Kitabı oxu: «Последний портрет императрицы»

Глава

Надежда Рунова

Последний портрет императрицы

Роман

Глава 1. Портрет неизвестной

Когда человек приносит реставратору картину, завернутую в старое шерстяное одеяло, и ещё с порога сообщает, что она «висела у бабушки над диваном лет семьдесят и прекрасно себя чувствовала», у реставратора появляется несколько вариантов реакции. Можно начать объяснять про перепады температуры, влажность, пыль, табачный дым, кухонный жир и домашние способы ухода, после которых живопись иногда хочется не восстанавливать, а отпевать. Можно сразу спросить, протирала ли бабушка полотно влажной тряпкой. Я обычно выбирала третий путь: улыбалась, освобождала большой стол и предлагала сначала посмотреть, что именно пережило семьдесят лет над диваном.

— Только осторожнее с рамой, — предупредил мужчина, пока мы вместе укладывали свёрток. — Она, говорят, тоже старая.

Рама оказалась тяжёлой, золочёной и действительно старой, хотя к самой картине имела примерно такое же отношение, как я к императорской фамилии. Кто-то подобрал её значительно позже, подрезал задник, добавил пару деревянных клиньев и закрепил холст гвоздями, при виде которых мой преподаватель в академии когда-то начинал говорить тихо и страшно.

Сняв перчатки, я отступила на шаг и посмотрела на владельца.

Аркадию Леонидовичу было около шестидесяти. Он приехал в дорогом пальто, которое успел испачкать о край грузового лифта, и теперь время от времени рассматривал серую полоску на рукаве с выражением человека, лично преданного системой жилищно-коммунального хозяйства. Мы знали друг друга минут двадцать, и за это время я уже успела выяснить, что картину нашли в квартире покойной тётки, сама тётка считала её семейной, остальные родственники считали тётку склонной к фантазиям, а показать полотно специалисту все согласились только после того, как внучатый племянник сфотографировал раму и сообщил, что «похожее продаётся за большие деньги».

Семейные реликвии вообще часто начинали интересовать родственников примерно в тот момент, когда кто-нибудь произносил слово «аукцион».

— Хотите кофе? — спросила я.

— Спасибо, я уже пил.

— Тогда мне повезло. Кофе у нас всё равно закончился.

Аркадий Леонидович не сразу понял, шучу я или действительно принимаю клиентов в мастерской, где нет кофе. В нашей профессии люди почему-то ждут либо музейной торжественности, либо творческого хаоса с баночками, кистями и женщиной в длинном льняном платье. Вместо этого они обнаруживали два больших стола, хорошее освещение, вытяжку, шкафы с материалами, компьютер, табурет с кривой ножкой, который я третий месяц собиралась заменить, и меня в сером халате поверх джинсов.

— А долго смотреть будете?

— Сейчас скажу, что вижу снаружи. Дальше понадобится исследование.

— То есть сразу нельзя понять?

— Можно. Если вы хотите неправильный ответ быстро.

Он усмехнулся и наконец перестал тереть пятно на пальто.

Я включила дополнительный свет и осторожно освободила холст от одеяла.

Женщина появилась постепенно: сначала тёмные складки платья, потом рука, лежащая на краю кресла, тонкие пальцы с кольцом, которое художник прописал тщательнее, чем половину лица. Лак сильно пожелтел, поэтому кожа приобрела тот оттенок, который у живых людей обычно вызывает желание вызвать врача. В верхней части полотна шёл старый разрыв, края которого кто-то когда-то аккуратно свёл и заклеил с оборота. В левом углу краска вспучилась, а по всей поверхности тянулась густая сетка кракелюра.

И всё равно картина была хорошая. Не в смысле дорогая — о деньгах я пока вообще не думала. Просто хорошая.

Женщина сидела вполоборота, словно художник поймал её между двумя движениями. Голова слегка повернута, губы сжаты, взгляд направлен мимо зрителя. Платье было написано уверенно, широкими мазками, а лицо — осторожнее, местами почти сухой кистью. Автор явно умел работать и при этом почему-то несколько раз возвращался к одним и тем же участкам.

— Ну? — не выдержал Аркадий Леонидович.

— Пока вижу конец восемнадцатого или самое начало девятнадцатого века. Позже скажу точнее. Полотно реставрировали, возможно, несколько раз. Лак старый, загрязнение сильное, есть поздние записи.

— Записи?

— Краска поверх авторского слоя.

Он наклонился ближе.

— Подрисовывали?

— Иногда подрисовывали. Иногда переписывали целые куски.

Эта мысль ему явно не понравилась.

— И зачем?

— Причин бывает много. Повреждение, новая мода, желание владельца. Иногда лицо казалось недостаточно красивым, декольте — слишком открытым, платье — устаревшим. Люди любят улучшать прошлое под свои представления о приличиях.

— Так её могли сделать красивее?

Я снова посмотрела на портрет.

— Могли попытаться.

Женщина на холсте, если честно, и сейчас не особенно старалась понравиться. Художник оставил ей тяжёлые веки, чуть длинноватый нос, упрямую линию подбородка и едва заметную складку возле губ. Если поздний реставратор действительно пытался сделать её красивее, характер пережил вмешательство.

Мне это понравилось.

— А кто она?

— Вот это вы мне должны были рассказать.

Аркадий Леонидович развёл руками.

— Тётя называла её княгиней.

— Какой?

— Разные версии были.

— Очень удобно.

— Один раз говорила, что из Ржевских. Потом вдруг решила, что Вяземская. В последние годы вообще называла её чуть ли не родственницей Екатерины.

— Екатерины Второй?

— Ну не Медичи же.

Я рассмеялась и снова придвинула лампу.

На обороте холста сохранилось несколько бумажных наклеек. Одна почти полностью истлела, на другой ещё читались цифры, похожие на старый инвентарный номер. Подрамник меняли; это было видно сразу. На нижней планке кто-то карандашом написал «Е. Р.» и рядом поставил несколько знаков, которые с первого взгляда вполне можно было принять за начало даты.

— Документы есть?

— Какие документы?

— Любые. Завещания, старые описи, фотографии квартиры, бумаги на картину, переписка тёти.

Аркадий Леонидович посмотрел на меня с сожалением, словно я только что потребовала метрическую книгу за тысяча семьсот какой-нибудь год, которую он обязан был носить с собой.

— Там коробок двадцать.

— Отлично.

— В каком смысле?

— В прямом. Чем больше бумаги, тем больше шанс найти хоть что-нибудь полезное.

— А я думал, вы картиной занимаетесь.

— Картиной. Но портреты обычно имеют неприятную привычку изображать людей, а люди оставляют бумаги.

Он покачал головой, но спорить не стал.

Пока Аркадий Леонидович звонил кому-то из родственников насчёт коробок, я принесла лупу и начала осмотр с лица. У правого виска слой был плотнее. Волосы тоже выглядели подозрительно: отдельные пряди ложились поверх старого кракелюра, значит, часть причёски появилась позже. То же самое происходило возле выреза платья. Под тёмно-зелёной краской местами просвечивал более холодный оттенок.

Вдоль плеча шла странная линия, которая не совпадала ни со складкой ткани, ни с формой тела. Она уходила к шее, потом исчезала под поздней краской.

— Вы говорили, её переписывали? — снова спросил Аркадий Леонидович.

— Говорила.

— Сильно?

— Скоро узнаем.

— А если под ней что-то другое?

Вот теперь он наконец задал правильный вопрос.

— Такое бывает.

Он сразу оживился.

— Другая картина?

— Иногда художники использовали холсты повторно. Иногда меняли композицию в процессе. Иногда позднее изображение полностью закрывает более раннее. Вариантов много.

— И это повышает цену?

Я даже не удивилась.

— Пока повышается только объём моей работы.

Он рассмеялся, видимо решив, что я опять шучу.

Я не шутила.

Через час портрет уже стоял на рабочем мольберте, а Аркадий Леонидович уехал, пообещав прислать фотографии коробок и «узнать у семьи, где вообще хранились старые бумаги». По выражению его лица я поняла, что семья сегодня проведёт чудесный вечер, выясняя, кому принадлежит наследственная документация и почему именно этот человек до сих пор ничего не сделал.

После его ухода я наконец осталась с картиной один на один. Пока рядом стоит человек, который принёс вещь, приходится одновременно смотреть на предмет и отвечать на вопросы. Когда остаёшься одна, всё лишнее постепенно отступает.

Переставив лампу, я сфотографировала общий вид, потом детали, записала размеры и состояние в рабочую карточку. Особых чудес пока не происходило. Хороший старый портрет, сильно загрязнённый, с поздними вмешательствами. Таких через руки реставраторов проходит много, и большинство никогда не становится сенсацией. Их приводят в порядок, уточняют атрибуцию, иногда находят имя художника, потом они возвращаются в музей, коллекцию или на стену в гостиной, где новый владелец обещает обращаться с ними правильно и через пару лет всё равно ставит рядом увлажнитель.

На фотографии в увеличении странная линия возле плеча выглядела ещё заметнее. Что-то там действительно было: сначала я приняла её за остаток старого украшения, возможно цепочки или края кружева, но чуть выше проступала вторая линия, почти параллельная первой.

Пришлось снова подойти к полотну. Под увеличением зелёная краска платья уже не выглядела единым слоем; в одном месте поздняя запись оказалась настолько тонкой, что сквозь неё просвечивал крошечный участок светлой, почти серебристой краски.

Если убрать поздние волосы и нынешнюю форму выреза, первоначальный наряд вполне мог оказаться другим.

На обороте по-прежнему ждали две карандашные буквы.

«Е. Р.»

Я открыла фотографию подрамника на мониторе и ещё раз посмотрела на знаки рядом. То, что сперва показалось мне началом даты, теперь выглядело куда менее убедительно.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я собиралась переходить к инфракрасному исследованию.

— Только скажи, что ты сегодня хотя бы обедала, — сообщил Михаил вместо приветствия.

Прижав телефон плечом, я продолжила настраивать оборудование.

— Здравствуй и тебе.

— Значит, нет.

— С чего ты взял?

— Ты отвечаешь слишком мирно. Голодная Воронова обычно начинает разговор с обвинений.

— Я занята.

— Именно поэтому я звоню. Ты обещала прислать фотографии того портрета.

— Он приехал час назад.

— А обещала когда?

Пришлось задуматься.

— Вчера.

— Рад, что реставраторы всё ещё живут вне линейного времени.

Михаил Ордынцев работал с архивами почти двадцать лет и за это время приобрёл две профессиональные привычки: относиться к любому предположению как к личному вызову и напоминать окружающим про даты с таким выражением, будто календарь изобрёл он сам. Мы знали друг друга лет восемь, несколько раз работали вместе и давно пришли к удобной форме сотрудничества, при которой каждый считал второго невыносимым, но всё равно звонил именно ему.

— Фамилия пока под вопросом, — сказала я. — В семье её называли то Ржевской, то Вяземской, один раз чуть ли не родственницей Екатерины.

— Прекрасно. Семейные легенды люблю особенно. После них обычно выясняется, что «князь» служил коллежским регистратором, а «родовая усадьба» была куплена прадедом в тысяча девятьсот двенадцатом.

— Здесь подрамник с буквами «Е. Р.».

— Уже лучше.

— И большие поздние записи.

Михаил ответил не сразу.

— Насколько большие?

— Лицо трогали, причёску точно меняли, одежду, похоже, тоже.

Михаил помолчал.

— Под ней что-то есть?

— Пока есть основания проверить.

— Александра.

— Что?

— Ты сейчас произнесла это тем голосом.

— Каким?

— Которым говоришь перед тем, как позвонить мне в полночь со словами «тут небольшая проблема».

— Один раз было.

— Три.

— Ты всё записываешь?

— Я историк.

Это было настолько по-михаиловски, что я усмехнулась и наконец включила камеру.

— Пришлю снимки вечером.

— До вечера ты всё равно полезешь глубже.

— Разумеется.

— Тогда хотя бы ничего не смывай до исследований.

Я оскорбилась вполне искренне.

— Ты сейчас серьёзно объясняешь реставратору последовательность работы?

— Я забочусь о культурном наследии.

— Заботься молча.

Он рассмеялся и отключился.

Инфракрасное исследование не обещало мгновенного ответа. Одни пигменты пропускали излучение лучше, другие хуже; иногда подрисунок проступал почти идеально, иногда техника лишь подтверждала, что художник любил менять решения по ходу работы. На первом проходе возле плеча проявилась линия, а рядом с ней — вторая. Несколько секунд я просто смотрела на монитор, прежде чем приблизить участок.

Под тёмным платьем сидящей женщины проступал другой контур плеча — выше нынешнего и заметно шире. От него вниз уходила линия, похожая на край рукава, а возле груди угадывался фрагмент формы, который мог оказаться частью украшения, отделки или вообще старой композиционной разметки. На соседнем участке, там, где сейчас был тёмный фон, проявилось нечто похожее на край драпировки, хотя утверждать это по одному снимку было бы самонадеянно.

С головой оказалось сложнее. Поздняя краска и некоторые пигменты почти полностью перекрывали нижний слой, и я уже решила, что на сегодня ничего больше не получу, когда справа от нынешней причёски обнаружилось странное овальное пятно с несколькими выступами по верхнему краю.

Первая ассоциация была слишком очевидной — корона. Я посмотрела ещё раз и тут же велела себе успокоиться. Реставратор, который видит корону в каждой непонятной кляксе, очень быстро начинает находить императриц там, где художник просто исправлял складку шторы.

Снимок получил нейтральное название «участок 14», после чего я отправилась греть воду для чая.

Чайник успел щёлкнуть, а я всё ещё стояла возле стола и смотрела на женщину. Её лицо под жёлтым лаком казалось усталым и немного насмешливым, хотя приписывать портретам характер я себе запрещала. Стоит один раз решить, что человек на картине «гордый» или «печальный», и дальше начинаешь подгонять под эту мысль каждый поворот губ и каждую тень под глазами.

Вернувшись к компьютеру с кружкой, я открыла справочную папку с портретами конца екатерининского времени — исключительно ради сравнения костюма, как сказала себе.

Платья действительно были похожи. Причёски тоже. Украшения менялись, художники копировали друг друга, заказчики хотели выглядеть модно, и из половины совпадений можно было сделать сенсацию, если очень захотеть. Мне как раз хотелось обратного.

Через несколько минут телефон снова оказался в руке.

«Ты занят?»

Ответ Михаила появился почти сразу.

«Для тебя — уже боюсь спрашивать».

Я отправила ему фотографии оборота, инфракрасный снимок и несколько деталей верхнего слоя.

На этот раз он перезвонил не сразу.

— Откуда это?

— Я же сказала. Семейный портрет.

— Я про нижний слой.

— Из семейного портрета.

— Очень смешно. Есть ещё?

— Пока немного.

— Что ты сама думаешь?

— Пока вижу, что под нынешним изображением есть другая женская композиция. Одежда, вероятно, богаче, положение плеча другое, возможно, головной убор или часть фона. Этого недостаточно.

— А «Е. Р.»?

— Может быть чем угодно.

— Понятно.

— Не делай так.

— Как?

— Этим голосом.

— Я вообще ничего не сказал.

— Вот именно.

Он хмыкнул.

— Пришли мне оборот в максимальном качестве. И всё, что есть по семье владельцев. Я попробую посмотреть старые описи и фамилии, но быстро ничего не обещаю.

— Мне и не надо быстро.

— Это неправда, но звучит профессионально.

— До завтра, Ордынцев.

— До завтра, Воронова.

Разговор закончился, а работа — нет. Я ещё раз прошлась по нижнему краю полотна косым светом, больше из упрямства, чем в ожидании нового открытия. Там, возле самой рамы, где поздняя краска местами осыпалась, виднелась тонкая линия, прежде принятая мной за случайную царапину.

Под лупой стало ясно, что это часть буквы.

Рядом обнаружилась ещё одна.

Большая часть надписи уходила под зелёное платье, поэтому прочитать её целиком было невозможно. Я меняла угол света, делала снимок за снимком, пока в одном месте не сложилось несколько знакомых букв.

«…величество…»

Этого было мало для вывода и более чем достаточно, чтобы домой сегодня не спешить.

Я снова включила компьютер.

Глава 2. Рука императрицы

В ноябре 1795 года в Петербурге существовало несколько надёжных способов испортить себе утро, и Анна Ржевская знала по меньшей мере три. Можно было выйти из дома в новых башмаках, решить, что Невский проспект после ночного снега выглядит вполне проходимым, и через четверть часа обнаружить под ногами смесь воды, грязи и конского навоза. Можно было опоздать к утреннему кофе и застать тётку Прасковью Павловну уже в том расположении духа, при котором вся страна неизбежно катилась к нравственной гибели. Или можно было прийти в мастерскую, ещё не успев толком развязать ленты капора, и услышать от Андрея Ильича:

— Ржевская, вы опять написали ей руки.

Анна остановилась в дверях. Под локтем у неё был зажат свёрток с ещё тёплым хлебом, купленным по дороге, мокрый край юбки неприятно лип к щиколотке, а пальцы после улицы слушались плохо, поэтому узел под подбородком только затягивался сильнее.

— И вам доброе утро.

— Оно было бы значительно добрее, если бы вы ответили на вопрос.

— Вы вопроса ещё не задали.

В мастерской было теплее, чем на улице, но ненамного. Печь растопили недавно, возле неё сохли две тряпки и пара Андрея Ильича, которую он вчера промочил по дороге от заказчика. Пахло льняным маслом, углём, деревом и свежим хлебом, который Анна наконец освободила из-под локтя и положила на подоконник подальше от красок.

Андрей Ильич Соколов стоял посреди комнаты в длинном коричневом сюртуке, давно переставшем различать льняное масло, уголь, мел и собственный первоначальный цвет. Ему было пятьдесят восемь, выглядел он старше, чувствовал себя, по его словам, на сорок три, а всех людей моложе тридцати считал существами, которым следовало чаще молчать и внимательнее смотреть.

Сейчас он указывал кистью на большой портрет Екатерины Алексеевны, установленный у дальней стены.

Портрет был почти закончен. Императрица стояла у колонны в тяжёлом серебристом платье, поверх которого спадала горностаевая мантия. На столе лежали корона и бумаги, вдали угадывалась драпировка, а выражение лица было таким спокойным и достойным, что любому человеку, посмотревшему на картину, становилось ясно: государственные дела решаются именно так — без бессонных ночей, больных ног, раздражающих родственников и придворных, способных четверть часа рассказывать о себе, не сообщив при этом ничего полезного.

Анна сняла капор, повесила его на спинку стула и подошла ближе.

— С рукой что-то не так?

— С рукой всё слишком так.

— Это новое художественное замечание?

— Это замечание человека, который вчера вечером оставил здесь вполне приличную кисть шестидесятилетней женщины, а сегодня утром обнаружил руку живого человека.

Она остановилась перед полотном.

Правая кисть Екатерины лежала на листе бумаги. Вчера пальцы действительно выглядели иначе: гладкими, белыми, почти одинаковыми по толщине. Анна полночи ворочалась, вспоминая эту руку, а утром явилась в мастерскую раньше обычного и успела переписать её, пока Андрей Ильич ездил к поставщику за лаком.

Теперь под тонкой кожей угадывались суставы, возле большого пальца появилась синеватая жилка, ногти стали немного шире, а безымянный палец слегка согнулся. Изменения были небольшими, но прежняя фарфоровая кисть исчезла.

— По-моему, стало лучше.

— Разумеется, стало лучше. В этом и заключается проблема.

Анна перевела взгляд с картины на учителя.

— Я окончательно запуталась. Обычно вы ругаетесь, когда становится хуже.

— Заказчик платит художнику не за то, чтобы тот сообщал ему всю правду.

— А за что?

— За сходство, которое его устраивает.

Анна ещё раз посмотрела на гладкое лицо Екатерины, затем на руку, которую испортила возрастом и суставами.

— Тогда проще было не звать художника, а пригласить священника. Он хотя бы заранее знает, какие слова людям приятно слышать.

Андрей Ильич медленно закрыл глаза.

— Когда-нибудь ваш язык оставит вас без работы.

— Пока меня без работы чаще оставляет отсутствие моей фамилии внизу картины.

Он открыл глаза и уже набрал воздух для ответа, когда с улицы донёсся грохот колёс. Не обычный скрип телеги и не ругань извозчика: карета остановилась прямо возле дома.

Оба одновременно повернулись к окну.

Андрей Ильич произнёс что-то так тихо и благочестиво, что при желании это можно было принять за молитву.

— Они раньше.

Анна потёрла всё ещё холодные пальцы.

— Кто?

Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она особенно не любила: в нём обычно смешивались тревога, раздражение и предварительная уверенность, что виновата будет именно она.

— Из дворца.

После этого про хлеб Анна вспомнила только много позже.

Через несколько минут мастерская наполнилась людьми и холодным воздухом с лестницы. Сначала вошёл молодой чиновник в синем мундире, за ним лакей, потом ещё двое мужчин, которым, судя по всему, предстояло вынести портрет из комнаты, спустить его по узкой лестнице и не оставить от императорского изображения ни одного угла на стене.

Андрей Ильич мгновенно превратился из человека, пять минут назад готового читать Анне лекцию о природе заказчика, в обходительного мастера, для которого ранний приезд дворцовых служащих был событием вполне ожидаемым и даже чрезвычайно приятным.

— Её императорское величество желает видеть работу сегодня, — сообщил чиновник.

— Разумеется.

— К полудню.

— Безусловно.

Анна посмотрела на часы у стены и невольно шагнула ближе к Андрею Ильичу. До полудня оставалось меньше часа.

— Андрей Ильич.

— Что?

Она едва заметно кивнула на стол с материалами.

— Лак.

На мгновение он перестал улыбаться.

Последний слой ещё не был нанесён.

Они молча посмотрели друг на друга, причём Анна совершенно ясно прочла в его лице весь разговор, который состоится позже и желательно без свидетелей.

Андрей Ильич повернулся к чиновнику.

— Господин…

— Ланской.

— Господин Ланской, работа совершенно готова к показу. Есть лишь небольшая техническая особенность, связанная с окончательной обработкой поверхности и временем, необходимым для…

Анна тихо отошла к окну. Андрей Ильич умел объяснять технические проблемы так обстоятельно, что через десять минут собеседник обычно начинал сомневаться, действительно ли живопись существует и не проще ли было заказать гобелен.

Ланской оказался крепче обычных заказчиков.

— Её величество просила доставить портрет к полудню.

— Конечно.

— И мастера.

— Разумеется.

Чиновник перевёл взгляд на Анну, которая в этот момент совершенно напрасно попыталась сделать вид, будто находится здесь исключительно ради хлеба на подоконнике.

— А это?

Вопрос был задан без грубости. Скорее так смотрели на табурет, неожиданно оказавшийся посреди прохода: предмет явно существует, но непонятно, должен ли он находиться именно здесь.

Андрей Ильич кашлянул.

— Моя помощница. Анна Павловна Ржевская.

Ланской задержал на ней взгляд.

— Художница?

Один из мужчин, уже взявшийся за раму, даже остановился.

Анна посмотрела на Андрея Ильича. Тот, судя по лицу, тоже очень хотел услышать, каким будет его ответ.

— Она помогает мне в работе, — сказал он наконец.

— Понятно.

По интонации Ланского было ясно, что понятнее не стало.

Через сорок минут Анна сидела в карете напротив Андрея Ильича и старалась не смотреть на портрет, закреплённый сбоку в специальной раме.

Её капор всё ещё был влажным по краям, юбка за время поездки успела подсохнуть и теперь неприятно стягивала ткань на щиколотках. В мастерской остались хлеб, утренний кофе, который она так и не выпила, и ощущение вполне обычного рабочего дня.

Желудок первым напомнил ей, что обычный день закончился довольно давно.

— Вы могли сказать, что руки писали сами, — предложила Анна.

Андрей Ильич, который уже несколько минут поправлял воротник, будто тот был виноват во всём происходящем, поднял глаза.

— Какие руки?

— Императрицы.

— Я надеялся хотя бы до дворца не обсуждать причину моей скорой смерти.

— Она настолько плохая?

— Рука прекрасная.

— Тогда почему вы собрались умирать?

Он тяжело вздохнул.

— Потому что вы никак не хотите понять простую вещь. Когда копируешь парадный портрет государыни, задача состоит в том, чтобы сохранить образ, который от тебя ждут. Не всякая правда обязана появляться на холсте только потому, что вы её заметили.

Анна отвернулась к окну.

Петербург проплывал мимо серым, влажным и чрезвычайно занятым собой. У ворот толпились извозчики, торговцы прикрывали товар от мокрого снега, женщина в старом платке тащила за руку мальчишку, который упорно пытался остановиться возле каждой застывшей лужи. Копыта разбивали жидкую снежную кашу, на углу ругались двое возчиков, а над крышами висело низкое небо, при котором город казался построенным непосредственно внутри облака.

— А если человек на портрете всё-таки есть? — спросила она.

— Анна Павловна.

— Всё, молчу.

— Постарайтесь сохранить это состояние и во дворце.

Она выдержала несколько секунд.

— Я там вообще зачем?

Андрей Ильич посмотрел на неё с усталостью человека, которому судьба посылает одно испытание за другим исключительно в женском обличье.

— Затем, что господин Ланской потребовал явиться мастеру, а мне нужен рядом человек, который знает, где именно вы полезли исправлять слой.

— Вы же знаете.

— Я знаю, где вы должны были его исправлять. Это, как выяснилось сегодня утром, далеко не одно и то же.

Анна снова повернулась к окну, чтобы он не увидел улыбку.

Во дворце оказалось жарко.

После мокрой улицы и холодной кареты тепло сначала показалось благословением, а через несколько минут превратилось в отдельное испытание. Верхнюю одежду пришлось оставить у лакея, перчатки Анна сунула внутрь капора и тут же забыла, куда именно, а мокрые волосы у висков начали сохнуть и неприятно щекотать кожу.

Людей вокруг было значительно больше, чем она ожидала. Они появлялись из дверей, исчезали за другими дверями, передавали бумаги, ждали, кланялись, переговаривались вполголоса. Кто-то нёс коробки, кто-то папки, кто-то поднос с чашками; запах горячего воска смешивался с духами, влажной шерстью и теплом натопленных комнат.

В детстве Анна представляла дворец местом, где императрица сидит под балдахином и управляет Россией.

Теперь выяснялось, что Россия, вероятно, управлялась бесконечным количеством мужчин, которые торопились по коридорам и очень боялись куда-нибудь опоздать.

Портрет унесли вперёд, а Анну с Андреем Ильичом оставили в небольшой комнате с двумя креслами, столиком, высокой изразцовой печью и часами, которые тикали так громко, словно имели здесь собственный чин.

Андрей Ильич сел и вытянул ноги.

Анна сначала остановилась возле окна, потом отошла к двери, вернулась обратно и обнаружила, что учитель следит за ней.

— Не ходите.

— Я стою.

— Вы сейчас снова пойдёте.

— Я никогда не хожу, когда нервничаю.

— Вы уже четыре раза дошли от окна до двери.

Анна оглядела комнату.

— Здесь всего три шага.

— Это никак не меняет количества.

Она всё-таки села, но почти сразу обнаружила, что на стуле неудобно сидеть в мокрой юбке. Пришлось подняться и снова устроиться возле окна.

За стеной кто-то засмеялся. Потом раздались быстрые шаги, приглушённый мужской голос, звук открывшейся двери. Анна стала рассматривать бронзовую ручку на шкафу, чтобы не прислушиваться.

Получалось плохо.

— Вы её видели? — спросила она.

Андрей Ильич даже не поднял головы.

— Кого именно?

— Вы прекрасно знаете кого.

— Если вы спрашиваете о государыне, то разумеется.

— Близко?

Теперь он посмотрел на неё.

— Достаточно близко, чтобы понимать: если вас туда позовут, отвечайте только на то, о чём спросили.

— Это сейчас был ответ на мой вопрос?

— Это был более полезный ответ.

Анна сложила руки на груди.

— И всё-таки какая она?

— Анна Павловна.

— Мне как художнику интересно.

— Тогда спрашивайте как художник.

Она немного подумала.

— Она похожа на свои портреты?

Андрей Ильич усмехнулся.

— Ни один человек не похож на свои портреты постоянно.

— Очень удобно.

— Сегодня утром вы сами прекрасно объяснили, почему.

Дверь открылась раньше, чем Анна успела ответить.

На пороге появился тот же чиновник.

— Господин Соколов.

Андрей Ильич поднялся настолько быстро, что коленом едва не задел кресло.

— Да.

— Её величество желает поговорить с вами.

Анна тоже сделала шаг к двери, но Ланской остановил её взглядом.

— Вы останьтесь здесь.

Андрей Ильич успел бросить на неё предупреждающий взгляд и исчез в коридоре.

Оставшись одна, Анна попыталась честно выполнить приказ.

Первые несколько минут она стояла у окна. Потом рассмотрела рисунок паркета, часы, резьбу на ножках стола и маленький пейзаж над камином. На столике лежала сложенная газета, но взять её Анна не решилась: почему-то казалось, что во дворце даже читать чужую газету следует только после специального разрешения.

Через десять минут она пришла к выводу, что Андрей Ильич получил новый заказ.