Kitabı oxu: «Бездна смотрит на тебя»

… Я даже возлагаю надежду на то, что где-то в тайниках памяти, хоть и нечётко, что-то всё же сохранилось. Иначе того воспоминания не родилось бы, когда расстилавшаяся передо мной дорога распахнула двери в прошлое…

Вот так всегда – кто-то исчезает на исчезнувшей улице и вместо него кто-то появляется на исчезнувшей улице…

Кобо Абэ, японский писатель.

Глава 1

Глубокая ночь. Кажется, небесные светила тоже закрылись, – не хотят ни знать, не видеть. Она стоит на крыше того самого высотного дома, – он каждый день виден из её окна. Тёмная ночная бездна вверху. Взгляд скользит вниз. Редкие блеклые огни пронзают тёмную пропасть. Там, далеко – тротуар, автомобили, одинокая беседка во дворе.

Сумасбродная идея попасть сюда созрела давно. Неважно, когда именно. И вот она здесь. Что дальше? Хочется кричать. Кричать от боли, как резаной, во весь рот туда, в эту безмолвную бездну. Громко. Неважно, как. Никто не услышит… Сцены безжалостных домашних драм всплыли в памяти. Глаза старухи уставились в одну точку. Дверь захлопнулась, – и тишина…

– Вместо того чтобы переключиться, – уговаривал Саломею муж, – забыть как можно быстрее о проблеме, или о том, что вызвало плохое настроение, ты растворяешься в этом… Ну, прямо, с удовольствием!

– Да нет, же, Вадик! – вяло возражала, помешивая остывший кофе. – Настроение, как настроение, нормальное. Почти. Я вот думаю…

– Ну, вот! Опять! Началось! Подумай о себе, Моля! – Продолжал вещать он, намазывая на тост толстый слой сливочного масла и клубничного джема. Внимательно осмотрев дело рук своих, довольно произнёс:

– Здоровье, полагаю, дороже! – Затем, с улыбкой, глядя на жену. – Мне, – твоё, Моля, особенно! Мне! Лично! А что касается всех этих, – небрежно махнул рукой куда-то в сторону, – сами разберутся! Без тебя!

– Не разберутся! Не могут, говорят! – Она опёрлась подбородком на сомкнутые руки, чуть подалась вперёд, прищурив глаза. – Неужели тебе, Дюша, отцу семейства, гражданину, безразлично: найдут этого… Человеком его назвать, язык не поворачивается! Ну, ты понял!

– Хорошо, хорошо! Сдаюсь! Только, давай, позавтракаем спокойно. – Прищурился тоже. – И всё равно, – сделал большой глоток чаю. – За то, что ты взялась, – это колоссальная психическая и психологическая нагрузка. – Грустно покачал головой. Затем, вкрадчиво, словно мог обидеть: – Вот интересно, почему ты, вдруг, решила, что это – он? Не она?

Саломея удивлённо уставилась на него. Её, признаться, мучил подобный вопрос, но терзали сомнения. – Умница ты, Вадька! – Вскочила из-за стола. – Что значит, – математик, программист! – Поцеловала мужа в лысеющую макушку. Тот недоумённо пожал плечами, улыбнулся. Было приятно: вроде не сказал ничего особенного, а тут и комплимент, и поцелуй. – Наконец, и я на что-то сгодился! Простые смертные к нам, гениям, жестоки!

Саломея рассмеялась. Обняла его голову. – Всё, пора, опаздываю!

– Моля, погоди-ка! – бросил ей ключи от своей машины.

– О! Мерси!

– Ладно, ладно! Не благодари! Пора, мать, менять твой драндулет на что-то стоящее!

Благородный жест Вадима был кстати. Её автомобиль, оставленный на СТО неделю назад никак не могли починить. Мастера что-то бубнили в оправдание, а муж постоянно твердил: – Касательно ремонта. Гроша он ломанного не стоит, от силы – два дня! Тебя, как говорит наш Ромка, разводят!

Мысли её были далеко, сейчас не до этого. Неделю назад Саломее предложили необычную работу. Принять участие в расследовании одного очень странного, запутанного дела. Но она не была ни психологом, ни юристом.

– В Штатах такого человека называют профайлером. Лет десять назад и в нашей стране собирались открыть подобный отдел. Да всё как-то… – Сообщил при первой их беседе генерал полиции Аркадий Петрович Пушков. Слегка вдавил ладонью гладкую поверхность стола. Затем, будто самому себе: – В общем, так и не собрались!

– Но я не психолог, не юрист, – беспомощно возразила тогда Саломея. – я…

– Знаю! Но вы лучшая ученица Князева. Экстрасенс! Князев прекрасный специалист-психолог, а значит и вы!

– Ну, не совсем, – плечо непроизвольно дёрнулось. Никогда не нравилось ей это слово. С сомнением в голосе, в очередной раз пыталась объяснить: – Я…

– Не скромничайте! Конечно, во ВНИИ МВД существует группа, – продолжал, не обращая внимания, – по исследованию проблем психологического обеспечения раскрытия и расследования преступлений. – Мужчина встал, заложив руки за спину, прошёл вдоль просторного кабинета. – Нам сейчас не важны детали, даже порядок и действия преступника. Нам важно понять, что им движет. Почему он убивает?…

Бывший наставник и учитель Саломеи, Александр Васильевич Князев, – друг генерала, услышав о том, что её привлекли к такой работе, благословил, что называется, странными для непосвящённых, словами: – Логикой не руководствуйся, девочка, не поможет! Раздвоение? Да! Для обычных людей – расстройство личности, но для нас… Логика – для тех, кто тебя пригласил, – обычная, служебная стезя! – Грустно взглянул. Сочувственно добавил: – Что ж, Саломея, дерзай! Нужна будет помощь, обращайся!

А помощь понадобится, она это чувствовала.

Неделю назад Аркадий Петрович разложил на широком столе девять фотографий с места преступления. Жертвы…

– Все женщины в возрасте от двадцати до семидесяти лет. Никакой связи. Ни в чём. Не изнасилованы, не ограблены. Эксперты установили. Их зверски, несколько раз били по голове чем-то тяжёлым. Затем, именно здесь, – указательным пальцем показал на увеличенное крошечное отверстие во лбу одной из жертв, – пробивали чем-то острым кость черепа. Орудие преступления на месте не обнаружено. – Отошёл, отвёл руки за спину. – Серия? Есть некоторые сомнения.

Саломея не знала, что и ответить. Конечно, она участвовала в розыске людей, но такими вещами предложили заниматься впервые. Взгляд скользнул по разложенным снимкам. Подняла голову, взглянула ему в лицо.

– Я не спрашиваю пока вашего мнения… – Особо подчеркнул – «пока».

– Можно на «ты»… – перебила, внимательно рассматривая фото. – Серия, – повторила себе под нос.

– Простите, что?

– Будто один человек, возможно. Хотя, погодите… вы говорите, есть сомнения… – Задумчиво. Саломея не спеша, взяла три снимка, на выбор. На них – женщины разного возраста. Девушка, возможно студентка, милое лицо женщины где-то под сорок. Наконец, третий. На нём, – морщинистое лицо очень пожилой женщины.

– В чём? – переспросила. – В чём сомнения?

Аркадий Петрович не спешил с ответом. Она поняла – не хотел до конца посвящать в детали. Служебная тайна. Тайна следствия. Громкое дело, нераскрытое…

– Не хотите, не отвечайте! Сама догадалась! – Тот изумлённо поднял брови.

– Сила удара… – прикрыла глаза, – разная! – Открыто взглянула на собеседника. – И ещё кое-что! – Не стала сообщать. Пока. Нет смысла. В подсознании промелькнул «видеоряд» ассоциаций. Генерал присел за стол. Сцепил ладони в замок. Коротко взглянул ей в лицо.

– Да-а, Саша был прав. Да и я помню нашу первую встречу! – секунду очень пристально смотрел в лицо. – Вы – сокровище!

– Спасибо на добром слове! – опустила глаза, коснулась пальцем полированной столешницы. – И всё же, извините, я считаю, – нам надо доверять друг другу, или…

– Я понял свою ошибку, Саломея, извините! – Проговорил с сожалением.

– Не извиняйтесь! – строго. – Давайте, ближе к делу, – глядя в усталое лицо, как можно мягче. – Когда произошло первое… Первое преступление? – кивнула на фотографии…

Неделя прошла незаметно. Она, что называется, перешерстила несколько книг знаменитого американского профайлера, его называли Шерлоком Холмсом конца 20-го века, – Роберта Ресслера: «Руководство по классификации преступлений», «На службе правосудия», в том числе, автобиографические, «Против чудовищ», «Жизнь среди монстров». Саломею поразили слова философа Фридриха Ницше, которые привёл Ресслер в качестве наставления своим молодым коллегам: «Охотясь на чудовищ, остерегайся сам стать чудовищем»…

Читала ночами. Как-то, оставшись совсем одна, нашла диск – триллер Томаса Харриса «Молчание ягнят». Один из любимых. Вот уж не думала, что понадобится для дела. Глядя на широкий плазменный экран, в который раз восторгалась умом и храбростью агента ФБР Клэрис Старлинг: «Какое мужество! Не испугалась! Девушке войти в рискованный психологический контакт с доктором Ганнибалом Лектером, что съел печень одной из жертв, запив кьянти. Рисковать лишь затем, чтобы, разгадывая тайну куколок ночной бабочки в гортани жертвы, разгадать личность убийцы. А также затем, чтобы понять, наконец, себя! Свою собственную личность!».

Прошла неделя. Она не юрист, не следователь. К сожалению, даже не профессиональный психолог. «Ясновидящая», как там ещё? «Обладает незаурядными способностями»! Вспомнила интервью и, как следствие, язвительную публикацию о своих экстрасенсорных «талантах» в одном научно – популярном издании.

Прошло четыре года с тех пор, как попала она в школу под названием «Открытое окно» где работали с ней по программе развития неординарных человеческих способностей. Там познакомилась с уникальной личностью, своим учителем – Князевым Александром Васильевичем. Неожиданно он стал для неё другом и помощником. Именно он спас несколько лет назад их брак с Вадимом. Кстати, оказался родственником по материнской линии.

«Экстрасенс, надо же!». Потому и предложили ей участие в раскрытии этих загадочных, бессмысленных по жестокости преступлений. Она много размышляла, думала. А этим утром, внезапно, кое-что само собой разрешилось. Саломея отчётливо поняла: сделала первый, крошечный, едва заметный шаг. Нащупала, наконец, соломинку, по которой можно ступить. Невероятно. Где-то внутри её самой пошёл отсчёт времени. Маятник качнулся.

Надавила кнопку брелока, автомобиль, как ей показалось, отозвался радостным приветствием. Саломея подняла глаза. Ветка старого дуба задрожала сочной зелёной листвой, – стая воробьёв всполошилась, поднимая сумасшедший гвалт. Дружная компания, громко чирикая, сорвалась и рванула прочь.

Ещё не поджаренный раскалённым солнцем, как это бывает ранним утром в середине июля, порыв свежего ветерка, взвил её светлые локоны.

Услышала скрипучее мяуканье. По широкому стволу старого дерева, совсем близко к машине, лениво спускался довольно крупный кот. Бедолага был также стар, как и само дерево. Шерсть клочьями, с подпалинами. Догадалась – нарушитель покоя пернатых.

Завидев её, в горле кота что-то скрипнуло. Обнажив жёлтые, редкие зубы, стал мяукать, вызывая ещё большее отвращение вблизи. У кого угодно, только не у неё. Открыв дверцу, немного постояла. Протянула руку к бардачку. Вадим постоянно хранил там сухарики, галетное печенье, шоколад. Открыла пакетик. С сомнением посмотрела в ту сторону, где сидел кот. Никого. Вдруг рядом с открытой дверцей, где-то снизу, в ногах, раздалось надрывное хриплое мяуканье. От неожиданности ойкнула, слега отпрянула. Засунуть внутрь свою безобразную крупную голову кот не решался. Саломея протянула сухарик. Тот опасливо понюхал, фыркнул. Неожиданно подхватил шершавым языком, и быстро исчез, оставив слюну на пальцах. Брезгливо сморщилась. Знакомые и друзья знали, – Саломея любит и жалеет всех животных, особенно бездомных. Но не настолько. Отыскав пакет влажных салфеток, тщательно протёрла пальцы.

– Знакомьтесь! Это тот самый человек! К тому же, очаровательная женщина, как видите! – Представил её генерал двум мужчинам в штатском. Серьёзные лица вопросительно уставились на неё. Ни один не встал при её появлении. Мужчина лет тридцати, равнодушно скользнул взглядом, коротко и холодно кивнул в ответ. Отвернулся. Что был постарше, примерно её ровесником, встретив её взгляд, дёрнул головой, растянув узкие губы в ироничной полуулыбке.

– Присаживайтесь, Саломея! Чай, кофе? – предложил Аркадий Петрович, словно извинялся за это сухое, равнодушное отношение коллег. Она не обиделась. К счастью, она хорошо их понимала. В глазах второго, постарше, читала: «И чем же, эта избалованная, по всему видно, дамочка, из «новых русских», может быть полезна? Таких вот больше интересуют тряпки, деньги, дорогие курорты!». Их глаза встретились. Тот не погасил ироничного, вызывающего выражения, продолжая свой немой монолог: «Здесь, милая, грязь! Зверские преступления, кровь и ужас. Кто ты такая? Что здесь забыла? Умнее всех?». Первым отвёл глаза. Она присела напротив мужчин. Достала из сумки еженедельник, ручку. – Если можно, Аркадий Петрович, кофе позже!

– Слушаем вас, Саломея! – Краем глаза заметила, как те двое переглянулись. Обратили взгляд на неё, разыгрывая заинтересованность. Из вежливости. Видимо, отдавая должное старшему по званию, – хозяину кабинета. И только.

– В СССР и России…, – вдруг начал «по-человечески» тот, что был старше.

– Вы не представились, – перебив, неожиданно заявила она. – У вас же есть имена? Как мне к вам обращаться?

– Антон Сергеевич Крошеминников! – Представился обладатель ироничной улыбки, не мешкая, встал и протянул ей руку.

– Игорь Александрович Вольнов! – Без промедления повторил жест второй. – Можно просто, – Игорь.

Саломея улыбнулась им обоим. Немного успокоилась.

– Извините, так что там, в СССР и России? – переспросила.

– Профайлинг, вернее, эти методы не отрицались даже в застойные годы. Составлялись тогда даже психологические профили, пребывающих в страну лидеров иностранных государств. Бесспорно, психологи помогают следствию в очень сложных делах…

Саломея немного растерянно взглянула на генерала. Тот кивнул головой: ничего, мол, пусть продолжает.

– К сожалению, они работают лишь во Всероссийском НИИ МВД. Точно не скажу, сколько лет назад там была разработана автоматизированная информационно-поисковая система «Монстр», предназначенная для создания психологического портрета преступника в делах о серийных убийствах. К сожалению, на внедрение этой системы денег так и не нашлось…

– Нет в России, – подхватил молодой его коллега, – и единой базы данных, где хранилась бы вся информация о серийных убийцах. Нет отдельного банка данных и по новым делам…

– Это, Саломея, к тому, – перед вашим приходом, – вмешался Аркадий Петрович, – мы кое о чём подумали. Вы просили предоставить вам какие-либо материалы подобных преступлений, в прошлом…

– За пятьдесят последних лет!

Антон Сергеевич хмыкнул. Иронично взглянул на генерала. Что я говорил! Объясняли, объясняли – она за своё! Какие там пятьдесят лет?

– Понятно! – Склонила голову. – Значит у вас для меня, – ничего?

Саломея увидела тогда, во время первого разговора здесь, в кабинете своим, особым зрением трёх женщин. Одной крови, разных поколений. А вот что их связывает с жертвами? И причём здесь сила удара? Разная. Она положила руки на стол, шевельнула пальцами, быстро взглянула на мужчин. Тихо произнесла, ни на кого не глядя:

– Этот преступник…, – подбирая слова, – отчего вы решили, что это преступник, а не преступница? Это совершила она, – женщина. Молодая женщина. А три другие – жертвы – не её рук! – потёрла висок. Игорь с интересом взглянул на Саломею. Антон Сергеевич скептически произнёс: – И вы готовы описать… – Генерал вежливо, но с сомнением внимательно посмотрел на неё.

– Понимаю, – снова произнесла тихо, – я читала…

Антон Сергеевич закатил глаза к потолку. Игорю стало неудобно за коллегу.

– Согласна! Женщины – другая, более странная категория серийных убийц. – Продолжила. Выразительно, – на Антона: – Сочувствую вам. Таких преступниц удаётся обнаружить крайне редко! Потому как в ряде случаев причины их преступлений определить невозможно! Вы говорили, – обратилась к генералу, – классические алгоритмы здесь не срабатывают. «Почерк» один, но… Очень любопытно! – Опять выплыли из-под сознания лица женщин. Три их поколения. Задумчиво: – Алгоритм. Он есть! – Бросила взгляд на снимки. – Уверена. Звучит банально, тем не менее, в этом деле требуется особый подход!

– У нас, леди, в каждом деле требуется «подход», и не только! Даже мозги! – насмешливо произнёс Антон. – Хорошо! Согласен! – опять заметил осуждение своих коллег. – Вот пусть она ищет эту самую «преступницу», а мы…

– Успокойся, Антон, погоди! – стукнув ладонью по столу, перебил Аркадий Петрович. – За этим я вас, Саломея, и пригласил! Хочу, поручить вам, заняться собственным. Так сказать, параллельным нашему, расследованием! Архивы, документы и прочее! В вашем распоряжении! Кстати! Есть у меня один знакомый. Славный старик! Мастер по решению сложнейших головоломок! Бесстрашный человек, к тому, же! Нередко, что греха таить, его неуступчивость и бескомпромиссность вызывали недовольство высоких чинов. Он – кладезь множества тайн. И только на один вопрос в своей жизни не может ответить: почему до сих пор жив? Давно на пенсии!

Аркадий Петрович открыл ящик стола, достал лист бумаги, протянул ей.

– Здесь телефон и адрес. Свяжись-ка, с ним, Саломея, поговори!

Антон Сергеевич недоумённо поднял глаза на генерала.

– Не смотри так, Антон! – Выразительно обвёл взглядом мужчин. – Всем работы хватит! Ничего страшного! Сколько бьёмся, – устало махнул рукой, – зацепок-то, никаких! Давайте, так. – Генерал вкратце изложил план. Она, то есть Саломея отрабатывает свою версию, – Пашков ей поможет всеми силами, а его коллеги обозначат свой круг поиска преступника, о чём доложат на следующем совещании. И ей, Саломее, на нём присутствовать необязательно. Обменялись визитными карточками, коротко простились. Саломея вышла из здания. Взглянула на панель мобильного. Битых три часа «сражалась» в кабинете генерала, пытаясь что-то объяснить! Хорошенькое начало!

Июльский ветерок лёгким дуновением взметнул подол шифоновой юбки. Воздух оставался прохладным, благодаря пышным кронам вековых деревьев по обочинам тротуара. Они мужественно принимали на себя буйные солнечные лучи, подставляя верхушки безжалостному летнему солнцу. Преломляли его, не пуская на землю. А солнце, во что бы то ни стало, пыталось отыскать лазейку в густой, ярко-зелёной листве. Прохожих почти не было. Лето. Разгар сезона. А она? Дала согласие! Только посмотрите на неё! Надо же! Но продолжать думать о грустном не хотелось. А перед глазами, как назло, – снимки с места преступления. Ругая себя, свою сверхвпечатлительность, на чём свет стоит, села в машину. За четыре года ни психологические тренинги, ни «полёты туда», не смогли уравновесить, успокоить её эмоциональное состояние. Она по-прежнему, принимала близко к сердцу всё и всех. Несколько минут назад строила из себя «крутую», а сама… «Чёрт бы их побрал! – злилась на себя. Вспомнила враждебность Антона, сомнения в голосе генерала. «Знала, ведь, что так будет! Старалась не дать повлиять на себя, не обращать внимания! Прав Антон! Не умнее я всех! Куда полезла?! И Вадик прав, к сожалению! Сидела бы дома! Хотя…! Что-то мне подсказывает…». Вдруг отчётливо услышала голос учителя: «Логика тебе не поможет…». Взглянула на листок. Телефон, адрес того славного старика. Это где-то на окраине. Поздно накручивать себя! Ладно, там видно будет!

Мельком взглянула в зеркало заднего вида, что было силы, нажала на газ. Тонким, пронзительным визгом отозвались тормоза. Автомобиль рванул с места.

Глава 2

Не доезжая двух кварталов, притормозила у обочины. Позвонила. На другом конце воскликнули:

– А! Вы та женщина со странным именем? – затем услышала объяснения, как проехать. – Я встречу вас!

Она немного проехала вперёд. Вдоль дороги тянулись обветшалые, потемневшие от времени пятиэтажные дома – хрущёвки. Даже, несмотря на установленные в редких окнах современные стеклопакеты, ясный, солнечный летний день и то, что они были построены у живописной черты густого леса, – когда-то ухоженного парка, – представшая панорама вызывала глубокое уныние. Саломея видела, – кем-то давно решённая неизбежность нависла над этим потерянным и заброшенным кварталом, – в скором будущем всё сравняют с землёй.

Навстречу спешил, опираясь на трость, среднего роста в поношенном костюме, старик лет восьмидесяти. Проницательные глаза его, неодобрительно как показалось, взглянули на автомобиль, затем на неё. Присмотрелся, что-то для себя решив, представился:

– Константин Григорьевич Большаков! – махнул рукой. – Не будем терять время!! Мне о вас всё известно! Прошу вас, идите за мной! – Слегка прихрамывая, энергично взмахивал рукой, и, с силой втыкая трость в землю, словно забивая неподдающийся гвоздь, направился к одной из пятиэтажек.

– О! Грыгорыч! – воскликнул нетрезвый, неопрятного вида мужчина, поднимаясь с облезлой старой лавки. – Подкинь сотенную! А? Грыгорыч? Соседи, как-никак! – полупьяная компания одобрительно завопила в унисон.

– Я б тебя подкинул куда-нибудь в Магадан, лет на десять! – проворчал Большаков.

– Ой, ой! Как страшно! – Нетрезвый взгляд скользнул по лицу спутницы старика. – Это кто же! Батюшки! Ну, чистая ведьма! Господи, прости! – Куражась, перекрестился.

– Ты, это, Грыгорыч…

– Ты, Жора, смотрю, совсем допился, раз ведьмы мерещатся! Так и до психушки недолго!.. – Жора захлопал бесцветными ресницами. Небритое, осунувшееся лицо стало пунцовым, кривой, кем-то свёрнутый набок, нос, посинел. Пытался ответить, замолчал, споткнулся о взгляд Саломеи.

Большаков жил на третьем этаже. Остановились у обитой коричневым дерматином двери. Провернул ключом в единственной замочной скважине.

– Проходите, – махнул рукой вглубь квартиры старик. Две смежные небольшие комнатки. Старая мебель. На стенах фотографии в рамках. Вдоль них – полки с книгами, под ними – перевязанные кипы старых газет, каких-то папок. Единственное украшение – роскошный комнатный цветок в красивом горшке на белом, щербатом подоконнике. Пахло сыростью. Захар Григорьевич аккуратно повесил пиджак на тремпель.

– Проходите, Саломея! – предложил снова. – Чай, вот, поставлю и поговорим.

Чай оказался, на редкость, вкусным, настоящим.

– Не понравилось у меня? Я видел! Вам хотелось выскочить отсюда! Я прав? – Улыбнулся. Живые глаза насмешливо взглянули на гостью. – Не возражайте! Всё верно! Понимаю! – поставил чашку на стол. – Я не представился, так сказать, до конца. Я – бывший следователь по особо важным делам при Генеральной прокуратуре. «Важняк». Так в народе нас окрестили. Пятнадцать лет назад подался на пенсию! В автокатастрофу попал, – кивнул на ногу, – меня уже коллеги и похоронить успели, ан, нет!

Саломея недоумённо осмотрелась. Сериалы недолюбливала, но изредка видела. «Важняки» в кино, как правило, имели роскошные квартиры, дачи, а оно, вон, как…

– «Важняков» в наше время ценили не только за профессионализм. Нас нельзя было заставить принять решение, в правильности которого мы сомневались! Для меня закон был священной коровой. Пафосно звучит? Понимаю! Знаешь, детонька, что значит «сыграть в преферанс»? Это получить от высокопоставленных лиц завуалированную взятку. Честный «важняк» на это не шёл! Никогда в жизни! А сейчас? Жизнь изменилась, всё вверх дном. Что творится! – Вздохнул. Затем процитировал: – «Кто проповедь хоть раз прочесть захочет людям, тот жрать не должен слаще, чем они!». – Тяжело поднялся. Ни к кому, не обращаясь:

– Вот, как! Ни за что не догадаетесь, кто написал! – Строго глянул на гостью. – Андропов Ю.В. – Неожиданно рассмеялся. – Уморил я вас? Хорошо. К делу. Сейчас, сейчас. Собрал кое-какой, личный архив. – Подошёл к полкам. – – Аркадий звонил. Предупредил! Я всё подготовил. Кое-что покажу. Введу вас, так сказать, в курс. А вернее, в экскурс. В прошлое.

Несколько картонных потрёпанных папок легли на стол.

– Саломея? Кстати, как вас угораздило? – Взмахнул выразительно сухой рукой в воздухе, снизу доверху.

– Вы тоже готовы повесить ярлык – «новая русская»? Буквально сегодня утром мне дали понять нечто подобное!

– Догадываюсь, кто бы это мог быть! – Улыбнулся. – Не обижайтесь, детонька! И не удивляйтесь, договорились? – Затем. – Антон! Кому ещё? Присутствовал, так сказать, в кабинете у Аркадия? Верно?

Саломея удивлённо повела головой. Затем улыбнулась, слегка кивнула.

– Не сочтите за старого, выжившего из ума, сплетника, но история у него была. Да-а! – Присел, снова махнул сухой ладошкой. – У Антона. Помните начало девяностых? Что творилось? Тем более, быть в то время женой, как в народе говорят, мента… А у него тогда, – ни денег, ни квартиры, ни звания. В общем, бросила его жена, вышла замуж за какого-то там бизнесмена-негра, прихватила дочь, – и во Францию, только её и видели. Вот у него с тех пор, в общем, сами понимаете. – Взял палку, подошёл к окну. Не поворачивая головы. – Аркадий рассказывал, как вы помогли ему. И вообще, кто вы… Но, право слово, Саломея, я в эти штуки, – не обижайтесь на старика, ради бога, – не верю! Но то, что вы услышите, возможно, как-то связано с этим делом. Каким образом?

Опустил голову, произнёс: – Я, знаете ли, привёл некоторые доводы, но меня, хотя и оказывают бывшие коллеги всяческие почести, знаки внимания и уважения, слушать не стали. Отмели сразу. Это сколько прошло…, – запрокинул голову, задумчиво какое-то время смотрел вперёд, – да – а! Ого! Шестьдесят с лишним! Вот как! – Потянулся за тростью.

Решительно опёрся на неё, встал.

– Ну, а если не хватает кое-кому профессионализма и… – Вздохнул. – Ну, не будем о грустном! – Лукаво взглянул в лицо Саломее. – Значит, детонька, с таким вот, прекрасным библейским именем, – вам и придётся решать сию головоломку! Да – а! – Усмехнулся своим мыслям.

– В Сибири, в 1947 году, – стал рассказывать Константин Григорьевич, – только начинал молодым следователем. И было у меня первое, весьма странное уголовное дело, вернее несколько, объединённых в одно. Серия, одним словом. В те времена термины «серия», «серийный убийца» не использовался. Серийных убийц в Советском Союзе не было, да и быть не могло, по определению. Время послевоенное, казалось, война окончена, живи, да радуйся! Сами понимаете, советская пропаганда, не то, что теперь. Я каждый день покупаю свежие газеты. А вообще, к киоску с прессой подходить неприятно: либо откровенная эротика, либо одни пугающие заголовки о маньяках, насильниках.

Мельчайшие детали убийств смакуются журналистами с таким кровожадным, я бы сказал, маниакальным удовольствием! – Возмущённо покачал седой головой. – Я атеист, Саломея, но знаете, просто обескураживает! Так и хочется назвать журналистов этих, так называемых, – безбожники! Страшно другое. Кто-то получает удовольствие от прочитанного! А для кого-то, готовых к действию, – пожалуйста, инструкция! – Взглянул на неё. – Ой, простите! Отвлёкся. Так вот. – Разложил тонкие пожелтевшие листы. – Новосибирская область, село Куприно. Как я уже сообщил, 1947 год. Стали находить трупы, в основном, жертвами были женщины, тридцати – сорока лет. Весьма зажиточные по тем голодным временам. И что характерно, не были не изнасилованы, не ограблены – положил руки на стол, сцепил пальцы. – Первый удар чем-то тяжёлым сзади. Второй, – смертельный, – тяжёлым и острым вот сюда! – Коснулся середины лба желтоватым указательным пальцем, чуть согнутым в суставе. – Бессмысленные, жестокие убийства! Экспертиза, опять же, точно не установила. Предположили кое-что. Палка, полено.

– Чем пробита кость черепа?

– Штырь, гвоздь. Гадали, в общем! Эксперты в лаборатории старались, работали. Но. Периферия, времена… Да! Нынешние бы технологии. – Аккуратно достал жёлтую фотокарточку. На чуть размытом от времени изображении просматривалась маленькое тёмное пятно на белом лбу молодой женщины, её лицо обрамляли чёрные, густые волосы, уложенные в стиле тех лет. «Перманент».

– Первый труп найден в семи километрах от села, – продолжал бывший «важняк» второй, – в одиннадцати, третий – в двадцати. – Переспросил. – Вам интересны детали?

– Всё! Любая мелочь, подробность! – Подалась вперёд Саломея.

– Вот это разговор! – Оценил. – Жаль только, что вы не из наших!

– Первый труп женщины был обнаружен собственной дочерью. Девочка жила в интернате. Мать её привозила в санях каждую неделю замёрзшее молоко. Знаете, тогда его так хранили, замораживали дисками. Ну, представьте, – показал на стол, где лежала круглая буханка пшеничного хлеба, – где-то, примерно так. Привозила мясо, творог, картошку. Это могли себе позволить не все, поверьте. Так вот. Дочь ждёт. Вечереет, а матери всё нет. Ну и пошла, встречать её. Встретила. Та лежала в санях. Во лбу крошечное отверстие. Всё оказалось на месте: вещи, продукты, а сама… Думали вначале, – пуля. Сброда после войны моталось немало всякого. Банды… Верите? Мы, тогдашние опера, полуголодные, спали в отделении прямо в одежде несколько суток. Задумался. Неожиданно: – Давайте прервёмся? Сделаем небольшую паузу! Согласны?

– Ой, – воскликнула Саломея, – простите меня. Какая эгоистка! Вам отдыхать надо, а я…

– Это вы простите! Старый я, капризный! – Поднялся, тяжело опираясь на трость. – Чайку попьём и продолжим, хорошо?

Она кивнула, а про себя подумала: эгоистка и есть! Ничего не захватила для угощения.

– Давайте, помогу!

– Вы, Саломея, себя не корите! – поразил в который раз проницательный хозяин. – Не бедствую, слава богу! У меня всё есть!

Она вошла вслед за ним на кухоньку и чуть не вскрикнула. Цветы. Большими белыми колоколами спускались с потолка, оплетая стены, небольшое окно. – Красота! – не сдержалась.

– Жена моя! Любила разводить! – Внезапно. – Вас удивил мой быт, не так ли? – Усмехнулся. Она замялась.

– Да чего там, я видел ваше недоумение! Отдал я свою большую квартиру в центре города внуку. У него семья, двое детей. А у меня? Жену как похоронил, так сюда и подался! А цветы. Цветы её и здесь принялись! Видите? И природа! Боже мой, какой здесь лес! Всё рядом? Птицы поют!

– А соседи?

– Что соседи? Люди как люди! Всякое бывает с каждым из нас! И у вас, полагаю, что-то в жизни, ещё недавно, произошло? Верно? – пристально взглянул в глаза.

– У меня такое чувство, что вы тоже обладаете незаурядными, паранормальными способностями… – То, что вы подразумеваете, – это из области… – тихо рассмеялся. – Опыт, детонька! И к нему, – красивое слово, – психология. Путают нынешние, – виновато взглянул на неё, – – знаю, вы меня поймёте!

– Путают психологию с экстрасенсорикой?

Константин Григорьевич, – ей показалось, зорко и коротко взглянул.

– Вы на редкость, красивая, к тому же, толковая, леди!

Отчего-то, чуть не вырвалось в ответ – «мерси»! Сдержалась. Помогла заварить чай, расставить чашки, сделать бутерброды.

Пока пили чай, Большаков неожиданно открылся, поведал о себе:

– Знаете, будучи молодым и совсем неопытным, я уже тогда не представлял себе эффективного расследования без действий непосредственно на месте преступления. Огромное желание присутствовать в центре событий, «влезть в шкуру» убийцы, дышать тем же воздухом, ступать его шагами, – отпил глоток, – именно это помогало раскрыть очередное дело. Да-а, – вздохнул, – были времена… Коллеги не понимали, начальство косилось! Но результат? А он был! Этот результат!

– Так ведь это, вы говорите о…

– О маленьком фрагменте создания психологического портрета? Так оно и есть! Да!

Саломея недоумённо взглянула. Не ожидала. Ей показалось вначале, «важняк», – консерватор, сторонник других, старых, отживших убеждений. А тут.

– Профиль! Профайлинг. – Прищурился. – В наше время этот метод, наконец, признан! И не только, слава богу, в странах дальнего зарубежья! – Махнул сухой ладонью, – у нас же, как всегда, трудности финансовые, экономические. А тогда? Представляете? Стоило о чём-то подобном заикнуться! Конец карьере, возможно, и жизни. – Дёрнул подбородком. – С вашим даром, детонька, это легко представить! Знаю! Хотите спросить: так почему ты, старый пень, сам не можешь? Не хочешь взяться за это дело? – С сожалением качнул головой. – Восемьдесят пять! Не шутка, как не хорохорься! Здоровье не то! Зоркости нет! Пытался, как уже сообщил, кое-что, так сказать изложить своим! Не стал вам говорить сразу, теперь признаюсь. На смех меня подняли бывшие коллеги, а я другое усматриваю, – нежелание! – Поджал губы, со стуком опустил чашку на блюдце, затем решительно: – Поехали дальше!

Саломея тоже отставила чашку, ближе придвинула к себе пожелтевшие листы.

– Больше десятка жертв с подобным почерком, и не дальше двадцати километров от села. По радиусу, так сказать. Семь, десять. Именно на таком расстоянии от села Куприно были расположены сёла более крупные, зажиточные. А в двадцати километрах – районный центр. Ядро, – усмехнулся, – цивилизации! В те времена начальная школа рядом, в селе, а уж в среднюю… Топать надо километров пятнадцать – двадцать. Ну, ладно, это после войны было, а сейчас-то? Как там наше руководство глаголет с экранов телевизора, «в эпоху высоких технологий»? А на самом деле – школы на периферии закрывают, сворачивают, сокращают! Это чтобы больше дураков было! Чтобы не понимали, как это: одни замки покупают заграницей, а другим, – элементарно, зарплату за полгода не платят. – Тяжело вздохнул. – Чем больше в стране людей бедных, необразованных, да что там, – невежд, одним словом, тем легче в такой стране править, вершить «свои» законы…, – спохватился. Глянул на часы. Настенные ходики вещали приближение вечера. – Вам же ехать! Вот остолоп старый! Простите, бога ради!

– Что вы, Константин Григорьевич, – искренне засмеялась она, – всем бы молодым иметь такой ум и память!

Старик хмыкнул, довольный, опустил глаза и задумчиво продолжал:

– Так вот, я побывал на месте преступления, вынюхивая, что называется, каждые полшага, затем вывел алгоритм, составил схему. С самого начала смутила одна закономерность, вернее, не смутила, – я просто не мог в это поверить! Моя невероятная догадка шокировала, парализовала меня!

– Что же было дальше?

– Всё! Отстранили от следствия! На время, правда! Повезло ещё!

– Закономерность, говорите? И кто? Кто это был?

– Погодите! Я, «отстранённый» начал своё, собственное расследование! Ездил в сорокаградусный мороз по сёлам, опрашивал людей. Всё совпало! И это был, повторяю, – шок!

Саломея застыла в ожидании.

– Убийца – двенадцатилетняя девочка. Орудие преступления, – палка, в него вбит остриём наружу ржавый гвоздь длиной десять сантиметров, шириной, – семь миллиметров. Ходила эта девочка по сёлам. Жалели, – ребёнок, ведь! Кормили, одевали. Первыми её жертвами стали приёмные родители. Вначале мы решили – дело рук банды, промышлявшей в то время. Бандиты действовала после войны таким оригинальным образом. Поезд останавливался на полустанке, в небольших населённых пунктах, а «пассажиры» ходили по сёлам «за добычей», кого грабили, кого убивали.

Девочка рассказала тогда о себе. Потерялась, мол. В те времена это было очень даже просто, многие отставали от поезда. Росла в детском доме, что находился в райцентре, – в двадцати километрах от села Куприно. Шла гулять, брала с собой палку с гвоздём и убивала. Вначале била тяжёлым предметом, любым, что был под рукой. Вы спросите: как это? В стужу, мороз, ребёнок проходит столько километров? Немыслимо! Потому и топталось следствие на месте!

Саломея прикрыла глаза. В ушах зазвенел детский голосок:

– … А когда тётя падала, не дышала, я её палкой, с гвоздиком!

– Зачем ты это делала? Тебе не страшно было? – спрашивали сурово.

– Страшно! Я хотела к маме! Почему она не приезжает за мной?!

– Но ведь ты убивала чужих тебе женщин! За что?!

– Я злилась на маму! – горько плакал ребёнок. – Все эти тёти сильно походили на неё!

Саломея встрепенулась. Константин Григорьевич серьёзно и пристально смотрел ей в лицо.

– Видения? Понимаю! Вы весьма восприимчивый человек!

Удивилась в который раз прозорливости собеседника, не ответив, спросила:

– А дальше? Что стало с девочкой?

– Стыдно вспомнить! Мне потом рассказали. Если бы она попалась в руки родственникам убитых, её бы просто растерзали. Несмотря, что, – ребёнок. Не представляете, что тогда творилось у нашего отделения. Люди готовы были ломать и крушить всё вокруг, чтобы забрать её и расправиться. Поговаривали, её держали в холодном сарае, не кормили…

– Ужас! – не выдержала Саломея. – Девочка погибла?

– Сложный вопрос!

– То есть?

– Не знаю точно, не скажу!

Удивлённая, она взглянула в лицо старика. Тот задумчиво:

– Видимо, нашлась добрая душа… Отпустили! Возможно! – Отвернулся, дёрнул головой. – Не скажу, не знаю!

В комнате повисло тишина. Затем Константин Григорьевич поднялся, подошёл к тумбочке, где стоял музыкальный центр, нажал на клавишу. Она услышала что-то знакомое. Убавил громкость. Вспомнила. Бетховен. «Ода радости». Тоже поднялась.

Поняла, – в разговоре поставлена точка. – Милая Саломея! Помог вам чем-то? – Константин Григорьевич сутулясь, и, уже тяжело опираясь на палку, направился к входной двери. – Помогли! Очень помогли! – В знак благодарности, слегка коснулась его плеча. «Одиночество в старости! – подумала. – Врагу не пожелаешь!». Улыбнулась. – Разрешите мне вас навещать?

Старик сделал неудачную попытку выпрямить спину, уловив в её голосе жалость. Холод промелькнул в живых, умных глазах.

– Милости прошу, детонька! – Затем, вдруг, чёрствое, – честь имею!

«Ну и, слава богу! – подумала, – характер демонстрирует! Значит, проживёт долго!»

В коридоре подъезда полутёмно. Осторожно спустилась по лестнице, стараясь не прикасаться к выщербленным деревянным перилам. Лавка была пуста. Местные алкоголики видимо, собрали нужную сумму. Свидетельством чего служили песни в исполнении нестройных пьяных голосов, внезапно раздавшихся откуда-то сверху. Не доходя до машины, щёлкнула брелоком. Вдохнула лесной вечерний воздух.

Отъехав недалеко от этого, как его окрестила, «зелёного» квартала, заметила постер: «Медицина с человеческим лицом: урология, гинекология».

На душе было скверно. Из головы не выходил беспомощный гордый старик. А то, что поведал, не давало покоя, будоражило воображение. И всё же, немного пугающий слоган заставил усмехнуться. Саломея внезапно почувствовала жажду. И тут, справа от трассы, заметила торговый павильон. Он работал круглосуточно, об этом вещала круглая красно – белая вывеска на плоской крыше – «24».

– Бутылку минеральной! Без газа! – обратилась к улыбчивой женщине. Одновременно услышала со стороны, где тусовались трое молодых людей:

– Да знаю я, эту красавицу! – Саломея оглянулась.

К выходу направилась стройная длинноногая девушка. Даже со спины выглядела как модель, сошедшая с глянцевой обложки журнала.

– Её Мишка, из нашего дома, бычара такой, весь из себя, трахает! – Парень осклабился, поднёс банку пива ко рту.

Девушка остановилась. Длинные, светло-русые, блестящие волосы веером взмыли в такт поворота, неожиданно, растянув губы в ироничной улыбке, коротко спросила:

– Тоже хочешь?

– Хочу! – заржал грубиян.

– Ну, так приходи часам к двенадцати, он и тебя трахнет!

Парень застыл. Двое его друзей, немного постояв, прыснули, схватились за животы, даже присели от смеха. Стеклянная дверь захлопнулась, оставляя по другую сторону ту, что в карман за словом не лезла. Саломея усмехнулась. «Отчаянная!». И сама поспешила к выходу. За спиной раздалось:

– Ну, ничё себе! – опомнился хам, – во, тёлка! Рамсы попутала!

– Заткнись! – беззлобно подал голос кто-то из компании, – нормальная девчонка! Сам напросился!

Молодые люди не были похожи на выходцев из неблагополучных семей. Однако, если есть деньги, как она считала, нет необходимости заглядывать сюда, в такое время за пивом! Заметила перед входом припаркованный белый «Феррари» с открытым верхом. Вероятно, автомобиль принадлежал одному из компании. Саломея догадалась, – тому самому грубияну! Незадолго, перед тем, как въехать в район ветхих, отживших беспокойный век, пятиэтажек, увидела слева от трассы несколько жилых домов. «Европейская» дорога, что вела к ним, шлагбаум, будка с охраной, архитектурный стиль застройки, – всё говорило за себя, – дома элитные. Молодые люди, видимо, проживали там, и были частью этой среды, – нашей современной, что причудливо сочетает дремучую дикость с внешним лоском, варварство с видимостью просвещения.

Надежда Лиманская. Бездна смотрит на тебя.

Незримая граница между людьми. Благополучие, высокое материальное положение. Часто, связанное с ним, – стяжательство, нажива, беззаконие.

Всего пятьсот метров вперёд. И – нищета, бесправие. Верные спутники – безысходность, депрессия, алкоголизм. «Зелёный» квартал.

Пятьсот метров. Граница между белым и чёрным, – пропасть, бездна…

Бездна. Она поймала себя на мысли, – думает о тех снимках.

Глава 3

Россия. Сибирь. 1947 год.

Натужно урча мотором, машина остановилась у одноэтажного, деревянного с обледенелыми окнами, строения. Районное отделение милиции.

В груди его до сих пор всё клокотало. Ну, как? Как так? Он, Захар, попался как последний, желторотый пацан? Подёргал связанными за спиной кистями рук. Не слушались. Онемели от холода.

– Вперёд! – Конвоир, тыча прикладом автомата в спину, открыл дверь ногой. Из помещения повалил пар. Вошли в узкий коридор. По обеим сторонам несколько дверей. Деревянные, некрашеные. Запертые кабинеты. Кажется, опять фортуна улыбнулась ему. Посмотрим!

– Стоять! – Захар остановился, стал ждать.

– Сюда давай! – Овчинный полушубок в очередной раз смягчил удар в спину.

– Ну?! Что, сволочь? Допрыгался?!

Встретил следователь-майор, развалившись на стуле. Маленькие глазки на красном обрюзгшем лице смотрят враждебно и насмешливо. Металлические пуговицы едва сдерживают растянутый китель на пухлом животе. Плеснул водки в гранёный стакан, из бутылки, взятой под столом. Захар дёрнул широким плечом. Конвоир подскочил, вскинул автомат наизготовку.

– Ничего! – воскликнул самодовольно майор, махнув небрежно рукой. Вышел из – за стола. Подошёл к Захару, стрельнул глазками, вскинув красное лицо. – Куда он денется?! – Сунул руки в карманы. Взглянул снизу вверх. – Убить тебя мало!

Вернулся за письменный стол. – Вон, сколько всего! – Резко дёрнул за картон уголовного дела. – И что прикажешь, жучара, с тобой делать?! – Задумчиво. – Может в расход пустить? При попытке к бегству?

Сурово взглянул. – Что ж ты, мерзавец, столько душ невинных загубил? Детей? Я б тебя вот этими руками! – Сжал пухлые пальцы в кулак. Отошёл. Небрежно кивнул на табурет. – Присаживайся! Разбираться будем! – перебросил несколько листов в папке. – Каяться будешь? – Сокрушённо махнул рукой. – Да, какой там… Вышка тебе светит!

Захар присел у стола. Опустил голову, нарочито, будто каясь, уставился в пол. В то время, пока следователь продолжал изобличительную тираду, незаметно оценил обстановку. Судя по всему, кроме конвоира и этого, заплывшего жиром, майора, в отделении, – никого. Захар, как никто другой, знал, что творится в округе. Сутками сотрудники милиции охотились на таких, как он. Вероятно, остальные из этого отделения также были на задании.

Связанные руки согрелись. Он их чувствовал. Осторожно, незаметным движением стал проворачивать. Верёвочные путы слабели с каждой секундой, тем паче, силой бог его не обидел. Краем глаза взглянул на конвоира. Молоденький. Бледные, тонкие кисти сжимают автомат. В широком вороте гимнастёрки, – тонкая, совсем мальчишечья шея… Интересно, как близко находится оружие майора? Кобуру расстегнуть не успеет.

В небольшом кабинете полутёмно. Керосиновая лампа, – единственный источник света, скупо освещает стол «начальника», чуть – пол и стены. Захар энергичнее стал вращать сильными руками. Освободился. Боковым зрением глянул на майора. Тот заметно расслабился. Щурясь, рассматривая знаменитого бандита, впал в приятную задумчивость. Такие «птицы», как Захар, попадались крайне редко! Вот это удача! Очередное звание, повышение в должности, возможно, решится, наконец, вопрос о его переводе из этой дыры…

Захар, опустив голову, всем видом демонстрировал раскаяние. Руки уже свободны. Решение созрело мгновенно. Тысячная доля секунды. Один прыжок, – он закрывается конвоиром, приставив к его голове, автомат.

– Тихо! Тихо! – смертельно побледнев, поднимает руки следователь.

– Оружие! Быстро! Ну! Иначе пристрелю! Знаешь! Терять мне нечего!

Майор кладёт пистолет на стол.

– Есть в отделении кто-нибудь? Кроме вас?! – спросил для убедительности.

– Никого! – испуганно произносит майор, разводя пухлыми руками.

– Телефон!!!

– Что, телефон? – парализованный страхом, переспрашивает тот.

– Режь провод! Не то, – башку твою отрежу! Решай, начальник! Ну! Быстро!

Оттолкнув конвоира к столу следователя, щёлкнул затвором автомата. Прозвучала короткая очередь. В довершении, – выстрелил из пистолета одному и другому в голову.

Выходя, оглянулся. Все стены, противоположно двери, забрызганы кровью. Хмыкнул, удовлетворённый. Сплюнул себе под ноги. Не спеша, вышел на улицу.

Холодный, голубоватый свет луны падал на белую землю. Воздух звенел от мороза. Свобода! Под ногами скрипел девственно чистый, недавно выпавший белый снег. Руки всё дрожат. Не от холода, страха или жалости. От радости.

Захар открыл кабину. Водитель автозака, в котором его доставили, беззаботно дремал. Взглянул ему в лицо. Зелёный ещё, совсем пацан! Снова сплюнул. Что делать! Жаль, конечно, – так надо! С силой дёрнул того за полу старого овчинного полушубка. Шофёр проснулся, наивно взглянул широко открытыми глазами. Узнал! Захар, уж было, смилостивился. Вдруг заметил, – рука шофёра тянется к автомату. Тот испуганно, по-детски, заслоняясь от чего-то страшного, неотвратимого, вытянул вперёд руки. Захар выстрелил. Лицо, совсем ещё мальчишки, залила кровь.

– Ма – ма…,-прошептали остывающие, запёкшиеся губы. Захар не слышал. Видит бог, не хотел.

Чёрное небо слилось с белой равниной. Поднял голову вверх. Звёзд не видать. Огромная чёрная пасть бездонного неба нависла над ним. Словно приноравливаясь, пыталась поглотить. Бездна. Она смотрела на него. Застыл от ужаса. Зажмурился. Похолодел. Веки медленно поднялись. Открыв глаза, взглянул за горизонт. Там, в немыслимой дали чёрное сливалось с белым…

Тихо и монотонно работал вентилятор в гостиной Александра Васильевича Князева. Сидя напротив друг друга, вот уже около часа, продолжался нелёгкий разговор.

– … Перевоплощаемся ли мы, люди? – переспросил он. И снова пристально посмотрел Саломее в лицо. – Реинкарнация? Её ты имела ввиду, разбираясь в этом деле?

– Все эти случаи, один в один… Ну, не могли этого совершить разные люди! – она устало помотала головой. – Посудите сами. Столько лет прошло. Послевоенные годы, шестидесятые, наконец, наши дни. Понимаете, кое-что совпадает…

Учитель задумчиво покачал головой.

– Знаешь, Саломея! Несмотря на всю фантастичность подобной идеи, многие серьёзные философы, по статусу, не ниже Платона, находили аргументы в пользу реинкарнации, причём не на религиозной почве. И всё же, на серьёзных философских дискуссиях тема переселения душ обычно обсуждалась, оставаясь лишь в сфере религиозных наитий.

Затем встал, слегка махнул рукой.

– В конце концов, даже если чья-то личность и может так или иначе выжить после его биологической смерти, из этого ещё не следует, что эта личность перевоплотиться.

Вернулся в кресло.

– Но если допустить, что все могут реинкарнировать и только отдельные люди помнят свою прошлую жизнь…

– Тогда, – перебила она, что случалось с ней крайне редко, – со всей остротой встанут такие вопросы: насколько долго, часто и с какой целью происходит процесс реинкарнации. Следует ли нам примириться с фактом, что человеческое сознание не способно дать на это ответ. Конечно, в дальнейшем вопросов будет гораздо больше… – Покачала головой.

– Применение психотехники, – Александр Васильевич удобнее устроился в кресле, – подобной гипнотической регрессии могло бы помочь многим людям познать свою прошлую жизнь и понять многие особенности своего характера. Жизнь и характер. Как совокупный результат опыта их прежней жизни. – Взглянул на неё. Улыбнулся. Задумчиво произнёс:

– Именно таким образом вера в реинкарнацию могла бы успешно вести человека к более глубокому пониманию своей личности и тех сил, скажем так, которые формировали историю её развития, развития этой самой личности.

– Вот оно! История личности! История семьи! Генеалогическое дерево. Мониторинг за несколько лет. – Саломея тоже улыбнулась. – А вернее, за последние… Ого! Получается, лет, эдак, пятьдесят?! – Она порывисто вскочила. – Мне срочно надо ехать туда!

– Ты собралась в Сибирь? Куда именно? В ту самую область? Новосибирскую? – покачал головой. – Хотя. Пока ещё лето, тепло… А что? Хорошая идея!

Саломея взглянула на него. Улыбка спала. Присела на край. Безвольно махнула рукой.

– Вадик будет против! Даже гадать не стоит!

– Я поговорю с ним! А ты подумай, что именно, хочешь узнать! Конкретно! Зачем едешь?

– Попытаюсь…

Несколько снимков старых, пожелтевших фотографий. И эти новые, – с места преступления. Женские лица. Ведь что-то их связывает. Детский голосок дрожит от страха, маленькие ладошки закрывают лицо…

Взглянула на учителя. Тот понимающе кивнул в ответ. Беседа с учителем в очередной раз помогла. _.

Россия. Сибирь. 1947 г.

Постоянно хотелось спать. От мороза ничто не спасало. Видела одно и то же: сквозь щели в сарае, как заходит яркий лиловый шар зимнего солнца. Уже ничего не хотелось. Как-то слышала здесь, за стеной злой тёткин голос. – Сама сдохнет! Мороз и голод сделают…

– Прекрати! Она ещё ребёнок! Не соображает! – перебил другой, сердобольный.

– А людей убивать? Ребёнок?

– Больной ребёнок! Чего ты хочешь? Лечить надо!

Иногда теряла сознание от холода. Очнулась, когда услышала.

– Эй! Там! На, возьми! – Сквозь щель, на пол упал золотистый кружок, затем второй. Оладьи! Кто бы это мог быть? Ведь хотели убить! Тонкие пальчики жадно выхватили их из грязи. Маленькая девочка хорошо понимала: для всех она хуже животного. Она вспомнила злобные глазки охранника. «Из политических! Сразу видно! Гнилое семя!». Девочка так и не могла понять, что именно было «видно»…

Сидя за столом напротив другого мужчины, – моложе, – вспомнила отца. Неуловимая схожесть. Папа говорил также, – красиво, спокойно, но одет был лучше, элегантнее. Этот мужчина жалел её. Чувствовала. С этим, другим дядей они говорили обо всём. Он напоил её горячим чаем. И, всё же. Он был одним из них. Тех, кто хотел её смерти. Мама! Как страшно! Она вдруг вспомнила, как улыбался другой странный дяденька, оглядывая их квартиру. Нюхал, тряс вещи отца, прикидывая на себя. Вспомнилась новогодняя ёлка с блестящими разноцветными шарами. Сверкали гирлянды, хрусталь и приборы на праздничном столе. Нарядные родители…

_

Глава 4

– Блэкки! Чертёнок ты эдакий! – не успела воскликнуть, как крупный чёрный пёс бросился к ней. Встал во весь рост, положа лапы на плечи Саломеи. Лизнул ухо. – А вот этого, прошу, не надо! – Мягко отстраняя собаку, подалась вперёд:

– Есть кто-нибудь? Ау! – Вздохнула. – Понятно! Один! Да, Блэкки? – Затем ласково потрепала за шею. – Маленький мой, бедный мальчик! Забросили!

Услышав в её голосе ноты жалости и участия, Блэкки стал жалобно скулить. Поглядев на хозяйку чёрными круглыми глазами, направился к холодильнику, тряся в такт собачьих шагов длинной, достающей до пола, блестящей шерстью.

– Целый день не ел? – продолжала ласково. – Ну, я им всем покажу! – сердито завершила, достав из холодильника кусок телятины. Пёс от радости дёрнул большой головой, от чего лохматые уши, комично взметнулись, словно крылья птицы. Саломея хохотнула. Погладила любимца по загривку.

Приготовила себе крепкий кофе, накапала в чашку немного коньяку. Достала шоколад, отрезала кусок сыра. Расположившись на любимом месте, в широкой оконной нише, задумалась. Знакомые предметы, интерьер плавно растворились. Набирая высоту, она уже летит вверх по бледно-голубому мерцающему узкому тоннелю.

Мгновение. Бледно-голубой плавно сменил тёмно-фиолетовый.

Внезапно веет холодом. Озноб сковал тело, но ещё тепло, ноябрь. Валит мягкий рыхлый снег. Ни слякоти, ни холода. Картина быстро и пронзительно меняется. Вот уже дымится зима. Мороз пробирает до самых костей. Холодный, колючий ветер царапает лицо. Она уже не чувствует щёк. Лицо белеет, на голой коже рук – волдыри от мороза. Она в том самом месте… Где всё началось. Лунный свет мягко падает на бескрайнюю, белую равнину. Сливаясь с ночным небом на горизонте, – творит границу, – резко делит всё на белое и чёрное…

Саломея открыла глаза, взглянула на руки, будто видела их впервые. Прикоснулась ко лбу. «Я права. – Подумала. – К сожалению. – Уверенность созрела. – Надо ехать! Непременно! Начинать оттуда!».

Перед ней чашка остывшего кофе. Вдруг, что-то тёплое упёрлось в бок. Погладила чёрную голову ньюфаундленда.

– Вон, оно как, ньюфа, складывается! Ввязалась твоя хозяйка, бог знает, во что! Теперь и море нам всем заказано, да и летний отдых! Наш отдых, – подпёрла рукой голову, облокотилась о столешницу, – вот и отдохнули всей семьёй…, – устало махнула и опустила руку.

– Чего и говорить? Как тебе? – продолжала, – вместо Испании, – Сибирь! – Блэкки лизнул ей руку. Услышала какой-то шорох в прихожей. Под кухонной аркой появился Вадим со свёртком. Блэкки подозрительно стал обнюхивать его.

– Муля! Какая Сибирь? Ты это о чём? Или мне послышалось?

– Во-первых, здравствуй, дорогой! – не обращая внимания на его руки. – Дюша, я хотела…

Муж чмокнул её в висок, развернул к себе. – Смотри, что у меня?

Саломея только сейчас заметила, – это был не свёрток, а плед. Из красно-зелёных квадратов вынырнула белая голова котёнка. Белый, пушистый. Один глаз голубой, другой – карий. Перс шиншилла!

– Откуда? – забыв обо всём, бросилась к нему. Осторожно погладила. Затем муж услышал неуместное: – А Блэкки?

Пёс в ответ тихонько заурчал. – Вот! Он согласен! – объявил Вадим. – Да? Мальчик?

– Откуда?

– «Откуда?» – передразнил, улыбаясь. – Забыла? У Марии Степановны кошка окатилась! Ну, помнишь? Ну, звонила же, три месяца назад! Шикарная такая! Перс шиншилла? Та, бедная с ног сбилась, устаёт с такой оравой. Утром на работу позвонила. Вот. Выбрала самого покладистого, как выразилась, – шустрый, но не гадливый!

– А Макс, Лина? Как там они?

– У Макса невеста в Штатах, а Лина – ничего слышать не хочет, вернётся сюда, на родину, как только защитится. Рассказала. Валерка, знаешь ли, даму сердца нашёл.

Саломея вскинула глаза.

– Да прекрати, Муля! Пора ему! – всё ещё улыбался Вадик. – Мужик один, да один, а дети, кстати, взрослые!

Саломея неожиданно почувствовала, – что-то, вроде ревности кольнуло внутри. Память ещё жила. Лучшая подруга, бывшая жена Валерия, погибла всего несколько лет назад. Эх, Маринка! Да – а! А жизнь-то, она продолжается.

Вслух произнесла: – И кто же она? Янки?

Вадиму послышалась лёгкая неприязнь.

– Да наша, русская. Во Франции познакомились. Правда, из семьи эмигрантов, почти первой волны. И знаешь, как звать? Не поверишь!

Саломея осторожно достала котёнка из пледа, прижала белый комочек к груди. Равнодушно: – И как же?

– Валерия!

– Валерка и Валерия! Ничего, прикольно!

– И от кого я это слышу! – усмехаясь, произнёс Вадим. – «Прикольно»! От кого? – Забрал котёнка, опустил на пол. – Сторонницы! Рьяной, причём, сторонницы! Можно сказать, бойца, за «чистоту русского языка»!

– Да ладно тебе! – Наблюдала за реакцией пса. Блэкки вытянул чёрный «кожаный» нос. Легонько ткнул им в пушистый бок гостя.

– Т – а-а – к! – держа руки в боки, по-прежнему, глядя на котёнка, протянула она. – Чем же тебя накормить? Кстати, Дюша! – не поворачивая к нему лица, сообщила, – я лечу в Сибирь!

– Не понял! Повтори, пожалуйста – Присев, отпил из её чашки. – Куда ты, родная, собралась? Ну-ка?

– В Сибирь, милый!

– Это касательно того дела? Ведь так?! Я правильно понял?

– Именно так!

– Не пущаю! – пытался неловко отшутиться.

– Считаешь, – подошла к раковине, вылила остатки кофе, быстро ополоснула чашку, – то, чем я занимаюсь…

– Думаю, ты ввязалась в опасное дело, чувствую! И ещё этот, твой вояж по местам «боевой славы маньяка»! Сама придумала? – резко встал.

– Была у Александра Васильевича! Поговорили. В общем, мне очень надо! Ну, Дюша? Не сердись! – Присела, молча глядя в окно, ожидая шквала негодований, уже привычных обвинений.

Вадим зачем-то взял уже мытую чашку, подставил под струю, стряхнул.

– Значит так, дорогая! – Опёрся двумя руками о мойку. – Одну не пущу, так и знай! Бандоты сейчас там не меньше, чем после войны, поверь! Если не больше! Я тоже, знаешь ли, хоть и занятой человек, и нет времени заниматься подобными вещами, но иногда заглядываю в Инет. «Бойтесь бандитов, «крышу» предлагающих!» Как тебе?

Саломея взглянула на мужа.

– Это, между прочим, обращение к кемеровским предпринимателям сотрудников отдела по борьбе с организованной преступностью Кемеровского Управления внутренних дел!

Это накануне, как ожидает полиция, широкомасштабной «гангстерской» войны между всеми криминальными группировками. Предпринимателей мочат, извини за словечко, конкурентов. Криминальная обстановочка ещё та! – развернулся к ней корпусом.

– Да брось, Вадик! Не девяностые! – удивлённо: – А причём здесь я?

Заглядывая в лицо:

– Ну, Мися! Умная женщина, к тому же, – имеешь необыкновенный дар… И такая наивная… Ты в зеркале-то себя часто видишь?

Саломея хлопнула ресницами: – Часто. И что с того?

– И ты с уверенностью можешь утверждать, что похожа на среднестатистическую россиянку? – Зачем-то выдернул бумажное полотенце, протёр руки. – Да у тебя вот здесь, – показал, – в середину лба. Она снова представила эту дырочку во лбу всех жертв на фото. На кухне работал кондиционер, – бросило в жар, секунду спустя, зазнобило. Плечи непроизвольно дёрнулись, – Вадик истолковал по-своему. Вытер руки. Снова приставил палец ко лбу, продолжив: – Не нравится? У тебя вот здесь написано: «Бизнес-леди»!

– Всё равно, не пойму, о чём ты!

– Господи, Моля! В гостинице, первопапавшейся, сразу пробьют, откуда, кто такая? В твоих руках сеть обувных магазинов здесь! Дорогих, кстати!

– Ну?

– Что? «Ну»? Может и приехала составить местным конкуренцию, тоже открыть сеть? Будут ходить хвостом, вынюхивать! А там, не дай бог…

– Дюша! Да тебе детективы писать! – хохотнула. – А ведь это мысль!

– О, Господи! – Вадим взялся за голову. – Короче! Решено! Беру отпуск. Одну, – ни за что! Придумала тоже!

Саломея подошла к мужу. Взяла в ладони его лицо, заглянула в глаза.

– Невероятно. – Произнесла тихо. – Ты лучший муж в мире, Дюша!

– Не лучший, не надейся! Лишь пытаюсь им стать! – поцеловал её ладошку. – Ой, Моля! – Иронично. – Люблю, дурак, тебя! Свою странную женщину. И давно понял, до конца. Ты не исправима, Мися! Твоя жизнь ну, это, в общем, и моя… – Тепло улыбнулся. Затем хитро прищурил глаза.

– Изюминка ты моя! – взяв за талию, приподнял.

Оба рассмеялись. Осторожно прижал её голову к груди. У их ног тихо сидел Блэкки. По его длинной чёрной шерсти куда-то вверх карабкался белый котёнок.

– Ой, это кто у нас? – воскликнул младший сын Кирюша. Пёс не шевельнулся, снисходительно поглядывая на белый комочек, что барахтался в его шерсти.

– А вы? Чем тут занимаетесь? Хоть покормили? – кивнул на котёнка.

– Ну, вот и хозяин пришёл! Давай, мать, какой-то ужин для всех соображать!

Покинув просторную кухню, вернулся с бутылкой шампанского. Саломея вопросительно взглянула на мужа. Затем молча, глазами кивнула в сторону Кирюши, поглощённого игрой с котёнком. Вадик постучал пальцами себе по лбу. Она прикусила нижнюю губу. Дёрнула подбородком. Мол, как сообщить сыну, – их отпуск в Испанию отменяется. Кирилл поднял глаза на отца.

– Какая-то дата? Почему не знаю!

– Понимаешь, Кирюш…, – начала Саломея.

– Мы передумали, вместо Испании, – Сибирь! – выпалил отец. И тут услышали, совсем неожиданное: – Ур-р-а-а! Вот мои в классе обзавидуются! – Запрокинул голову, глядя в потолок. – Ярмак, декабристы, кто там ещё…

Родители недоумённо переглянулись.

– Кирюш! – виновато проговорила она, – мы с папой летим в Новосибирск… По делам. Моим. Ненадолго.

Сын растеряно взглянул на обоих. – А я? А мне… куда?

Мать с отцом переглянулись. Не задумываясь, Вадим объявил:.

Лиманская Надежда. Бездна смотрит на тебя.

– Куда ж мы, без тебя? И ты с нами! – подросток заглянул в глаза матери.

Саломея одобрительно кивнула.

– Вот это я понимаю! Вот это творческий подход к решению вопроса! – Кирилл повернул голову к отцу.

– Что? Что? – переспросила, затем посмотрела на мужа.

Не сговариваясь, родители прыснули со смеху.

– Такое событие, и, правда, надо отметить! – заявил Кирилл.

– Не рановато? – усмехнулся отец.

– Поездка, пап! Всё же – Сибирь! Ну, в самый раз! Я, как ты, люблю отмечать всякие события! – Саломея взлохматила светлые волосы сына.

– После ужина, – спать! Никаких игр за «компом»!

Следующий весь день Саломея занималась сборами. Вадик куда-то звонил, сидел за монитором, делая заметки в блокноте, затем снова звонил. Это продолжалось весь день. И он, наконец, закончился.

Александр Васильевич с удовольствием забрал и Блэкки, и Моню, – так решили назвать перса шиншиллу, – к себе на дачу. Утром раздался звонок в дверь. Приехал Князев, считая долгом непременно проводить.

В аэропорт прибыли раньше времени.

– Ничего, – отвечая на возражение Александра Васильевича, поговаривал накануне, с утра Вадим, – часть времени на пробки уйдёт, прибудем тютелька – в – тютельку! До регистрации оставался целый час. Самолёт вылетал около полудня.

Саломея взглянула в иллюминатор, затем на спящего сына. Вадим в наушниках, закрыв глаза, привалился головой к спинке кресла и, в который раз «читал» Достоевского. Она никак не могла взять в толк: ну как можно назвать это чтением? Однажды услышала от очень неглупого человека, эрудита, тот серьёзно ей сообщил: «Я не читаю книг, я их слушаю!». Она тогда промолчала в ответ. А теперь покосилась на мужа, – и он туда же!

Саломея не ожидала ничего подобного. Новосибирск оказался молодым, энергичным городом. Он отличался не романтическим налётом старины, скорее молодостью, масштабностью, эдаким сибирским размахом во всём.

Получив вещи, вышли, наконец, из зала на воздух. Вадик смешно потянулся, вдохнул.

– Ну и где твои бандиты? Покажи мне пальцем!

– Да будет тебе! – Улыбнулся в ответ.

– Подвезти, господа? Какой отель желаете? – подошёл молодой человек.

– В «Северный замок»!

Саломея удивлённо посмотрела на мужа.

– Подальше от шума! – объяснил Вадим. – Номер я забронировал! Извини, не посоветовался. Думаю, тебе понравится!

Кирилл не успел зайти в двухкомнатный номер, – тут же подсоединил ноутбук к Интернету, забыв обо всём.

Саломея придирчиво осмотрела интерьер, – он был выполнен в серебряных тонах, просторную гостиную, прошла в спальню.

– Замечательно, ведь!

– Дюша! Признаться, не ожидала! Подожди! – Заторопилась. – Обещала позвонить сразу, как устроюсь!

– Никаких звонков! Отдохнём, поедим и уж тогда – за дело!

В номер она вернулась усталая и грустная.

– Ни – че – го! – уставилась в пол, затем повторила ещё раз. – Ничего, ровным счётом не смогли предоставить! Ни старого, ни нового!

– Вопрос цены и только!

Они оторопело повернулись на голос. В дверях стоял Кирилл, держа в руках пакет с чипсами.

– Опять эту гадость ешь? – Непроизвольно вырвалось у неё.

– Откуда? – переспросил отец. – Где ты это слышал, Кирюша?

– Не волнуйтесь, не от вас! – Подошёл, сел на край широкой кровати. Протянул пакет родителям.

– Ни за что! – воскликнула Саломея. Вадик запустил руку, достал горсть, отправил рот.

– Где слышал? Ещё в мае дело было. – Оправдывался Кира. – Наш завуч Милкиной матери говорила. Я слышал. Случайно. – Ну, помнишь, – обратился к матери, – ты помогла им брошь дорогую найти? – Так вот, приходит её мама в школу, а у Милки двойка за год по математике нарисовалась. Бегает, спрашивает всех, что ей делать. Ну и, завуч ей говорит…

– Безобразие! – помрачнел Вадим. Затем. – Выйди, пожалуйста, нам с мамой надо поговорить! – Мальчик поднялся, нехотя направился к двери.

– …Зря только время потеряли! – чуть слышно проговорила Саломея. – Девочка та, словно растворилась… Хотя, есть совсем маленькая зацепка, совсем тоненькая ниточка и тянется она в Кемерово…

– Всякое бывает! Но, ведь, ты сама, раньше предполагала что-то, вроде того, – успокаивал муж, – зато Новосибирск увидели. – Обнял за плечи. – Прекрати! Я уже билеты заказал! В Кемерово! Вылетаем завтра, после обеда!

Она медленно повернула голову.

– Ты, Вадик, что же, научился мысли читать! – Растянула губы в улыбке.

– С кем, что называется, поведёшься…

Кирилл снова появился в дверях.

– Я есть хочу! – неожиданно заявил сын.

Отец взглянул на часы: – Время не детское! Ладно, семья! Где наша не пропадала! Идёмте!

Они расположились в баре. Было прохладно, играла музыка. Несколько молодых пар, глядя друг на друга, ничего не замечали вокруг. Кирюша, как заворожённый, не спускал глаз с надменной, на первый взгляд, красавицы-барменши. «Пери! Шемаханская царица!», – чуть слышно прошептал мальчик. Девушка, действительно, словно материализовалась из восточной сказки. Взглянув на подростка, внезапно широко улыбнулась в ответ, участливо спросила: – Не успели к ужину? – Затем, виртуозно послав ему по гладкой поверхности стойки, стакан сока, опять улыбнулась: – За счёт заведения! – Ни на кого, не глядя, сообщила, – могу предложить запечённую курицу с ананасами, омлет с креветками. Всё ещё тёплое, в микроволновке. Сейчас! – Удалилась.

– Повезло нам! – насмешливо произнёс Вадим. – Если б не Кира, без ужина остались! А ты, брат, – продолжая иронично, – сердцеед, однако!

Глава 5

– Кемеровская область – область в южной части Западной Сибири, Сибирский федеральный округ, образована двадцать шестого января 1943 года, – скороговоркой выпалил Кирюша, оторвавшись от иллюминатора.

– Понятно, – хмыкнул Вадим, – время за монитором зря не терял!

– Умничка! – Саломея склонилась на соседнее сиденье, обняла сына.

– А кто такие шорцы и телеуты? Мам?

– Коренное население, видимо, – заметил Вадим.

– Это наподобие индейцев в Штатах?

– Нет, сынок, никакого подобия! Коренное население Сибири стало полноправным народом в нашей стране, сохраняя традиции и культуру, а в Штатах большинство индейцев живут в резервациях!

– Индейцы и американская культура, как… – стал задавать новые вопросы сын.

– Извини, перебью! – вмешалась в разговор Саломея. – Американская культура в США, на самом деле, – это культура американских индейцев. Ты же читал. Апачи, каманчи и так далее. Соединённые Штаты – технократическая страна. И то, что туда на протяжении двух с половиной столетий были завезены символы культуры народами многих стран мира – эмигрантами, вовсе не означает, что именно это, – американская культура. Символы – это не культура. – Вадим с осуждением взглянул на жену. – Ты, Моля, ещё внуши ему, что там живут потомки бывших каторжников со всего мира!

– И это, к сожалению, тоже правда! – упрямо делая ударение на слове «это», серьёзно ответила Саломея.

– Ладно вам спорить! – воскликнул мальчик. – Так, дальше… В 1681 году появился Кузнецкий острог… Что это такое?

– Острог – это тюрьма, историк мой милый!

– Я так понимаю, в заповедник мы не попадём! Кузнецкий Алатау! И Шорский национальный парк, – тоже! – надулся.

– Обещаю, Кира, – Вадим отбросил журнал, – торжественно клянусь, в следующем году запланируем отпуск именно сюда, и в твой парк, и заповедник!

– И Рому возьмём!

Саломея задумалась. Быстро пролетело время. Как на самолёте, в котором они летели сейчас. Совсем недавно их старший сын Ромка, – школьник, теперь студент, в следующем году – диплом.

– В Журавлёво, Парк – Отель Грааль! – скомандовал таксисту Вадим, улыбаясь, глядя на жену. Саломея, в очередной раз, – удивлённая, не возражала. Муж хитро подмигнул. Она улыбнулась, подумала: «А ведь, и, правда! Что бы я без него, нет, без них делала?»

Отель был расположен в живописном сосновом бору.

– О! Не попариться ли нам в баньке? – Вадик показал пальцем на постер. Услуги в комплексе термальных бань Сибирские Термы Грааля включали и парные на берёзовых дровах, бассейны, многое другое.

– Нет, пап! Это жарко и скучно! А вот рестораном с традиционной русской кухней, я бы воспользовался!

– И что с тобой делать? А? Гурман? – отец слегка потрепал сына по волосам.

Саломея подошла к окну. Раннее утро. Чистый, свежий воздух соснового бора внезапно принёс знакомый тонкий аромат горных лилий. «Откуда они здесь, цветущие среди бамбука? Всегда, когда смотрела на них, стоящих в вазе, сердце наполнялось тишиной и покоем». Шире открыла окно. Откуда-то, глубоко из памяти неожиданно всплыли строки кого-то, из японских прозаиков:

«Скопившаяся в чашечке цветка, похожего на драгоценную сагадзуки, роса градом посыпалась мне на платье, рукав пропитался свежим ароматом. О, лилии! Две тысячи лет тому назад расцвели вы на равнинах Иудеи, и попали на глаза Сыну Человеческому. Вы, лилии, ставшие вестью, несущей беспредельную истину, вы, лилии, что расцветаете в садах страны грядущего! Прошу вас: отделите половину чистого аромата, что несёте с собой, и отдайте мне!»

– «Бумажки», в порядке, начальник? – глумился Вадим, оставаясь с сыном в машине.

Саломея стояла на ступеньках здания с табличкой Архивный отдел Кемеровского Окружного Управления МВД.

– Ну, ни пуха тебе, Холмс! – Вадик с сыном послали ей воздушный поцелуй.

– А вы, мальчики, в библиотеку, как обещали!

Россия. Кемеровская область. 1953 год.

– Вот я давно за тобой наблюдаю! – обращая к Захару обветренное красное лицо, одновременно закручивая махорку, говорит Семён Демеев, – чудной ты мужик! Вроде приличный, а что-то в тебе есть, – прикуривает, – вроде интеллигентный, а загривок, как у ежа! Колом стоит! Сидел что – ли? Хоть интеллигент, но не из политических будешь!

Захар тоже закурил, покосился.

– Глазастенький?!

– Може другим и не видать, а я всё примечаю! Сельский я! Бывший кулак! – Опустил голову. – Кулак! Пахал с утра до вечера, да, немного разбогател, и что?

Повернул лицо: – Имя твоё называют «Михаил», а ты не сразу отзываешься! Есть такое? – Сам себе. – Есть! Потом фамилия?

– Что фамилия?

– Гулькин! – хрипло заржал. – Других-то документиков с приличной фамилией не раздобыл?! – Захар схватил его одной рукой за куцый, засаленный воротник телогрейки. Любопытный захрипел. Ноги в тяжёлых серых валенках задёргались.

– Пу-усс-ти-и!

– Ещё вякнешь, – убью! – вынул нож. – Наконец, увидел смертельный испуг в глазах, – оставил в покое мужика.

– Ты чё, Мих…, или как там тебя? Я ж, слышь? – схватился за ватник у шеи. – Вижу, промышляешь, а утром, – как ни в чём не бывало!

– Глазастенький, значит? – повторил Захар.

– Да не глупее некоторых!

– Горе от ума! – Захар сплюнул.

– Вот я и говорю. Образованный ты, сразу видно! Голова, значит, варит, дай бог! А в этом деле… – Тот зыркнул, прищурился:

– В каком? «Таком»? Не понял!

– Ладно, Ваньку валять! – дёрнул шеей Степан. – С тобой хочу, в долю! Или как там у вас, – уголов…, – не договорил. С опаской взглянул Захару в лицо.

– Со мной, говоришь? Это куда, со мной?

– Да хоть куда, надоело всё! Ни заработать, не пожрать, без денег-то! Забыли о нас. Было-то сколько? Пятьсот человек! А теперь? Двести! И те, кто, чем промышляет! Ты, я вижу, парень битый, закалённый! Ну, вот, короче, я тебе все карты открыл. Здесь я – Иван Ситников. Настоящее имя – Семён Демеев! – Протянул руку.

Захар медлил. Быстро сообразил. С напарником – то, легче придётся. Пристально взглянул в глаза собеседнику. Тот не отвёл глаз. Пожали друг другу руки.

– Кулак, говоришь? – пыхнул самокруткой.

– Ну, это по старым документам. По новым – рабочий стройколонны.

Захар тяжело вздохнул. Достал из внутреннего кармана пачку Казбека. Протянул. Услышанный рассказ о побеге, скитаниях, поразил бывшего кулака, он восхищённо смотрел на Захара, – не ошибся, значит!

– …Строительство вокруг! А что? Затеряюсь, думаю, отсижусь, – продолжал тот, – обложили, гады! Работать не люблю, но в лагере кое-чему научился. И документы достал… Одного, больно шустрого, прямо на вокзале. Только что явился сюда, в Сибирь, готовый к «трудовому подвигу», романтически настроенный. Ну, в общем…, – не договорил, нарисовал воздушный крест.

– Мда! – крякнул Семён, с удовольствием разглядывая папиросу «Казбек». – Рисковый ты! Не всяк на тако пойдёт, – забоится! Ведь узнать могут!

– Воды много утекло! Не узнают, если падла какая – нибудь…, – выразительно посмотрел на Семёна. Того передёрнуло, словно в ознобе.

– Для начала, думаю, надо податься в город, на строительство комбината! – предложил Захар. – Публика культурнее, зажиточнее, да и стройки кругом…

– А документы? Откуда…?

– Выкрутимся! – сплюнул.

Стужа. В вёдрах с питьевой водой, – лёд. Пустые мешки, недавно набитые крупой, брошены в угол, затоптаны. Продовольственные полки пусты. Остатки строительного батальона, – два десятка человек, – кутаются во всё, что попадётся под руку. Брошенные во времянках, – многим некуда идти. Некоторые просто не поднимаются.

Голубоватая луна примёрзла к небу. Светло как днём. Унылый зимний пейзаж. Две фигуры бредут в направлении, известном лишь им одним. Под ногами битый морозом снег. Скрипит. Лучше не смотреть по сторонам. Один из них не поднимает головы. Боится. Его бросает в дрожь от одного, страшного, неведомого, – нависшей, ощетинившейся пасти, – бездны над головой. Рычит земля, рычит небо. Луна светит и светит. Чёрное слилось с белым. Беспредельно, бесконечно. Так, равнодушно, год приближается к своему концу.

Остаток зимы прошёл незаметно. Весна.

Они ехали откуда-то, с Запада страны, сюда. Заработать, жениться. Всю дорогу строили планы. Когда заснули, охмелев, Захар легко справился с ними, добродушными двумя мужиками.

Степан испугался не на шутку. Приятель, свернув им шеи, словно птенцам, деловито и быстро обшарил карманы. Ткнул одного и другого ногой.

– На! Вот, держи! – Бросил паспорт Степану. – Новые имена тебе! Хотел? Получи! Хорошо запомни! Глазастенький!

Затем содрал яловые сапоги с покойников, примерил.

Следом в Степана полетела пара почти новых сапог.

– Разношенные, на твою крестьянскую лапу в самый раз будут! В отделе кадров химкомбината никто не вглядывался в фотографии. Да и наяву ничем не отличались, – выглядели эти двое обычно, как все приезжие, не вызывая подозрений. Наступила осень.

– Ребята! Полундра! Наших бьют!

И Захар, и Степан ждали, будто чувствовали, ждали этого с первого дня пребывания на комбинате. Заварушка многое обещала. Ни всем. Только энергичным и «башковитым». И они успели. Затесавшись в ряды восставших, Захар быстро сообразил, куда нужно двинуть. Кассир и бухгалтер сидели в кабинете, ни о чём, не догадываясь, пересчитывали деньги. Лишь успели повернуть к ним головы. Последовал выстрел из обреза. В лицо молоденькой кассирши, затем – в голову полной нарядной дамы.

– Хорошо стреляешь! – крякнул бывший кулак.

– К сейфу, давай! Трепло!

Дверь тяжёлого стального сейфа, ещё недавно выкрашенная зелёным, полуоткрыта. В административном здании комбината тихо. Сентябрьский ещё тёплый ветер порывисто врывается в окна, тормоша волосы убитых женщин, лёгкий подол девушки – кассира, белый газовый шарфик той, что старше. Солнечные зайчики, пробежав по ярким кумачовым лужам ещё тёплой крови, пройдя сквозь распахнутые настежь кабинеты, гуляют в узких коридорах. Ни души.

Две мужские фигуры, как ни в чём не бывало, спокойно удаляются прочь.

Голова Саломеи просто раскалывается, гудят ноги. Вадим, встречая её, выразительно поцокал языком. В ответ почти шёпот:

– Устала, как видишь! Что у вас?

– Почему не звонила? – недовольно. – Я несколько раз…

– Отключила, чтобы сосредоточиться! – Не глядя на мужа. – Представляешь, о чём, вдруг, загрустила? Листаю папки, а сама… – Подняла глаза. – Стыдно признаться! О море, об отдыхе! – Вадим недоверчиво взглянул на неё.

– Нет! Ты подумай только!

– О-о! – протянул. – Если так, ты, действительно, сдала! А ведь это только начало! Сколько ещё тебе предстоит! Со здоровьем, дорогая, не шутят! – Взглянул. – Знаю!

Банально и «пошло»! Как о здоровье, так – «пошло»! – Посмотрел в лицо. – Весь день – кофе?

Кивнула бледным лицом.

– Значит так! – Вадим, словно кому-то, угрожая, громко произнёс. – Если дело пойдёт дальше, таким вот образом, – мы летим на море! И чихать я хотел! – Упрямо. – Моя жена мне дороже, чем…

– Дюша! – подняла усталые, но радостные глаза, – результат есть! Небольшой, но…

Саломея вкратце сообщила обо всём, что удалось узнать.

– Идём обедать – ужинать! Кирилл нас ждёт за столиком. Отдохнёшь, а там и я тебе кое-что зачитаю! Совпадёт, значит, мы на верном пути!

– Что бы я без вас делала!

Далеко за полночь. Воздух наполняет комнату хвойным ароматом, слегка тормошит лёгкие портьеры. Разложив исписанные листы четвёртого «а» формата на широкой кровати, Саломея с мужем сидят по обеим её сторонам, – там ещё не заняли место разбросанные листы.

– Ого! – восхищается она. – И ты всё это сам? Не стал наговаривать на диктофон?

– Ты же терпеть не можешь аудио-«произведения»!

Саломея усмехнулась. Взяла, протянутую мужем, чашку.

Вадим, надев очки:

– Нет, ты послушай! «… Но гораздо больше беспокойства руководству страны доставляли волнения строителей и рабочих, мобилизованных по оргнабору. Отряды мобилизованных, так называемый оргнабор, – были по своей сути коллективами без внутренних социальных связей». Но главное, заметь. – Вадим поднял палец. – «Они становились группами с неформальной полукриминальной организацией». – Дальше. Взял несколько листов. – «В пьяной драке с местными жителями, приняли участие двести рабочих.» Дальше. Казахстан, Архангельская область, Усолье – Сибирское, Самбиековские Шахты, Бобруйская область, Московская область». В этих массовых волнениях избивали друг друга и всех подряд лопатами, молотками, табуретками, камнями. Поножовщина, погромы, самосуд. Все эти массовые, в общем, и беспорядки, основанные на «новостроечном синдроме», происходили по одному хулиганскому стереотипу поведения людей, ставших оголтелой и неуправляемой толпой. Только один конфликт – Кемеровская стачка…»

– Погоди, Вадим! – Сделав глоток, вернула чашку назад. – История личности! Думаешь, всё же, «это» отсюда? Как-то связано?

– Ничего я не думаю! Признаться, не вижу связи! – Демонстративно зевнул. – Я хочу спать! Ты просила отыскать материалы, исторические документы, я нашёл. Мне посоветовали книгу одного автора. Я сделал выписки. Кстати, она основана на докладных записках КГБ прокуратуры СССР. Делай с этим, – кивнул на разложенные листы, – что хочешь! Да, ещё! – спохватился. – Любопытные вещи я нашёл! Для общего, так сказать, развития. Нет, ты послушай! «… В результате своей борьбы они получили, добились» и так далее. – Отложил несколько листов. – Вот интересно! «Но это не означало, что «целинно – новостроечный синдром» изжил себя! К началу шестидесятых годов о подобных конфликтах уже не прочтёшь. Этот синдром принял другие формы, трансформировался. Ведь большая часть этой молодёжи росла в годы сталинского террора, воспитывалась в детдомах, ФЗУ, некоторые успели побывать в лагерях и колониях. Именно свой полукриминальный жизненный опыт они привнесли в жизнь и быт новостроечных городков в Казахстане, Сибири и на Дальнем Востоке, а через строй и оргнабор – в Советскую Армию…».

– Вон как! – воскликнула Саломея, вскочив. Сон как рукой сняло. – Кемеровская стачка! Детские дома, колония… Детская колония! Как же я сразу не догадалась! Ты на это намекаешь?

– Моля! – Взмолился Вадик. – Ну, допустим! Намекаю! – Стал убирать бумагу, не глядя на нумерацию страниц. – На сегодня – всё! Я – спать!

Россия. Сибирь. 1949 год.

Она снова в поезде. Подальше от того места. Плохие люди не поняли её. Ей казалось, – всё из-за продуктов, которых не хватало. Всем хотелось есть. У них были свои дети. До неё не было никому дела. Нашёлся дяденька, пожалел. Отпустил тогда ночью, дал на дорогу горбушку хлеба, две мёрзлые варёные картофелины, показал короткий путь на железнодорожную станцию. Сколько было за два последних года таких вот поездов, станций.

– Идём, – обратилась к ней тощая проводница с грустным лицом, – чаю выпьешь, согреешься! Расскажешь о себе. Много вас таких кругом!

Лучше бы она промолчала! Услышав «таких», Валентина опустила глаза, что-то кольнуло внутри. Осколок льда всколыхнулся. Холод, как ей казалось, стал пробираться всё выше, – туда, где рот, нос, глаза. Выше, глубже, – в самую середину головы. Плакать не хотелось. Слёзы испарились. Она исподлобья взглянула на женщину. Болезненного вида, плохо одета, – у Валентины не вызвала ни малейшей жалости. Но детский, нежный голосок произнёс в ответ:

– Спасибо, тётенька! Вы очень добры!

Та взглянула в широко распахнутые, казалось, наивные синие глаза. Девочка открыто улыбнулась в ответ. Проводница отметила про себя: черты лица незнакомой девочки говорили о хорошем, благородном происхождении. Вслух произнесла:

– Видать, тебя хорошо воспитала мать!

Про мать не надо было вообще…

Напившуюся чаю с баранками, проводницу потянуло в сон. Она взглянула на маленькие ручные часики с мутным стеклом.

– О-о! Конечная станция через два часа! Посплю немного! И ты, Валюша, давай на верхнюю полку! Замёрзнешь, – возьми одеяла там же! Проверки уже не будет!

«Часики, пожалуй, можно на хлеб поменять! Ещё останется!». Оглядела купе, глаза непроизвольно искали… Что-нибудь тяжёлое… Ещё раз взглянула на спящую проводницу. Проснулась, когда состав сильно дёрнуло, под вагоном раздался скрип. Всё умолкло. Тишина. Валентина посмотрела в окно. Станция. Конечная. Заглянула на нижнюю полку. Лунный свет пробежал по тёмной мерцающей лужице возле головы проводницы. Состав ещё раз дёрнуло. Валя поднесла к глазам часики, посмотрела на циферблат. С ума сойти, два часа ехала с мёртвой тётенькой. Ей был знаком сладковатый запах крови, но из-за холода в купе не пахло. Пора выбираться.

Ночь провела на вокзале. Ей не надо было ничего просить. Ни у кого! Её вид, трогательный и печальный, синие большие глаза на бледном, точёном, правильных черт лице, – тронули бы любого, кого угодно, будь у него даже вместо сердца, камень.

Утром оказалась на рынке. Было людно. Народ что-то выменивал, продавал, крал. То и дело пробегали какие-то типы. Глаза выдавали их. Настороженные, злые, шныряли по рядам, ощупывая, вырывая из толпы более-менее хорошо одетых и сытых. Она видела, как неслышно типы подбирались к тем, – один отвлекал, другой виртуозно очищал или резал карманы.

Она тоже бродила, чего-то искала, ждала. Внезапно её окликнула женщина. Протянула горячий пирожок. Посмотрела в лицо.

– Сирота? Что – ли?

Она отвернулась. И тут встретила взгляд того, кто отвлекал жертву.

Солнце садилось. Рынок обезлюдел. Осталось немного, – десятка два торгующих. Среди них, – мужчина, среднего роста, на костылях со звездой героя на лацкане.

Неожиданно к нему подбежали трое мужчин. Сбили. Тот упал. Один из них, что был одет лучше, сорвал звезду. Двое других принялись избивать.

– Хватит! – крикнул, что сорвал звезду. – Живой? Бедолага безногий? – наклонился к инвалиду. – Больше всех надо? Есть ещё желание правду-матку искать?

Мужчина не ответил, сплюнул кровь на снег. Приподнялся на локтях:

– Всяких на войне повидал! А ты, – вытер лицо пятернёй, – ты хуже фашиста! – Плюнул тому в лицо. Мужчина хотел ударить инвалида в лицо. Раздумал. Что – то, сдержало. Повернул свирепое, но красивое, бледное лицо к Валентине. Та стояла в двух метрах. Внимательно смотрела на происходящее.

– А ты, малявка? Ты чё здесь?

– Дяденька! Дай хлебушка! Кушать хочется!

Бандит подошёл к ней, что-то прочитал в лице. Хохотнул.

– Кушать, говоришь? А ну, пойдём!

Мужчина шёл впереди, Валя следом, за ней – двое других. Шли дворами. В темноте ничего не различить. Дом на самой окраине. Вошли внутрь. Натоплено, чисто. Пахнет домом, едой, мамой. Хотелось расплакаться. Горько – горько. Мама!

Бандиты сели за стол. Тот, что её позвал, разделся, развалился.

– Хлебушка, говоришь? Хлебушек заработать надо!

Подошёл к ней.

– А ну, разденься! Да не бойся, не обижу!

Остальные ехидно заржали.

– Худая, маленькая! Как раз! А лет сколько, синеокая?

– Четырнадцать! Валентиной звать!

– Валька, значит! – оскалился самый противный из бандитов. – Уж больно худа для…

– Заткнись! – сунул руку в карман тот, что взял с собой. – Кто пальцем тронет, – убью!

Повернулся к ней. – Девка ты, я вижу непростая! Сирота? Из «бывших»? Детдомовская?

Родители кто? Можешь не отвечать! Сразу видно, – отпрыск политических?

Поймал её голодный взгляд, устремлённый на стол. Девочке стало плохо. Каруселью закружились тарелки с творогом, резаным окороком, глазуньей на сале. Стала терять сознание, упала. Внезапно сильные руки подхватили, куда-то понесли. Провалилась во что-то тёплое, мягкое.

Пришла в себя в горе мягких больших подушек, которые приятно пахли морозной свежестью. Металлическая кровать. Перегородка. Нечаянно услышала отрывок разговора. Тот, что заступился, – его голос толковал: – … Просится переночевать…

– А пустют?

– Ты лицо её видел? – не отвечая, огрызнулся знакомый голос. – Так что, Пилюха, видать нам и впрямь, клад привалил!

– Ну и голова ты, Захар! И делать-то ничего не надо! – хохотнул. – Заходи! Бери! Ой, славно!

Прошло несколько минут:

– Очнулась? Синеокая?

На табуретку, рядом с кроватью, Захар поставил выщербленную тарелку с творогом. В облаке сметаны, – размоченный влагой сахар. Ещё её ждала целая тушка домашней, отварной курицы.

– На, вот! Поешь! А там, – за работу!

Пригляделся.

– Всё слышала? Тем лучше!

Присел на краешек кровати.

– И что в тебе такого? Вроде глянешь, – девка, как девка! А глаза?

Смотрел, как ела. Не жадно, аккуратно прожёвывая. «Соплячка, но, видать, из интеллигентных». Девочка бесстрашно поглядывала в ответ.

– Ты, Валентина, случаем уже не…

Она закрыла рот, полный еды, с замиранием слушала дальше.

– Ты убивала раньше?

– Откуда знаете? – ощетинилась, словно волчонок.

Громко рассмеялся в ответ: – Глаза у тебя! Смотришь так, как десять моих ребят, когда…

– Идут на дело?

Захар хлопнул себя по колену и снова засмеялся.

– Эх! Жаль, что мала! А то замуж взял бы! Пойдёшь за меня?

Улыбаясь, навис над ней, приблизил лицо. Она замерла. Чистое, белое. Прямой нос, зачёсанные назад густые тёмные волосы. Заступился, накормил. Рот улыбался, показывая ровные белые зубы, красивые серые глаза сверлили жёстко и холодно. А сам весь такой…

– Пошла бы! Хоть на край света!

Улыбка сошла с лица. Внезапно расхотелось смеяться. Встал, слегка отпрянул. Большие синие глаза уставились, не моргая. Там, за перегородкой в полутьме, – уже не были синими. Два тёмных, нет, чёрных круга… Закружились. Образуя одну тёмную бесконечную пропасть… Слились, образуя чёрную воронку. Бездна. Живая. Вновь смотрела на него…

Накануне вечером, собираясь в родной Ленинград после эвакуации, пожилая, интеллигентная профессорская пара впустила переночевать в свой дом худенькую, очень воспитанную девочку. За ужином, с умилением глядя на прекрасное «дитя», так назвал её профессор, закралась мысль увезти, затем удочерить «бедного ребёнка».

– Куда же ты пойдёшь, милая?

Жена профессора, вытерла глаза носовым платочком.

– Как же? Как же так? Аркаша! Прелестная девочка! И куда ей? В детдом?! Лилечка! Деточка! – обратилась к Валентине, прижав к себе ребёнка. – Сколько тебе пришлось пережить! Кошмар!

– Мира, дорогая! Не надо всё усложнять! Лиля едет с нами! Решено!

Ленинград. Она там родилась. На Фонтанке. В коротких, очень скупых обрывках памяти пронеслись большие окна на первом этаже. Широкие двустворчатые парадные двери. Мужчину уводят люди в шляпах, длиннополых пальто. Отец! «Бедная моя девочка! Что с тобой будет? Очередь за мной!», – маме плохо. Сердце не выдержало. Резко пахло лекарствами. Кажется, соседи, вызвали Скорую. Врачи приехали через два часа. К «врагам народа» никто не спешил на помощь. Она помнила лишь, как забрала её к себе соседка из квартиры напротив. Полное, доброе лицо. Её возмущённый шёпот:

– Шпионов нашли! Да квартира ваша кому-то приглянулась! Совсем, ироды, с ума сошли! Надо же такое придумать!

А дальше… Мамочка! Где ты?

Сибирские морозы. Ей постоянно внушала некрасивая женщина в гимнастёрке с грубым, крестьянским лицом, красными большими руками:

– Запомни, девочка! Твоё имя – Валентина! Теперь ты – Валя! Валька! А то ишь, придумали тоже – Виолетта! Имя-то, и впрямь, не наше, шпионское! – И больно дёргала, закручивая её густые светлые косы в своей красной широкой руке. Холод, унижения, побои, – суровое наказание за каждую мелочь. Этот детский, проклятый дом…

Вещи профессорской четы собраны. Баулы, узлы и коробки стояли вдоль стены. Седовласый профессор и его жена не таились. После ужина, пересчитав при ней деньги, разложив по внутренним карманам кое-какие ценности, спокойно легли спать, предоставив в распоряжение девочке целую комнату.

Ночью Валентина тихо, на цыпочках обходит комнаты, наконец, распахивает входную дверь. Пятеро здоровых мужчин врываются в квартиру. Одеваясь, слышит надрывный голос профессора.

– Прошу вас! Не надо! Я отдам всё! – Его жену пытают у него на глазах.

Валентина, улыбаясь, входит в ту самую комнату. Хозяева квартиры связаны.

– Всё, всё берите! Ребёнка не троньте! – исступлённо кричит жена профессора, захлёбываясь кровью.

Равнодушная к происходящему, не обращая внимания, Валентина берёт Захара за руку:

– Убейте, не мучайте их! Я знаю, я покажу…

Грабежи и убийства продолжались около года. Несколько преступлений подряд взбудоражили город. Люди закрывали двери на крепкие запоры не только ночью, но и днём. Все гадали, – в чём секрет, как удаётся банде столь отчаянно, стремительно и гладко совершать преступления. И вот уже зашептались о красивой девочке, что стояла, будто, во главе банды. Некоторые уверяли своих знакомых и соседей, – видели её в своём подъезде, другие – на одной из улиц, под окном очередной жертвы.

И вот однажды Захар вернулся один. Пьяный, грязный, в ссадинах, с пустыми руками.

– Нет её больше! Забрали, сволочи! А она…

Уронив голову на стол, закрылся грязными руками, стал неистово рыдать.

Пилюха, наконец, удовлетворённо, кивнул. Его распирала ревность и обида. В последнее время «на дело» ходил Захар только с Валентиной, а его, Пилюху, преданного, проверенного товарища, взрослого мужика, словно и не было, не существовало вовсе!

Захар ещё неделю беспробудно пил. Затем пришёл в себя, рассказал, как всё произошло. В тот, последний раз, десятое чувство ему нашёптывало, – что-то идёт не так. Слишком тихо и гладко. Долго ходили, наконец, выбрали, что искали. Валентина попросилась переночевать. Впустили без единого вопроса. Ночью, ближе к рассвету, началось. Не успела девочка подойти к двери, как на неё набросились сзади. Следили. Захар, ранив двух милиционеров, едва скрылся.

– Обложили! – сетовал он Пилюхе.

– Говорил тебе! Чуйке доверяй! А то «клад», «сокровище»! Вон оно как вышло!

– Если бы не она! Успела Валюха предупредить, крикнула! – Опомнился. – Пасть закрой, не то…, – пригрозил ножом. Затем, ударив кулаком по столу:

– Эх! Жаль! Валить отсюда надо!

– Куда подадимся-то?

Глава 6

Саломея долго рылась в бумагах, перелистывала папки. Она знала только дату – 1947–1953. Точно ни фамилий, ни имён. Наконец, на глаза попалось:

«В период с 1949 по 1953 годы количество управлений исправительно-трудовых лагерей на местах выросло более чем в два раз. В последние годы жизни Сталина затеваются амбициозные по своим грандиозным масштабам и требуемым капиталовложениям, но бессмысленные проекты строительств…».

Словно кадры исторических хроник замелькали перед глазами. Читала дальше:

– «…При этом не был забыт и детский труд, который также широко использовался. Воспитанники детских трудовых колоний в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет обязаны были трудиться по четыре часа в день, для подростков в возрасте от шестнадцати до восемнадцати предусматривался труд в течение восьми часов в день, и два часа отводилось для учёбы…».

Перевернула несколько пожелтевших страниц.

– «… Вслед за смертью Сталина была объявлена амнистия…от 27 марта 1953 года…».

– Детская колония и амнистия. – Произнесла вслух, задумалась. В помещении было душно. Как сообщили сотрудники архива, кондиционер сломался вчера вечером, буквально, после её ухода. Прикрыла глаза, хотелось пить. Психометрический барьер благополучно преодолён. Временная граница растаяла. Другое измерение. Длинные тёмные ресницы хлопнули. Красивое, точёное лицо девочки. Взгляд. Совсем не детский. Тоскливые серые будни не для неё. Даже еда и одежда для неё – не главное. Она, словно акула, чуяла запах крови, он притягивал, манил её…

Нечем дышать. Цвета меняются. Жёлтый, оранжевый, красный. Со всех сторон нестерпимо что-то давит. Саломея, посчитав до трёх, открыла глаза. Огляделась вокруг. Снова, необъяснимо чётко, представила лицо той девочки. Стала рыться в памяти. Как там пишут психологи. «Одиннадцать – четырнадцать лет. Возраст, когда формируются представления о морали и нравственности. И если в этом возрасте ребёнок подвергался физическому и психологическому насилию со стороны взрослых, то влияние этих самых действий гораздо сильнее сказывается на развитии личности».

– Нарушение отношений с матерью в раннем возрасте, – девочка была оторвана от неё, – делилась Саломея с мужем, – по неизвестным причинам, но можно себе представить. Репрессии. Взрослых ссылают. Или расстреливают. Детей отрывают от родителей. Дальше, – тяжёлый подростковый быт, – это детдом, скитания, колония, скорее всего! Вот она и стала…

– В корне не согласен! – вырвал её из размышлений Вадим. – Тогда всё поколение, кто родился во время войны или до неё, должны были стать преступниками! Времена после войны – одно, а сами люди! Хотя и ныне…

– Я лишь хотела сказать о сочетании всех неблагоприятных факторов. Это касается и самой личности, её особенностей, а также степени возбудимости, дальше…

– Нет – нет, извини, ты, всё же, права! Времена не изменились! К сожалению! Волосы дыбом встают, когда показывают о насилии над детьми… Потом, все мы, то есть общество, чего – то хотим, ждём! А наркомания? Это не следствие разве психологического дискомфорта? Не у всех, понятно! Опять же, особенности. – Вадим, заложив руки за спину, нервно прошёл по номеру.

– Тебе приходилось наблюдать? Элементарно! Молодая мать ведёт малыша, лет четырёх-пяти. Что-то не так, дёргает того за руку, трясёт, – думаешь, вот-вот у ребёнка голова оторвётся! Ей, что? Хлеба не хватает? Еды? Одета хорощо, дорого. Вряд ли! Я думаю, дело в другом. Беременные женщины с мужьями, если есть таковые, конечно, ходят на курсы будущих мам и пап. Учат их там пеленать, кормить. А дальше? Что? Дальше что? С ребёнком надо общаться! С ним надо быть! Везде! Всегда! – посмотрел на неё. – Ну, я имею в виду, быть рядом не только физически…

Саломея задумчиво взглянула на мужа.

– Ты всегда был хорошим отцом, Дюша. – тихо произнесла, улыбнулась.

– Что? – не понял он.

– Хороший ты отец, – повторила. Он остановился, рассеянно взглянул.

– Увлёкся! – извини. Широко улыбнулся в ответ. – А может? – кивнул в сторону спальни, – родим третьего, или третью? Точно! Девочку! Такую, как ты! Я – за!

– Я – против! Пока, против! Дел невпроворот! – Медленно провела усталой рукой по его лицу. Затем присела, потёрла висок, улыбаясь: – Шутник ты, Вадик!

После обеда вся семья вышла из здания, немного прошлись и наткнулись на красочный плакат, – он приглашал всех на открытие новой экспозиции местной художницы в одном из залов галереи изобразительного искусства города.

– Хочу! – воскликнула Саломея, дурачась, показывая пальцем на плакат.

– А что? Идём!

– Как знаете, а я…, – начал Кирилл.

– Вместе, так вместе! – перебил отец. Десять минут в такси и они в галерее, Саломея бредёт, вглядываясь в полотна. Дома, улицы, изображённые на них, звали, манили необычно яркой, детской непосредственностью восприятия мира. Застыла перед портретом молодой женщины:

– Невероятно! Такое буйство красок! Одновременно, – аристократизма!

– Сразу видно, писал жизнерадостный человек! – подхватил Вадим. – Как же надо любить жизнь, чтобы вот так выписать кистью! Я бы сказал, это Моцарт!

Лиманская Надежда. Бездна смотрит на тебя.

– Моцарт был музыкантом. – Не отрываясь от мобильного, выбирая игру, проворчал Кирилл.

– Всё верно! А в живописи! Эта художница, – солнечный Моцарт в живописи!

– Шедевр! – Вглядываясь в черты, воскликнула Саломея. – Смотрите, какая простота! Нет внешних эффектов. Лицо погружено в яркую среду, пронизанную светом!

Они не чувствовали, как позади них, за спинами, неслышно остановилась высокая, рыжеволосая женщина, чуть старше Саломеи. Та самая художница.

Саломея, не оглядываясь, ощутила лёгкую тёплую волну. Повернулась. Встретилась глазами. Женщины улыбнулись друг другу.

– Это вы! – Подошла ближе – Вы Жанна Рудина! – Улыбнулась Саломея. – Очень приятно!

Они познакомились, быстро нашли общий язык. Кроме семьи Саломеи, в галерее находилось ещё человек пять. Жанна предложила шампанское.

– Сразу видно, люди приезжие! Знаете, Саломея, у вас интересное, необычное лицо! – Та покраснела, замахала руками.

– Чем дольше всматриваешься, тем больше… Как вам объяснить. Тем больше лиц, что – ли, видишь в нём. Нет, не лиц. Оно, одно ваше лицо может быть разным. Нет, не могу, – художница отрицательно покачала головой, – подобрать слово.

Саломея поняла, какое значение художница вложила в слово «разная». С подсказкой не спешила. Жанна не была красавицей. Та же одухотворённость, гордая осанка, что на портрете. Немыслимая схожесть поражала.

Пристальнее, чем нужно взглянула ей в глаза. Казалось, температура воздуха стала резко опускаться. Перед ней застывшее женское лицо. Это не Жанна. Женщина вдвое моложе. Кирпичная стена двухэтажного здания. Бледная кисть руки опускается всё ниже. Женщина приседает, затем падает, неловко заваливаясь набок, – безжизненные глаза устремлены в вечернее небо. Дальше… Нет! Не может быть! Крошечное отверстие во лбу. Видение исчезло.

Саломея сосредоточилась. Жанна тревожно смотрела ей в лицо.

– Вам плохо, Саломея! Это от жары! – куда-то уходит.

Подала стакан холодной воды.

– Кто эта женщина? – отпив глоток, Саломея кивает на портрет.

– Мама! Погибла в шестьдесят пятом. Работала в школе учителем математики. Её убили. – Неохотно:

– Поговаривали, какой-то маньяк орудовал тогда в нашем городе.

– Я знаю, – тихо говорит Саломея. «Шестьдесят пятый, – подумала. – Тогда…».

Женщины несколько секунд молча смотрят друг на друга.

– Предлагаю нам всем вместе отметить ваш успех, Жанна! – подходит Вадим.

– Едем к нам! – поддержала Саломея. – У нас огромные апартаменты в гостинице. Свежий воздух. Всем места хватит! Поговорим!

Саломея с первой минуты показалась Жанне человеком неординарным. Что-то было в этой, едва знакомой женщине притягательное, располагающее и очень странное. А если удастся написать портрет…

– Одну минуту! – отозвалась, не раздумывая. – Только захвачу кое-что!

Вадим был на террасе, Кирилл уже спал.

– Да-да! Вот так! Очень хорошо! – Жанна, держа широкий лист, делала наброски. – После смерти мамы, продолжала она, – росла в детском доме. Вы сказали тогда, в галерее, что-то насчёт буйства красок. Эти картины… Я работала над ними…

– Простите, Жанна! Я не должна была, ведь это связано…

– Ничего, нормально!

Немного помолчали.

– Десять лет назад у меня отняли дочь. Наши, местные… Убили. Как когда-то маму! – Она задумалась, опустила руку с карандашом. – Влюбилась моя девочка, сразу после школы в молодого человека. Спортивный, красивый. Красиво ухаживал, дорогие подарки. Собрались пожениться. – Вздохнула. – Оказалось, – бандит. Погиб во время разборок. Следом за ним ушла и дочь, как близкая подруга, как… – Легко смахнула что-то с лица. – После её смерти взяла в руки кисть, стала рисовать. Яркие краски, говорите! – Ладонью дотронулась лба. – Хотелось выплеснуть всё, что аккумулировалось в сердце! Эта боль, думала, она разорвёт меня изнутри. А воображение, как назло, заиграло, и цвета. Краски буйствовали сами по себе, не подчиняясь мне. Я смешивала их, ничего не чувствуя, не осознавая! Даже обращалась к психотерапевту. На мой вопрос: «Отчего это, вдруг, произошло со мной такое?», – он мне: – «От стресса, уважаемая! Организм ваш мудрее вас самой, – излечивается! А станут блекнуть краски, значит, выкарабкались!».

Жанна снова взялась за набросок: – Не верила! Тогда не поверила. А сейчас, вижу, – прав был он, – теперь увлекаюсь графикой. «Выкарабкалась», значит! В следующем году, надеюсь, выставляться! – без перехода. – А вы, Саломея, чем занимаетесь? Вижу, вернее, чувствую, непростой вы человек! И это ваше: «Я знаю!». А ведь я по натуре недоверчива, большой скептик. А вам поверила сразу!

– Как? – вмешался, наконец, Вадим, – вы не знаете, кто такая Саломея Снегирёва?

Саломея укоризненно взглянула на мужа.

– В шестьдесят пятом, говорите? – обращается к ней полковник. – Подозревали по этому случаю одного, матёрого! – взглянув на неё. – Да вы пейте чай! Живёт у нас в городе, – встал, подошёл к шкафу, достал несколько папок, – одна семейка. Дед – бандит знаменитый, орудовал в конце сороковых-пятидесятых… Умер недавно. Дочь его – воровка знатная, не раз сидела. Пьёт беспробудно. А внучка… Говорить не хочется! – махнул рукой.

– Так что внучка?

– Подруга одного из кузбасских авторитетов. – Протянул лист из блокнота. – Вот адрес её матери, о телефоне в той квартире давно забыли! Попытайтесь! Поговорите! – нетерпеливо качнул головой. – Может, что из этой затеи и получится. Всякое может быть! Что-нибудь, да и вспомнит!

Саломея подъехала на такси к рядам таких же, как на окраине столицы, – «зелёному кварталу», – пятиэтажных «хрущёб». Здесь было ещё страшнее. Одна часть облезлых, подъездных когда-то дверей была наглухо прибита к проёму. Она подняла голову. Вместо рам, кое-где в окнах приколочены листы фанеры. Маленькие балкончики загромождены разным хламом, на верёвках – застиранное бельё. Внутри подъезда – разбросанные рекламные листовки, часть из них – в лужах испражнений. В нос ударил невероятно сильный, поселившийся здесь навсегда кислый запах капусты, мочи, кошачьих экскрементов.

Идти пришлось на пятый этаж. Вместо звонка, – обрывки цветной проволоки, торчащей из стены. На стук дверь открыла женщина лет пятидесяти пяти. Каинова печать на лице. Алкоголичка. Одутловатое лицо, бессмысленные глаза блуждают по лицу Саломеи, что-то соображая. При этом усиленно пытается застегнуть дрожащими пальцами редкие пуговицы на неопрятном выцветшем халате. Осознав, что перед ней – женщина, удивилась, оставила нелепую затею. С силой, трясущимися руками лишь запахнула воротник у горла.

– Извините, – начала Саломея,-…

Та осмотрела гостью с ног до головы. Сообразила.

– Деньги принесла? От Ларки?

Прошла внутрь, ничего не говоря. Саломея последовала за ней.

– Присядь! – показала на второй чистый стул в захламлённой, грязной кухне. – Давай сюда! – протянула руку.

Саломея догадалась, о чём та, достала деньги.

– О! Щедрая подачка родной матери! Выпьешь?

– Нет, спасибо!

– Ну, всё! Давай, – показывая на дверь, – вали отсюда! – Саломея встала. Знала, к кому идёт, достала круглую симпатичную бутылку, поставила на стол.

– Неужели Ларка прислала? Чего молчала? – схватила бутылку, повертела. – Вискарик? Чего это вдруг?

– Антонина Степановна! У меня к вам дело!

Заплывшее лицо изобразило нечто, похожее на удивление. Глазки-щёлки уставилась на гостью. «Антонина Степановна»! Давненько не слышала своего отчества.

– Чего это, вдруг? – снова повторила. – У тебя? Ко мне? – присела за стол. – Ты тоже, из этих?

– Нет! Я вот по какому делу. – Саломее кое-что пришлось объяснить.

– Понятно! Вот ведь, жизнь, а? Папашку моего черви уж давно съели, а всё… Щас!

Антонина Степановна налила себе полстакана.

– Для здоровья! Чтоб, так сказать, беседа гладко пошла! А то ведь, не вспомню, пока здоровье не поправлю!

Затем, удивительно легко, поднялась, вскоре вернулась, держа в руках, словно колоду карт, пачку мятых фотографий.

– Видишь?

Бережно достала одну из них. С фотографии смотрели две симпатичные, хорошо одетые девочки.

– Вот эта, что повыше – Лизка! Елизавета! Так её мать называла. Мать её Валентина, ох красавицей была! Но злая, жадная, даже убить могла. А моя… – Антонина пустила слезу. Затем вытерла лицо рукой. – А моя, всё ревновала её к отцу. Мы семьями дружили. «Домами»! – Засмеялась. – Обе мы, и Лизка, и я в достатке росли. Одежда, обувь там, цацки всякие. У нас даже золотые серёжки были! Это у девок-то, десятилетних! В те времена! Представь!

Саломея вгляделась в лицо высокой девочки.

– Откуда всё это? – продолжала женщина. – Да какая разница! Маленькие были, не понимали! Вроде дружили, а дальше. Узнала Елизавета, что мать моя ходит к бабке, чтобы порчу навести на её мать! Извести хочет! Тут и началось. Погибает моя мать. Слух пошёл, это я от отца слышала, в блатной среде, – мою мать Валентина убила. Но, что слух! Захар всеми управлял, командовал, распределял всё. Короче, умолкли все! А Елизавета рассказывала, как мать ей хвасталась. Мол, сидела, когда-то по малолетке в лагере для несовершеннолетних, двух девочек – доносчиц, того…, – Антонина пальцем провела по горлу.

– Зарезала?

– Если бы! Не догадаешься!

Саломея догадалась, но переспросила:

– Так что, зарезала?

– В-о-о-т такенный, – ребро ладони, приложив к ладони другой руки, показала – гвоздь в палку и между глаз! А тут и амнистия! Замяли. В общем, повезло ей, ничего не доказали, свидетелей – ноль, да и кому неприятности нужны, тем более на зоне!

Антонина опрокинула ещё полстакана. Саломея достала шоколад.

– Закусите, Антонина Степановна!

Та резко отдёрнула руку, шоколад вылетел.

– Не нуждаюсь! Эх, хорошо пошла! Мало, ведь! Может, сбегаешь? Нет! Я так и знала! Ну, тогда, – поднялась, подошла к окну, наклонилась к газовой плите, немытой, по крайней мере, последних лет десять, опустила руку за панель, вытащила начатую пол-литровую бутылку водки. Запрокинула, отпила прямо из горла.

– Ты бы видела глаза её матери! А Лизка?! – спросила себя, уже еле, шевеля языком, – на, вот! Визитка Ларкина! Она это всё с дедом, ну, отцом моим шепталась, всё расспрашивала его о бурной молодости! Вообще, Ларка у меня – красавица, до седьмого класса отличницей была! Одевала её, кормила, как в лучших домах! Заведующей универмагом я работала! – пьяно рассмеялась. – Потом тюрьма! За растрату! Тут всё и пошло под откос!

Налила ещё. – Короче, Ларка больше тебе расскажет, если телохранители позволят…

Антонина уронила голову на руки. Через минуту Саломея услышала сильный храп.

– Жёны криминалитета… Они быстро получают то, что большинству не получить никогда. Столь же скоротечно их кажущееся благополучие. Они «выходят в тираж», теряя практически, всё…, – вещали с экрана местного телевидения, демонстрируя новую авторскую работу известного в области журналиста.

– Одну не пущу! – Вадик со вчерашнего вечера места не находил. Практически, не спал.

– Моля! Ты не соображаешь! Куда тебя несёт?

– Дюша, меня встретят, я договорилась!

– Её «встретят»! – Передразнил. Ставя перед ней чашку кофе.

– Взгляни, какой год на дворе? – упорно возражала. – Не девяностые! И вообще, все «они» занимаются бизнесом, у многих есть дети…

– Даже по телевизору, – не слыша её, не унимался, кивнул на экран Вадим, – как по заказу, для тебя…

Муж поехал с ней, обещал остаться в машине и ждать. Так ему было спокойнее.

Когда выходила из автомобиля, не спеша, подошли двое молодых людей. Высокие, накаченные, в дорогих костюмах.

– Следуйте за нами!

Лариса оказалась красавицей в полном смысле слова. Бирюзовый домашний халат подчёркивал роскошные небрежно заколотые белокурые волосы, что обрамляли точёные черты. Серые, в пол-лица глаза смотрели чуть насмешливо. Кто перед ней, – хозяйка дома оценила за долю секунды. Ощущение превосходства над большинством, над людьми «средней планки», которое давала жизнь с одним из кузбасских авторитетов, в этот миг слегка пошатнулось, изменило ей. От взгляда Саломеи не ускользнуло, – хозяйка заметно нервничала. Не смотря на красоту и достаток, молодая женщина производила впечатление не очень счастливого человека.

– Присядем, Саломея! Кофе, чай! – Затем, почти по-детски. – Хотите пирожков? У нас, их замечательно пекут! Не пожалеете! С парным молоком!

Саломея улыбнулась, кивнула в ответ. Лариса позвонила в колокольчик. Гостья не могла сдержать улыбку.

– Дворяне, да? – иронически заметила Лариса. – Новоиспечённые. Мой дом, что хочу, то и делаю! А что? Мне нравится!

Впервые в жизни Саломея завтракала с женой криминального авторитета.

Лариса оказалась неглупой, милой женщиной. Дом, в котором находилась Саломея, действительно принадлежал Ларисе, а муж…

– Вместе мы живём в другом доме! Туда бы вас ни за что не пустили!

С удовольствием, проглотив очередной пирожок, отвечала на расспросы Саломеи:

– Дедуля мой хозяйственный был… – Лариса, немного задумалась. – И самый лучший. Был он для меня больше, чем родной отец! Да, – спохватилась, – а Захар был круче, умнее, Это все признавали. А жена его, ну, Валентина, та, вообще, аристократкой была. Советы всякие ему давала. А он. Он пылинки с неё сдувал. – Вздохнула. – А вот мой!

Затянулась сигаретой.

– Дедуля рассказывал, тогда воры были, не то, что сейчас, – по беспределу. И кодекс у них был!

«Как же! Кодекс! Кодекс бандита или Люцифера, какая разница!», – возмутилась в душе Саломея, но слушала внимательно, надеясь, всё же, узнать именно то, зачем приехала.

– В общем, жили семьи моего деда и Захара хорошо, ни в чём не нуждаясь. После смерти моей бабки всё и началось. Вначале думали, – Валентина угробила её. Потом стали шептаться, – дочь Захара, Елизавета, как-то причастна… А тут ещё учительницу математики, где училась Елизавета, убили. Было ещё несколько случаев. Серия, в общем! Дед ещё рассказывал, Валентина не пускала Елизавету несколько недель из дома. Мать не рассказывала? – Махнула рукой. – Понятно! Уже, наверное, имя-то своё забыла!

Лариса поднялась, подошла к барной стойке.

– Хотите выпить?

Саломея отрицательно качнула головой. Хозяйка плеснула на самое дно, вернулась в кресло.

– В каком году это было?

– В шестьдесят пятом, кажется! – Улыбнулась. – Прошлого столетия! А дальше. Захар, прихватив общаг, смылся. Со своей семьёй. Куда? Этого никто не знал. Поговаривали, кто-то из дружков пронюхал, вроде в Подмосковье! Точно неизвестно.

– Кстати! – вспомнила Лариса. – Дед ещё говорил, в те годы, слух в блатной среде распространился, ну, каким образом узнали, где Захар с семьёй. Так вот. Там, где-то в Подмосковье, в середине шестидесятых… Ну, не знаю, серия, не серия, стали совершать такие же убийства, как раньше в нашем городе…

Немного поговорили ещё. Об истории, Вспомнили кое-что из истории, сталинских репрессиях, благодаря чему, дед Степан оказался в банде.

– Вкалывал от зори до зори. Богател. Не без этого. И на, тебе! В лагеря! Собака! Чтобы не выделялся! А сейчас!

Саломея с интересом взглянула на неё. Вспомнила внучка слова деда Степана, бывшего кулака, сразу после развала страны:

– Чем дороже покупки, тем дешевле судьба… Прав дед! Ой, прав оказался!

Заговорили о наших днях, Лариса возразила:

– Я вас умоляю, Саломея! – воскликнула она. – Неужели не знаете?! В наше время в каждом районе города, да и у вас, в столице, по-прежнему, та же «тройка», что в тридцатых, да и после войны. Дед, опять же, рассказывал! Только теперь: милиция-прокуратура – суд! Вся тройка повязана! – Показала красноречивый жест, – потёрла палец о палец. – Понимаю, не мне судить?

Снова налила в стакан. Вдруг, разоткровенничалась.

– Знаете, мне гораздо спокойнее здесь, одной. Без него! С «ним» всегда, словно на экзамене! Оделась не так, – что-то там просвечивает. Смотришь не так. Отвечаешь грубо. Зато каждую неделю супер покупки в дорогих магазинах.

Лариса закурила.

– Я с шестнадцати лет под его жёстким контролем. Никаких ровесников. Подруги? Репутация каждой из них тщательно проверяется! Затем только, – общайся! Прогулки до двадцати двух часов. Никаких кафе тебе! А девчонки поначалу так мне завидовали, – какие «тряпки», «тачки», «кабаки»! Разве им расскажешь? Однажды позволила себе такое «удовольствие». Поболтала с подругами дольше обычного. И что? Была избита прямо перед дверьми заведения. Любая моя инициатива, – усмехнулась невесело, – каралась ударом в лицо. И это всё до совместной жизни! А когда привёз к себе… В любое время по его желанию должна ублажать, независимо от своего желания, состояния здоровья…

– Вы такая молодая, красивая. Уйдите от него!

– Как же! Уйдёшь! Одна моя знакомая ушла… Всё бросила. Сбежала. Нашёл. Не захотел возвращать, побрезговал! А дальше нашлись люди, предложили свои услуги для наказания…

Продолжая курить одну за другой сигареты:

– Ребёнка, и того родить не могу! Боюсь! Браки в нашей среде заключаются не в загсах. Супруга – скорее всего положение! А знаете, – повернула к Саломее лицо, – на одном из выездов, он даже прикрылся мною от пули! Выжила! Повезло! Вот! – обвела взглядом апартаменты, – подарил после того. Господи! – Поднялась снова, к барной стойке. – Хоть бросил бы!

– Лариса! Ведь это ваш выбор! Вы сделали его сами! К сожалению!

– Вы не правы! Его сделали за меня там! – Показала пальцем вверх. – Там нами правят, управляют! Там, на небесах!

Женщина стояла к ней спиной, продолжая наливать, уже не стесняясь. Подняла стакан к потолку. – Вначале небо забирает, потом выплёвывает! Небо? Нет! Бездна!

Вадим тревожно заглянул в лицо Саломее:

– Не говори ничего! Сам вижу! Потом!

Оба вздохнули с облегчением лишь у дверей гостиницы.