Kitabı oxu: «"Дикая" ведьма из провинциального городка»

Глава 1

На улице было жарко. Воздух над раскаленным асфальтом дрожал, как над костром, а далекие крыши домов казались расплавленными. Последний весенний месяц на календаре в реальности превращался в летний. Народ в округе изнемогал от зноя и старательно прятался в тени, находя ее где угодно, включая собственные погреба и подполы — там, внизу, пахло сырой землей и прошлогодними соленьями, и даже мыши двигались медленнее обычного.

Я сидела в гостиной в собственном доме, закрыв все окна, занавесив их тяжелыми льняными шторами цвета слоновой кости, и наслаждалась прохладой. Простейшая модель вентилятора, работавшая на магии — три медные лопасти, зачарованные на вращение от сгустка бытовой силы, — сейчас вполне справлялась со своей работой. Она охлаждала комнату, позволяла не сойти с ума от жары и радовала меня и моих домочадцев относительно свежим воздухом, в котором даже пыль танцевала медленно и лениво.

— Алиска, а Алиска, — лениво мяукнул с дивана рыжий наглый кот Васька, развалившийся на боку так, что его пушистый живот почти касался прохладной обивки, а хвост свешивался до самого пола. — Ты когда работать-то пойдешь?

— А ты? — я зевнула, прикрывая рот ладонью. — Не горишь желанием? Ну вот и отстань от бедной ведьмы, помирающей от жары.

Какая работа? Да я даже с охлаждающим амулетом — маленькой серебряной пластинкой с каплей застывшей росы внутри — из дома носа не высуну. Погода словно с ума сошла. На улице жарило, как не в себя: столбик термометра за окном, который я сама же и зачаровала на точность, застыл где-то между «бедные сумасшедшие» и «дьявол знает что». Не удивлюсь, если, в противовес жаре, на днях зарядит холодный весенний ливень. Чтобы землю остудить, угу. Ну и заодно помочь мозг проветрить в головах местных жителей. А то маются дурью тут некоторые. А ведьме потом расхлебывай.

— Дина, — позвала я домовушку, не вставая из кресла. Голос мой ушел куда-то в угол, где за печкой в темноте обычно клубилось ее привычное теплое присутствие. — Дин! У нас квас есть?

Квас появился передо мной в жестяной кружке — старой, с отколотой эмалью на дне, потому что из нее почему-то вкуснее. Вот они, плюсы ведьмачества, как сказал бы мой приятель, волк-оборотень Кларк. Простые существа должны сами себя обслуживать, ну или прислуге платить. На них домовые не работают. А я… Позвала — и пожалуйста, квас в кружке в воздухе висит, слегка покачиваясь, а от темной поверхности тянет ржаным духом и мятой.

Я осушила ту кружку в несколько жадных глотков. Холодный квас легко потек по пищеводу, и по коже пробежала мелкая дрожь удовольствия.

— Ты ж моя спасительница, — выдохнула я, закончив пить и вытирая тыльной стороной ладони влажные губы.

Кружка исчезла — просто растаяла в воздухе, даже не звякнув. Из дальнего угла, из-за резного края буфета, послышался довольный смешок — сухой, шуршащий, как прошлогодние листья под ногами.

Дина, как и другие домовые, старалась без надобности не показываться никому, включая меня. Я видела ее всего дважды: первый раз — сердитым комком тени в углу, второй — морщинистой ладонью, что поправляла сползшую скатерть. Но с обязанностями своими справлялась отменно. И белье чистое, и полы подметенные — так, что ни пылинки, — и еда вкусная, наваристая, с дымком. Чего ж еще желать ведьме? Правильно, нечего.

— Между прочим, Васька прав, — заявила тем временем Дина. Голос у нее был пронзительный. — У нас продукты заканчиваются. Я в погреб спускалась сегодня — банок с соленьями почти не осталось, крупа на донышке, мука вся вышла. О припасах на зиму я вообще молчу. Нет их. Снега навалит, как ты по улицам пойдешь?

— Кому надо, сами придут, — проворчала я беззлобно. — Да пойду я работать, пойду. Вот щас жара спадет, и высуну нос из дома. Или вы, умники, хотите, чтоб я там задохнулась от зноя?

— Амулетами обвесься, — обнаглел Васька. Он перевернулся на спину, подставив прохладному воздуху из вентилятора рыжий живот, и прищурил зеленые глазищи.

— Мыши в подполе как поживают? — парировала я, приподнимая бровь. — Всех поймал уже? Я тебя зачем кормлю, оглоеда такого?

— Злая ты, Алиска, — буркнул обиженно Васька, начиная вылизываться с таким видом, будто совершает ритуал глубочайшего презрения к хозяйке. — Я, между прочим, домашнее животное, а не мышеловка! Должен приносить эстетическое удовольствие и тебе, и окружающим!

— Эстетическое удовольствие, значит? — хмыкнула я, разглядывая его вымазанную в чем-то рыжем морду. — Набрался умных слов, паразит рыжий.

Не знаю, до чего мы дошли бы в своей ругани — Васька уже поджал губы, готовя очередную колкость, — но в дверь постучали. Три размеренных удара, не слишком громких, но настойчивых. Угу, в ту самую, входную — старую дубовую дверь с медной ручкой, от которой даже на расстоянии тянуло вековым деревом. Кому-то, похоже, срочно понадобилась ведьма. Настолько срочно, что и жара помехой не стала.

— Войдите, — негромко произнесла я, выпрямляясь в кресле и одергивая подол легкого летнего платья.

И мой голос, магически усиленный, прокатился по прихожей, скользнул под потолок и донесся до двери.

Она распахнулась. Тяжелая дубовая створка, чуть скрипнув петлями, отворилась внутрь, впуская в прихожую волну раскаленного воздуха, пахнущего пылью и расплавленным асфальтом. На пороге появилась Ритка.

Маргарита горт Ностранамус, баронесса Астрайская, — так она представлялась всем и каждому при первой встрече, чуть вскидывая подбородок и прищуривая темно-вишневые глаза. Чистокровная вампирша, Ритка была моей подругой в этом городе — единственной, кто не шарахался от меня после ведьминских шуток.

Всклокоченная, потная, в шелковом платье цвета увядшей розы, прилипшем к телу влажными разводами, она ввалилась в дом, на ходу сбрасывая легкие туфли на низком каблуке, и уже через пару секунд сидела под вентилятором — прямо на полу, раскинув руки и запрокинув голову, чтобы прохладный воздух обдувал шею и влажную от испарины линию волос.

— Боги, как хорошо, — выдохнула она, не боясь заболеть. К вампирам ни одна естественная болячка не прилипала — ни простуда, ни ангина, ни насморк. Да и магические, типа порчи и сглаза, тоже липли редко: их кровь была слишком старой и сильной для такой мелочи. — Алиска, ты волшебница!

— Ведьма я, — усмехнулась я, довольная похвалой. — Тебя что заставило из дома выйти, в такую-то погоду?

— У Жорика опять мигрень! — Ритка страдальчески закатила глаза, и я заметила, как под тонкой кожей ее век проступила синеватая сетка сосудов. — Алиска, дай своих капель!

Жориком Ритка ласково называла (с моей подачи, естественно) своего старшего брата, чье настоящее имя было Жорас — высокомерный, вечно недовольный вампир с идеальной осанкой и холодными пальцами. Ритка его обожала, несмотря на то, что он постоянно пилил ее за легкомыслие.

— И ты только из-за капель появилась здесь? Слугу послать не могла? — хмыкнула я, щелкнув пальцами. В воздухе пахнуло мятой и полынью.

Нужный пузырек — темное стекло, узкое горлышко, натертая до блеска пробка — сам поднялся с полки напротив, где стоял в ряду таких же склянок, и мягко подплыл к Ритке, остановившись на уровне ее ладони.

— Вот в кого ты такая умная, Алиска, — фыркнула Ритка, выуживая из маленького кармашка на поясе три медяка. Монеты звякнули, выложенные на стол между нами — стандартная плата за капли, ничего личного. — Ты ж моя спасительница.

— В папу с мамой, — любезно просветила я ее, наблюдая, как пузырек исчезает в кармане. — Так что опять стряслось?

— Да, собственно, ничего такого, — пожала плечами Ритка. Пока она говорила, я заметила, как по ее платью пробежала легкая рябь — она использовала малую толику магии, чтобы осушить ткань, и та перестала липнуть к телу. — Помнишь замок на горе? Ну тот, что за городом? Серый такой, с тремя башнями и проваленной крышей на восточном флигеле?

Я кивнула. Тот замок, мрачный и темный, считался местной достопримечательностью. Он располагался в нескольких километрах от города, на невысоком, но крутом холме, поросшем старым шиповником и ежевикой. Раньше, несколько сотен лет назад, он считался прибежищем нежити — местные легенды рассказывали о мерцающих огнях в его окнах и странных звуках по ночам. Теперь же, уже лет сто, а то и больше, он пустовал: окна зияли черными провалами, ворота были заколочены, а на внутреннем дворе вырос целый березняк. Все это я вычитала из книг по местной истории, которые прямо глотала в свободное от работы время, сидя в кресле с ногами и чашкой горячего шоколада.

— Ну так вот, — в глазах Ритки появился огонек азарта, при виде которого многие ее знакомые срочно искали укрытие. Этот взгляд я знала слишком хорошо: он означал, что подруга вляпалась во что-то интересное и теперь тащит меня за собой. — Говорят, что его купили! И там будет новый хозяин! Дракон! Самый настоящий! Представляешь?!

— Дракон — в смысле ящер, который умеет летать и плюется огнем? — невинно уточнила я, принимаясь крутить в пальцах край своей шали. — Так он в том замке не поместится. Разве только хвост наружу выставить, и то в разбитое окно.

— Тьфу на тебя, — фыркнула Ритка, поправляя влажный завиток волос, упавший на лоб. Она была в курсе насчет моего иномирного происхождения. — Алиска, я серьезно. Дракон. Высшая раса. В нашей глуши. Они же только в столице проживают! В своих мраморных особняках, с прислугой и фамильными сокровищницами!

— Видимо, уже не только, — развела я руками, чувствуя, как Васька замер на диване, навострив уши. — Рит, он дракон, не бог, не полубог. Расслабься. Ну купил. Ну замок. И что? Может, он устал от столичной суеты. Может, у него кризис среднего возраста. Может, ему просто нравятся заброшенные здания с видом на город.

— Вот нет в тебе азарта, Алиска, — проворчала Ритка, поднимаясь со своего места. Она отряхнула юбку — платье уже почти высохло, только на спине оставалось влажное пятно в форме неровного ромба.

— Нет, — согласилась я, не двигаясь с кресла. — За азартом — к Ваське. Если хочешь, могу тебе его одолжить на пару недель. «Порадуешь» Жорика.

Жорас моего кота терпеть не мог. И тот отвечал ему взаимностью — Васька при виде Жораса выгибал спину дугой и противно шипел, не хуже настоящей змеи.

— Алиска! — послышалось со стороны Васьки. Он приподнял голову, и глаза его возмущенно сверкнули из полумрака дивана. — Где у тебя совесть?!

— Дракон съел, — сообщила я, не моргнув и глазом.

Ритка весело хмыкнула, покачала головой и все же ушла, не прощаясь. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, и в гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гудением вентилятора.

Я же решила поесть, не обращая внимания на ворчание «бедного несчастного котика, которого не любит собственная хозяйка». Васька тем временем спрыгнул с дивана и теперь терся о мою ногу с видом великомученика, изредка издавая жалобные «мррр».

— Дина! — позвала я, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — Дин, покорми меня, пожалуйста. А то я, голодная, могу глупости натворить. Например, согласиться на что-нибудь авантюрное без завтрака.

— И меня! — сразу влез Васька, поднимая хвост трубой и садясь возле своей пустой миски с таким видом, будто его не кормили как минимум неделю.

— Проглоты на мою голову, — выдала раздраженно Дина, появляясь возле стола. Я не видела ее целиком, только смутный силуэт у края столешницы — сутулые плечи, быстрые руки, седой завиток над ухом. — Ни минуты покоя. Только расселись, только расслабились — и сразу «Дина, подай, Дина, принеси».

Но еду все же выставила. На стол — тарелку с горячей гречневой кашей, политой маслом, ломоть свежего хлеба, соленый огурец из прошлогоднего урожая и кружку холодного молока. Ну и Ваське — в мисочку, на пол: кусочек отварной рыбы, размятой вилкой, и немного бульона, который Дина всегда держала для него в отдельной плошке в погребе. Васька немедленно набросился на еду, забыв про все обиды, и только довольное чавканье разнеслось по гостиной.

Глава 2

Меня звали Крутова Алиса Михайловна. По местным меркам я была старой девой — тридцать семь лет, не замужем, бездетная. В этом насквозь патриархальном магическом мире замуж выскакивали в восемнадцать, сразу же беременели и в моем возрасте уже становились бабушками, окруженными внуками, невестками и вечными семейными дрязгами. Причем это веяние было среди всех рас: и люди, и вампиры, и оборотни, и даже полукровки следовали одному и тому же негласному правилу — семья, дети, дом, традиции. Я же, землянка, менеджер небольшой фирмы по продаже офисного оборудования, не стремилась замуж ни на Земле, ни здесь. Мне было хорошо одной, свобода ни разу не тяготила меня. Родителям, напоминавшим о «тикавших часиках» при каждом телефонном разговоре, я с иронией отвечала, что еще не встретила принца на белой иномарке. Но правда была в том, что меня полностью устраивал мой образ жизни: встречи в кафе и барах с подругами после работы и на выхах, когда мы обсуждали мужчин, начальников и дурацкие планы на отпуск; пару раз в год поездки на курорты, пусть и недорогие — Турция, Египет, иногда Крым, если хотелось чего-то своего; прогулки по ночному городу, когда в воздухе пахнет асфальтом и жареными семечками, а в ушах играет любимый плейлист; возможность сорваться и уехать куда хочу и когда хочу, не отчитываясь ни перед кем, не согласовывая маршрут и не думая о том, кто будет готовить ужин. Так что я жила, как хотела. И ни о чем не жалела.

Ну а потом, однажды утром, проснулась хоть и в своем теле — те же руки, те же ноги, та же родинка над левой бровью, — но в другом мире. Спросонок, еще не понимая, что происходит — глаза слипались, голова гудела, а простыня под пальцами оказалась какой-то слишком грубой, домотканой, — выругалась от души, вложив в пару крепких слов всю свою земную злость.

— Здесь так не выражаются, — нравоучительно заявил мне воздух, формируясь в фигурку лохматого нечто.

Сначала это был просто сгусток сероватой дымки, потом проступили глаза — маленькие, блестящие, как мокрые сливы, — потом клочковатые волосы, потом корявые лапки, сложенные на груди. Лохматик потом назвался Диной. И выглядел так, будто только что вылез из печной трубы и не успел причесаться.

— Да иди ты, — огрызнулась я, зевая во весь рот и щурясь от незнакомого света, льющегося из окна — там, за стеклом, было не мое серое утро Москвы, а что-то яркое, золотистое, с высоким синим небом. — Камеры здесь где? Эй вы, ироды! Верните меня домой! Я ж на работу опоздаю! У меня в девять планерка, а начальник у нас — редкостный козел, он меня за опоздания премии лишает!

— Дикая, — вздохнул участливо лохматик, покачивая головой так, что его лохмы заколыхались. — Как же ты попала сюда? Не по своей воле, это видно.

Я объяснила, на русском народном — со всеми оборотами, которые только знала, с матом, с сарказмом, с упоминаниями ЖЭКа, налоговой и бывшего, который три года назад так и не вернул мне тысячу рублей. Меня слушали, не перебивая. Дина стояла передо мной на колченогих ножках и только хлопала глазами. А когда я закончила, тяжело дыша и чувствуя, как горло саднит от крика, услышала:

— Ведьма. Силы много, ума нет. Совсем дикая. Необученная, неотесанная, сама по себе. Таких у нас еще не было.

Вот так, с легкой руки Дины, я и стала дикой ведьмой, как меня называли здесь, в городе — и за глаза, и в лицо, и с уважением, и со страхом. Потому что дикая ведьма — это та, которую никто не учил. Та, что может и вылечить, и проклясть, сама того не желая. Та, у которой нет наставницы, нет книги теней, нет ритуалов передачи силы. Просто сила и я.

И с проблемами своими все шли ко мне, независимо от тяжести тех проблем. Шли и днем, и ночью, и в жару, и в дождь, и в праздники, и в будни. Потому что дикая ведьма не отказывает. Потому что дикая ведьма берется за любое дело. Потому что у нее — как потом выяснилось — нет страха перед неизвестностью.

Вылечить злобного оборотня, которого укусил бешеный волк и который уже неделю метался по подвалу в получеловеческом обличье, раздирая стены когтями? Не вопрос. Приготовить зелье для орка, который хочет впечатлить девушку своей силой, но не знает, как это сделать без вреда для окружающих? Да уже делаю, по старому бабушкиному рецепту — с березовым соком, медом и щепоткой чего-то горького. Поболтать с пьяным троллем, который забрел в городской парк и теперь крушит скамейки, чтобы усыпить его до прихода стражи? Щас все будет, дайте только время найти общий язык — тролли, они как дети большие, им внимание нужно. Я, по словам Дины, не знала тормозов. Совсем. Никаких.

— Тебя в табун диких кентавров отправь, — ворчала она, когда я бралась за очередное дело. — Ты и там всех уболтаешь. И вылечишь. И накормишь. И спать уложишь. Мозги же надо иметь в голове. А не кидаться по первому зову, как щенок на кость.

Я лишь отмахивалась, отвечая, что раз на Земле не померла — и в перестрелку случайно не попала, и с моста в пьяном виде не упала, и от начальника с инфарктом не скопытилась, — и тут выживу. Чего мне бояться? Троллей? Оборотней? Вампиров с их вечными мигренями? Да я в родной московской маршрутке в час пик такое видела, что местные монстры покажутся детским садом.

Васька прибился к нам случайно. Пришел в один промозглый зимний вечер, когда за окнами выл ветер, а снег валил так, что за три шага ничего не было видно. Начал мяукать под дверью — тоненько, жалобно, настойчиво, с перерывами в несколько секунд, будто знал, что внутри кто-то есть и что его обязательно услышат. Я открыла, в раздражении рукой взмахнула, потому что кот отвлек меня от важного — я как раз пыталась разобрать местные травы, и в голове уже начинала складываться неплохая схема сбора. Искры, сорвавшиеся с кончиков пальцев — случайная магия, неконтролируемая, как часто бывало в тот месяц, — попали на рыжую шкуру. И привет, говорящий кот.

Его, такого болтливого — он начинал трещать с утра и заканчивал далеко за полночь, комментируя каждый мой шаг, каждое движение Дины, каждую пролетевшую за окном муху, — шарахались все окружающие. Считали демоном, проклятием, порождением нечистой силы. Соседки сотворяли обережный круг при виде него, дети кидали камни. Пришлось мне брать его в дом, сажать на довольствие — рыба, мясо, молоко, иногда сметана по праздникам. Ну и воспитывать. Хотя порой я думала, что это он меня воспитывает, гад рыжий.

Так и жили уже несколько месяцев — я очутилась в этом мире в начале зимы, когда снег лежал по колено, а температура опускалась ниже того, что я когда-либо видела на московских термометрах. По словам Дины, раньше, до меня, здесь жила старая мудрая ведьма — сухонькая, строгая, с серебряными волосами и глазами, которые видели насквозь любого. Она как-то обмолвилась домовушке, что за ней придет ведьма молодая, неопытная, а потому надо для нее припасов подготовить, чтобы с голоду не умерла, с холоду не замерзла. Она подготовила — полные погреба солений, варений, сушеных трав, мешки с крупой и мукой, вязанки дров на зиму, — и исчезла. Испарилась, будто ее и не было. Только легкий запах полыни остался в воздухе. А через двое суток в доме появилась я — растрепанная, злая, в пижаме с мишками и с мобильником, который так и не ловил сеть. И жила, считай, на всем готовом. Да только к концу лета это «готовое» должно было закончиться. Банки с огурцами — на исходе, крупа на дне, варенье съедено. А зимы здесь снежные, суровые — местные говорили, что иногда снег заносит дома до крыш, а мороз стоит такой, что птицы падают на лету. Так что следовало готовиться к ним уже сейчас.

И потому, едва спала жара — небо затянуло легкой дымкой, солнце перестало жечь спину, а асфальт (точнее, булыжная мостовая) остыл до терпимого состояния, — я переоделась в длинное цветастое платье из плотного хлопка, чтобы не просвечивало на солнце, завязала на голове платок, от остатков солнца, взяла в руки котомку со снадобьями и амулетами — тяжелую, холщовую, с двумя отделениями — и вышла за дверь дома.

Духота еще ощущалась — воздух стоял плотный и влажный, как перед грозой, — но хотя бы солнце не палило, так что жить можно было. Да и амулет мой, надетый под платьем — маленькая серебряная пластинка с каплей росы внутри, застывшей навечно, — охлаждал воздух вокруг меня, создавая узкий, в полшага, ореол прохлады. И я шла по городу, оглядываясь по сторонам, выискивая, кого бы осчастливить своей помощью. Потому что помощь — это не только доброе дело, это еще и еда, и свечи, и новые травы для зелий, и возможность заплатить Дине за ее труды, пусть домовая и работала за любовь, но и ей иногда хотелось маленьких радостей — нового фартука, например, или кусочка сладкого пирога.

Народ, словно почуяв что-то — или услышав от соседей, что дикая ведьма вышла на промысел, — прятался по домам. Ставни закрывались, двери запирались на засовы, даже собаки затихали в своих будках. И вокруг меня возвышались только каменные стены зданий — серые, мрачные, кое-где увитые плющом, но в основном голые. Без единого деревца, угу. В этом городе зелень была роскошью: только на площадях перед храмами и в садах самых богатых купцов. Простым смертным — только пыль под ногами.

Мой дом располагался практически в центре города, там же, где и дома купцов побогаче да знатных горожан — с резными наличниками, коваными воротами и фонарями на столбах. Ведьм здесь уважали и боялись. Уважали — потому что без них никак: ни болезнь вылечить, ни порчу снять, ни суженого приворожить. Боялись — потому что ведьма могла и проклясть, и навести порчу, и превратить в жабу за неосторожное слово. Так что я, со своими куцыми знаниями — две книги по местной магии, пара десятков рецептов, переданных Диной на словах, и бесконечные пробы и ошибки, — пользовалась в городе авторитетом. Ко мне шли даже те, кто при старухе ведьме предпочитал отсиживаться по углам.

Не сказать, чтобы я радовалась этому, ведь обратной стороной такого авторитета был страх. Люди кланялись, но не улыбались. Помогали, но не дружили. Но, по крайней мере, в дом не лезли и при встрече не панибратствовали. А что там обо мне говорили за спиной, мне было пофиг. Я не в пионерском лагере, честное слово.

Первым мне на глаза попался хромавший гном. Коренастый, с рыжей бородой, заплетенной в три тугие косички, в кожаном фартуке поверх рубахи и с тяжелым молотом за поясом. Непонятно, где он умудрился себе ногу поранить — может, в мастерской что-то уронил, может, наступил на острый обломок металла, — но шел явно с трудом: припадал на левую ногу, морщился при каждом шаге и опирался на длинную деревянную палку, которую явно смастерил на скорую руку. Увидел меня и буквально просиял — его широкое, обветренное лицо расплылось в улыбке, а маленькие глазки-бусинки засверкали надеждой.

— Матушка ведьма, помоги! — крикнул он издалека, заковылял быстрее и чуть не споткнулся о собственную ногу.

Да помогу я, куда ж я денусь. Ведьма здесь и за врача, и за психолога, и даже, порой, за психиатра, когда кому-то из местных привидится, что в погребе завелся призрак, а это всего лишь крыса шуршит. Так что помочь больному — моя прямая обязанность. Жаль только, что за свою услугу больше медяка мне не содрать. Гномы — малые прижимистые, будут торговаться до хрипоты за каждую монету, а потом еще и подарок попросят в придачу. Не со мной, правда. Со мной они почему-то не торгуются. То ли боятся, то ли уважают. Или Дина по ночам ходит и запугивает их — не знаю, но факт остается фактом.

— Что у тебя случилось, Артин? — спросила я, подходя поближе и разглядывая его сапоги. Толстая кожаная подошва, прошитая в три ряда, металлические набойки на каблуках, кованые пряжки. — Вон какая толстая подошва на сапогах. Как ты умудрился что-то проткнуть?

— Так с утра еще, до того, как я сапоги надел, напоролся на что-то босой ногой, — вздохнул гном и почесал бороду, отчего косички жалобно закачались. — Осколок стекла, наверное. Или игла. В мастерской вечно что-то валяется. Не уследишь.

— А ко мне сразу же зайти? — ворчливо поинтересовалась я, прикидывая мысленно, обойдется ли гном амулетом, или надо мазь доставать. Рана могла быть глубокой, могла воспалиться — гномы ходят в тяжелых сапогах, нога потеет, грязь попадает.

Артин покраснел — даже сквозь густую рыжую бороду было видно, как залились краской щеки.

— Так дела ж, матушка ведьма. Они же ждать не любят. Заказ — святое. Если пообещал клиенту к полудню, значит, к полудню должно быть готово. А нога... нога потерпит.

Ну да, ну да. Артин был ювелиром, потомственным, как и его родня в нескольких поколениях — отец, дед, прадед, все с золотыми руками и вечно загруженной работой. И бьюсь об заклад, прежде чем выйти на улицу, успел заработать не один золотой, пока хромал по мастерской и доводил до ума очередное колечко или подвеску. А платить ведьме будет медяками — и еще вздыхать, будто я обдираю его как липку.