Kitabı oxu: «Хозяйка усадьбы Карантар»

Глава 1

Первый календарный день зимы выдался морозным и солнечным. Таким, когда небо над Карантаром кажется выбеленным добела, а воздух звенит от мороза, словно натянутая струна. Снег скрипел под ногами с особенным, хрустальным звуком, какой бывает только в сухие и ясные дни, и каждый шаг отдавался этим чистым, почти музыкальным хрустом. В воздухе пахло свежестью — той особенной, колючей свежестью, от которой слегка щиплет в носу, — и дымком из труб, с тонкой горчинкой. Я как раз закончила завтрак — простой, как и всегда: овсяная каша с мёдом, травяной чай и ломоть домашнего хлеба с маслом, — когда Дирк доложил, что на портальной площадке у ворот вспыхнул синий свет.

Я вышла на крыльцо, запахнув меховую накидку — тяжёлую, лисью. Утро ещё не растеряло своего ледяного дыхания, и деревянные ступени под ногами были скользкими от тонкой, невидимой глазу ледяной корки. Лорд Эверетт возник из мерцания первым — в дорожном плаще из плотной шерсти, тёмно-синего, почти чёрного, с поднятым воротником, защищавшим шею от ветра. Плащ был наброшен на плечи небрежно, но в этой небрежности чувствовалась привычка к долгим переходам и портальным скачкам. В одной руке он держал небольшой саквояж из тиснёной кожи, потемневшей от времени, — вещь добротную, видавшую виды, но ухоженную. Следом за ним, чуть правее и на шаг позади, появился молодой человек в строгом тёмном костюме, с двумя большими чемоданами из того же тёмного дерева и брезентовым портпледом, перетянутым кожаными ремнями. Камердинер, поняла я сразу, — судя по выправке, по той почтительной дистанции, которую он держал, по тому, как ловко перехватил багаж, не позволяя себе ни суеты, ни лишних движений.

— Госпожа Карантар, — Эверетт поклонился с лёгкой, чуть ироничной улыбкой, которая тронула только уголки губ, но не глаза — те остались внимательными, изучающими. — Согласно договорённости, прошу любить и жаловать. На неделю.

— Добро пожаловать в Карантар, лорд Эверетт. — Я кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и приветливо, хотя внутри шевельнулось странное чувство — смесь любопытства и лёгкой тревоги. Затем перевела взгляд на слугу. — Ваш камердинер?

— Филипп, — представил его Эверетт, и молодой человек чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы обозначить почтение, но без подобострастия. — Человек надёжный, скромный и умеет держать язык за зубами. Надеюсь, вы не против.

— Я предупреждала Марту. Для него тоже найдётся место.

Я жестом пригласила их в дом, и мы поднялись на крыльцо. Сквозь двойные двери холла уже пробивалось тепло, смешиваясь с холодным воздухом в облачках пара. Внутри было совсем иначе: тихо, уютно, пахло хвоей — я велела Марте поставить несколько веток в вазу у лестницы, — и воском. Марта уже ждала, с неизменной табличкой в руках. Она явно отнеслась к приезду гостя как к событию, достойному её кулинарного и организаторского таланта.

— Лорд Эверетт, — сказала я, обводя рукой холл, — это моя экономка, Марта. Она покажет вам и вашему человеку комнаты. Я распорядилась подготовить для вас северную гостиную — там тихо и удобно, окна выходят в сад. Вид, возможно, не самый живописный зимой, но зато никто не потревожит, если вам понадобится поработать или просто отдохнуть. Филипп может располагаться в соседней комнате — там небольшая, но удобная спальня с отдельным входом в коридор.

— Благодарю, — Эверетт кивнул Марте, и я заметила, как внимательно он осмотрел холл, лестницу, высокие потолки с лепниной — старую, но бережно сохраняемую. — Устраивайте, я не капризен.

Марта поклонилась и повела гостей наверх. Я осталась в холле, глядя, как камердинер ловко подхватывает чемоданы — один, второй, затем портплед — и следует за экономкой, ступая по лестнице бесшумно, по-кошачьи. Эверетт задержался на мгновение у подножия лестницы, обводя взглядом убранство: старинные часы в углу, медленно отсчитывающие утро, зеркало в резной раме, чуть потемневшее от времени, букет сухих полевых трав в напольной вазе.

— У вас здесь действительно уютно, — заметил он негромко, словно про себя. — Даже не верится, что за окнами зима, вьюги и всё такое. Какая-то домашняя магия, что ли.

— Мы стараемся, — ответила я, чувствуя, что его оценка мне приятна, хотя я и не собиралась этого показывать. — К обеду, надеюсь, вы отдохнёте с дороги. Портальные переходы всё-таки выматывают, даже если не чувствуешь этого сразу. Потом я покажу вам библиотеку, если захотите. Там есть несколько редких изданий по истории северных земель — возможно, вас заинтересуют. А пока располагайтесь.

— С удовольствием.

Он поднялся по лестнице — неторопливо, с той уверенной плавностью движений, которая выдается в человеке, привыкшем к замковым лестницам и собственным покоям. Я смотрела ему вслед несколько мгновений, потом вернулась в кабинет. Дирк, сидевший за своим столом — вечно заваленным картами и хозяйственными отчетами, — поднял голову. В его светло-карих глазах мелькнуло что-то вроде детского любопытства, которое он старательно прятал за взрослой невозмутимостью.

— Тётя Ариадна, лорд Эверетт... он будет жить здесь?

— Неделю, — ответила я, опускаясь в кресло у окна. — Как мы и договаривались. Не беспокойся, это ничего не меняет. Просто у нас гость.

— Я понял, — кивнул он и снова склонился над бумагами, но я заметила, как он бросил быстрый взгляд на дверь, прислушиваясь к шагам наверху. Дирк всегда был наблюдателен, и появление чужого человека в доме — тем более мужчины, тем более лорда — явно пробудило в нём смесь настороженности и интереса.

Я же думала о своём. О том, что этот визит — странное предприятие для нас обоих. Но именно в этом была суть нашего соглашения: проверить, насколько мы способны выносить друг друга в повседневной жизни, прежде чем принимать какие-либо серьёзные решения. Практично, трезво, без романтических иллюзий. Именно так я и хотела.

Через час Марта спустилась с докладом. Я встретила её в коридоре — она шла бесшумно, как умела только она, но я услышала лёгкое поскрипывание половиц, к которому давно привыкла.

— Всё устроили, госпожа. Лорд Эверетт остался доволен комнатой, сказал, что очень уютно. Особенно отметил вид на сад — сказал, что заснеженные деревья напоминают ему поместье дяди на севере. Камердинер уже распаковал вещи, очень аккуратно, вешалки в шкафу развесил, обувь расставил — редкость по нынешним временам. Я велела подать чай в малую гостиную, если он захочет. И ещё… — Марта запнулась на мгновение, — Филипп спросил, можно ли ему пользоваться кухней для разогрева? Я сказала, что спрошу у вас.

— Пусть пользуется, если осторожно. Предупреди повара, чтобы не мешал, но и бесчинствовать не позволял.

— Поняла, госпожа.

— К обеду предупреди повара — гость из столицы, но без изысков. Наши обычные блюда, только аккуратно подать. И убедись, что в столовой достаточно свечей, сейчас темнеет рано.

— Всё сделаю, — Марта кивнула и бесшумно удалилась.

Я отложила бумаги и подошла к окну. Во дворе Иво разговаривал с конюхом, показывая на что-то у конюшни — вероятно, обсуждали, не заменить ли подковы на Мельнике, который последние дни припадал на левую переднюю. Снег тихо падал, крупный, лёгкий, укрывая свежие следы на дорожках. Я смотрела на эту мирную картину и думала о том, что дом Карантар уже много лет стоит тихо и прочно, и вот теперь в нём поселилось что-то новое, неведомое. Не пугающее, нет — скорее любопытное, как первый снег в начале зимы, когда ещё не знаешь, будет ли он лежать до весны или растает через неделю.

Лорд Эверетт прибыл. Начинался наш «испытательный срок». Зима только начиналась, и впереди было много времени — целых семь дней, а может, и больше, если мы друг другу не надоедим, — чтобы понять, насколько мы подходим друг другу. Я не ждала чудес — только спокойное, деловое сосуществование, в котором каждый сохраняет свои привычки и свой покой. Посмотрим, что из этого выйдет.

К обеду я спустилась в обеденный зал. Всю вторую половину дня я провела за разбором корреспонденции и короткой беседой с управляющим о поставках зерна, но мысли то и дело возвращались к гостю наверху. Я слышала, как он спускался по лестнице около двух часов — видимо, Марта подала чай, — и как потом снова поднялся. Больше никаких звуков, лишь редкие шаги и приглушённый голос камердинера, что-то докладывавшего в коридоре.

Теперь лорд Эверетт уже ждал меня у камина, сменив дорожный костюм на тёмно-серый камзол из тонкой шерсти, строгий, но элегантный, с серебряными пуговицами, тускло поблёскивавшими в свете пламени. Белая рубашка безупречна, галстук завязан простым, но точным узлом. Камердинер явно знал своё дело, и я мысленно отметила это с одобрением: небрежность в одежде выдает либо бедность, либо пренебрежение к окружающим, а ни того, ни другого я в Эверетте не замечала.

Он стоял боком к огню, положив руку на каминную полку, и в этом расслабленном полуобороте чувствовалась давняя привычка к каминам и долгим вечерам у тепла. Пламя освещало его лицо снизу, делая черты резче — острый подбородок, чуть прищуренные глаза, тень от ресниц на скулах. Когда я вошла, он обернулся, и ироничная улыбка снова коснулась его губ — но на этот раз, мне показалось, вполне искренняя.

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал он, отходя от огня с лёгким, почти неслышным шагом.

— В самый раз, — ответила я, занимая своё место во главе стола. — Садитесь, не стесняйтесь. Мы здесь без особых церемоний.

Он кивнул и сел справа от меня — естественно, без той подобострастной паузы, которую делают гости, не уверенные в этикете. Сел и сразу потянулся к салфетке, но не к хлебу, что тоже было приметой человека воспитанного и не голодного.

Марта подала первое — суп из тыквы с имбирём, густой и ароматный. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с запахом прогретой глины — суп подавался в глубоких мисках ручной работы, которые я привезла из прошлогодней поездки на южные холмы. Ломтик имбиря плавал в каждой тарелке тонкой спиралью, и оранжевый цвет супа казался особенно ярким на фоне белой скатерти и серой зимней мути за окном.

Мы ели молча, и это было не напряжённое молчание, когда каждый боится сказать лишнее, а скорее привычное для обоих спокойствие. Я умела ценить тишину за столом. Эверетт, как оказалось, тоже не страдал потребностью заполнять паузы пустыми словами.

Между тем я успела заметить, что он ест аккуратно, без излишнего этикета — ложку держит правильно, не хлюпает, хлеб не крошит, — но и без той небрежности, которая бывает у людей, выросших в роскоши и потому позволяющих себе мелкие вольности, которых другим не простили бы. Он не отставлял мизинец, не поворачивал тарелку к себе как-то по-особенному. Просто человек, которого учили хорошим манерам, но не превратили в марионетку правил.

— Вкусно, — сказал он, отодвигая тарелку. Край пустой миски чуть стукнул о деревянную подставку. — Ваша кухарка умеет готовить.

— Мы стараемся использовать простые продукты, но с умом, — ответила я, машинально поправляя салфетку. — Зимой свежих овощей мало, но тыква хорошо хранится, а имбирь согревает.

— Практично, — кивнул он. И в этом коротком слове мне почудилась не просто оценка меню, а нечто большее — одобрение моего подхода к жизни вообще. Без лишних трат, без показной роскоши, но с толком и заботой о домашних. Марта, подававшая второе, услышала его похвалу и едва заметно выпрямила спину — для неё это было важнее любых похвал в мой адрес.

На второе подали запечённую рыбу с картофелем и зеленью. Форель, выловленная ещё до ледостава в Нижнем пруду, была нашпигована дольками лимона и веточками розмарина, отчего в зале поплыл тонкий, чуть смолистый аромат. Картофель запекли до золотистой корочки, посыпав укропом — того самого, что Марта высушила ещё в августе и бережно хранила в полотняных мешочках в кладовой. Эверетт попробовал, одобрительно кивнул, и я заметила, как он провёл ножом вдоль хребта, отделяя филе от костей — легко и умело, без той брезгливой возни, которой грешат люди, привыкшие, чтобы им подавали уже разобранное мясо.

— Вы не нанимали столичного повара? — спросил он, тщательно пережевав кусочек.

— Нет. Моя кухарка из местных, но она училась у старых мастеров. К тому же, я не люблю, когда в еде слишком много вычурности. Сытно и вкусно — вот что важно.

— Согласен. В столице часто гонятся за внешним видом, забывая о сути. — Он отпил глоток воды из хрустального стакана, и я заметила, как на мгновение его взгляд задержался на резных подставках для приборов — старых, с потускневшей серебряной нитью. Не осуждение, нет — скорее любопытство человека, который привык замечать детали.

Мы помолчали. Тишина в обеденном зале была почти полной: только мягкое потрескивание поленьев в камине да редкий звон вилок о тарелки. За высокими стрельчатыми окнами медленно смеркалось — зимний день короток, к трём часам солнце уже клонится к закату, и бледный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стёклах, постепенно уступал место густым синим теням. Я чувствовала, что он присматривается ко мне, оценивает, но не с враждебностью, а с интересом — таким же спокойным и ненавязчивым, с каким рассматривают старую картину или непривычный пейзаж за окном. И меня это не раздражало. Напротив, в его внимании было что-то почти уважительное.

— Как прошло ваше утро? — спросила я, чтобы поддержать разговор, и сама удивилась тому, как естественно прозвучал мой голос — без привычной деловой сухости.

— Отлично. — Он отложил вилку и ненадолго замер, словно собираясь с мыслями. — Я прогулялся по саду — снег, тишина, только ваши люди работают во дворе. Иво, кажется, очень старательный управляющий.

Я кивнула, представив его одинокую фигуру в чёрном плаще среди заснеженных яблонь. Сад в это время года суров и неуютен для неподготовленного глаза — голые ветви, пожухлые кусты малины, занесённые снегом дорожки — но Эверетт, похоже, умел находить красоту и в таком запустении.

— Он лучший. Знает каждую доску в усадьбе и каждую лошадь в конюшне. — Я поймала себя на том, что говорю об Иво с той же гордостью, с какой говорят о старом верном друге. И это было правдой.

— И Марта тоже производит впечатление. Твёрдая, но справедливая. Таких экономок в столице днём с огнём не сыщешь.

— Я их ценю, — сказала я. — И они знают, что их место здесь, независимо от любых перемен.

Эверетт чуть усмехнулся, поняв намёк — и усмешка эта была не обидной, а скорее одобрительной, словно он ждал от меня такой прямоты и получил её.

— Я не собираюсь никого менять, госпожа Карантар. Мы это уже обсуждали.

— Я помню. Но напомнить не помешает.

Я взяла вилку и снова принялась за рыбу, давая себе небольшую паузу. Внутри шевельнулось смутное чувство — то ли стыда за излишнюю резкость, то ли удовлетворения от того, что он не пытается спорить. Марта бесшумно убрала тарелки и внесла третье: маленькие глиняные горшочки, из которых поднимался сладкий, медовый пар.

На третье подали сладкое — яблоки, запечённые с мёдом и корицей, и горячий взвар из сушёных ягод. Яблоки были местные, антоновские, плотные и кисловатые, но мёд и корица смягчали кислоту, превращая её в приятную терпкость. Корица пахла далёкими южными странами — я бережно расходовала этот запас, привезённый купцом Кларком ещё осенью, и сейчас, уловив знакомый пряный дух, подумала, что не зря потратила на него три серебряных гривны. Взвар тёмно-рубинового цвета, настоявшийся на шиповнике, брусничном листе и сушёных яблочных очистках, дымился в фарфоровых чашках.

Эверетт взял ложку, попробовал. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления — приятное, детское почти. Он несколько секунд жевал, прикрыв глаза, словно пробовал воспроизвести знакомый вкус.

— Домашнее, — сказал он наконец. — Я люблю такие вещи. В столице редко встретишь простую, честную еду. Всё какое-то… демонстративное. Будто каждый обед — спектакль, а повара — режиссёры.

— Вы часто говорите о столице с лёгкой тоской, — заметила я, ставя чашку на блюдце и наблюдая, как колеблющийся пар оседает на моих пальцах мелкими каплями.

— Не тоской, а усталостью. — Он покачал головой, и прядь тёмных волос упала на лоб — впервые за весь обед он позволил себе такое небрежное движение. — Там слишком много шума, интриг, пустых разговоров. Здесь, в провинции, воздух чище и люди понятнее.

— Но вы всё равно возвращаетесь.

— Потому что это моя работа. Быть при дворе, знать, что происходит, влиять на решения. — Он помолчал, медленно помешивая взвар маленькой серебряной ложечкой, не столько для того, чтобы остудить, сколько чтобы собраться с мыслями. Звон металла о фарфор был тихим, почти нежным. — Но, возможно, с вашей помощью я смогу бывать там реже. Если вы возьмёте на себя часть светских обязанностей.

Я отставила чашку. Движение вышло резче, чем я намеревалась, и несколько капель взвара плеснули на блюдце, окрасив его в красное.

— Мы это не обсуждали.

— Обсуждаем сейчас, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд — спокойный, без тени давления — вдруг показался мне очень тяжёлым. Не угрожающим, нет. Пристальным, как у человека, который привык договариваться и добиваться своего. — Я не прошу вас переезжать в столицу. Но иногда появляться при дворе, принимать гостей, вести переговоры — это в ваших силах. И в ваших интересах, кстати.

Я задумалась. В его словах был резон — холодный, беспристрастный резон, от которого не отмахнуться. Связи, которые я могла получить через него, требовали моего присутствия. Более того, они требовали, чтобы меня видели, знали в лицо, запоминали голос и манеры. Нельзя наладить отношения с сословиями и дворами, оставаясь в своём поместье за пятьсот миль. Я это знала, но до сих пор мне удавалось отодвигать эту мысль на задний план. Теперь Эверетт вытащил её на свет, как вытаскивают старый, завалявшийся долг.

— Допустим, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но в моём графике не так много свободного времени. Управление поместьем, хозяйство... Вы, как владелец земель, должны это понимать.

— Я понимаю, — он слегка наклонил голову, и я заметила, как в глубине его серых глаз мелькнула искра — то ли иронии, то ли терпения. — Поэтому — изредка. Когда это действительно нужно. Я не прошу вас дежурить в приёмной по четвергам. Но на важные приёмы, на встречи с ключевыми людьми... ваше присутствие было бы не просто желательно, а необходимо. Если, конечно, мы договоримся о… более тесном сотрудничестве.

Он не сказал «о браке», но это слово повисло между нами, невысказанное, но вполне осязаемое, как иней на оконных стёклах.

— Обсудим позже, — ответила я, давая понять, что разговор на сегодня закончен. Взяла чашку, отпила глоток тёплого, терпкого взвара, ощущая, как тепло растекается по горлу и груди, и эта физическая теплота помогла мне снова обрести равновесие.

Он кивнул, допил свой взвар до дна — я заметила, что он аккуратно выловил чайной ложкой размокшие ягоды на дне и съел их без брезгливости, что было приметой человека некапризного и даже бережливого, — затем откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — старой, привычной скрипкой, которой уже много лет.

— Хороший обед, госпожа Карантар. Спасибо. — В его голосе не было лести, только простая благодарность, отчего мне стало почему-то тепло и немного неловко.

— Вам спасибо за компанию, — ответила я, вставая из-за стола. Марта уже стояла в дверях с подносом для сбора посуды, но выждала пару мгновений, не мешая нам закончить беседу.

Мы вышли из-за стола. Эверетт направился к лестнице — его шаги были уверенными, но негромкими, он двигался по дому так, словно старался никому не мешать, даже сейчас, спускаясь в холл. На полпути он обернулся, и свет висячей масляной лампы упал на его лицо, высветив тень под скулой и блеск в глазах.

— Если позволите, после обеда я хотел бы взглянуть на библиотеку. Веланд обещал показать самые интересные свитки. — Он произнёс это без той снисходительной интонации, с какой вельможи обычно говорят о чужих книжных собраниях, скорее как заинтересованный коллекционер, услышавший о редкости.

— Я предупрежу его. Он сейчас в подземелье, но к вечеру будет свободен. Думаю, после пяти он с удовольствием покажет вам хранилище.

— Отлично. Тогда до вечера.

Он поднялся к себе — я следила за ним, пока тёмный силуэт не скрылся в полумраке верхнего коридора, — а я вернулась в кабинет. Обед прошёл спокойно, без неловкости. Эверетт был учтив, наблюдателен, но не навязчив. Он умел слушать, умел делать паузы, умел не давить там, где чувствовал сопротивление, и это говорило о тонком уме и большом опыте общения с разными людьми. Пожалуй, такой сосед на неделю не обуза.

Я села за стол, взяла перо, но вместо того, чтобы разбирать счета, уставилась в окно на медленно падающий снег. Забавно: я ждала от него расспросов о приданом, о границах поместья — всего того, что обычно интересует мужчин, когда они присматриваются к незамужней владелице земель. А он говорил о библиотеке, о тишине сада, о кухарке. И о столице, от которой устал.

«Что ты за человек, лорд Эверетт?» — подумала я, проведя кончиком пера по промокательной бумаге. За окном ветер слегка ворошил снег на подоконнике, и в наступивших сумерках дом Карантар казался маленьким, но надёжно защищённым островком посреди зимы. С гостем на борту.