Kitabı oxu: «Владелица Покинутых земель»

Глава 1

Два дня после Круговорота прошли в тихой, уютной лени. Мы все отсыпались, доедали праздничные пироги, запивая их травяным чаем, и просто наслаждались покоем. Даже погода словно сжалилась — мороз чуть отпустил, градусов до пятнадцати, ветер стих, и снег падал крупными, пушистыми хлопьями, укутывая усадьбу в белое безмолвие. Из труб тянулись ровные столбы дыма, и в этом неподвижном воздухе каждый звук слышался особенно отчётливо.

Верн и Альва теперь почти не разлучались. Он помогал ей с вышиванием — удивительно, но грубые пальцы оборотня со сбитыми костяшками оказались способны держать иголку, и вместе они расшивали небольшое полотенце с каким-то замысловатым узором. Верн склонял свою лобастую голову почти к самим пяльцам, высунув от усердия кончик языка, а Альва тихо смеялась и поправляла его руку. Лина крутилась рядом, подглядывая и учась, время от времени подавая то новые нитки, то напёрсток.

Гномы после праздника пребывали в благодушном настроении. Тот же вечно хмурый Торгрим пару раз улыбнулся, жуя пирог у очага. И даже затеяли новую полку в общей комнате: для книг, которые мы с Альвой перебрали. Стружка от рубанка так и вилась по полу, пахло свежим деревом, а Астор всё ворчал, что эльфийские фолианты слишком тонкие и на них стыдно ставить нормальный гномий шип, но полку делал на совесть — вымеривал каждый паз.

Эльза с Ильминой перебирали припасы в кладовой, раскладывая мешочки с крупой, связки трав и закатанные банки с соленьями по полкам, радуясь, что теперь можно не экономить каждую крошку. Орчиха даже начала поговаривать, что весной можно будет завести кур: императорских продуктов надолго не хватит, а своё хозяйство никогда не помешает.

Ольгерра, как всегда, проверяла защиту — обходила границу барьера с утра и перед закатом, прикладывая ладонь к невидимой глазу стене, но теперь больше для порядка: после моего пробуждения твари обходили усадьбу стороной, и даже привычные ночные шорохи вдали, возле леса, словно притихли.

На третий день после праздника, ближе к вечеру, я сидела в своей комнате с книгой, откинувшись на подушки у тёплой печи, когда внутреннее чутьё вдруг кольнуло. Я отложила свиток — это был старый трактат о защитных рунах, найденный среди прочего хлама — и прислушалась. Где-то на границе барьера, на самой дальней его оконечности, у южной тропы, где лес подступал ближе всего к усадьбе — чужое присутствие. Не агрессивное, но живое. И очень слабое — едва теплилось, как уголёк в золе.

Я спустилась вниз. Ольгерра уже стояла у двери, вглядываясь в сумерки.

— Там двое, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Женщины. Почти без сил. Одна ранена — рана глубокая, старая, уже загноилась. Горгульи, кажется, в человеческом облике. Просят помощи. Голос слабый, но разобрать можно.

Мы вышли на крыльцо. Ступени припорошило свежим снегом, перила обледенели. У границы барьера, прямо в сугробе по колено, стояли две фигуры. Они еле держались на ногах, опираясь друг на друга, и даже сквозь падающие хлопья было видно, как они дрожат. Одежда — когда-то добротная, тёмного добротного сукна, с меховой оторочкой — теперь висела лохмотьями, кое-где пропитанная кровью, задубевшей и почерневшей на морозе. Ни сумок, ни котомок, ни даже походных посохов — ничего.

— Открывай, — велела я Ольгерре.

Барьер разомкнулся с тихим, едва слышимым звоном, и женщины шагнули внутрь. Вблизи они выглядели ещё ужаснее. Обе — высокие, статные, с неестественно бледной кожей, на которой проступала синева под глазами, и глазами необычного, янтарного оттенка, сейчас казались тусклыми и запавшими. Горгульи — я знала о них немного из книг и отрывочных рассказов: днём они могут принимать человеческий облик, ночью, при необходимости, обращаются в каменных стражей, и кожа их делается твёрдой, как скала. Опасные воины, если надо, сейчас это были просто две израненные, замерзающие женщины, у которых не осталось ни сил, ни надежды.

Старшая, с седыми прядями в тёмных волосах, припадала на правую ногу — штанина была разодрана в клочья, и сквозь ткань виднелась глубокая рваная рана, края которой почернели не то от грязи, не то от начавшегося заражения. Она не опиралась на дочь, нет, та скорее висела у неё на плече, и старшая тащила обеих. Младшая, совсем ещё молодая на вид, с тонкими чертами лица и длинной косой, выбившейся из-под оборванного капюшона, едва держалась на ногах — лицо бледное до синевы, губы почти белые, на виске запёкшаяся кровь, наползающая на бровь коркой.

— Хозяйка... — прошептала старшая, падая на колени прямо в снег, и этот стон резанул по ушам. — Помоги... Ради всего святого... Мы не враги... Мы никого не тронем... Дай только отогреться...

— В дом, быстро! — скомандовала я, и мой голос прозвучал резче, чем хотелось.

Верн, каким-то чудом оказавшийся рядом, мгновенно подхватил старшую под руку, Ольгерра — младшую. Их занесли в кухню, где ещё не догорел очаг, усадили поближе к огню на лавку, подстелив овчину. Эльза уже несла горячий настой из кипрея и облепихи — её фирменное согревающее, — Ильмина, забыв о хромоте, семенила следом с чистыми тряпками, кувшином с тёплой водой и глиняной плошкой с медом. Гномы принесли ещё дров — поленья так и сыпались из рук, но никто не ворчал, — подбросили в очаг, пламя взметнулось выше.

— Пейте, — Эльза, играя роль командира, сунула женщинам горячие кружки, обжигая собственные пальцы. — Маленькими глотками. Согревайтесь. Не торопитесь.

Старшая послушно пила, но руки её дрожали так, что расплескала половину себе на грудь, на лохмотья — пар пошёл от мокрой ткани. Младшая вообще не могла удержать кружку — пальцы не слушались, сжимались и разжимались в судороге — Верн подхватил, поднёс к её губам сам, осторожно, как оленёнка поят, придерживая за затылок.

Они отогревались молча, только вздрагивали всем телом, и даже треск дров казался слишком громким в этой тишине. Альва присела на корточки у ног старшей, молча положила ладонь ей на колено — там, где не было раны. Лина стояла в дверях, прижимая кулачки к груди, и беззвучно шевелила губами, повторяя какую-то молитву. Мы ждали: не торопили, не расспрашивали.

Наконец, старшая отставила кружку — та стукнула о столешницу глухо, как камень — и подняла на меня глаза. Благодарные, но полные такой боли, что сердце сжалось, как от удара.

— Спасибо, Хозяйка. Спасибо вам всем... Мы уже не надеялись. Думали, конец. Глупо так умереть, в лесу, в сугробе, не дойдя каких-то двухсот шагов до спасительного барьера...

— Кто вы? — спросила я мягко. — Что случилось?

— Мы из каменоломен, с восточной окраины, — она перевела дух, и в тишине кухни её голос звучал сухо и ломко, как замёрзшая трава. — Там было небольшое поселение горгулий, семей на двенадцать. Мы держались, сколько могли. У нас была своя стена — каменная, старая, и кое-какая защита. Но три дня назад... напала нежить. Не шартаки, не мелочь из леса — настоящая, сильная, с чёрным знаменем. Они прорвали нашу защиту — камни так и посыпались. Почти всех убили. Стариков — в первую очередь. Детей... — голос у неё пресёкся. — Детей тоже. Мы с дочерью — последние из всего поселения. Бежали через лес, без припасов, без ничего, без карт, только по звёздам. Трое суток шли — сначала бежали, потом еле брели, прятались в оврагах, отбивались, чем могли. Дочка моя потеряла два когтя — намертво сломала. Мы специально шли сюда. Надеялись на помощь. Знали, что здесь, в усадьбе, живёт Хозяйка, что она даёт приют всем нуждающимся — слухи по лесам ходят. Думали, не дойдём. Уже под утро, когда ноги перестали слушаться, я сказала дочери: «Вот тот дуб — за ним усадьба. Если упадём, ползи».

Она замолчала, сглотнула. Младшая, дочь, прижалась к ней ещё сильнее, уткнулась носом в плечо, и по щекам её текли слёзы — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Никто из нас не проронил ни слова. Огонь в очаге шевельнулся, выбросил сноп искр, и было слышно, как за окном продолжает падать пушистый снег — хлопьями, хлопьями на сугробы.

— Вы добрались, — сказала я твёрдо, положив руку на плечо старшей поверх рваной ткани, чувствуя, как дрожит её костлявое плечо. — И теперь вы под защитой. Эльза, Ильмина, займитесь ранами. Астор, приготовьте место в вашем крыле. Ещё одна комната найдётся?

Гном почесал затылок — короткие пальцы зарылись в густую бороду, — переглянулся с Ситором, сидевшим у печи, и кивнул:

— Найдётся. Чулан там есть — давно пустует. Постелим, принесём лежанки. Мы пристроим.

Ильмина уже осматривала рану старшей, осторожно, кончиками пальцев, раздвинув разорванную ткань штанины. Она качала головой, цокала языком, но без паники — спокойно, деловито, как врач, который видел и не такое:

— Грязно, но не смертельно. Нога не тронута — жилы целы, кость цела. Очистим, зашьём — у меня нитка серебряная есть, для таких ран, — травами присыплем, зверобоем да подорожником. Дня три — и оклемается. Ходить будет, может, немного прихрамывать, но не век же.

— У дочери сотрясение, — добавила она, осторожно ощупав голову младшей: провела пальцами по черепу, проверила зрачки, заставила повторить "следи за моим пальцем" и ещё раз "а теперь закрой глаза и коснись носа". — Но жить будет. Кость цела, крови внутри нет. Отлежится. День в постели — и встанет, слабая, но живая.

Пока женщины хлопотали над гостьями — Эльза уже грела воду в большом котле, а Альва молча резала чистые тряпки на бинты, складывая их стопкой на лавке, — мы с Ольгеррой отошли в сторону, к дверному косяку, где нас не касались отблески очага.

— Что скажешь? — спросила я тихо, почти одними губами, глядя на вампиршу.

Ольгерра прикрыла глаза — веки её дрогнули, лицо замерло, словно она прислушивалась к чему-то, недоступному обычному слуху. Потом кивнула, разомкнув веки:

— Чистые. Ни тени зла, ни следа тьмы — даже малого, даже затаённого. Обычные беженцы, каких тут тысячи по лесам, по старым трактам. Просто повезло больше других — дошли. Другие не доходят.

Я посмотрела на горгулий. Старшая, несмотря на боль — лицо её покрывала испарина, и дыхание было рваным, — пыталась успокоить дочь, гладила её по голове, что-то шептала на ухо, должно быть, на своём наречии — слова звучали низко и гортанно. Младшая всхлипывала, но уже тише, согревшись и осознав, наконец, что находится в безопасности, что можно не ждать удара со спины, что можно плакать, не прячась.

Весть обо мне действительно разлеталась. Не по дорогам — по лесам, по оврагам, по ночным кострам, где шепотом передавали: там, за Сухим логом, в старой усадьбе, Хозяйка. Принимает. Не гонит. И теперь сюда потянутся все, кто выживает в этих землях. Все, кому некуда идти, чьи дома сожжены, чьи родные убиты, чьи имена забыты.

— Придётся расширяться, — усмехнулась я, глядя на свои руки, сжимающие подол платья.

— Придётся, — согласилась Ольгерра, и в её обычно бесстрастном голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но это хорошо, Хозяйка. Чем больше нас, тем сильнее защита. Тем труднее тьме. Каждый новый человек — ещё один камень в стене.

Вечером горгулий устроили в комнате рядом с гномами. Астор и Ситор притащили туда дополнительные лежанки — узкие, соломенные, но чистые, — одеяла — шерстяные, плотные, пахнущие дымом, два комплекта на каждую, — даже небольшой светильник с масляным фитильком, чей слабый жёлтый огонёк рисовал на стене длинные тени. Эльза накормила их ужином — настоящим, горячим: густая ячневая каша с кусочками вяленого мяса, тёплый хлеб с чесноком и чашка сладкого отвара из сушёных яблок. Женщины ели медленно, с передышками, и от каждого глотка у них на глазах выступали слёзы — не от боли, а от неожиданного счастья.

— Спасибо, — повторяла старшая снова и снова, отрываясь от ложки, накрывая ладонью мою руку — ладонь у неё была шершавой, как наждак, и холодной даже после ужина. — Спасибо... спасибо...

Я сидела с ними, пока они ели, на низкой скамеечке у изголовья, слушала их историю. О том, как жили в каменоломнях — в сухих, тёплых пещерах, где стены помнили ещё их прадедов, о том, как надеялись переждать зиму, запасаясь мёдом и сушёными грибами, о том, как пришла тьма — без предупреждения, без криков часовых, просто разверзлась земля и из неё полезло чёрное войско. О погибших родных — о муже старшей, что прикрыл их спиной и остался у входа, о младшей сестре дочери, которой было восемь лет, и которая не добежала до леса. О потерянном доме, который больше никогда не станет прежним. О том, как бежали через лес — без дорог, без надежды, только по северной звезде, молясь всем богам, какие есть на свете, и как увидели наконец огни усадьбы — два окна, горевшие в ночи, как маяк среди снежного моря.

Когда они уснули — обе сразу, свалившись на лежанки в обнимку, не раздеваясь, даже не скинув обувь, провалившись в сон без сновидений, тяжёлый и глухой, как обморок, — я вышла в общий зал. Там сидели все остальные — кто на лавках, кто прямо на полу у печи, — пили чай из обжигающих кружек и тихо переговаривались, понизив голоса из уважения к спящим.

— Ещё двое, — сказала я, прислонившись плечом к косяку. — И это не последние.

— Пусть, — пожала плечами Эльза, поправляя выбившуюся из узла прядь волос. — Места хватит. Мы как-нибудь потеснимся. Вдвоём в одной комнате — не беда.

— Главное, чтобы еды хватило, — проворчал Астор, потирая колено — старая рана отзывалась на погоду. — Император, конечно, подкинул, но ртов теперь много.

— Весной начнём охотиться, — отозвался Мартен из своего угла, где точил нож о брусок — тихое, успокаивающее "вжик-вжик". — И рыбу ловить, когда лёд сойдёт.

— И собирать травы, — добавила Ильмина, раскладывая на столе пучки сушёного сбора, перебирая стебли; отбирала лучшие для завтрашнего отвара для раненой. — Лес прокормит, если умеючи. Грибы, коренья, листья смородины — всего там много, надо только руки протянуть.

Я смотрела на них и думала: вот она, моя семья. Разношёрстная, нелепая — гномы, орчиха с дочерью, оборотень, эльфийки, вампирша, — но готовая принять любого, кто постучится в дверь. Отодвинуться, потесниться, поделиться последним куском.

— Спасибо вам, — сказала я тихо. — Всем.

— За что, Хозяйка? — удивилась Альва, поднимая голову от вышивания, которое неутомимо перебирала в руках.

— За то, что вы есть.

За окнами выла метель — низко, протяжно, обдирая снег с настов и бросая его в стёкла, — но в доме было тепло. И горел свет — не один, не два огонька, а целое море: очаг в зале, свечи на столах, масляный фонарь у входа, тонкие лучины в коридорах. И каждый этот огонь был чьим-то дыханием, чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, пришедшей с холода и нашедшей приют.

Глава 2

Следующие несколько дней в усадьбе царило спокойное, деловитое оживление. Горгульи, назвавшиеся Ирригой и Эргой — старшая, Иррига, и её дочь, Эрга, — быстро шли на поправку. Ильмина оказалась права: рана старшей затягивалась прямо на глазах — края розовели, гной вышел, и уже можно было снять первые швы, а сотрясение у младшей прошло без последствий, только лёгкая слабость осталась в коленях да круги под глазами. Уже на третьи сутки они обе встали с постелей, пошатываясь, сделали несколько шагов по комнате — сначала Иррига, опираясь на стену, потом Эрга, держась за материнскую руку — и начали осматриваться.

Иррига оказалась женщиной крепкой, с властными чертами лица — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия подбородка — и острым взглядом янтарных глаз, в котором угадывалась воинская выучка: не на парадах, а в деле, когда надо принять решение за мгновение и ответить за него жизнью. Но руки её, грубые, со шрамами — на тыльной стороне ладони белела старая отметина, на указательном пальце — свежая, ещё розовая, — умели не только держать меч. На четвёртый день она подошла к Эльзе, когда та раскладывала на столе пучки сушёных трав, и попросила показать ткани, что прислал император.

— Мы с дочерью швеи, — сказала она просто, без тени гордости или стыда, как говорят о ремесле, которое впитали с молоком матери. — В каменоломнях всё шили сами: и одежду, и постельное, и для младших пелёнки. Если позволите, займёмся, пока силы не вернулись полностью. Спать без дела не могу.

Эльза только руками развела — добра не жалко, а помощницы в хозяйстве всегда нужны. Она тут же повела горгулий в кладовую, где аккуратно лежали присланные императором свёртки.

Ткани разложили в общей комнате, прямо на длинном столе, сдвинув тарелки и кружки в сторону. Было их изрядно: несколько рулонов плотной шерсти — тёмно-синей, цвета воронова крыла, и серой, как зимнее небо перед снегопадом; отрез мягкого льна — почти белого, прохладного на ощупь; тёплый флис — коричневый, с ворсом, от которого сразу захотелось прижаться щекой; даже кусок тонкого шёлка — бледно-золотистого, переливчатого, как раз для женской рубахи. Нитки — катушки и мотки всех цветов, какие только можно пожелать, от чёрного до алого; иголки разного размера — тонкие для вышивки, покрепче для шерсти; ножницы — большие портняжные, с длинными лезвиями, и маленькие, для мелочных работ, — всё, что нужно для портняжного дела.

Эрга, молодая горгулья с удивительно светлыми, почти белыми волосами — такими редкими, что снег на крыльце казался темнее, — при виде этого богатства ахнула, прижала ладони к щекам и широко распахнула глаза. Она была тише матери, говорила редко и негромко, зато руки её двигались с такой лёгкостью и точностью, что за работой можно было смотреть, затаив дыхание: пальцы перебирали нитки, находили нужную с полуоборота, вдевали в иголку без привычного щура; она кроила ткань так, что ножницы почти не слышно было.

— Лекала нужны, — сказала Иррига, оглядывая нас всех внимательным, прикидывающим взглядом. — А то на глаз шить — только портить материал. Не тот случай, чтобы учиться на ошибках.

— Что такое лекала? — спросила Лина, вертевшаяся тут же, заглядывая через плечо то к одной, то к другой.

— Выкройки, маленькая. Чтобы вещь сидела как надо, не тянула, не жала и не висела мешком. Картонные, бумажные — какие найдутся.

Гномы, услышав про лекала, тут же предложили помощь. Астор порылся в своих запасах — долго гремел чем-то в углу, чертыхался, вытаскивал то молоток, то связку гвоздей — и наконец извлёк несколько листов плотного картона, пожелтевшего от времени, с потёртыми краями, то ли от старых переплётов, то ли от ещё чего-то, хранившегося у гномов. Иррига осмотрела материал — пощупала, постучала по краю ногтем, — и одобрительно кивнула:

— Сгодится. Толщина хорошая, не гнётся лишнего.

И началась работа.

Сначала Иррига и Эрга обмеряли всех обитателей усадьбы. Процесс занял полдня — с утра и до самых сумерек, пока за окнами не начали синеть тени. Лина хихикала, когда ленту оборачивали вокруг её талии — щекотно, и девочка подпрыгивала на месте, не в силах устоять смирно. Гномы ворчали — Астор бурчал, что его "коротышку обмеряли уже три раза, и чего нового там можно найти", Ситор молчал, но исподлобья поглядывал на ленту, — но терпели, потому что сами видели: от этого зависит, как сядет новая рубаха. Мартен стоял неподвижно, как истукан, смотрел в потолок, и только кадык его ходил ходуном. Он стеснялся, когда Эрга обводила лентой его широкие плечи. Верн и Альва, когда их обмеряли вместе — сначала его, потом её, но рядом, почти в обнимку, — краснели оба, и горгульи переглядывались с понимающими улыбками, но не сказали ни слова, только усмехнулись.

Меня Иррига обмеряла с особой тщательностью. Заставила раздеться до рубахи, покрутиться, поднять руки, опустить, наклониться. И каждый раз записывала что-то в тетрадку, которую попросила у Эльзы (старая, в кожаном переплёте, почти исписанная, но последние страницы ещё оставались).

— Хозяйка должна выглядеть достойно, — сказала она, и в голосе её слышалась бывшая военная выправка: чётко, коротко, без лишних сантиментов. — К вам люди идут. Видеть должны. Если Хозяйка ходит в обносках, им покажется, что здесь сами бедствуют. А у нас не так — у нас есть запасы, есть силы, есть будущее.

Я не спорила. Честно говоря, моя одежда, в которой я очнулась в этом мире — тонкая, не по здешнему морозу сшитая, с чужеродными пуговицами и незнакомой меткой на вороте, — давно превратилась в лохмотья, разлезлась по швам, и годна была только на тряпки для уборки. Последние месяцы я ходила в перешитой рубахе Мартена — широкой, как палатка, серой от множества стирок — и старом тулупе, найденном в чулане, подбитом выцветшей овчиной, с дырой в левом рукаве, которую я зашивала уже три раза. Идея обновки была более чем приятна. Я даже невольно выпрямила спину, когда Иррига закончила обмеры и кивнула с одобрительным видом.

Вечером Иррига и Эрга раскроили первые лекала. Сели к столу, поближе к светильнику — масляная лампа коптила, давая неровный жёлтый свет, — и принялись за работу. Картон ходил под ножницами с приятным, чуть хрустящим звуком, мелки чертили линии — прямые, дуговые, замысловатые, — булавки с металлическими головками втыкались в ткань на углах и сгибах. Женщины работали молча, но слаженно. Видно было, что делают это не первый год: Иррига кроила крупные детали, Эрга — мелкие, они передавали друг другу инструменты без слов, одним взглядом. Эльза и Ильмина помогали, подавая нитки, разглаживая готовые детали горячим утюгом — чугунным, тяжёлым, который грели прямо в печи. Лина сидела рядом на корточках, подперев щёку рукой, смотрела во все глаза и, кажется, впитывала каждое движение, каждое касание пальцев к ткани.

Через день первая обновка была готова — для Лины.

Платье получилось простым, но красивым: тёплая шерсть цвета лесного ореха, аккуратные, ровные стежки — ни одного намёка на спешку, по подолу и рукавам — вышивка, которую Эрга сделала по эскизу Альвы. Лесные колокольчики, те самые, что Альва учила вышивать девочку: бледно-синие бубенчики на зелёных стеблях, такие живые, что казалось, вот-вот зазвенят. Лина надела платье — оно село точно по фигуре, нигде не жмёт, не висит, — выбежала на середину комнаты и закружилась, размахивая руками, подол взлетал и опускался, как лепесток.

— Мама, мама, смотри! — кричала она, смеясь, и в свете очага её лицо горело таким счастьем, что у всех потеплело в груди.

Эльза смотрела на дочь, и в глазах её, обычно суровых — с прищуром, с настороженностью, — стояли слёзы. Она не плакала, нет, просто глаза заблестели, и веки часто заморгали.

— Красавица, — сказала она хрипло, уронив голос до шёпота, и отвернулась, делая вид, что что-то ищет на полке — переставляет кружки, поправляет тряпицы, вытирает нос рукавом. Никто не подал виду, что ее маневр раскусили.

Потом взялись за остальных. Гномам сшили новые рубахи — удобные, свободные, из серой шерсти, с карманами для инструментов: Астору — с двумя на груди, Ситору — один, но большой, чтобы туда влезал отвес. Мартену сшили тёплую куртку из флиса — коричневую, с высоким воротом, на кожаных кнопках вместо пуговиц. Верну — штаны и жилетку из тёмно-синего сукна, к которой Альва тут же приложила руки, украсив вышивкой на груди: маленький дубовый лист, едва заметный, почти чёрный по синему. Оборотень ходил потом и улыбался, как именинник — то погладит жилетку, то покрутится перед зеркалом (единственное зеркало в усадьбе, мутноватое, в старой оправе), и Альва смотрела на него из-за печи и тоже улыбалась, прикрывая рот ладонью.

Эльза и Ильмина получили новые платья — простые, но из хорошей ткани: Эльзе досталось платье из мягкой серой шерсти, с длинными рукавами до запястья и тёплой фланелевой подкладкой, практичное, без лишних украшений, но с аккуратными карманами, которые Иррига настояла сделать: "Хозяйке без карманов нельзя, а кухарке тем более". Ильмина выбрала ткань цвета топлёного молока, с кружевным воротничком — единственной данью красоте, которую целительница себе позволила.

Ольгерра долго отнекивалась, качала головой, говорила, что ей не нужно, что холод для неё не помеха, что платье будет мешать в ночных обходах. Но Иррига была непреклонна: сложила руки на груди, упёрлась взглядом, как копьём, и отрезала:

— Вампиршам тоже тепло нужно. Ночью холодно, ветер с болот тянет, а вы по поместью ходите, границу проверяете. Мёрзнуть будете — реакции упадёт. А если тварь придёт, а вы от холода скованы? Нет уж. Платье — это оружие, как клинок. Не пренебрегайте.

Вампирша сдалась — вздохнула, закатила глаза, но сдалась — и получила тёмно-синее платье, сшитое из плотной шерсти, почти чёрной в сумерках, но отливающей глубоким ультрамарином при свете лампы. Оно очень шло к её бледной коже, делая контраст ещё изысканнее, и к седым прядям, что выбивались из гладкой причёски. Ольгерра молча покрутилась перед зеркалом, поправила ворот и коротко бросила:

— Сойдёт.

Но я заметила, как она потом несколько раз провела ладонью по рукаву — проверяя ткань, но скорее просто поглаживая — и как расправила плечи, когда пошла к дверям.

Для Альвы сшили наряд из мягкой шерсти цвета осенней листвы — золотисто-рыжего, с красноватым отливом, похожего на последние кленовые листья перед снегопадом. Платье было длинным, почти до пола, с небольшим декольте, которое Иррига прикрыла аккуратной вставкой из тонкого льна, и с широкими рукавами, сужающимися к запястью. По поясу шёл шнурок для утяжки из тёмной кожи. Верн, увидев её в обновке — она вышла из комнаты, застенчиво опустив глаза, придерживая подол, — замер и долго смотрел. Сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо. Потом подошёл, наклонился к её уху и что-то шепнул — тихо, так что даже я, стоявшая в трёх шагах, не разобрала ни слова. Альва вспыхнула: щёки её, обычно бледные, залились румянцем до корней волос — и легонько толкнула его локтем в бок. Эльза сделала вид, что не заметила — отвернулась к печи, поправила заслонку, — но я видела, как она незаметно улыбнулась уголками губ.

Мне Иррига и Эрга шили дольше всех. Почти четыре дня — мерили, кроили, снова мерили, распарывали и перешивали, потому что ткань сначала выбрали слишком светлую, потом решили, что не идёт, потом долго спорили насчет вышивки. Платье получилось строгим, но нарядным — тёмно-зелёное, почти лесное, цвета мха на старом дубе, с серебристой вышивкой по вороту и рукавам: вьюнок, мелкие листья и бутоны, которые при каждом движении блестели тусклым, благородным светом. Лиф был облегающим, но не тесным, юбка — широкой, с двумя потайными карманами по бокам, куда помещались и ключи, и маленький нож. Когда я надела его и подошла к зеркалу — старому, мутному, с потёками амальгамы по краям, единственному в доме, — я не узнала себя. Женщина в отражении была не менеджером из другого мира в чужой перешитой рубахе, а кем-то другим. Выше, прямее, спокойнее. Хозяйкой, не иначе. Я провела пальцами по вышивке — нить была прохладной, гладкой — и тихо выдохнула.

— Благодарю, — сказала я горгульям. — Вы настоящее чудо. Я не ожидала... я даже не знала, что так может быть.

— Чудо — вы, Хозяйка, — ответила Иррига, складывая ножницы и вытирая руки о фартук. — Вы нам жизнь спасли. А мы всего лишь шьём. Это наш долг, и мы будем его отдавать, когда можем.

Через неделю в усадьбе не осталось ни одного обитателя, кто не получил бы новую одежду или хотя бы обновку. Даже Буря, лошадь, стоявшая в тёплом деннике, получила новую попону — тёплую, стёганую в три слоя, которую Иррига сшила из остатков флиса, подбив старым одеялом, нашедшимся в сундуке. Попона была тёмно-коричневой, с завязками на груди и ремнём под брюхом — лошадь сначала фыркала и косилась, но потом привыкла и, кажется, даже одобрила: стояла в стойле, положив морду на край яслей, и блаженно щурилась.

Мы сидели вечером в общей комнате, все принаряженные, довольные. Огонь в очаге горел ровно, отбрасывая пляшущие тени на стены, за окнами тихо скрипел снег под ветром. Лина то и дело разглаживала подол своего платья, поправляла вышитый воротник и вертелась, чтобы каждый, кто посмотрит, увидел. Астор и Ситор гордились новыми рубахами — первый то и дело засовывал руки в карманы и вынимал их, проверяя, как держатся швы, второй просто сидел с прямой спиной и непривычно чистой бородой. Верн и Альва сидели рядом на одной лавке, плечо к плечу, и на жилетке оборотня красовалась вышивка: ветка рябины с мелкими красными ягодами, та самая, что Альва делала несколько дней, склонившись над пяльцами при свете свечи.

— Хозяйка, — сказала Иррига, откладывая в сторону очередную заготовку — детскую распашонку, один из многих запасов, которые она шила уже про запас, для будущих гостей, для тех, кто придёт из холода с пустыми руками. — Вы знаете, мы не только шить умеем.

— Что же ещё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Сражаться, — просто ответила горгулья. Поправила седую прядь, упавшую на лоб, и посмотрела прямо мне в глаза. — Днём мы люди, ночью — камень. Наши когти крепче стали, а руки не знают усталости, когда надо защищать. И когда придёт тьма — а она придёт, мы это чуем, она уже дышит в ноги тем, кто идёт к нам через лес, — мы будем защищать этот дом. Как вы защитили нас.

Я посмотрела на неё, на Эргу, которая сидела рядом с матерью, серьёзная и сосредоточенная — в её светлых волосах запутался обрывок шерстяной нитки, голубой, как кусочек неба. В их глазах горел тот же огонь, что и у гномов, когда те брались за топоры, и у оборотней перед полнолунием, и у всех, кто собрался в этой усадьбе: не фанатичный, не слепой, а твёрдый, как старый дуб, который не сломать первым ветром.

— Я знаю, — ответила я. — И я спокойна. Потому что теперь нас много. А вместе мы сила.

За окном метель, набиравшая силу последние полчаса, вдруг стихла. В тишине громко тикали настенные часы — старые, гномьей работы, которые Астор завёл на прошлой неделе. И в этом ритме, ровном и неумолимом, слышалось что-то успокаивающее. Время идёт. Мы живём. Дом стоит.