Kitabı oxu: «Сердце Птицы»

Глава 1. Птица Счастья

Из самых тёмных времен, когда мир был юным, пришла к нам эта легенда. Раз в году на летний Солнцеворот, в ночь, когда жгут костры и водят хороводы, тот, кому дан дар видеть невидимое, идёт без всякого страха по таинственному зову сердца в глубину леса. И открывается ему Великое Древо Жизни, связующее миры. Корни Древа уходят в глубокие холодные воды подземных рек, где обитают призраки ночи. Ствол служит опорой миру живущих – зверей и людей. Крона возносится к звездам, и листья купаются в струях Млечной реки. На ветвях Древа Жизни живут чудесные Птицы Павы – Ангелы Света.

Лишь однажды в году, в Купальскую ночь, роняет Птица Пава к подножию Древа Жизни Счастливое Перо, которое исполняет сокровенное желание. Редким избранникам судьбы суждено его найти – всего лишь одну ночь пребывает Перо в мире людей. Но еще реже этот дар попадает в руки человека, рожденного с Сердцем Птицы - непреодолимым желанием разорвать оковы человеческого бытия и подняться до истинной Любви и Божьей Правды, во славу всей Земли Русской. Такому человеку Перо Птицы Павы открывает дорогу в Бессмертие.

Орловская губерния, Малоархангельский уезд, начало XIX века

- Отец! Я был на людской кухне, мать плачет – говорит, продали нас…, - худенький светловолосый мальчик лет десяти от роду нашел отца в парке усадьбы, где тот подрезал кусты разросшейся сирени. Мужчина обернулся, и в его глазах отразилась тяжелая, безысходная тоска.

- Всех или ..?

- Всех семерых, - ответил мальчик и увидел, как глубокая складка на лбу отца немного разгладилась.

- Слава тебе, Господи, - выдохнул отец и положил широкий крест и земной поклон. - Слава тебе, заступница наша Пресвятая Богородица, не разлучила нас!

Барыня Наталья Михайловна Мацнева не была ни злой, ни доброй – как большинство помещиков в округе. Иногда крестьян пороли, иногда продавали. Но, по правде сказать, бывали господа и куда похуже – губерния слухами полнилась о злоключениях простого люда. И хотя любить хозяйку было особо не за что, а все же знакомое зло лучше неведомого. Что-то ждет их у нового барина? Оставалось только молиться.

Прощание с родными местами было недолгим. Уже на следующий день приказчик помещика из соседней губернии прибыл в усадьбу, чтобы сопроводить двенадцать душ проданных крепостных с их нехитрыми пожитками в имение Моховое, лежавшее в Тульских землях.

Идти до нового места было неблизко, а потому после целого дня пути по жаркой пыльной дороге приказчик велел сделать привал на ночлег. Место выбрали на большой поляне, мужики тут же отправились за валежником, женщины занялись приготовлением простого ужина. Солнце еще не скрылось за кромку поля, а все уже спали крепким сном – сказывалась усталость, томила изнурительная жара макушки лета.

Тихая, теплая, полная звезд ночь опустилась на землю. Если бы не барыня и ее воля, праздновали бы крестьяне сейчас Купалу – лучший праздник лета. И время совпало дивно – Солнцеворот пришелся как раз на полнолуние. Эх, крестьянская доля…

Лесные звуки, чужие запахи, комары и мошка – проспав пару часов, мальчик проснулся и долго лежал, глядя на Млечный Путь.

«Куда ты течёшь, Божья дорога, Лебединая дорога? Реченькой - от края до края по всему своду небесному, и ангелы святые плавают в тебе, как серебряные рыбки… Отрастить бы крылья и улететь… далеко-далеко. Туда, где никто не сможет продать или купить душу человеческую…»

Спросил бы кто – откуда такие помыслы, и мальчик не смог бы ответить: будто шептал ему кто-то неведомый.

Зазвенели степные колокольчики, а, может, невидимое перышко коснулось самого сердца? Мальчик медленно поднялся на ноги. Луна светила ярко, было видно, как днем. Спал приказчик в своих дрожках, тихо щипали траву кони. Спали уставшие за день родные. Никто не услышал, как мальчик вошел в залитый серебром света лес.

Вошел и замер: лес преобразился, стал другим, все вокруг казалось причудливо-невероятным. Страшно ничуть не было – сердце билось так, как бьётся от великой нежданной радости. Невыразимое мерцание остановило мальчика – его взгляду открылось небольшое озеро, посреди которого поднималось к самому небу исполинское дерево. Кора его светилась тонкими нитями, листья словно шептались. Под деревом стоял и спокойно смотрел на пришельца благородный олень.

Но не это поразило мальчика. Мягкий свет зайчиком прыгал с ветки на ветку, пока не добрался до самой нижней. И та вдруг приблизилась, выросла, протянулась тонкой древесной рукой. Прямо перед собой паренёк увидел дивную птицу с лицом прекрасной женщины – оперение ее сияло серебром, огромные синие глаза смотрели с непередаваемой добротой и любовью.

Никогда бы он не сказал, что птица похожа на тех, что вышивали на рушниках женщины в родной деревне – от старых бабок до только приноравливавшихся к игле девчонок, но сердце говорило – это она. Птица Пава, Птица Счастья. Сидит и смотрит на него с Древа Жизни.

- Ты знаешь, кто я. Не бойся – скажи мне желание твоего сердца.

Мальчик замер: сказать то, что действительно хочется, или то, что должен? Просить осязаемого или чудесного? Свободы для семьи? Крыльев для себя?

- Скажи, чего хочешь ты сам! – Птица словно читала в его сердце.

- Я хочу стать птицей и улететь – далеко-далеко. Навсегда! Жить вольно, счастливо. Вот только…, - мальчик запнулся.

- Только?

- Жалко мамку и тятю, и всех наших. Кабы мы могли стать птицами и улететь всей стаей… Прости – люди говорят, надо просить счастья. Да только какое оно у крестьянина? Мы хорошие работники, ничего плохого барыне не сделали. А нас продали и гонят теперь, кто знает куда. Как ветер гонит пыль по дороге…

Пава задумчиво смотрела на него. Лицо ее было по-прежнему добрым, но грустным.

- Что у тебя в руке? – вдруг спросила она. И мальчик внезапно почувствовал, что сжимает в правой руке кусок мягкой глины. Откуда он взялся, понять было невозможно. Больше всего на свете мальчик любил лепить – он делал это в любую свободную от дворовой работы минуту. И все дети барской дворни играли его фигурками из глины – свистульками-барашками, птичками, рыбками.

— Вот твой путь к небу. Ты проложишь его сам и обретешь крылья. Возьми мое перо. Рожденному летать оно принесет бессмертие. Послужи для славы и чести Земли Русской!

Птица Пава посмотрела на него еще раз и добавила тихо, но так, что было ясно – именно это главные слова:

- Но помни: перелётные птицы всегда возвращаются в родное гнездо. Родное гнездо – всегда в Сердце Птицы, иначе птице незачем жить.

Мальчик стоял, боясь отвести взгляд – не сон ли все это? Бессмертие? Так оно есть у каждого отродясь - у каждой души христианской. Но что значит – Сердце Птицы, слава и честь Земли Русской? При чём тут он – крепостной крестьянский сын?

- Пройдет время, и мы встретимся. Не так, как сегодня, но непременно, - сказала Птица.

Порыв ночного ветра качнул ветку, крыло коснулось щеки мальчика – в этот же миг в левой руке словно выросло сияюще-серебристое перо. Оно сверкало так ярко, что мальчик зажмурился.

Когда он открыл глаза, брезжило ранее утро, одежда стала сырой от росы. Мать сидела, прислонясь к дереву, и кормила грудью младшую сестренку. С трудом разжал пальцы – тонкая, почти невидимая звездно-серебристая ниточка пробежала по линии руки и растаяла. А через мгновение как ничего и не было. Неужели приснилось?

Глава 2. Усадьба новых господ

Моховое – усадьба новых господ – встретило мальчика длинной аллеей кудрявых лип. Красивый дом, пышный ухоженный сад, каретный сарай, конюшня, сушильня – все выглядело намного солиднее, чем у старой барыни. Дворовые люди тоже производили впечатление: жилось им явно неплохо.

- Аааа, вот они, орловские-то! Прибыли, смотри-ка! – крикнул какой-то мальчишка, только что выскочивший из конюшни. - Ох и запылилися!

На голос мальчика вышел высокий жилистый конюх и поспешно принял вожжи у кучера приказчика. Тот медленно вылез из дрожек и потянулся, разминая уставшие плечи и ноги.

- Тимофей, распрягай. Васька, кликни Микитовну – пусть принимает пополнение, накормит, напоит, устроит. Что барин? Дома ли? – приказчик споро отдавал распоряжения дворовым, голос был бодрый и уверенный. Люди слушали и спешили выполнять, но чувствовалось, что не боятся они приказчика, а как ни дивно – уважают.

С черного хода барской кухни появилась невысокая и круглая, как колобок, пожилая женщина с добрым лицом и подслеповато прищуренными глазами. Агафья Микитовна была экономкой и ключницей - ведала всеми делами дворовых людей.

- Ох, батюшки-светы! Пыльные, голодные, боженьки мои! Давайте-ка вот сюда в мыльню, от стирки утренней осталась вода хорошая, мойтеся, наводите чистоту. Одёжа есть свежая? Вот и хорошо. А ребеночка-то, ребеночка совсем заморили дорогой! Эй, Мархутка! Чего копаешься, непутевая девка, собирай в людской на стол, орловские пришли – еле ноги донесли, - Агафья Микитовна могла говорить и говорила без умолку, при этом, однако, не переставая переделывать тысячу полезных дел.

Отец с мужиками взялся разгружать телегу. Микитовна подошла к матери. Внимательно вглядываясь в фигурки жавшихся к юбке малышей и младенца на её руках, тепло погладила по плечу:

- Не рви душу, устроитесь. У нас барин добрый, крестьян не продает. Идите, идите со мной, вот сюда, сюда. Тебя как звать?

«Неужели мы тут ко двору придемся?», - мальчик во все глаза глядел на новый мир.

Паренёк из конюшни, встречавший новичков, стоял подбоченясь у стены сарая и смотрел с вызовом, но беззлобно – скорее с задоринкой.

«Подружимся!», - почему-то сразу почувствовал мальчик, и на душе стало как-то спокойно и даже радостно.

****

В жаркий полдень в конюшне было тихо и уютно. Лошади в денниках спокойно похрупывали свежескошенной травой, отгоняли хвостами слепней, пофыркивали бархатными носами. Кони у моховского барина были отменные – гладкие, статные, с крутыми шеями и стройными ногами. И все ухоженные, лоснящиеся, справные.

- Я больше всего лошадей люблю. Веришь – каждый день с ними, и никогда не надоедает. Дружба у меня с Вербой – это вон та, вороная кобыла. Она все понимает, страсть какая умная. Любимая лошадь барина Николая Василича. А меня любит! Только я ее чищу, и пою, и ест из моих рук, - Васька лежал на сене и грыз сухую соломинку. – А ты чего умеешь?

Бориска помолчал, думая – стоит ли говорить. Всё же решился.

- Я умею из глины лепить – корчаги, крынки, горшки. Меня дядька Матвей учил – это сродственник наш, у него своих ребят не было с теткой Груней, так он мной занимался – думал, я его промысел унаследую. А барыня вон как придумала нам устроить жизнь, - мальчик вздохнул и потряс головой, будто отгоняя дурной сон. - Но пуще всего люблю лепить зверюшек, свистульки – свист отгоняет нечистого. Кого хочешь слепить могу – хоть пташку, хоть конька, барашка, котейку. И свистеть будет!

Пока Бориска рассказывал, понял, как за эти две недели на новом месте соскучился по мягкой, податливой глине, из которой мог сотворить что угодно. Васька посмотрел на нового друга с любопытством, но спрашивать ничего не стал, а вот сообщил новость важную.

- У нас тут село есть – на той стороне Раковки, там тоже гончары живут и бабы лепят игрушки. Только они лепят куколок – кормилок, молодцов, девиц, всадников. И расписывают синим и красным – пестрядью, как кукушку. Их на ярмарке продают по осени, и даже много зарабатывают.

- Где это село, Вася? Никогда я не видел у нас таких игрушек!

- Хочешь посмотреть? Так давай хоть сейчас побежим – работу уже поделали. Там живет дядя Степан с тёткой Авдотьей, материной сестрой, и малыми своими, они посуду делают и игрушки тоже. Побежали? Хочешь?

Ещё бы не хотеть! С того момента, как уехали они из родных мест, Бориска в глаза глину не видел. Было много других дел – шутка ли обустроиться. Но сейчас, когда зашел разговор, лепить захотелось так, что аж руки зачесались.

Мальчики выбрались из конюшни, прошмыгнули крайней аллеей господского парка и скатились по крутому берегу к речке. Раковка делала похожий на подкову изгиб, на её высоком красивом берегу стоял барский дом, раскинулся парк, аккуратные и крепкие хозяйственные постройки, хаты дворовой челяди. А напротив, на пологом лугу, рассыпав домики по зеленой низине, лежала деревня. Там, где вброд ее переезжали телеги и повозки, где переходило на ту сторону стадо, речка была совсем неглубокой. Ничего не стоило, подкатав порты и разогнав нежившихся на мелководье гусей, перейти ее и оказаться в деревне.

Мазаный и белёный, дом дяди Степана стоял в конце одной из улиц. Поодаль (оборони, Боже, искра хату подпалит) под навесом расположился горн – печка для обжига глиняной посуды, игрушек – всего того, что делают умелые руки гончара на радость деревенским хозяйкам и ребятишкам. В соседнем саду тоже дымилась печь – в деревне и вправду было много гончаров. Красная вязкая глина добывалась прямо за околицей в овраге.

- Здоров будь, дядька Степан! А я к тебе помощника привел, - Васька поклонился сидевшему под навесом и крутившему гончарный круг мужику средних лет. Бориска поклонился тоже.

Темные прямые волосы Степана были подвязаны чистой тряпицей, чёрная с проседью борода аккуратно подстрижена, карие глаза под прямыми густыми бровями будто смеялись. Одет он был в домотканую рубаху, занавешенную широким передником, который берег ее от глины, и крашенные крапивой порты. Босой ногой Степан крутил гончарный круг, и на глазах у ребят под его умелыми руками вырастала пузатая корчага.

- Здорово, Васька! Здоров будь и ты, сынок. Как тебя звать-то?

- Бориска я, орловский, - ответил мальчик, с интересом рассматривая стоявшую на лавке под навесом посуду и, главное – фигурки-куколки. Их было великое множество, самых разных, удивительных.

- А что делать-то умеешь, орловский? Круг крутил когда-нибудь?

- Крутил круг, дядя учил меня. Делал горшки, крынки, лепил свистульки…

- Свистульки у нас бабы да девки лепят, вон Дашутка моя мастерица, - рассмеялся дядя Степан и кивнул в сторону плетня, отделявшего сад от ворка. - Гляди, Дашутка, к нам мастер лепить свистульки пожаловал!

Только тут Бориска заметил невесть откуда взявшуюся невысокую русоволосую девочку примерно своих лет. В длинной рубахе с плетеным пояском и тоже в фартуке, как и отец. Густая пушистая коса лежала на плече, и было видно, какая она тяжелая. Синие глаза внимательно смотрели на пришедших, а в руках девочка держала … свежеслепленную игрушку! Да какую! Барыню «руки в боки» в высоком головном уборе – то, что это барыня, Бориска сразу понял. И то, что лепит эта Дашутка не хуже него, – тоже.

- Видал наших? А ты так можешь? – Васька перехватил взгляд друга и не упустил случая немножко подцепить. Бориска решил, что лучше промолчать, не связываться.

Девочка стрельнула глазами в Ваську, улыбнулась, и на щеках заиграли ямочки. Тихо ступая босыми ногами по недавно скошенной траве, она подошла к лавке и поставила барыню среди других фигурок.

- Это все игрушки, мелочь. Садись за круг, Бориска. Покажи, что можешь, - дядя Степан снял готовую корчагу и перенес ее на лавку.

Дважды просить себя Бориска не заставил. Взял кусок замешанной глины из прикрытой влажной тряпицей бадьи, не торопясь, тщательно размял его и положил на круг. Руки сами легли на ком, а нога сама нажала на педаль.

Дядя Степан придирчиво, но с заметным одобрением смотрел на мальчика.

У Степана и его жены Авдотьи росли три дочери – Дашутка, Феня и Арина - и маленький шустрый пострел Тишка, которому прошлым Великим постом исполнилось всего два года. Подмастерьев у Степана не было, а с девками много ли наработаешь?

Игрушки и жена, и дочки лепили славно, ничего не скажешь. Но крутить круг и делать посуду – мужское ремесло, тут бабы ни к чему. А сынишка пока еще пешком под стол ходил, и за ним был нужен глаз да глаз – больше ломал и бил, чем помогал.

- О, смотри-ка! И правда может! – Васька скакал вокруг Бориски, который постепенно вытянул из комка глины небольшую аккуратную махотку.

Дашутка стояла тут же и смотрела то на круг, то на отца, и вдруг рассмеялась.

- А махотку-то не по-нашему вылепил, гляди. Это у вас так делают?

Дядя Степан ухмыльнулся, а Бориска удивился – ладно уж, что губернии разные, и люди тут одеты немножко иначе, и говор чуть-чуть другой, но что горшки тут на особицу – вот это новость!

- У нас так, - Бориска остановил круг. Присев на корточки перед вылепленной посудиной, начал тонко заточенной палочкой рисовать по глине узор: по ободу побежали сердцевидные листочки и завитки веточек. Мальчик знал, что так рисовать умеет не каждый. Да и узор он сам придумал – еще дома, в прошлой жизни. Горшки с этим узором у дяди Матвея хорошо покупали.

– Дядька Степан, а почему гончаров считают немного того… колдунами? – спросил вдруг Васька. Бориска вскинул голову и уставился на товарища – ну и дурак! Правду мать говорит – молчи, за умного сойдешь. Сейчас Степан даст по шее, выгонит и прав будет. Но Степан поймал его взгляд и лишь усмехнулся в бороду:

– Потому, Васька, что владеем мы землей, водой и огнем. Посуда может мастера пережить и долго еще тепло его рук хранить. Поэтому в ученики берем не всякого: сердце должно быть чистым, чтобы для людей работать.

Степан наклонился и внимательно осмотрел махотку со всех сторон:

– Ладно сделано, Бориска! Помощник такой мне пригодился бы. Только сможешь ли работать со мной? Поди у приказчика да отца-матери для тебя своих дел хватит? А?

Бориска не сразу ответил. Дел-то, оно, конечно, всегда найдётся. Но он хотел – больше всего на свете – лепить. Вот и Птица Пава ему сказала об этом тогда, ночью. Было ли это взаправду или просто сон, он не знал. Но в том, что сможет стать отличным гончаром, был совершенно уверен. И знал, что родители согласятся отдать его в учение – ведь дома же они радовались, что он у дяди Матвея глину месил. С приказчиком – тут дело другое. Кто знает, какие виды на него? Но что говорить, когда ничего наперёд неясно.

- Я тятиного благословения попрошу, если ты, Степан Иванович, возьмешь меня в ученики. А для тебя все делать буду – и глину месить, и заготовки… – только возьми в учение, - он поклонился в ноги мастеру.

Степан внимательно посмотрел на мальчика. Да, было в нем то, что нужно настоящему работнику, - любовь к делу и уважение к старшим. Степан почувствовал какое-то облегчение при мысли, что подмастерье, который действительно был нужен, наконец, нашелся. И, похоже, толк из него выйдет.

- С приказчиком поговорю сам, у нас мастеров привечают. Ныне же пойдем в хату, отобедаем, чем Бог послал. А завтра на заре приходи, скоро ярмарка в Новосиле, надо посуду делать, работы много.

- Спаси Бог, Степан Иванович! Век благодарить буду, - Бориска поклонился еще раз и рассмеялся от радости. Васька, счастливый от того, что удалось хорошее дело, схватил его за руки, и ребята закружились на месте. Дашутка улыбалась, хитро поглядывая то на отца, то на мальчиков.

Впервые после продажи новому барину Бориска почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Глава 3. Накануне

Приказчик у барина был умным человеком – под стать самому хозяину. И считал, что чем больше среди крестьян умельцев, тем лучше собирается оброк. А посему всех мальчиков и девочек, кто показывал склонность к какому-либо делу, отправлял учиться мастерству. Усадьба разрасталась, и не было такого, чтобы на какое-нибудь ремесло не нашлось работника.

Степана приказчик внимательно выслушал, посмотрел на свежеобожженную махотку и велел отцу Бориски сына в ученье к гончару отдать. Так и повелось, что большую часть времени стал Бориска у Степана проводить.

Гончарное дело требует силы и тонкости, но справлялся с ним мальчик ловко и за пару лет научился делать посуду так, что любо-дорого глядеть. Только видел Степан, хоть и лепит его ученик горшки, крынки да кувшины с лёгкостью, хоть и выдумывает узоры – за эти рисунки его посуду любили на ярмарках - но душа у мальчика лежит к игрушкам. И даже не к тем, что лепили бабы – барыням да девицам, да молодцам на конях. К своим выдумкам. Собакам, так похожим на настоящих, что удивительно, как не гавкали. Кошкам, что сворачивались калачиком, а то спину выгибали или умывались лапкой, щуря глаза на лучинку. Птиц лепить любил особо – не округлые свистульки, а как живых – гусей, жаворонков, горлинок. И ни на кого не похожих - удивительных, сказочных. Откуда только бралось все это? Откуда приходили к нему эти нездешние образы?

В то же время кукол иной раз делал с такими знакомыми лицами, что Степан опасался, как бы соседки не отходили мальчонку крапивой за эти художества. Жена Степана Авдотья даже и перепоясала как-то Бориску вожжами: «Кто ж куклам лица-то делает, такой и растакой ты чумовой! Да ведь это ж тётка Матрюшка, ууууу, негодный!!!» Бориска знал, что куклам лица не делают – но, куда деваться, если тянуло, как магнитным камнем, лепить похоже.

- Ох, и смешная тетка Матрюшка получилась! – хохотала Дашутка, когда они сбежали подальше от материных рук. Даже голос не долетал до песчаной отмели, куда Бориска, Васька и озорная девчонка сбежали от греха подальше. Дашутка ходила по воде, подобрав подол, и высматривала ракушки-перловицы. Всякая девчонка считала за счастье найти жемчужинку себе на бусы, да только в большинстве ракушек, перлов-жемчугов отродясь не бывало.

- Бориска, зачем ты ее слепил? А меня слепить можешь?

- Ага, слепи ее, Бориска, с такой же мордой набекрень, - Васька еле увернулся от мгновенно брошенной ракушки, которую Дашутка нашарила в воде. - Ты чего, сдурела, а?

Васька вскочил на ноги и ринулся в воду, но девочка ловко увернулась. Молниеносно ударив ладонью по воде, окатила двоюродного братца радужными брызгами с ног до головы.

Бориска смеялся, глядя на друзей. С тех пор, как попал в ученье к Степану, он сильно прибавил в умении управляться с глиной. Лепил Бориска теперь постоянно – не было дня, чтобы помимо посуды, не вылепил бы он какую-либо фигурку – зверюшку или человечка. Он был по-настоящему счастлив, хотя неотступно помнил свое желание, высказанное тогда в лесу в купальскую ночь – стать вольной птицей. Желание не исчезло, наоборот окрепло и толкало его искать разные формы для воплощения рождавшихся в сердце образов.

Еще в прошлое лето мальчик подружился с резчиком по дереву Антипычем, который делал иконостас в приходской церкви. Сейчас Антипыч украшал деревянными мудреными завитками новый павильон в барском саду. Павильон барин задумал построить в виде греческого храма с поддерживающими портик колоннами.

Антипыч научил паренька рисовать узор, размечать дерево и резать. Рисование легко давалось Бориске, словно и не осваивал он что-то новое, а вспоминал то, что давно знал. Резать было сложнее, но рука у мальчика была твердая, а глаз верный – быстро научился четко вести резец, выразительно прокладывать линию.

Антипыч только головой качал да руками разводил: «И все-то у тебя спорится, парень! И глина, и дерево, и малевать получается, лучше моего Егорки!»

Егорка был подмастерьем Антипыча, и, услышав это в первый раз, разозлился не на шутку: «Чеши горшки лепить к дядьке Степану! Выискался тут мастер!»

С этого началось, а кончилось дракой. Антипыч бранился сиииильно:

- А пальцы если бы поломали, окаянные!? Хорошо бы было и мне и Степану - как вы на это посмотрите? Мне час подходит беседку заканчивать, и ярмарка скоро – туда посуду везти, работы – с двумя подмастерьями не управиться. А вы бока мять друг другу, уууу, ироды! Скидайте рубахи, крапивой пороть буду!

Крапивой не порол – так ударил пару раз для острастки. Мальчишки после этого долго не разговаривали. Пока однажды Егорка, встретив Бориса около конюшни, не остановил и сам не начал беседу:

- Дерево ты, правда, хорошо режешь, а ведь и не учился почти. Может, шел бы к моему Антипычу в ученики? Чай лучше, чем горшки лепить. И заработки опять же. Мы сейчас докончим терем, а потом Антипыч в твою Орловскую сторону пойдет – там где-то, говорят, новую церкву выстроили – иконостас нужен. Вот и работа, и заработок - во! Оброк за год заплатим, – Егорка показал руками, какой большой заработок будет у них с Антипычем.

- Не знаю, Егорка. Мне всегда лепить хотелось. Только не пойму – тянет лепить людей – тетка Авдотья ругается, говорит нельзя, никто так, мол, не делает. Но где-то же учат такому – видел у нас на усадьбе поверху под крышей идет лента, а на ней – череда людей вылеплена. Как это? Вот так же я хотел бы! – Бориска редко разговаривал с малознакомыми. Да и со своими особо болтливым не был. Но с Егоркой почувствовал что-то родственное и вот рассказал, что думал.

- Антипыча спросить надо, что тут думать, - Егорка был парень непоседливый и быстрый, и решения принимал тоже быстро. - Антипыч везде был - и в Сам-Петербурхе даже. Знает, какие мастера бывают. Подскажет чего, точно говорю.

Но Антипыч почему-то рассердился и велел Егорке не лезть не в свое дело – Борис ученик Степана, и нечего воду мутить. Коли Степан решит, так и сам Бориску направит, а переманивать чужих подмастерьев – такого Антипыч никогда себе не позволит, не на такого напали!

Так прошел еще год. Антипыч с Егоркой по осени ушли из Мохового куда-то в мценские края, а Бориска продолжал работать у Степана, набирать силу и мастерство, резать в свободное время по дереву, дружить с Васькой. Оба они сильно выросли за этот год, Ваське удалось почти дотянуть до своего отца-конюха. Бориска тоже не отставал, да к тому же сильно раздался в плечах на постоянной работе с глиной и гончарным кругом.

Жизнь шла своим чередом. Коляда, Святки, Масленица, Великий пост, Пасха. Гуляния на Троицу – разодетые в пух и прах девки и парни в новых рубахах выходили водить хороводы, завивать березку. Всю ночь молодежь праздновала. Борис любил эти праздники. А перед Купалой всегда сердце наполнялось особым чувством, но в лес не ходил и приключений себе не искал. Чувствовал, что незачем – придет его час.

*********

В тот день он возвращался от Степана, как всегда, через речку Раковку. Но пошел не к броду, а выше по течению – там было их с Васькой любимое место – глубокая прозрачная вода и нависающие над ней ракиты на том берегу.

Хотел искупаться перед гуляниями, смыть глину, пот и пыль.

Солнце лениво сползало со светлого небосвода, клонилось к западу, словно круглый бутон купальницы. А небо еще пылало летним жаром, и от земли поднималось марево, воздух немного дрожал, меняя очертания дальних предметов. Глядя на речку и высокий зеленый берег, Борис замедлил шаги, остановился, потом вовсе сел на траву. Над рекой резали воздух острыми крыльями стрижи, стремительно бросаясь с высоты к самой глади воды и снова взмывая в небо. Полет птиц всегда его завораживал, но сейчас он думал о другом.

Из головы не шла статуя, привезенная из Петербурга. Вчера её с великими осторожностями установили в господском парке у грота. Девушка-нимфа из белого, нежного, как шелк, камня. Камень тот мрамором назывался, и не водился в наших местах. Неизвестный мастер сделал что-то невероятное: камень лился, плавился, светился изнутри, застывал в движении.

Чудесная дева в странной, словно из одного куска ткани, одежде, обливавшей тело мягкими складками, поднимала руки к мокрым волосам и в этот момент бросала взгляд через обнаженное плечо на зрителя. Взгляд, полный жизни и лукавства. Губы, чуть изогнутые в улыбке, высокая стройная шея, чуть запрокинутая голова, естественный и изящный изгиб талии. Борис смотрел и не находил слов, чтобы выразить чувства, которые рождал в нем этот образ.

Как? Как такое можно было сделать? Неужели человеческие руки способны на подобное? Ведь это не глина и не холодный камень в руках мастера ожили, это чья-то душа засветилась и выпорхнула из его ладоней, как вольная птица.

Движение у реки вернуло Бориску в реальность. Внизу он увидел Дашутку, хотел окликнуть, но почему-то замер. И так остался сидеть – не таясь, но и не выдавая себя ничем. Боясь вздохнуть.

Дашутка сняла фартук-завеску, развязала пояс, но рубаху снимать не стала. Завертела в тяжелый узел тугую длинную косу и вошла в воду. Постояла, привыкая к прохладе. Борис знал, что Дашутка не будет долго ждать. Она была «девка-огонь», как говорил Степан. Все у нее в руках спорилось, любую работу по дому делала, а снежком зимой на Святках могла залепить так, что глаз не протрешь. Да и язык был подвешен – Борис сначала не успевал за ней, потом понял, что и не надо, только тихо посмеивался над их с Васькой перепалками. Его самого Дашутка редко цепляла – тоже поняла давно, что бесполезно.

Три шага вперед, руки развели гладь летней воды, легкое, но сильное движение, и серебряной рыбкой она ушла в глубину. А когда вынырнула, по тихой прозрачной поверхности потянулась за ней освободившаяся от державшего ее прутика длинная русая коса. В три маха Дашутка добралась до противоположного берега и поднялась из воды. Медленно и плавно, словно лебедушка, преодолевая сопротивление течения, пошла к протянувшей над водой толстую ветку старой раките. Белая рубашка струилась по её телу: охватила, обрисовала округлые плечи, талию, бедра… Дашутка подняла руки к голове и вечным женским движением стала отжимать волосы.

Солнце проглянуло на миг сквозь зелень и ударило из-под ее локтя, озарив с головы до ног золотисто-розовым светом. Полотняные рукава превратились в крылья лебедя!

Сердце замерло и пропустило удар: она обернулась. Обернулась и посмотрела на него – и это была уже не та Дашутка, которую он видел три года почти каждый день. Это была не девочка, а девушка. И даже не девушка, а неведомая нимфа – та самая, из барского сада. И Бориска в тот момент был уже не тот, что раньше. Он УВИДЕЛ!

Увидел все и сразу – Дарью, которая стала нимфой, птицей-лебедушкой, себя, который не может оторвать от нее глаз и хочет изо всех сил закричать: «Замри, остановись, не исчезай!». И силу, которая тянет его, тащит и крутит, как листок, подхваченный течением на быстрине. Или как перо, попавшее в поток ветра. Перо…Птица Пава!

- Дарья! Я слеплю тебя! - словно подброшенный пружиной, Борис вскочил и замахал ей рукой. Та засмеялась, засияли синие глаза, на щеках заиграли ямочки. Он не мог этого разглядеть, но знал, видел прямо перед собой ее улыбку.

*********

На ранней службе на Медовый Спас в церкви было полно народу. Сам барин Николай Васильевич с барыней и сыновьями, с дворней стоял впереди всех, крестясь, клал земные поклоны.

Борис любил бывать на праздники в храме – у Шатиловых служил дьяк с великолепным густым басом, а из молодых девок был составлен настоящий церковный хор. «Поют, как ангелы небесные», - говорил отец Ефрем.

Сегодня и его семья, и Степан Иванович со своими, и Васька, и Антипыч с Егором – все были тут. Но Борис, почти не отрываясь, всю службу смотрел на Дарью. Она стояла с женской стороны, слева, немного впереди. В праздничном наряде, в красной рубахе, зеленых бусах, с витым ярким пояском. Из-под узорного платка спускалась ниже пояса густая коса. Дарья выделялась среди девушек особой статью – когда она стала такой? А ведь Борис знал ее уже почти три года и отлично помнил день их знакомства, «не нашу» махотку, все ее шутки и приключения с Васькой. Походы за глиной, работу с кругом, Дарьины удивительные игрушки.

Лепила она и расписывала очень хорошо, но никогда не выходила за положенные от века заповеди мастериц – не лепить лица, не приближаться к реальности, всегда оставаться в пространстве сказки. Борису казалось, что Дарья переняла от матери и от поколений женщин своей семьи не только умение, но вместе с ним – всю глубину народного понимания этого ремесла. Его же вело волшебное Перо Птицы Павы, крылья росли, и становилось тесно, как птенцу в родном гнезде. Хотелось большего, необычайного, истинного.

Потому и в мастерской у Степана, и дома, в своем углу людской избы, он лепил и резал своё, другое. А в последние недели – заветное: девушку-лебедя, нимфу, Дарью.

Служба тянулась долго, открывались царские врата, весь храм опускался на колени, крестились, ставили свечи. Батюшка святил мёд. После причастия народ выплеснулся за ограду, но женщины останавливались поболтать друг с другом, мужики отходили к лежащим горой бревнам, садились, раскуривали трубочки, разговаривая о своем.

Борис вышел из храма вслед за своими и хотел побыстрее выбраться из толпы, догнать Ваську, как вдруг услышал разговор:

- Завидная девка, на выданье уж, Степанова-то старшая! А жениха-то присматривают? Не слыхала? Семья хорошая и приданое справное. Моему бы Кольке посватать, – две бабы у церковной ограды смотрели вслед уходящему Степану с семьей. Кого они имели в виду – и соображать нечего. Ведь и вправду Дарья – на выданье, как он этого не понял сам! Про приданое Борис знал лучше других – работал со Степаном три года, но думать про это никогда не думал. А теперь что? Как она хороша – слепому видно. И запросто посватают ее за Кольку, Ваньку – за кого угодно. Любой в деревне будет рад взять такую жену!

Сердце билось, как колокол, голову охватил жар. Перед глазами каруселью закрутились картины, и все пришло к ужасному: Дарья в невестином наряде в церкви с другим. И другой ведет ее за руку к венцу. Не может того быть! Не может быть и не будет!

Но КАК? Как не будет? Что он может предложить Дарье – жизнь дворовой бабы в людской избе? Участь няньки или кормилицы барских детей? Да Степан ни в жизнь не отдаст ее на такую долю! И у самого Бориса язык не повернется ее об этом просить, он это понимал так же ясно, как и то, что трава - зеленая, а солнце светит.

В этот тяжкий миг, когда Борис, не видя перед собой ничего, добрел до людской и сел на завалинку, кто-то вдруг дернул его за рукав. Он поднял глаза – вертя в руках ленту из косы, стояла перед ним младшая сестренка Дарьи, Аришка:

– Придешь ли на луг на гулянье? Дашка велела сказать тебе - приходи, а мамке – ни словечка. За это ленту, сказала, подарит, - Аришка залилась, как бубенец.

- Приду! Вот, возьми, денежку, да не говори никому, - Борис положил в ладошку девочки копеечку и спешно поднялся на ноги.

Он не понимал, что испытывает в этот момент – два чувства боролись в душе: яркое, как луч солнца, счастье от того, что Дарья позвала его, и черная, как мрак погреба, тоска – потому что понял вдруг всю громаду выросшей перед ним стены. Непреодолимой стены между ними.

А было еще и третье – с тех пор, как начал он вырезать из дерева скульптуру, все сильнее росло ощущение, что он, наконец, встал на свой путь – сделал шаг к своему предназначению. К тому, о котором говорила Птица Пава.

Эта уверенность росла в нём с каждым днем. Как его судьба может сбыться, как в этот путь вплетается любовь к Дарье, он еще не знал. Ветер дул в спину, он смотрел в будущее и чувствовал, как душа наполняется решимостью, и движение вот-вот начнется …

*********

- Дааа… Недурно для мальчишки, весьма недурно, - приказчик смотрел на поставленные Иваном Смирновым, садовником, на его стол игрушки и статуэтки. - Правильно сделал, Иван, что принес показать.

— Это не все еще, Александр Федорович. Смотри, что делал он в последние недели – с тех пор, как в парке-то девку каменную поставили – как умом тронулся. Придет от Степана и до полночи режет в своем углу, всю лучину извел. Но ты посмотри, - отец Бориса развернул чистую тряпицу, и перед приказчиком предстала деревянная, не больше локтя скульптура – девушка в длинной рубахе, руки за головой – мастерства явно не хватало, но поза была схвачена очень точно.

- Ах-ты, черт возьми! Вот это хват! Да это куда лучше всех его поделок из глины, Иван. Это… Отнесу барину сегодня же. В Москву его надо – учиться. Знаешь ли, чем стать твой Бориска может с такими задатками? Это же прямая дорога в мраморщики. А мраморщики – это, друг мой, мастера серьезные, – приказчик весело хлопнул себя по коленям.

Иван низко поклонился, достав шапкой пола:

- Благодарю, Александр Федорович, отец родной. Не ждал такой милости! Благослови тебя Господь!

В тот же день все фигурки из глины и дерева оказались пред очами барина, Николая Васильевича Шатилова. Николай Васильевич пристально следил за появлением талантов среди своих крестьян. И, рассматривая вылепленных и вырезанных Борисом животных, птиц, фигурки людей, а пуще всего – девушку-лебедя, вынес решение быстро – отправлять учиться, не мешкая. И так проглядели – почему не заметили задатки этого парнишки два года назад? Уже бы учиться мог давно!

Искусство мраморщиков в то время было в большом почёте, работы - больше, чем могли справиться. Иметь своего мастера почел бы за удачу любой здравомыслящий помещик. А Шатилов был барином с умом и дальними планами. К тому же он отлично понимал, какой доход ему может принести настоящий мраморщик, а если в ваятели выбьется – и вовсе ладно. Об этом Николай Васильевич тоже мог позаботиться, лишь бы мальчишка оказался талантливым и неленивым.

- Когда подводу в Москву отправляем, Александр Федорович? Через неделю, помнится?

- Собирались через неделю, ваше благородие.

- Бориса орловского, Смирнова то бишь – отправить с подводой. Вспомни, кто делал нам для семейного склепа надгробия? Хорошая мастерская итальянская?

- Кампиони, барин, лучшие в Москве. На Кузнецком мосту у них мастерские. Прикажете ходатайствовать? – приказчик слегка поклонился.

- Напишу лично этим Кампиони – отдадим Бориса в ученики. Позаботься об оплате – мраморщик, ежели мальчишка сможет освоить мастерство, нам полезен будет. И вели прийти завтра после полуденного чая. Посмотрю на него, - Николай Васильевич кивнул, и приказчик с поклоном удалился. А барин еще долго рассматривал чудные фигурки, оставленные у него на столе.

Глава 4. Воля барская

После хороводов и песен на лугу у речки, когда стало смеркаться и на небе появились первые звезды, парни отправились провожать домой девушек. Те же, кто был без пары, сбивались в ватажки, чтобы ещё погулять.

Борис тоже пошел провожать Дарью домой. Раньше такого не бывало – Дашутка убегала со стаей подружек, а они с Васькой и другими ребятами из дворовых, шли домой всей толпой.

Сейчас они отправились в путь не как обычно - по прямой, огородами и задворками, а по улице. Притом – по самой длинной в селе. Борис диву давался, как Дарья не боится бабьих пересудов и идет с ним рука об руку, никого не остерегаясь. Разговора почти не было – он всегда разговаривал мало, а сейчас и вовсе не мог связать двух слов. А Дарья тоже просто шла рядом, и этого было достаточно для счастья.

От темного тына, за два двора от Степановой хаты, отделились две тени – двое парней заступили дорогу. Борис мгновенно понял, что сейчас будет. Обоих он знал – братья Платон и Митька Макаровы жили на той же улице. Задиристые горлопаны и охотники подраться. На Масленицу, когда на льду Раковки сходились дворовые и деревенские, или на Троицу на Шишке, на большом бугре, затевались после гулянки молодецкие сшибки, братья Макаровы дрались зло и умело.

Борис в этих забавах участия не принимал – не потому, что боялся. В трусости и слабости его никто не рискнул бы заподозрить. Особенно после того, как этой весной он остановил за рога разгорячившегося двухгодовалого телка деда Прохора. Телок впервые вышел после зимы из хлева на волю и, обезумев от солнца и ветра, понесся по улице прямо на стайку ребятишек, выкатившихся посмотреть, как пастух выводит стадо. Тогда-то Борис и открыл в себе силу – мгновенно перемахнул через тын, сам не помня, как, ухватил быка и чуть не свернул ему шею. Руки, ободранные до крови, потом болели неделю, и работы делать не мог. Но Степан не серчал – наоборот похваливал, да посмеивался в бороду.

Однако кто-то из Макаровых, верно, на Дарью засматривался – а он, как есть слепой - ничего этого не замечал до сего дня. А надо было. Оба были старше Бориса, но не это его сейчас заботило.

- Даша, иди домой через бабки Анискин огород, - тихо сказал и завёл ее рукой за спину.

- Да как бы не так! Совсем очумели, окаянные бесы! Чего удумали, ироды?

Дарья, только что светившаяся тихой радостью, в один миг вновь обрела черты той огонь-девки, что он знал всегда. Руки уперлись в бока, и глаза засверкали. Борис краем глаза увидел, как она резко наклонилась в сторону и вырвала голыми руками куст крапивы у ближнего плетня.

- Дашка, уйди, не доводи до греха! У нас дело не к тебе, а к этому орловскому недоумку! Нечего ему тут ошиваться – не по себе шапку меришь, иди к своим, дворовым…, - зло процедил Платон.

Борис знал эту манеру – просто так драку никто не начинал, даже Макаровы. Надо же было орловскому дурачку объяснить, за что бить будут. Но сейчас это было, ей-богу, лишним – и так все ясно.

- Улица не купленная, - ответил он спокойно, но внутренне весь собрался – приготовился. - А завидовать грех.

- Чему завидовать, убогий? Дашка ж не дура? Или все-таки дура? Или в людскую избу да к барам в сенные девки захотела? Эй, Дашка!

Борис мельком глянул на Дарью и увидел, как в глазах у нее, кроме злости, закипели слёзы.

- Что, правда глаза колет? – и Митька гадко расхохотался. Вот это было зря. Потому что попал он, конечно, в яблочко – сказал то, чего сам Борис боялся услышать – от Дарьи, от Степана ли, от добрых ли людей.

Именно потому боль и гнев, захлестнувшие его, оказались такими, что Митька сам не понял, как полетел наземь. На Платона Борис ринулся без всякой передышки, но тот был опытный боец и не дал себя свалить так легко. Завязалась драка.

Дарья кинулась к Митьке и начала охаживать его крапивой. Митька вскочил на ноги и, легко откинув Дарью, бросился на помощь брату, по пути выдрав кол из плетня.

- Боря, сзади! – вскрикнула девушка. Борис успел увернуться от подлого удара Митьки, но пропустил удар от Платона. Из глаз чуть искры не посыпались, и он тоже ответил - жестко, почти наугад, но не промахнулся, затесал прямо в скулу. Однако Платон не зря уже несколько лет упражнялся в боях стенка на стенку, и его следующий удар не заставил себя ждать – Борис еще не успел отереть окровавленные губы рукавом. А ударил Платон прямо под дых. И Борис отлетел к плетню.

- Митька, навались! Убьем гада!

Но убить не пришлось. Откуда ни возьмись на загривок Митьки опустилась тяжелая рука, рванула назад и отшвырнула в сторону. Следующий удар пришелся Платону по спине, тот обернулся и получил еще.

Степан Иванович, несмотря на свою седеющую бороду, был поистине силушки богатырской. Очень вовремя он вышел встретить дочку.

- Платон! Митька! Не дай вам Бог еще раз Борьку тронуть – шеи посверну, не погляжу ни на что, - Степану не пришлось говорить дважды – братьев Макаровых, как ветром сдуло.

Борис встал, отряхивая с себя пыль и вытирая кровь, сочившуюся из уголка рта. Дарья кинулась к нему, Степан посмотрел на них и усмехнулся.

- Ну что, дитятки, идите-ка до хаты. Погуляли и будет. Дашка, только, чур, матери ни слова – понятно говорю? – Степан пошел рядом с ними, встряхивая правую руку.

- Понятно, тятенька. Вот те крест, ни словечка, - и перекрестилась. - Но как ты их ринул! Бежали, как зайцы!

Дарья рассмеялась звонким задорным смехом, дуя на обожженные крапивой ладони. Борис тоже улыбался, хоть и давалась эта улыбка втридорога – губы были разбиты, плечо болело – двинул он Платону от души, чуть руку из плеча не вынес. Да и дышать было тяжело - от удара еще не пришел в себя.

- Борис, ты цел?! – навстречу из переулка выскочил запыхавшийся от бега Васька. - Услыхал, что Макаровы тебя подстеречь хотят, я сюда махом… А, вечер добрый, дядька Степан!

Борис кивнул и махнул рукой, мол, не о чем говорить.

- Здорово, Васька! Медленно бегаешь, пришлось за тебя оборону держать – их-то всё ж двое было. Ну, мы втроем-то уж управились. А, Дашутка? - Степан был явно в хорошем настроении.

-Аж руки горят от крапивы, но пусть спина у Митьки, пса брехливого, горит еще больше, - отозвалась Дарья.

- Ничего, Бориска еще подучится, и тогда его и в одиночку сам черт не возьмет, лиха беда начало. Только пальцы, Борис, надо беречь – гончару руки дороги. Я иной раз тоже – со всем сердцем бы вышел на кулачках побиться. А вот держу себя, как коня в узде. И ты держи.

- Благодарствую, Степан Иванович, за науку, - Борис поклонился в пояс. - Я буду помнить.

— Вот и добро, а теперь иди мойся в баню, там и рубаху переодень, и на сеновал спать. Завтра с утра за работу.

- Вася, скажи моим, что я у Степана Ивановича остаюсь – завтра работать рано начинаем, - попросил Борис друга.

- Ладно, скажу, - Васька махнул рукой и пошел вниз по улице к речке. Где-то вдалеке разливалась гармошка и слышалась песня, голоса парней и девушек, редкий лай деревенских собак.

Борис лежал на сеновале и смотрел на звезды: огромное небо было усыпано ими от края до края. Млечный Путь, протянувшийся с юго-запада на северо-восток, казался безбрежной рекой, катившей свои волны из вечности в будущее. Такое же небо он видел три года назад – в лесу, по дороге в Моховое. Тогда он смотрел на эти звезды совсем другими глазами.

*********

- Бориска, я отнес приказчику твои игрушки – он барину покажет. Говорит, учиться тебе надо, на камнереза, по мраморному делу, - отец тяжело опустился на скамью в людской избе.

Борис так и остолбенел – первым порывом было кинуться в свой угол и посмотреть – правда ли нет его поделок и пуще всего – девушки-лебеди. Удержался. Снова столкнулись в сознании и в сердце, смешались мысли и чувства. Учиться? По мраморному делу? Ведь из этого самого мрамора была сделана та дивная скульптура в парке! Это то, чего хотел он! Теперь понимал, что хотел именно этого. И это путь на волю – слышал он от Антипыча, что были такие мастера искусные, которые смогли себе заработать вольную грамоту.

А государь недавно дал право выкупаться с землей на волю – так и назывался тот указ – о вольных хлебопашцах.

Только Борис-то дворовый, какой хлебопашец из него? Ну, да что тут – и он сможет, станет искусным мастером и выкупит себя и Дарью. Да, вот так! И заработки позволят ему смело пойти к Степану – нет, послать сватов, с подарками, и позвать Дарью за себя честь честью! И ни одна душа не скажет, что он безземельный нищий.

Но для этого надо уехать – конечно, уехать. В далекую таинственную Москву, окутанную сказками, – кое-кто из дворовых постоянно бывал там и рассказывал небылицы о красоте города, о его церквях, площадях, садах, дворцах. Уехать надолго – на год или больше? Не видеть Дарью, родных. А вернуться и что? И сможет ли он вернуться?

- Отец! Я смогу вернуться?

- Зачем, сынок? Чего ты тут не видел? Сделай все, что можешь, чтобы стать мастером – накопи денег и выкупись, выкупись на волю. Мы с матерью будем за тебя молить Бога.

Борис встал перед отцом на колени и обнял его. Отец обхватил сына и перекрестил его голову. Мать опустилась рядом с отцом на лавку и заплакала, вытирая слезы кончиком платка.

- Бориска! – в избу вбежал мальчишка – барский казачок. – Барин Николай Васильевич к себе звать изволят. Беги мигом!

Борис вскочил на ноги и поднес руку к губам – губы еще были разбиты. Удивительно, как вовремя братья Макаровы решили показать ему, кто есть кто. Но делать нечего – быстро умылся над лоханью, прошел по волосам деревянным гребнем, переоделся в поданную матерью чистую рубаху, повязал пояс, перекрестился на икону Николая Угодника и вышел за мальчишкой.

*********

- Хорош, нечего сказать! – барин Николай Васильевич сидел за столом в кабинете. Увидев разбитые губы вошедшего будущего мастера, на которого он собрался сделать большую ставку, усмехнулся. Впрочем, мастер ему понравился – высокий, широкоплечий, с серьезными умными глазами. А драки – так то полагается молодым, кровь играет. Николай Васильевич и сам был еще довольно молод.

Борис поклонился. Он впервые был в барском доме, его убранство произвело впечатление.

- Ну, здравствуй, Борис Орловский!

- Здравствуйте, ваше высокоблагородие!

- Ты слепил и вырезал вот это? – барин повел рукой, показывая выставленные на столе фигурки.

- Я, ваше высокоблагородие.

— Это хорошо, Борис, очень хорошо. Грамоте обучен?

- Читать по-писаному умею – отец Ефрем научил. Пишу тоже.

- И это славно. Потому что отдаю я тебя в ученье мастерам-мраморщикам, буду им платить за твое содержание и науку, а от тебя буду ждать отчетов об успехах. Как будет бывать в Москве мой человек, управляющий или еще кто, так через него и передавай. И сам заходить буду, когда случай представится. Учись усердно, Борис. Такой шанс в жизни выпадает один на тысячу.

- Благодарю от всего сердца, век буду помнить доброту вашу. Простите великодушно, барин Николай Васильевич, дозвольте спросить?

- Спрашивай.

- Когда ехать в Москву мне?

- Через три дня подводу отправляем в московский дом, с ней поедешь. Потом приказчик Александр Федорович отведет тебя в мастерскую Кампиони – это итальянские мастера, очень искусные в мраморном деле. Научат тебя работать с камнем, а там посмотрим, что из тебя выйдет. Еще вопросы есть?

Борис покачал головой.

- Хорошо. Собирайся, стало быть. Да помни – трудись и учись на совесть, вина не пей, от дела не бегай. А теперь ступай.

- Слушаюсь, барин, благодарствую, - Борис поклонился и вышел. Судьба, еще вчера предчувствуемая, но неопределенная, менялась так быстро, что он боялся не успеть за нею.

Впрочем, что сейчас ему делать, он знал точно – и поэтому сразу отправился к Ваське на конюшню – рассказать новости.

Васька выслушал очень внимательно и, не в пример своему обыкновению, не перебивал и не насмешничал.

- Что же, Боря, это Пресвятая Богородица и ангелы небесные тебе пособляют – даже не сомневайся. Ты всегда чудной был со своими свистульками…

- Я – чудной?!!

- А то нет? Да только все мастера такие – Антипыч разве не чудной? Или Трифон-иконописец? А не всех отправляют в Москву-то уму-разуму набираться. Так что иди и свечку ставь ко Спасу – чтобы все сошлось благополучно.

- Я всегда хотел научиться делать фигуры так, чтобы похоже было, думал – только бы научиться. А сейчас, когда думаю, что через три дня уеду и год, может, два никого из вас не увижу…

Васька посмотрел на друга с сочувствием и покачал головой.

- Это все из-за Дашки, я знал. Вы еще ничего не знали – а я понял.

- Что еще? Понял он! – Борис резко поднял голову.

- Нечего вскидываться, ты не Вороной и не Верба. Понял я, что люб ты ей и она тебе. Только без заработков не выйдет у тебя никакого сватовства – так что не думай далее, собирай котомку и в путь. Я тут присмотрю, чтоб ни Платон Макаров, ни другой кто за ней не вился.

- За это спасибо, Вася. Только я с Дарьей еще не говорил ни о чем – может, узнает, и не станет ждать меня. Она красавица из красавиц, и невеста с приданым – вон бабы в церкви в ограде говорили - сватать ее готовы за Кольку Мелешкина. Мелешкины дюже хорошо живут. А я дворовый голодранец. Да еще еду невесть куда невесть на сколько, - Борис с горечью посмотрел на друга. Васька только отмахнулся.

- Не говорил – так поговори. Вот свечку поставь и поговори – что зря душу рвать? Про Кольку не думай – это все на воде вилами, один бабий разговор. А дядька Степан не такой, чтоб только на достаток зариться, да и тебя он знает лучше любого другого. Али нет?

- Знает.

— Вот и иди себе, - Васька вошел в денник, отвернулся и начал чистить бок Вороному, - иди-иди с Богом. Потом расскажешь.

В церкви у отца Ефрема было тихо, царил полумрак. У икон теплились лампадки, пахло ладаном и воском. Это было лучшее место, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Борис встал перед распятием – искусный неизвестный мастер сделал фигуру Спасителя на кресте, а художник дивно расписал.

Шатиловы к убранству своей родовой церкви относились со всем тщанием и не жалели на это средств и сил. Борис с самого первого раза, как попал сюда, не мог оторвать глаз от этого образа.

Борис сейчас не молился - мысленно разговаривал с Богородицей. Она всегда казалась ему любящей Матерью, к которой прибегаешь и в горе, и в радости, и в сомнении. Впрочем, сомнительный случай до сей поры был лишь один – продажа их старой барыней Шатиловым. И тогда, по молитве его (Борис был уверен в этом), явилась светлым чудом Птица Пава.

Внутренняя речь лилась, как полая вода по весне. Глаза туманились – Борис поднимал голову, смотрел на серафимов на расписном куполе, и не давал слезам выкатиться. Потом наступил момент тишины – исчезло все, даже ощущение собственного присутствия в мире.

А потом пришло осознание.

Всё правильно, всё как должно быть – нужно сообщить о решении барина Дарье и спросить ее мнения. Что она скажет? Гадать бесполезно, надо просто встать и идти.

*********

Встретились они в глубине сада, у колодца. Словно пораженная громом, замерла она, пока Борис, держа ее за руки, рассказывал все, что с ним случилось с прошлого дня – про отца, про барина, про решение отправить его в ученики мастера-мраморщика, про то, что мраморщики зарабатывают много и он сможет накопить денег на выкуп. Только надо подождать, дать ему время.

- Боря! – она вдруг обняла его и зарыдала. Он обхватил руками ее, прижал к себе и не знал, что еще сказать. Он никогда не умел говорить много, а сейчас слов и вовсе не осталось. Удары сердца отзывались болезненно. Несмотря на всю уверенность в своем предназначении, чувствовал себя виноватым перед любимой.

Дарья вдруг вырвалась из его рук и убежала в хату. Борис кинулся было следом, но остановился – она снова появилась в дверях, слезы текли по щекам, плечи дрожали.

Девушка сбежала с крыльца и вдруг поклонилась в пояс.

- Возьми! – подала сложенную белую рубаху, расшитую дивным красным узором по вороту и рукавам. Он остолбенело смотрел на нее – на рубаху жениха, которую невеста по обычаю дарит на свадьбу.

- Дарьюшка! – шагнул к ней и протянул руки.

- Для тебя ее ткала и вышивала, думала, на нашу свадьбу в ней будешь. Что, дивно? Думал, я только лепить да крапивой драться умею? – она улыбнулась через силу. - Никому больше я ее не отдам, это только тебе, возьми, Боря. Я молиться за тебя буду Пресвятой Богородице, чтобы берегла тебя там…

- Дарьюшка! Стану мастером, заработаю денег и откуплюсь, и тебя откуплю, ты только верь мне! – он схватил ее за плечи и сам не понимал, что почти кричит - никогда так не разговаривал ни с кем раньше.

- Не говори пустого, сам знаешь, что не будет этого. Разве не мастер наш Трифон-иконописец? Кто еще так роспись умеет делать? Его барин пуще глаза бережет, куда ему на волю. Боря! Может, не свидимся более, но ты помни меня, обещай…

- Даша, милая, родная, не говори такого! Я хочу таким мастером стать, чтобы самые сложные заказы делать – как та нимфа в саду у господ, чтобы в самом Петербурге мои фигуры стояли! И тогда я соберу денег на откуп – и себя, и тебя вызволю. Только…

Дарья подняла лицо и смотрела на него так, словно старалась запомнить каждую его черточку. Потом выдохнула и погладила по щеке.

- Ты сказывал про Птицу Паву – знаешь, я ночь сегодня не спала, все думала – может, не привиделось тебе? Может, станешь и взаправду вольным через ремесло свое?

- Даша, я буду работать день и ночь, но сделаю всё. Ты …будешь… то есть, сколько ты готова ждать меня?

Он чувствовал, что сердце сейчас просто выпрыгнет из груди – ответ на этот вопрос был жизненно важен.

- Я буду ждать тебя…, - Дарья смотрела на него, не отрываясь, глаза, влажные от слёз, стали огромными, заполнили собой весь мир, - ВСЕГДА. Становись мастером и возвращайся за мной, Боря.

Борис поднял ее вверх и закружил – камень с души упал, за спиной словно крылья выросли. Оставалось еще одно важное дело.

- Пойдем! Надо с отцом поговорить, - Борис, не выпуская ее руки, пошел впереди. Дарья пошла следом, вытирая слезы.

Степан топил в саду печь, бодро шевеля длинной кочергой уголья. Борис окликнул его, Степан обернулся, посмотрел на них с Дарьей.

- Так… Ну, говори.

Борис встал на колени. Дарья опустилась рядом.

- Отец родной, Степан Иванович! Барин Николай Васильевич отравляют меня в Москву - учиться мраморному делу. Я обещаю, что буду работать не покладая рук и стану лучшим мраморщиком, буду зарабатывать большие деньги, делать статуи для господ в Петербурге. Об одном прошу – не выдавай Дарью ни за кого! Отдай ее за меня! Я вернусь - выкуплю и себя, и ее!

Степан смотрел на Бориса так, словно впервые увидел. Он знал, что ученик малость не от мира сего, но надеялся, что увлечение лепкой псов, кошек, пташек и тёток Матрюшек само пройдет, как приступ детской лихорадки. То, что Борис может стать отличным гончаром и содержать семью в достатке, – тут тоже сомнений не было. Что Дашке он по сердцу – распознал давно, и приготовился. А вот этого Степан не ждал. Учиться в Москву – такого на его памяти не бывало уж лет пятнадцать. Последним отправляли Трифона-иконописца. И это дорогого стоило – ради абы кого барин стараться бы не стал. А раз готов платить за Борисово ученье – значит, и правда, верит, что тот станет мраморщиком.

Он посмотрел на Бориса и Дарью - с ними было все ясно, что тут можно было сказать. Степан шумно вздохнул и махнул рукой. Потом вытер руки о фартук, шагнул вперед, поднял и обнял обоих, и благословил.

*********

Через два дня утром, после краткого молебна, отслуженного отцом Ефремом еще до света, груженые телеги выезжали из имения Моховое. Миновали аллеи, проехали мимо служб, потом прокатили через деревню.

Борис шел пешком рядом с дрожками приказчика, который рассказывал ему о мастерских Кампиони – Александр Федорович знал мастеров и нередко бывал у них, забирал заказы хозяина.

За околицей, когда подвода уже спустилась по косогору, он обернулся. Несколько лет назад, еще мальчишкой, он вместе с семьей подходил к этому новому для него тогда месту. Подходил с опасениями, сомнениями и все-таки надеждой и верой. Сегодня он покидал его с благодарностью и любовью.

Взгляд скользил, стараясь охватить пейзаж целиком – сад, высящийся над деревьями крест церкви, стадо на нижнем лугу. Вдруг от одного из вековых тополей на ближнем холме отделилась женская фигурка и подняла руку в прощальном взмахе. Не было сомнений, там стояла Дарья – тонкая, обрисованная лучами солнца, невыразимо прекрасная и … уже недосягаемая.

Такой он запомнил ее навсегда.

Глава 5. Мастерская Кампиони

Подвода долго пробиралась переулками. Борис смотрел на все широко раскрытыми глазами, даже не стараясь скрыть свое изумление. Никогда раньше и близко он не мог представить такое. Дома, церкви, лавки, люди, лошади, повозки, шум, гомон… Пестрая карусель лиц, одежд, запахи, звуки… Все было незнакомым и немного пугающим. Но в то же время он чувствовал, что сразу впустил Москву в свое сердце, что она захватывает, а эти улицы, сады, мосты – теперь его мир.

«Этот город – мой!» – думал Борис, вдыхая всей грудью московский воздух.

К столичному барскому дому подъехали уже под вечер: их ждали, и задние ворота открыли почти сразу. Борис спрыгнул с телеги и остановился, рассматривая погружающийся в сумерки дом. Был он старый, оштукатуренный, в мягких складках разросшихся жасминов и сирени. Кто-то из лакеев подошел, чтобы проводить его в ту часть дома, где жили слуги, но сперва – в баню. Парень потом смутно помнил, как хлопотала полная кухарка, собирая на стол, как болтали приехавшие крестьяне с московскими старожилами. Но как заснул – вспомнить не мог.

Проснулся от оглушительного колокольного перезвона. Казалось, звуки наполняют весь мир вокруг утренней свежей радостью. Звон ширился, рос, и вдруг резко оборвался. В саду стали слышны голоса птиц и шелест деревьев – тополиные листья уже начинали свой путь в осень.

«Почему тополя всегда так звучат? – подумал Борис, глядя вверх в окно – с пола, где ему вчера постелили. – Почему каждое дерево словно своим голосом разговаривает? У всякой вещи в мире есть душа – у человека, у птицы, у дерева. И у камня она есть, я знаю. Тот белый светящийся мрамор, из которого сделана нимфа, он живет и дышит. Или, может, нимфа жила и дышала в нем, пока мастер не выпустил ее на волю? Захочет ли мрамор говорить со мной?»

На черной кухне уже вовсю пыхтели чугунки, а на столе стоял самовар. Расторопная рыжая девчонка, помощница кухарки, пекла блины, ловко скидывая один за другим на чистое полотенце на столе.

– Чего стоишь? Садись и бери ложку. Александр Федорович проснулись уже, завтракать изволят. Покончат с чаем и поведут тебя на Кузнецкий мост сдавать, – девчонка, одной рукой помогла блину скатиться со сковородки и тут же стала большой поварешкой наливать новый. Борис с интересом смотрел, как ловко она крутит сковородку, заставляя тесто течь по кругу.

– Как зовут-то тебя?

– Зовут зовуткой. А величают Марьей, – она сверкнула зелеными глазами, и еще один блин полетел в румяную стопку на полотенце.

Борис тихо рассмеялся – опять напоролся на девчонку, которая за словом в карман не лезет. И вздохнул… Помотал головой, отгоняя мысли, ни к чему про это думать. Впереди то, чего он ждал, наверное, всю жизнь – работа мраморщика. Какая она на самом деле?

*********

Лавка мраморных дел мастеров Кампиони выходила прямо на Кузнецкий мост. Этой удаче Сантин Петрович был обязан долгой и успешной работе по украшению Тверского казенного дома, что занимал генерал-губернатор Москвы. Сейчас он арендовал площади у Тверского архиерейского подворья и обустроился здесь прочно.

В лавке были выставлены образцы всего, что делалось в мастерской: украшения для каминов, барельефы, капители колонн, надгробные плиты, чаши, вазы, рамы для зеркал. Здесь же стояли садовые и мемориальные скульптуры из алебастра. Борис остановился перед бронзовой статуей девушки. Покрытая драпированной тканью голова её склонилась в тихой печали. Мастеру удалось передать скорбь утраты, и этому настроению подчинялось всё: поза модели, текучие складки материи, холод и тоска металла. Он мог бы, наверное, целый день смотреть, но приказчику было недосуг:

– Пойдем, Боря, успеешь еще насмотреться – ты здесь теперь надолго.

Мастерская была просторным помещением с большими окнами. В углу по диагонали от двери стоял огромный стол хозяина – Сантина Петровича Кампиони. Позади расположились полки, заставленные моделями, книгами, инструментами.

Сантин Петрович был на хорошем счету у московской аристократии. Знали его мастерскую и во всех ближайших губерниях – надгробные памятники с клеймом Кампиони можно было увидеть на городских кладбищах крупных городов вокруг столицы и в фамильных склепах в дворянских усадьбах. Мастерская также брала большие заказы по отделке интерьеров столичных домов и храмов. Попасть в ученики к Кампиони было непросто. Сантин придирчиво отбирал тех, кому готов был передавать свои умения. Сейчас учеников у него было четверо, а кроме них работали подмастерья: удары молотков и характерные звуки резца, прокладывающего путь в камне, запах мраморной пыли, глины, воска и металла наполняли мастерскую. Борис вдыхал этот воздух и чувствовал, как сердце наполняется радостью.

Увидев входящих, Сантин поднялся со своего места и с открытой улыбкой поспешил им навстречу. Борис понял, что они с приказчиком давно друг друга знают.

– Доброго здоровья, Сантин! Как всегда в трудах. Над каким заказом сейчас работаешь?

– Рад видеть тебя Алессандро, давно ты не захаживал. У нас, хвала Мадонне, большая работа в палаццо Разумовских – барельефы, камины, украшения. Рук не хватает. А это тот самый юноша, о котором писал уважаемый Николай Васильевич? – взгляд внимательных темных глаз остановился на Борисе. Тот стоял на почтительном расстоянии, позади Александра Федоровича, с котомкой в руках. Борис поклонился, дивясь незнакомой манере речи. Сантин прекрасно говорил по-русски, но легкий мягкий акцент Средиземноморья выдавал чужеземца.

– Он самый. Борис. Проморгали мы его, что и говорить, – парню шестнадцатый год пошел – как раньше не заметили, сам не знаю. Но способности есть, а главное – трудолюбив и голова светлая, – Александр Матвеевич сделал Борису знак подойти.

Борис приблизился и низко поклонился мастеру. Сантин рассмеялся:

– Не надо, Борис, мы люди ремесла, и у нас тут запросто. Твой барин выказал желание отдать тебя ко мне в ученики, но я беру не всех. Нынче время и силы дороже золота. Пойдем, покажи мне, что ты делал уже. Что так впечатлило Николая Васильевича, – Сантин повернулся и на ходу отдал распоряжение одному из учеников сбегать за самоваром.

Стол Сантина был завален эскизами, клубками проволоки, стояла на водяной бане миска с воском. Он расчистил пространство, и Борис осторожно начал доставать из котомки переложенные тряпицами фигурки из глины. С сильно бьющимся сердцем стал расставлять, придирчиво глядя на свою работу. Сочтет ли итальянец его достойным учиться у него? После увиденного в лавке все, что он делал, казалось просто неумелыми поделками. Но деревянную нимфу, хоть и она померкла перед всем, что он увидел, приберег напоследок.

А Сантин, наоборот, почему-то с одобрением смотрел на выстраивающийся перед ним ряд глиняных статуэток. Ученик, посланный за самоваром, принес его, держась за горячие ручки натянутыми рукавами рубахи, и поставил на стол в стороне.

Борис достал деревянную скульптуру. Сантин Петрович взял в руки нимфу и долго рассматривал со всех сторон, водил пальцами по линиям дерева. Александр Федорович чутко следил за его настроением: увидит ли мастер в Борисе искру?

Сантин поднял глаза на юношу и улыбнулся:

– Откуда взял мысль о девушке-птице?

Борис переглянулся с Александром Федоровичем.

– Из головы.

– Из своей? – глаза Сантина вспыхнули веселыми огоньками, и морщинки разбежались, как лучики. – А похожа на Венеру Анадиомену…

– У барина в парке поставили нимфу из мрамора, я все смотрел-смотрел на нее. А потом однажды увидел… живую девушку. Она купалась в реке, вышла и стала отжимать волосы. И рукава были, как крылья лебедя. Тогда я понял, как надо резать, нашел подходящее дерево…

– С какого раза так получилось? Много дерева извел?

– Много. Дюжину раз переделывал…

– А эскиз рисовал?

– Рисунок? Нет.

Сантин ошеломленно посмотрел на Бориса. Потом на Александра Федоровича. Потом погладил по голове девушку-лебедя и осторожно положил на тряпицу на столе.

– С глиной давно ли работаешь?

– С детства. Я у гончара подмастерьем был.

– Ясно. Никогда не лепил на каркасе?

– Как?

– На проволоке, вот так, – и Сантин, встав, достал с широкой полки сплетенную из проволоки в локоть высотой фигуру человека.

– Никогда такого не видывал, – Борис с интересом рассматривал проволочный каркас. Удивительно, но внутренним взором он видел, какая статуэтка появится на основе этого сплетения железных нитей, настолько было в этом «скелете» передано движение.

– Так… Хорошо. Передавай Николаю Васильевичу, Алессандро, что я беру этого Бориса в ученики. Думаю, что при должном усердии он быстро освоит дело.

– Благодарю, Сантин Петрович! – Борис еле удержался от земного поклона. Сердце билось гулко и готово было пойти в пляс, а руки дрожали. Неужели случилось?! Борису вдруг захотелось обнять весь мир, он шумно выдохнул и посмотрел на мастера сияющими глазами. Сантин понял его ощущения, и это ему понравилось – он любил людей, способных на сильные чувства. Считал, что без страсти с камнем делать нечего.

– Ну-ну, юноша, все только начинается. Ступай с Иваном, устраивайся – только… Иван у нас… как это? В общем, палец в рот не клади, руку отхватит. Впрочем, тут все с характером, привыкай.

Иван был по виду ровесник Бориса или чуть старше: худой, высокий, жилистый, с копной спутанных светлых волос и насмешливыми серыми глазами, умевшими в мельчайших деталях запоминать все, что увидели. От Ивана шло напряжение, и Борис чувствовал, что с ним ухо надо держать востро.

– Откуда ты, парень?

– Из Орловской губернии, Николая Васильевича Шатилова дворовый человек, Борис Смирнов.

– Крепостной что ли? – Иван вскинул на него взгляд и усмехнулся.

Борис кивнул. Ну, крепостной, что с того, было бы чему удивляться.

– А ты нет?

– Я нет, отец мастеровой у меня, каменщик. Но здесь еще двое у нас крепостные – Илья и Митрофан. Уже три года учатся. Сейчас Сантин им начал платить – научились ремеслу, заказов много.

– Статуи делают?!

– Эк маханул – статуи! Чтобы статуи делать, надо десять лет мрамор рубить, а то и больше. Сантин с малолетства учился – отец у него тоже мастер, и брат. Круглые статуи тут у нас лепит только он сам. Да и заказов на них мало – только если князь какой или граф захочет. А так по образцам рубим.

– Погоди, ты сказал, Сантин лепит сначала, а потом высекает?

– А ты как думал? Сначала рисует, потом скелет из проволоки, потом на нем лепит, а потом уж и до камня доходит. Но высекать – это у нас еще подмастерья могут. Он потом за ними подчищает, конечно. А лепить… Из учеников рисует и лепит людей только Марко.

– Марко?

– Родственник Сантина, итальянец, вон сидит у окна, справа, – Иван показал в сторону окна. – А ты умеешь рисовать?

– Узор для резьбы по дереву или для кувшина смогу. Людей почти не пробовал.

– А как же ты ту фигурку сделал? – Иван удивленно поднял брови – он видел, как Сантин рассматривал Борисову работу.

– Сам не знаю. Увидел и стал резать, – просто ответил Борис.

– Вот ты чудной! Хочешь статуи делать?

– Хочу. А ты разве нет?

– Да на кой они мне? Статуи заказывают нечасто, а учиться надо ого-го. Я хочу делать ходовой товар и деньги зарабатывать.

– Ходовой товар?

– Ну, украшения для барских домов, каминные полки там, капители колонн, подсвечники мраморные, искусственный мрамор опять же, урны и плиты для могилок с надписями – такой-то и такой упокоился. Люди умирают каждый день, хорошее доходное дело. На надгробиях одних можно жить припеваючи.

Борис ошеломленно посмотрел на него: жить припеваючи на надгробиях? Иван смерил его ехидным взглядом, как бы говоря: да, этого еще обтесывать и обтесывать.

Через мощеный булыжником широкий внутренний двор он привел Бориса в комнату, где жили ученики. Помещение было довольно просторное, без кроватей, спали на полу. Угол занимала беленая русская печка.

– Мы живем здесь. Сантин дотошно подбирает учеников, но если взял – считай, ты в семье. Тебе, не знаю уж почему, повезло. Может, барин твой платит втридорога. Нас он всех испытывал по несколько месяцев. Сюда манатки кидай, – Иван показал Борису место.

– Почему ты ремесло отца не продолжаешь? Каменщики – хорошее дело.

– Да потому что мраморщики зарабатывают больше каменотесов, парень. Хочу освоить эту науку и обогнать итальянцев, – Иван искоса глянул на Бориса, проверяя впечатление. Борис не подвел: удивился, как и полагалось.

– Обогнать итальянцев?

– А… ну ты ж только из лесу… Стало быть, не знаешь, что все лучшие богатые заказы по мрамору итальянцы берут. Наши баре помешаны на иноземцах. А потому, как украшать дворцы и парки, – так это к Кампиони и другим таким же. Я хочу зарабатывать не меньше. А лучше больше.

– Тебя взаправду только деньги волнуют? – Бориса начинало раздражать это снисходительное отношение, в котором звучала непонятная ему нотка зависти.

– Нет. Еще девки, – Иван расхохотался. – А тебя?

– У меня невеста есть, – ответил с достоинством Борис, и тут же встретил насмешливый взгляд Ивана.

– Ого! Красивая? Вот такая?– Иван изобразил руками пышные формы женской фигуры.

– Мне хороша, а другим дела нет, – Борис почувствовал, что злится, но вдруг понял, что Иван это все нарочно, просто пробует его «на зуб», а он, как маленький, поддается.

– Хорошая девка – это хорошо, повезло, значит. А зовут как?

– Зовут зовуткой, – парировал Борис, добром вспомнив девчонку с кухни, и посмотрел с вызовом. Иван сделал вид, что испугался, и поднял руки в знак примирения.

– Да ладно, чего ты? Прям, как Марко, он тоже – чуднее некуда, когда про девок заговоришь с ним. А сам рисует их без конца, думает, никто не видит. И в бани Серебрянические на Яузу даже ходил, охальник.

– Куда ходил?

– Ну, тебе это ни к чему, у тебя невеста есть. Пошли, праведник, мрамор будем смотреть.

Борис улыбнулся и последовал за Иваном на улицу под навес, где на выстеленной досками земле стояли глыбы камня. Одна, большая, белая, похожая на куб, привлекла его внимание своим внутренним светом. Казалось, массив живет и дышит, лучи солнца пронизывали его, высвечивая потоки силы внутри. Борис положил на него руки и закрыл глаза. Словно волна тепла прошла по пальцам, ладоням, коснулась сердца. Перед глазами вдруг снова закачались ветки Древа, а на них чудесная Птица Пава: «Станешь свободным!». Да, это он! Из такого камня была сделана статуя в барском саду, с которой все началось. Он нашел его. А, может, себя? Из такого камня он бы хотел вырезать девушку-птицу, его Дарью.

– Каррарский мрамор, самый лучший в мире. У тебя верный глаз, – Иван хлопнул Бориса по спине, – но рубить такой камешек тебе еще нескоро придется. Он дорог, и Сантин с ним работает сам: делает статуи и барельефы для барских дворцов. А мы режем и рубим вот этот, этот и этот – попроще. Смотри, тут много осколков и испорченных кусков. Возьми вон тот, будешь на нем пробовать резать. Идем, потом еще посмотришь. Сейчас надо работать, дневные часы дороги, пока солнце светит.

Когда они вернулись в мастерскую, Александр Федорович уже прощался с Сантином.

– Борис, оставляю тебя в руках Сантина Петровича. Будь здоров и трудись честно, – Александр Матвеевич потрепал Бориса по плечу и вышел. Сантин пошел проводить гостя. Иван забрал самовар и тоже исчез.

*********

А Борис остался один посреди мастерской на виду у всех – это было довольно странное ощущение. Оказаться в центре внимания, как корова на торгу, – приятного мало. Сантин вернулся, все опустили головы, и руки вернулись к работе.

– Ну что ж, Борис. Рисовал ли ты что-нибудь, кроме узоров на горшках и кувшинах? – Сантин говорил, не ожидая ответа, а сам уже достал кусок картона, карандаш и уголь. – Наше дело начинается с рисунка. Вот, иди сюда, нарисуй что-нибудь из этих орнаментов. Как решишь, что закончил, – покажи.

Борис взял себе табуретку и сел возле стены, где были собраны образцы мраморных отделок. Да, это было похоже на резьбу Антипыча, это он мог нарисовать. А вот дальше на высокой подставке стоял бюст мужчины – голову украшал венок из листьев, а плечи были задрапированы тканью, сколотой круглой булавкой. Борис передвинулся так, чтобы было лучше видно. Однако вверху листа все-таки быстрыми штрихами зарисовал три узора кромок с мраморных зеркальных рам, выполнив задание мастера.

Потом выдохнул и все-таки начал рисовать голову. Кто этот человек? По одежде – из тех же, что и девушка в саду. Но тут он очень ясно вдруг понял, что этот – не фантазия. Человек в венке когда-то жил на свете, ходил, дышал и… управлял людьми. А кого-то даже посылал на смерть. Как он это понял, Борис и сам бы не сказал.

– Аааа, ты из тех, кто стремится к большему, – с Цезаря начал. Мне это нравится, – Борис вздрогнул, оглянулся и поднялся на ноги. Сантин подошел сзади и, наверное, какое-то время уже наблюдал за его работой, а он так увлекся, что не услышал шагов.

– Узоры я уже нарисовал, вот.

– Вижу. Но рисовать людей – не то же самое, что листья или орнамент, особенно с натуры. Лицо делится на три части: лоб и волосы – верхний ярус, глаза и нос – средний, рот и подбородок – нижний. Вот, смотри, – Сантин взял карандаш и начал быстро набрасывать голову Цезаря. Борис во все глаза смотрел на его смуглую руку, легко двигавшуюся по листу бумаги. Сантин рисовал крест, потом круги и из этих простых фигур выстраивался каркас лица. Затем начинал наращивать плоть и постепенно, набирая деталь за деталью, на бумаге проявлялся объемный рисунок.

– Видишь? Для ваятеля умение рисовать – главное. Это основа всего. В любое освободившееся время твое дело – рисовать. Потому что без рисунка со скульптурой не справиться. Эскиз – скелет для изваяния. Только после него мы работаем и с проволочным скелетом, и с воском. Нужно знать, что внутри, чтобы затем вырастить тело.

– И с мрамором так же?

Сантин посмотрел на Бориса и усмехнулся.

– Ловишь мысль налету, Борис. Нет, с мрамором как раз все наоборот – как говорил Микеланджело, делая скульптуру из мрамора, ваятель отсекает все лишнее и выпускает из камня существо, которое в нем сокрыто. Но вначале – все равно эскизы.

– Кто такой Микеланджело? – Борис почувствовал, что в словах, которые сказал этот неизвестный ему человек, содержится именно та истина, которую он чувствовал в барском саду, когда смотрел на нимфу.

– Величайший из всех ваятелей, флорентиец, мой соплеменник. Он жил давно, но мы все ничего бы и сейчас не стоили без него. Иди, я покажу рисунки с его статуй, – Сантин подошел к полке позади его стола и достал папку с рисунками. – Это рисовал мой отец, Пьетро, еще в Италии с работ самого Микеланджело.

На стол одна за одной ложились зарисовки – Давид, Мадонна Скорбящая, День, Ночь…

Борис смотрел, затаив дыхание. И вдруг понял, как и почему в страшных быличках, которые бабы так любили рассказывать в темноте на завалинке, дураки продают душу дьяволу. Раньше не понимал, а сейчас, глядя на эти рисунки, понял. Он бы не задумываясь пожертвовал бессмертием души, чтобы высечь в мраморе то, что увидел на этих эскизах! И неважно, что к мрамору он еще ни разу не прикоснулся резцом.

Подумал и вдруг ужаснулся. «Возьми мое перо – рожденному летать оно принесет бессмертие!». Не выдержал и закрыл лицо руками.

Сантин, наблюдая впечатление, произведенное на молодого человека, проницательно покачал головой. Да, этот парень стоил того, чтобы в него вложиться. Чутье подсказывало, что из всех его учеников, не считая Марко Санторо, до скульптура дорастет именно он.

«И надо учить его, значит, как ваятеля. Однако и дело стоять не должно, в конце концов, тут у меня не Академия художеств, а мастерская, которая кормит себя сама. Князь Голицын собирается дать заказ… Что ж… Значит, будем искать золотую середину», – Сантин улыбнулся своим мыслям.

– Илья! – на голос Сантина обернулся высокий парень с темными волосами, собранными в хвост. – Пусть Борис смотрит, как ты работаешь над каминной полкой, покажи ему приемы и инструменты. Иди, Борис, Илья хорош в резьбе, сейчас тебе нужно стремиться постичь его умения. До искусства тебе еще далеко. Пока просто наблюдай и запоминай. Сядешь вот там, между ним и Марко. У Марко можешь смотреть рисунки и как лепит, он в этом тоже хорош.

Борис увидел возле окна за столом юношу своего возраста, лепившего фигуру ангела. Марко казался хрупким, с тонкими запястьями и длинными пальцами. Он поднял голову от модели, которую делал, и кивнул:

– Buon giorno, я Марко. А ты Борис? – ударение в имени он поставил неверно, это звучало забавно.

– Борис, Боря, да. Можно посмотреть? – парень хотел было шагнуть в сторону итальянца, но Илья опустил руку ему на плечо раньше, чем тот ответил.

– Сюда посмотри. Сначала стремись постичь мои умения, как учитель сказал, до нашего гения тебе еще расти и расти. Верно говорю, Марко?

Марко пожал плечами, явно не желая поддерживать такой тон беседы. С Борисом они обменялись взглядами как двое людей, понявших друг друга. Итальянец слегка кивнул: мол, потом поговорим, и вернулся к своему воску.

Илья сел за верстак, а Борис встал позади и стал смотреть.

После пережитого впечатления от экскурсии по мастерской, разговора с Иваном и, конечно, Сантином, после ощущений от мрамора и всего обрушившегося на него счастливого и волнующего, наблюдение за монотонной работой Ильи успокаивало. Резцы, молоток, зубило, всякие другие инструменты, когда и что надо брать и как это все работает – казалось, Илья совершенно не задумывался над тем, что делает. И, между тем, кромка полки украшалась узором.

Да, так научиться тоже не вдруг сможешь, но Борис знал, что непременно научится. Научится, и от узоров и орнаментов перейдет к рельефам и статуям. Он не сомневался, что так и будет.

*********

Ночью, лежа на полу в общей комнате, он мысленно вернулся к эскизам, которые показал мастер. В каком виде возможно бессмертие? Вот тот флорентиец смог его достичь – даже спустя века, просто глядя на рисунки с его статуй, Борис чувствовал в них красоту и истину.

Бессмертие души и бессмертие будущих творений у него в уме и сердце не разделялось. Значит, мысли о дьяволе – морок, дым. Искусство – разве не от слова «искус»? Но разве могла быть искушением та Богородица, что держала на коленях снятого с креста Спасителя? Никогда еще он не задумывался, насколько глубоко можно погрузить человека в осмысление изображенного ваятелем. Разве такие чувства вызывает скульптура Христа на кресте в храме у Шатиловых? Что-то совсем на других уровнях души затрагивали работы этого Микеланджело. Сколько мыслей и чувств рождал рисунок с Богородицы Скорбящей через переданные мастером чувства и мысли… Каким бы было счастьем увидеть эту скульптуру воочию!

На следующий день Сантин и зашедший в гости к брату Николо Кампиони вместе рассматривали статуэтку девушки-лебедя.

– Говорит, без эскиза вырезал.

– Да, это заметно. Но понимание есть, и рука твердая. Конечно, дерево - это не мрамор. Однако удача улыбнулась тебе, Сантино! За такого ученика я бы Шатилову сам платил, – Николо рассмеялся и потер руки.

Глава 6. Призвание

Осень закрутилась, как карусель. Каждый новый день начинался в мастерской рано утром и заканчивался поздним вечером.

Работа с камнем, который оказался совсем не таким, как глина и дерево, была трудной. Илья периодически бил по рукам за неправильно проложенные линии и заставлял заново шлифовать образцы. Он был старше всего на год, но учился уже давно и потому уже хорошо освоил технику работы с камнем.

А потом снова и еще тысячу раз – резьба, обточка, виды мрамора и других отделочных камней. Формы изделий, основы композиции. Разбитые в кровь руки, постоянная усталость и чувство голода. Кормил их Сантин вполне прилично, но прилагаемые усилия и постоянное восприятие нового забирали очень много сил.

Однако мастерская постепенно становилась домом, а ее ученики и подмастерья чем-то вроде семьи, как и говорил Иван.

Борис вытер лоб тыльной стороной руки и посмотрел вокруг. Он поднимал голову только чтобы глаза немного отдохнули от постоянного напряжения и мраморной пыли. В момент работы с камнем думать о постороннем не мог – считал на вдохе и на выдохе, как учили. Но пока взгляд блуждал по комнате, мысли шли сплошным потоком. За время, проведенное здесь, он успел увидеть столько разных людей и столько подходов к жизни, хоть и делали все вроде бы одно и то же.

Вот Митрофан – спокойный и добрый парень, крепостной из Новгородкой губернии. Он умел очень аккуратно и быстро выполнять простые заказы, за что и платили ему сполна. Всегда был доволен собой и людьми вокруг, никогда не скупился на помощь и благое слово. Иногда он от души подсказывал Борису, что и как поправить, как сделать лучше. Митрофан не горел идеей выкупиться на волю, просто прилежно учился и работал, стараясь как можно лучше выполнять задания Сантина. Он знал, что на оброк и сверх оброка постепенно сможет зарабатывать. И работа для него всегда будет – не всем барельефы и статуи делать, кто-то должен просто хорошо резать обычные вещи, на которые постоянный спрос.

Иван был другим. Язык у него мёл не хуже помела, и все мысли, казалось, были о девушках. Но при этом рука твердая и глаз точный, и хватка в работе. Он никогда ничего не подсказывал: доходи сам, за спрос не платят. У него Борис учился совсем другому: умению быстро отвечать на колкости, не давать себе злиться по пустякам и в любых обстоятельствах находить забавную сторону. Иван был постоянным соперником Марко – сына покойного друга Сантина Петровича и лучшего рисовальщика среди них. Иван не мог смириться с превосходством молодого итальянца, и между ними то и дело возникали перепалки.

Именно с Марко подружился Борис по-настоящему. Его рисунки, модели, работа с мрамором вдохновляли постоянно совершенствоваться и рисовать каждый свободный миг. Борис безошибочно чувствовал в нем тот же огонь, что горел в нем самом. А кроме этого, по каким-то неуловимым признакам понял, что и взгляды на жизнь у них, таких разных во всех отношениях, очень схожи. Уважай старших, ищи в людях хорошее, не болтай без дела, работай по-настоящему, люби то, что делаешь. И – стремись к большему. С Марко было легко. И хоть он говорил по-русски неважно, а Борис не знал итальянского, они с каждым днем понимали друг друга все лучше.

Однажды рано утром он вошел в холодную мастерскую, думая, что будет первым и сможет порисовать. Но Марко уже сидел возле чуть начавшего светлеть окна. Услыхав шаги, он обернулся и быстро смешал на столе несколько эскизов. Борис почему-то в этот миг вспомнил себя в людской избе, когда резал из дерева Дарью.

Дарья! Жизнь, наполненная постоянным незнакомым трудом, от которого, казалось, мозоли натерлись не только на руках, но в самом сознании. Постоянное усвоение и осмысление нового: чужого языка, отношений между учениками, мастером, подмастерьями, заказчиками, поставщиками. Москва, которая захватила его душу в плен - с первого взгляда на ее золотые купола, словно парящие в воздухе. Мысли об огромном новом мире художников и ваятелей. Сантин, когда бывал расположении духа, работая над каким-нибудь рельефом, любил рассказывать ученикам о великих мастерах своей далекой родины. Так в сознании Бориса появились, как герои былин, сказочные и недосягаемые Чимабуэ, Джотто, Вероккио, Донателло, Леонардо да Винчи, Рафаэль Санти, Бенвенуто Челлини и Микеланджело.

Истории о создании статуй, барельефов, фресок, картин, которые он никогда не увидит, но которые просто были в этом мире, об Италии и Петербурге – все это наполняло душу радостью, но так выматывало, что вечером он засыпал, как убитый. Проваливался в черноту и не видел Дарью даже во сне, словно осенние дожди смыли угольный рисунок с листа… А ведь прошло всего-то три месяца, что будет дальше? Жизнь начала расходиться, как кусок полотна, который разрывают надвое…

Он уже успел осознать, что никто из старших подмастерьев не женат, да и сам Сантин недавно только обзавелся семьей – двое его сыновей были совсем еще маленькими. А Сантину, страшно сказать, уже почти тридцать! Чего ждать в таком случае Борису? Он понимал теперь, что его цель – накопить денег на выкуп - может оказаться значительно труднее, чем думалось в начале. Несомненно, он будет мраморщиком. Ради этого он был готов работать не покладая рук. Но сделается ли он свободным человеком?

И все-таки, если бы его спросили, хотел ли бы он вернуться в Моховое и стать просто гончаром, что бы он ответил? Он знал, что не мог вернуться, потому что целью барина было сделать из него мастера и зарабатывать на его труде. В первом их цели совпадали. Но также Борис чувствовал, что после всего, даже того немногого, что он уже успел увидеть и понять, он бы не смог быть счастливым без мрамора. Даже с Дарьей.

***

Кампиони были верующими. Сантин с семьей не только сам не пропускал воскресных литургий в Сен-Луи-де-Франсе, но и учеников и подмастерьев наставлял ходить в храм: «Шесть дней работай, а седьмой – Господу Богу твоему».

Борис любил воскресенья – они с Марко, каждый после своей службы, вместе шли гулять по Москве.

– Смотреть на дворцы и их убранство, на украшения храмов, на гуляющих людей и их манеру двигаться – это тоже наука, – любил повторять Сантин. Но не питал иллюзий – точно знал, что эти уроки выучить смогут немногие.

В тот день было холодно и сыро. Белые хлопья валили с молочного неба, ложась пушистым покрывалом на крыши, ступени, заборы, на ветки больших деревьев. Борис успел замерзнуть в своем тонком зипуне, пока ждал Марко возле католической церкви. Наконец аббат Сюрюг закончил проповедь, и люди стали выходить. На ступенях храма он увидел Сантина с женой и сыном на руках, чуть позади разглядел его брата Николо. Рядом с ним шла высокая стройная девушка: Борис поразился не столько семейному сходству, сколько красоте юной итальянки. Братья Кампиони задержались за разговором. И тут Борис увидел Марко, вырвавшегося из храма и ищущего кого-то глазами. Словно почувствовав взгляд, девушка обернулась. Борис не видел ее лица, зато увидел лицо друга, этого было достаточно.

Через несколько минут Кампиони ушли, а Марко, разглядев Бориса, стоявшего возле книжной лавки, подошел и тронул его за рукав.

– Она дочь Николы? – Борис готов был себе язык откусить, но вопрос вырвался сам. Марко чуть замялся, а потом улыбнулся светлой улыбкой.

– Камилла Кампиони, да. Ты догадался о моем секрете? Не буду просить молчать, знаю, что ты и сам никому не скажешь.

– Говорить-то не о чем, – Борис посмотрел на Марко, который, казалось, излучал свет. Счастье, как кашель - утаить невозможно. – Это ее ты рисуешь, когда думаешь, что никто не видит?

– Была б моя воля, я бы рисовал всю жизнь только ее!

– Да, это мне понятно…

– Девушка-лебедь – твоя любимая? – Борис не удивился тому, что Марко тоже все понял.

– Невеста. Даша ее зовут, Дарья.

– Да-ша… Какие у вас странные все-таки имена… Красавица?

Марко спросил вроде то же, что в первый день Иван. Но это было совсем не то же. И поэтому Борис ответил не так же.

– Краше нет. Знаешь, Марко, я уехал, и с тех пор от нее никаких вестей. Пишу раз в месяц барину и ей посылаю рисунки и письмо. Она не знает грамоты, но я просил отца Ефрема читать ей. Почему она не отвечает? – никому, кроме Марко, он этого сказать не мог.

– Я думаю, надо подождать. И потом – откуда ты знаешь, ехал ли кто-то с оказией от вас сюда за это время? А, может, она не смогла вовремя узнать, кто и когда поедет. Или человек был неподходящий. Вот и не передала ничего.

Борис удивленно посмотрел на друга: такая простая мысль почему-то не пришла ему в голову.

– Не надо уныния, Борис. Мрамор – камень, и он… как это… любит тех, у кого стальной хребет. Чтобы с ним справляться, нужно справляться с собой.

– Говоришь почти как Сантин. Он сказал, что не только ты высекаешь из мрамора фигуру, но и мрамор в это время обтесывает тебя.

– Да, я это понял, когда начал рубить мрамор. И все-таки…

– Что?

– Все-таки краски гораздо живее и теплее. Когда я рисую, я по-настоящему передаю то, что чувствую. А камень чужой и холодный, его нужно преодолевать.

– Это мрамор-то холодный? Да он иногда теплее, чем моя рука!

Марко и Борис посмотрели друг на друга и рассмеялись. У каждого был свой мрамор. Некоторое время шли молча. Потом Борис все-таки спросил:

– Ты женишься на ней?

– Ничего другого так не хочу. Но чтобы жениться на ней, надо стать мастером и зарабатывать, достойно кормить семью. До мастера мне еще очень далеко, а Камилла уже…

Марко задумался, подбирая слово.

– На выданье, – Борис знал, о чем говорит.

– Как ты сказал?

– Такая пора, что могут посватать.

– Да! Вот именно. Могут! И посватают: во-первых, она красавица, а во-вторых, небедная, Николо обеспечит ее будущее. Слушай, Борис, а как ты договорился с отцом невесты, чтобы она ждала?

– Сначала с ней договорился, а потом у отца попросил. Я у него подмастерьем был, Степан Иванович меня хорошо знает. Сказал, что буду день и ночь работать, стану мраморщиком, заработаю денег и женюсь. А что еще можно было сказать?

– И он согласился? Точнее – почему он согласился?

Борис задумался. Тогда, дома, в Моховом, все казалось очень естественным – он будет мастером, только надо подождать.

– У нас мало кто едет в Москву в люди, барин выбрал меня. Наверное, Степан счел, что я стою того, чтобы она меня ждала.

– Вот же черт! Ты стоишь, это точно, раз барин выбрал тебя. А вот стою ли я? Для отца твоей Даши, значит, твое ученье здесь – это выгодно. Дочь выйдет за мастера, достаток, жизнь лучше, чем если бы ты оставался гончаром. Но для Николо я совсем другое – меня Сантин учит и кормит по доброте сердечной, в память о дружбе с отцом. И за душой у меня ни гроша. Мастером я стану, а вот хозяином собственной мастерской… Вот же черт…

Марко слепил снежок и запустил его в ворота большого дома, снежок влепился в плоскость и разлетелся белыми брызгами. Борис впервые видел друга таким. Сначала казалось, что их ситуации с Марко совершенно одинаковые. Но сейчас он начал понимать, что даже с виду похожие вещи и события могут на самом деле иметь существенные различия.

***

Вечером накануне Рождества в мастерской царил веселый кавардак. Сантин рассказал о новой большой работе, к которой после праздника планировал приставить каждого.

Заказчику мечтались барельефы со сценами из античных мифов, предполагавшие обнаженную натуру. Эта новость и после ухода Сантина продолжала будоражить умы, вызывая оживление и споры между учениками и подмастерьями: кто будет высекать, лепить, а для начала – рисовать эскизы. По сюжету на одном из рельефов должно было явиться рождение Венеры из морской пены. Копировать было не с чего, заказа такого пока не случалось. Рисовать эскизы, кроме Сантина, мог Джованни Манчини – старший подмастерье и правая рука хозяина мастерской. Джованни уже достиг того уровня, когда Сантин мог ему поручать сложные работы.

В конце концов Иван, бывший сегодня в ударе, вспомнил про Марко, которого не упускал случая зацепить.

– Марко, а Марко?

Борис налету поймал мысль, вспыхнувшую в дерзких серых глазах:

– Не начинай!

– Помолчи, Боря, – отмахнулся Иван. – А ты когда в бани на Яузе ходил, эскизы-то рисовал ведь?

Все присутствовавшие изготовились получить удовольствие от намечавшейся перепалки. Всем давно не терпелось заглянуть в эскизы Марко, но никто пока даже краем глаза ничего не видел. Но итальянец не успел ответить, за него, как старший, вступился Илья:

– Ты вроде на дурака не похож, Ваня, а мелешь чушь. В баню не рисовать ходят.

– А если в женскую?

– А в женскую тем более. Любопытной Варваре нос оторвали…, – вся компания покатилась со смеху.

Иван собрался что-то ответить, но его обогнал Джованни:

– Погоди, Ваня, ты вечно нам про свои похождения рассказываешь, а когда дошло до дела, спрашиваешь Марко, как выглядит голая женщина?

Даже Марко и Борис, который раньше вообще не мог представить, как можно смеяться над чем-то подобным, в этот миг не выдержали. Утирая слезы, Марко подошел к своему столу и достал из ящика папку с эскизами.

– Обещаю, Иван, когда тебе поручат Венеру, я поделюсь своими зарисовками, – и сделал вид, что перебирает листы. – Боря, иди, посмотри.

– Так, стало быть, есть эскизы? Дай глянуть, ну хоть одним глазком?! – взмолился Иван под общий хохот.

– Никак не можно. Человек, который просит посмотреть на такие рисунки хоть одним глазком, ничего еще не видел в жизни. И грех тому, кто соблазнит его.

– Постой! Меня ты соблазнять не хочешь, а Бориса можно? А у него ведь невеста в орловских лесах!

– Вот поэтому ему и можно смотреть, балда, – прогудел Илья, чуть не падая с лавки. – Что ему чужие девки? Вот заведи себе невесту и тоже будешь спокойно в бани ходить. Чтобы рисовать эскизы, конечно.

– Марко, а у тебя невеста есть? – Иван не собирался сдаваться.

– Я дал Пресвятой Деве обет не жениться, пока не стану знаменитым мастером и не смогу своим ремеслом содержать семью, – ответил Марко, и в мастерской повисла тишина.

– Я ж говорил, что он малохольный! – воскликнул Иван и ударил себя по коленям. Но Джованни поднял голову и посмотрел на него строго.

– Ничего тут нет смешного. С Богородицей не шути. Что-то мы разошлись не вовремя, скоро на Всенощную идти, первая звезда уже взошла. Давайте приберитесь тут, хватит лясы точить.

Уборка мастерской всегда была за Иваном, Борисом и Марко. Поэтому все остальные после замечания Джованни, немного смутившись, поспешили к выходу. Уже через минуту в комнате остались только они. Убирать в этот раз было особо нечего: набожный Джованни просто воспользовался правом старшего прервать становившийся напряженным разговор.

Иван не стал делать ничего, а Марко все стоял возле своего стола, рассматривая эскизы. Борис огляделся вокруг, перенес табуретки ближе к стене. Потом подошел к стоявшим на полке слепкам разных античных голов. Обдумывая задание, о котором рассказал Сантин, спросил:

– Марко, а ты видел что-то из того, о чем рассказывает мастер? Правда, что работы Микеланджело стоят прямо на улицах? И в ваших церквях?

– Я из Варезе, как и мастер Сантино, это недалеко от Милана, на севере, вот здесь, – Марко быстро набросал в уголке листа карту, похожую на сапог с каблуком, и поставил карандашом точку вверху на «голенище». – Его Давид стоит во Флоренции, вот тут где-то. Пьета в Риме в Соборе Святого Петра. Я там не был. Хотя по сравнению с дорогой из Петербурга в Москву, это очень недалеко.

– То есть ты ничего не видел? – Ивана все еще не отпускало чувство досады за эпизод с эскизами, где он хотел подшутить над Марко, а досталось ему самому. Но итальянец, который даже в ситуациях, подобных только что произошедшей, обычно не злился, в этот раз почему-то помрачнел.

– Я видел «Тайную вечерю» Леонардо в Милане, в монастыре. Отец водил меня, мне было десять лет. Это невозможно ни описать, ни забыть, – он помолчал немного, разглаживая на столе лист бумаги. – Я бы все отдал, чтобы рисовать хоть вполовину, как он!

Борис посмотрел на друга: в голосе Марко зазвучал нерв, который почувствовал Борис, только взглянув на зарисовки с работ Микеланджело. Ему показалось, что в полутьме глаза Марко наполнились светом. Итальянец взял карандаш и медленно начал рисовать.

– Позволь посмотреть? – в этот раз тон Ивана не был ни насмешливым, ни дерзким. Марко не обратил внимания, погружаясь в свои мысли.

Борис и Иван подошли и встали позади, внимательно следя за его рукой. Линии, ложившиеся поначалу неуверенно, постепенно становились все более выразительными. Казалось, что вокруг Марко образуется пространство напряжения, и оно втягивало в себя тех, кто находился рядом. Борис мог бы поклясться, что сам воздух начал дрожать – как дрожит он в летний день над песчаной дорогой в полях.

Карандаш Марко летал по бумаге, вырывая из памяти штрих за штрихом и деталь за деталью фигуры сидящих за столом Христа и учеников.

Андрей, Иоанн, Матфей, Фома, Иуда…

Карандаш сломался на фигуре апостола Петра. Марко замер, и краска сбежала с его лица.

– Еще не пропоет петух, а ты трижды отречешься от меня, – прошептал он одними губами. Потом посмотрел на лежащий рядом эскиз фигуры Психеи для какого-то очередного склепа, который рисовал до этого. Смял дрожащими руками и резким, злым движением забросил в темноту. Оперся на стол и зажмурился изо всех сил, словно не желая думать о чем-то очень и очень страшном.

– Ты не хочешь быть ваятелем! – Борис поразился своей догадке. Иван смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая.

– Нет, не хочу. И чем дальше, тем больше.

– А почему не можешь стать художником?

– Потому что… Я такой же нищий, как и ты. А учиться рисованию, живописи по-настоящему у вас можно только в Академии художеств в Петербурге. Или брать частные уроки. На это денег нет. И к тому же…, – Марко запнулся, щеки его вспыхнули.

Борис понял, о ком он подумал: Камилла Кампиони! «Он бы рисовал ее портреты всю жизнь, если б мог! И чтобы смотреть на нее в церкви каждое воскресенье, готов оставаться здесь, в Москве. А время идет, и Николо вот-вот выдаст ее за какого-нибудь итальянского лавочника, пока этот дурак думает, может он или не может быть художником! И еще со мной себя сравнивает!». Его захлестнула волна гнева.

– Что?! Марко! Ты это МНЕ говоришь? Я не просто нищий – я собственность своего барина, как собака, лошадь или телега. Меня продавали уже, и продадут еще, если понадобится. Понимаешь?! Я учусь и буду работать, чтобы приносить своему хозяину доход, и я ни в чем не волен: ни сам выкупиться, ни невесту выкупить. Но я готов день и ночь трудиться, чтобы исполнить свое предназначение – стать настоящим ваятелем. Был бы я тобою – ни дня бы не думал. Лучше голодать и жить чем придется – хоть ночью улицу мести, но днем учиться в этой Академии!

Никогда раньше Борис ни на кого так не злился, как на Марко. Даже на братьев Макаровых. И никогда никому так по-белому не завидовал. Нет, как он мог? Свободный и одаренный, поцелованный Богом, в России, где – прав Иван – иноземцев чуть не на руках носили, в чем-то сомневаться?! И еще думать?!! На глаза навернулись слезы, щеки горели, руки, разбитые работой, сжались в кулаки.

– Не отказывайся от самого себя, Марко! Это грех перед Богом!

Иван и Марко ошалело смотрели на Бориса, таким они его еще никогда не видели. Борис сам себя никогда таким не видел. Марко не выдержал его взгляда и отвернулся, плечи дрожали. Иван первым пришел в себя.

– Вы точно малохольные! Оба! Ну, кому это все надо?!! Картины, скульптуры, предназначение, когда за душой ни гроша, а этот еще и крепостной! Заработайте, сколько сможете, женитесь и живите, как люди. Что такое, по-твоему, настоящий ваятель? Ты ж и сам этого не знаешь, а туда же! Наслушался сказок Сантина. А кто из наших стал великим? Знаешь хоть одного русского ваятеля?

– Не знаю. Но что такое настоящий ваятель я понял, когда думал о рисунках Сантинова отца, – Борис вздохнул и сказал очень медленно, подбирая слова. – Настоящий ваятель – тот, на чьи статуи и через века люди смотрят и благодарят Бога, что могут это видеть. Даже если это эскизы на бумаге.

Иван молчал. Марко обернулся, лицо было бледным, а глаза казались черными, как уголь.

– И чего ты хочешь?

– Чтобы моя скульптура стояла на площади Петербурга, как Давид Микеланджелов во Флоренции. – Борис сам удивился себе, но не испугался. Наоборот, мысль словно стала осязаемой.

Словно он вдруг увидел и осознал то, о чем говорила Пава в лесу – скульптура русского мастера в сердце русской столицы. Не итальянца, не француза. РУССКОГО МАСТЕРА. Разве не это – послужить чести и славе своей земли? И разве не это путь к БЕССМЕРТИЮ?

В мастерской наступила гулкая тишина. Борису вдруг показалось, что свет, озаривший его душу, вышел за ее пределы и заливает собой все пространство. Марко протянул ему руку.

– Да! Меньшего нельзя хотеть, Борис. Этот путь такой трудный, и шансов на успех так мало… Но знаешь, когда переходишь горную реку, течение сбивает с ног. И ты всегда выходишь на берег ниже того места, куда собирался попасть. Отец говорил, надо мечтать смело, все равно жизнь свое возьмет. Но если сразу не ориентироваться на вершину, так и будешь резать могильные плиты. А я – рисовать нимф для склепов. Спасибо тебе, я этого не забуду. Может быть, ты сейчас спас меня, напомнив, что для того чтобы быть художником, нужна настоящая смелость. Пусть нашей целью будет Академия художеств!

Иван сокрушенно покачал головой и сел на лавку. Борис и Марко стояли и смотрели друг на друга, потом обнялись.

– Если вы будете работать, не жалея себя, Господь вам поможет добиться признания. А я буду гордиться, что вы были моими учениками, – все трое вздрогнули и обернулись к двери – в проеме стоял Сантин и смотрел на них.

***

На Рождество Борис пошел в дом Шатиловых узнать новости. И в кухне рыжая Марья передала ему сверток: «Приезжал Прохор по делам, вот привез тебе»

Дрожащими руками он развернул посылку. В ней оказались фигурка ангела, вылепленного в народной манере, вышитый рушник, узелок сушеных вишен, кусковой сахар и письмо на небольшом листе, печатными буквами: «Дорогой Борис, кланяюсь тебе и посылаю свой привет. Отец Ефрем учит меня грамоте, это первое письмо, что я пишу тебе сама. А твои теперь могу читать. Я рада, что ты усердно трудишься, и у тебя получается. У нас все хорошо. Я жду тебя. Твоя