к реке, стараясь никому не попадаться на глаза… Запахнула шубу. Решительно пошла к реке. Плакала и размазывала косметику, которую старательно до того нанесли с Татьяной.

И в полном отчаянии и удушающей тоске решила, что лучше прямо сейчас утопиться, только бы не возвращаться к прежней жизни без любви, без Томазо, без его милых шуток и такой чудесной улыбки.

Хотела сбросить шубу, но решила войти в воду в шубе, рассуждая, что именно шуба как нельзя кстати:

– Намокнет, станет тяжёлой, вместо камня на шее. Быстрей отмучаюсь! Ведь ну как мне теперь жить?! Томазо, где же ты? А был ли ты? Может быть, я просто рехнулась? Просто? Да…

Камень у реки – большой валун, точь-в-точь как тот, на котором уже лет двести печалится васнецовская Алёнушка. И Арина присела на него в глубокой задумчивости. Плакала, снимая тапочки, и аккуратно поставив их на валуне, а сама соскользнула в тёплую летнюю реку. И решительно пошла на середину реки, где было поглубже. Река была неглубокая. Арина дошла почти до середины, глубоко вдохнула, подняв в отчаянии к луне свои белые стройные руки, но замерла, обратив внимание на странные щелчки, раздающиеся у неё за спиной, словно кто-то стрелял из игрушечного пистолета. Этот звук отвлёк её.

Она оглянулась, всматриваясь в противоположный берег. Оказалось, что в этот момент Арину с упоением фотографировал какой-то засевший в кустах фотограф.

А это был фотограф, работающий с самыми знаменитыми топ-моделями для известных журналов мод и гламурно-светской хроники. Он как раз искал новый образ. Ему нужно было отснять коллекцию моделей для полных. Но найти для этого никого не смог. А тут вдруг среди ночи Ивана Купала – кустодиевская красавица Арина. Фотографии обнаженной в роскошном манто летним вечером в реке – это так ярко и экстравагантно, роскошно и так бесшабашно-отчаянно, по-русски абсурдно, что он был по-настоящему счастлив, что встретил её. Она услыхала его восхищённый возглас и тотчас оказалась буквально ослеплена яркой вспышкой.

– Потрясающе! Какая тема! Обнажённая, летом в воде. Входящая в воду в ночь Ивана Купала! В воде, в дорогой шубе, в элитарной ювелирке…. и рыдает! Креативно!!! А как живописно размазана косметика! Никакой визажист так не смог бы! Ну-ка, ещё… левее! Застыла! О! Класс – этот образ абсолютной изнеженности, шарма, парадокса творчества. Это что я искал! Какой импрессионизм! Боже! Как вы прекрасны! – произнёс незнакомец с искренним восторгом. И тотчас яркая вспышка выхватила роскошную обнажённую беломраморную языческую богиню, которая брела по ночной чёрной реке глубоко погруженная в свои мысли. Не позирующая, а истинная и прекрасная. Щёлкнула его фотокамера, несколько раз. Арина была потрясена таким вмешательством в такой момент. И она с возмущением ответила незнакомцу, пытаясь запахнуть мокрое и тяжёлое манто:

– Какой это я вам тут сионизм?! Я – местная! И в общем, так, гражданин! Я тут топиться собралась, а вы мешаете! Идите отсюда и фоткайте в другом месте! Вы отвлекаете, мешаете, а я… так… замёрзла! – откровенно объяснила происходящее Арина.

Но ответ этого странного фотографа ошеломил её своей циничностью:

– Ничего! Вы же всё равно топитесь, так, что простыть вам не опасно! А вы, девушка, продолжайте, не отвлекайтесь, вы своё дело делаете, а я своё. Не отвлекайтесь на меня, топитесь, только, пожалуйста, исполните это как-нибудь красиво! Я, между прочим, работаю. Делом занимаюсь. Ну а вы, пока не утопились, ещё попозируйте мне, пожалуйста. Ну что вам стоит? Для искусства, пожертвуйте последние мгновения своей молодой жизни восхитительной красавицы, – произнёс он, явно ёрничая, словно малыш, клянчащий конфету:

– Ну что вам, жалко, что ли? Мне бы хотелось ещё больше экспрессии. Покричите громко всё, что наболело, имя обидчика, обругайте его. И позлее!

Арина, сама удивилась тому, как неожиданно легко она подчинилась и легко выполняла его пожелания и указания. И она громко закричала, вскинув руки над головой:

– Все мужики… Пушкины!!!

Фотограф был так потрясён этим откровением, что даже перестал фотографировать, и его руки с камерой опустились. В замешательстве и растерянности спросил у неё:

– Ну, знаете ли! А чем мы с Александром Сергеевичем вас разобидели? Вылезайте, расскажите. Ну, что задумались? Топиться я вам, девушка, всё равно мешаю, к тому же… насколько я разбираюсь, ваша шуба из последней коллекции Ирэны Крутовой, а это вещь – почти артефакт. Этот замечательный модельер, ещё в советское время в Доме Моделей «Кузнецкий Мост» блистали и производили фурор её модели. Авторская вещь! Странно увидеть её манто посреди лета в речке, на обнажённой красавице в мистическую ночь на Ивана Купала.

– Нет! Это вещь импортная, – возразила Арина, припомнив, как Томазо покупал это манто в «L’ escalie dans le ciel!»

– Посмотрите этикетку. Подойдите ко мне ближе, – сказал фотограф, включая сотовый как фонарик, чтобы рассмотреть этикетку на утопленном в ночной реке манто.

Арина подошла к берегу, к самой кромке воды. Фотограф поднёс сотовый, включил его и, пользуясь сотовым как фонариком, протянул его Арине. Арина приподняла полу, на которой была с внутренней стороны пришита этикетка этого манто, ставшего тяжёлым от воды. А фотограф невозмутимо прочитал, к своему удовольствию, данные на лейбле:

– «Ирэна Крутова» – написано на латинице! Вот – я же сразу узнал это манто. Недавно фотографировал его на просмотре, готовил каталог последней коллекции Ирэны, – сказал он, и, резко вытянув её из воды, стал уговаривать её выйти и переодеться. Но Арина пыталась вернуться обратно, но доводы фотографа были очаровательно трогательны и наивны:

– Ну вот, я же говорил – это манто Ирэны Крутовой. Девушка! Да ладно! Утопиться всегда успеете! Но вы странная, не хотите посмотреть, как получилось? А я, между прочим, топ-моделей мировой величины обычно фотографирую. Вам приходилось смотреть журналы «Вог», «Элль»? Я для них работаю. А вы всё топиться и топиться. Обидно! Успеете утопиться! Я очень вам благодарен! Это такая свежая тема! Студийные и постановочные работы так надоели! Ломал голову – и вдруг такой подарок судьбы! У меня в машине есть женская одежда – вам переодеться нужно.

Арина пыталась сопротивляться, но фотограф продолжал говорить без умолку:

– А манто жаль, но оно пропало! А это модель замечательного модельера, – сказал он, вытаскивая её из воды на берег. Наконец он вытащил её из реки и не дал ей утопиться. Он расспросил её, кто она? Почему так жаждет утопиться? Арина возмущалась, а он неожиданно попросил её работать с ним:

– Только что вы одарили меня феноменальной концепцией, я увидел совершенно новый способ подачи фото для рекламы ювелирных украшений. Это полное освобождение темы. Ночные съёмки особенно эффектны, ведь одежда быстро устаревает, манекенщиц нужно фотографировать обнажёнными в воде, так ювелирные украшения будут острее восприниматься. Кстати, позвольте представиться! В мире фото- и видеоарта я – Пушкин! Я – Николай Пушкин. Фотограф-дизайнер. Работаю для лучших и всемирно известных журналов моды. Делаю вам совершенно официальное и деловое предложение – продолжить нашу фотосессию в рабочей обстановке. Я, знаете ли, не просто фотографирую дивных прелестниц эпохи. Я создаю новый образ женщины своего времени. Есть в вашем облике что-то такое, в чём я вижу новые возможности осознания современниками и современницами, новый манящий образ, имидж… Короче, отличную фотосессию можно будет сделать. А там заодно вы мне расскажете про злодеев-Пушкиных, которые так обижают юных дев.

Тогда Аринка объяснила ему, Николаю Алексеевичу Пушкину, что она – Арина Родионовна:

– Вы – Пушкин? А я – Арина Родионовна, поэтому пушкинская тематика преследует меня с детства, и….

Он сделал ей деловое предложение, которое заключалось в том, что:

– Несколькими модельерами была разработана линия моделей для полных, в которой я хочу вас фотографировать. Мы с вами создадим новый образ современной женщины, своенравной, смелой, которой не навязать чужое мнение, которую не подчинить капризам моды. Она сама, её поступки, воля, желания и страсть лепят её судьбу.

Она была насторожена, но почему-то, к своему удивлению, чувствовала, что подчиняется этому незнакомцу. Они подошли к машине. Пушкин доставал коробки с одеждой из багажа. Отвернулся, поясняя Арине, что здесь последняя коллекция новых моделей одежды для полных.

В это время Арина рылась в коробках с женскими вещами, это были вещи из коллекции прэт-а-портэ, и все как раз большого размера. Арину это насторожило:

– Ой! А почему у вас есть женская одежда?.. Вы маньяк? А вы? Хм. Или… да вы из этих? – спросила Арина.

– Вы правильно поняли, я – «из этих» Хм… У вас, наверное, есть подружка. Как её зовут?

Аринка ответила в полном замешательстве:

– Танька, то есть Татьяна.

– Вот видите, как грубо – «Танька», или слишком строго – «Татьяна». А я – Таню-ю-юша. Будем подрю-ужка-ми! – произнёс он, игриво виляя бёдрами и произнося все это сюсюкая. – Эти мюзики такие хааамы протиииивные! А мы будем подрюшками-веселушками!

Он отвернулся. А Арина стала переодеваться, потому что действительно промерзла. Он ещё раз расспросил её, что она имеет против Пушкина и всех Пушкиных.

– Так я же пыталась вам объяснить: Арина Родионовна, по прозвищу Радионовна. От слова «радио».

Тогда Аринка объяснила ему, Николаю Алексеевичу Пушкину, что она – Арина Родионовна, по школьному прозвищу – Радионовна. Она рассказала, но Николай пристально смотрел на неё. Вдруг выхватил из машины косметичку. И ловко стал гримировать её лицо. Красил её губы, мешая ей рассказывать. Ловко поправил её волосы, организуя её причёску, находящуюся в художественном беспорядке. И вдохновенно фотографировал её в этой одежде, просил переодеться в другие модели и делал другие фото. Он был увлечён работой. Он был так великолепен, в состоянии творческого порыва, что эта увлечённость передалась и Арине. Она тоже увлеклась работой. Позировала, с удовольствием проигрывая задаваемые стилем одежды образы.

– А ведь это гениальная идея! Тема серии «Ночь на Ивана Купала»! Отлично можно подать ювелирку. Да и причёски. Именно не завязывать с одеждой, модой, сезонностью тканей, а фотографировать именно купальщицу в украшениях. Абсолютная женственность и чувственность вне времени, моды. Умоляю! У меня заказ! Нужно сделать каталог для ювелирного магазина. Ломал голову, как подать. И тут такая подсказка!!! Вы в воде! – восхищался фотограф.