Kitabı oxu: ««Царица, которой не было. До монастыря два года»»
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Другой берег
— Пётр! К скале! И не оборачивайся!
Голос Василисы Дмитриевны ударился о каменную стену рваным эхом и почти сразу утонул в грохоте реки. Пётр, разумеется, обернулся — именно этого она весь день просила его не делать.
Мокрая тропа едва вмещала одну ногу. Справа поднималась тёмная скала, слева склон резко уходил к реке, кипевшей далеко внизу. После ночного дождя с сосновых ветвей ещё падали тяжёлые капли, а земля под подошвами расползалась, как размокший хлеб. Маршрут считался сложным, но доступным для подготовленной группы — во всяком случае, именно так было написано на сайте. Текст Василиса проверяла лично и теперь с удовольствием встретилась бы с его автором, то есть с собой, и обстоятельно объяснила, насколько слово «доступный» зависит от наличия у туристов здравого смысла.
Их было восемь. Инструктор и двое опытных участников уже скрылись за поворотом, остальные растянулись по тропе, а Василиса замыкала группу и несколько часов следила, чтобы никто не отстал, не полез на мокрые камни и не попытался снять над пропастью видео, способное собрать много просмотров и один некролог. Двадцатитрёхлетний Пётр с утра уже трижды клялся, что больше не станет рисковать ради красивого кадра. На четвёртый раз остановился у самого края.
— Стой там, где стоишь, — крикнула Василиса, осторожно двигаясь к нему. — Не делай ни шага. Просто прижмись к скале и дождись меня.
— Я понял!
— Если бы понял, я бы сейчас к тебе не ползла.
Он всё-таки попытался повернуться. Камень под правой ногой качнулся, выскользнул из размокшей земли и полетел вниз. Пётр взмахнул руками, плечом ударился о скалу и начал заваливаться к обрыву. Василиса не успела испугаться. За годы работы она усвоила простую вещь: настоящая опасность не оставляет времени на красивые решения. Сначала действует тело, а уже потом мозг начинает перечислять причины, по которым всего этого делать не следовало. Она бросилась вперёд, схватила Петра за лямку рюкзака и всем весом дёрнула к стене. Ткань затрещала. Пётр рухнул на колени и обеими руками вцепился в мокрую землю, зато край тропы под ногами самой Василисы осыпался.
Она качнулась назад. Правая ладонь скользнула по камню и не нашла опоры, левая всё ещё сжимала чужую лямку. Пётр поднял голову; лицо у него стало белым, растерянным и неожиданно детским. — Василиса Дмитриевна, руку!
— Лежи! Не двигайся!
Она попыталась подтянуться, но под ногами уже ничего не было. Камни застучали по склону. Пётр рванулся к ней, вытягивая руку, и Василисе пришлось почти заорать: — Не лезь ко мне! Сам улетишь!
Лямка выскользнула из пальцев. Мир опрокинулся. Небо, сосны и чёрные скалы смешались в стремительном круговороте; Василиса ударилась боком о выступ, отлетела от стены и продолжила падать. Страха почти не было — только одна ясная, до ужаса будничная мысль: мама этого не переживёт. Потом пришла вода. Холод ударил так сильно, что на мгновение остановил всё: сердце, дыхание, мысли. Река сомкнулась над головой, ударила в уши и потащила в глубину. Василиса открыла глаза. Вокруг стояла мутная зеленоватая темнота; где-то наверху дрожал свет, но течение крутило её, не позволяя понять, где поверхность. Рюкзак быстро набирал воду и тянул вниз.
Она нащупала застёжку на груди, промахнулась и попробовала снова. Пальцы почти не слушались. «Не паникуй. Экономь воздух. Сними рюкзак». Перед тем как начать водить сложные группы, Василиса прошла расширенные курсы первой помощи для туристических инструкторов. Там часами вдалбливали очевидные вещи, которые в настоящей опасности внезапно перестают быть очевидными: вода не становится менее смертельной оттого, что человек начинает метаться, а паника не добавляет кислорода.
Застёжка наконец поддалась. Рюкзак исчез в темноте, и Василиса оттолкнулась от камня, рванулась к свету. Лёгкие горели, куртка тянула вниз. Она сделала несколько гребков, увидела над собой белую пену и почти достигла поверхности, когда течение швырнуло её спиной на подводный выступ. Боль прошила тело от затылка до пяток. Изо рта вырвался последний воздух. Василиса попыталась ухватиться за скалу, но ладони скользнули, и река снова закрутила её и понесла дальше. Свет над головой стал тусклым и далёким. Перед глазами возникла не тропа и не испуганное лицо Петра. Мама стояла в прихожей, скрестив руки на груди. «Василёк, горы от тебя никуда не убегут. А вот я когда-нибудь поседею окончательно».
Васильком мать называла её с детства. Их цветочек. Прозвище пережило школу, университет и первые попытки Василисы объяснить, что взрослую женщину, которая водит людей по горам, можно хотя бы при клиентах не называть Васильком. Не помогло. Мать, акушер-гинеколог с многолетним стажем, считала профессию дочери тщательно организованной попыткой свернуть себе шею. При этом именно она заставляла Василису повторять первую помощь до тех пор, пока руки не начинали действовать раньше страха. Отец только смеялся и говорил, что любовь к путешествиям дочь взяла от него, а привычку командовать в чрезвычайных ситуациях — исключительно от матери.
Потом Василиса вспомнила Андрея. Пять лет они прожили вместе: покупали посуду, спорили из-за открытого зимой окна, выбирали кольца и каждый год обещали, что после следующего туристического сезона наконец назначат дату свадьбы. Потом выяснилось, что совместную жизнь нельзя бесконечно переносить на более удобное время. Они расстались без измен, скандалов и разбитых тарелок. Наверное, поэтому было особенно больно. Прошёл почти год, Василиса была уверена, что уже отпустила, а теперь Андрей узнает о её смерти из чужого звонка или короткой новости. Эта мысль оказалась невыносимой.
Следом пришёл Петербург: серая Нева, низкое тяжёлое небо, мокрый гранит набережных и золотой шпиль Петропавловской крепости, который умудрялся вспыхнуть даже в самый пасмурный день. Домой бы. Река ещё раз сжала её ледяными руками, а потом исчезла. Первым вернулся запах. Не воды, не мокрой земли и не хвои — воска, дыма, горьких трав, потного тела, несвежего белья и чего-то сладковато-тяжёлого, от чего сразу подкатила тошнота. Василиса попыталась вдохнуть. В горло хлынула тёплая жидкость, она закашлялась и дёрнула головой.
— Не лейте боле, государыня захлебнётся!
— Глотать надобно. Лекарь велел всё дать.
Кто-то крепко удерживал её за плечи. Чужие пальцы попытались разжать ей зубы, край деревянной чаши снова коснулся губ. Василиса на одном рефлексе ударила по руке. Чаша упала, тёмный отвар плеснул на тяжёлое покрывало. Мавра, молодая девушка с полотенцем в руках, отшатнулась, а старшая женщина застыла, не договорив начатую фразу. Василиса открыла глаза.
Ни касок, ни спасательных жилетов, ни фонарей. За женщинами виднелись широкие деревянные лавки и сундуки, на стенах темнели иконы, в углу перед образами горела лампада, а под потолком висел металлический обруч со свечами. Василиса моргнула несколько раз. Комната не исчезла.
— Где я?
Женщины переглянулись. Мавра торопливо перекрестилась и посмотрела на старшую.
— Аксинья Тимофеевна, может, опять за лекарем послать? Она ведь ничего не помнит.
Аксинья Тимофеевна не ответила сразу. Она продолжала смотреть на Василису пристально и почти сердито, будто ещё решала, хозяйка перед ней или горячка просто перешла в новую стадию.
— Господи, помилуй, — наконец произнесла она и тоже перекрестилась.
— Я спросила, где я. Что это за место?
— В палатах своих, матушка-государыня, — осторожно ответила Мавра. — Где же ещё?
Слова не помогли. Василиса попыталась приподняться на локтях, и тело сразу отозвалось слабостью. Оно было горячим, непривычно тяжёлым; голова раскалывалась, спина болела, но совсем не так, как должна была после падения с многометровой высоты на камни. Она ощупала затылок — ни крови, ни раны, ни даже шишки. Зато рука, поднятая перед глазами, была чужой: тонкая кисть, длинные пальцы, светлая кожа. На правой руке не было серебряного кольца, которое Андрей привёз из их первой совместной поездки и которое Василиса почему-то продолжала носить даже после расставания. Теперь не было ни кольца, ни привычной руки.
— Где мой телефон? Мои вещи, рюкзак? Меня кто-то вытащил из реки?
Мавра попятилась.
— Матушка-государыня, нешто река вам в горячке привиделась? Вы третий день очей не открывали. Лекарь уж и надежды большой не давал.
— Какие ещё три дня? Какая горячка?
Василиса оглядела себя. На ней была длинная белая рубаха с вышивкой у горла, сверху лежало толстое одеяло, а за спиной возвышалась гора подушек. По плечам расползались чужие волосы. Она схватила прядь и подтянула к глазам — тёмные, почти до пояса. Её собственные заканчивались чуть ниже плеч.
— Принесите зеркало.
— Не след бы ныне, Евдокия Фёдоровна. Три дня в горячке лежали, едва очнулись. Куда вам зеркало?
Имя ударило сильнее ледяной воды.
— Что ты сказала?
Женщина тоже изменилась в лице.
— Прости, матушка-государыня. Не в разуме я, видно…
— Моё имя. Ты назвала моё имя. Повтори.
Аксинья помолчала, потом ответила уже совсем тихо: — Евдокия Фёдоровна.
Где-то за стеной протяжно ударил колокол. Василиса смотрела на свечи, иконы, странную одежду женщин и тёмное дерево стен, пока комната медленно плыла перед глазами. Евдокия Фёдоровна. Имя она знала. Оно намертво сцепилось в памяти с датами, портретами, университетскими лекциями и школьной программой, которую она несколько лет преподавала детям. Евдокия Фёдоровна Лопухина — первая жена Петра Первого, мать царевича Алексея, женщина, которую муж в конце концов заставит уйти в монастырь.
— Нет, — выдохнула Василиса.
— Чего нет, матушка?
Это мог быть розыгрыш, съёмки исторического фильма, последствия удара, кома, длинный сон, который мозг собрал из старых знаний и отцовских рассказов. Любое объяснение было невероятным, но всё равно подходило лучше того, которое постепенно складывалось само. За дверью послышались быстрые детские шаги. Женщины разом отступили от кровати, Аксинья поправила край покрывала, и в комнату вошёл маленький мальчик. Ему было около четырёх. Светлые волосы выбились из-под маленькой шапочки, лицо казалось бледным и слишком серьёзным для ребёнка, а длинный кафтан — тяжёлым для худого тела. Он остановился у двери и несколько мгновений просто смотрел на женщину в постели, словно боялся подойти ближе. Потом губы задрожали.
— Матушка…
Мальчик сорвался с места, подбежал к кровати и прижался к ней, уткнувшись лицом в покрывало.
— Матушка, ты не помрёшь? Мне сказали, ты очнулась. Нянюшка говорила, Господь милостив будет. Я молился, правда молился.
Руки Василисы поднялись раньше, чем она успела подумать. Тело словно знало этого ребёнка — помнило вес маленькой головы, запах волос, привычку пальцев цепляться за ткань возле живота. Она осторожно погладила мальчика по спине. Он всхлипнул и прижался сильнее. Нужно было сказать что-то нормальное, материнское. Вместо этого Василиса услышала собственный вопрос:
— Как тебя зовут?
Аксинья резко подняла голову, а Мавра перестала теребить край ткани. Мальчик медленно отстранился; сначала на лице появилось недоумение, потом страх.
— Матушка… это я.
Василисе захотелось провалиться куда угодно, лишь бы не видеть этого выражения.
— Я знаю, что ты мой сын, — быстро сказала она, заставляя голос звучать мягче. — После болезни память путается. Скажи мне имя, хорошо?
Мальчик неуверенно взглянул на Аксинью. Та едва заметно кивнула.
— Алексей. Алексей Петрович.
Василиса закрыла глаза. Царевич Алексей Петрович родился восемнадцатого февраля 1690 года. Если ему недавно исполнилось четыре, значит, сейчас февраль 1694-го. Она заставила себя снова посмотреть на ребёнка. Перед ней был не портрет и не фамилия в генеалогической таблице, не строчка, которую школьники лениво переписывают перед контрольной. Живой, тёплый, испуганный мальчик с мокрыми от слёз ресницами. Тот самый Алексей Петрович, которого когда-нибудь будут допрашивать по делу о государственной измене при участии собственного отца и который умрёт в Петропавловской крепости — в городе, которого сейчас ещё не существует. К горлу подкатила тошнота.
— Государыня, вам худо? — Аксинья шагнула ближе.
— Царевича лучше увести, — тихо сказала другая женщина. — Матушка ещё слаба.
Алексей мгновенно вцепился в покрывало.
— Не пойду. Я тихо буду.
— Пусть останется, — сказала Василиса быстрее, чем успела подумать.
Собственный голос по-прежнему звучал непривычно — ниже и мягче, чем раньше. Она подвинулась и посадила мальчика рядом. Алексей тут же прижался к ней всем телом, без сомнений и той осторожности, с которой дети подходят к чужому взрослому. Так прижимаются к матери, с которой прожили всю короткую жизнь и у которой привыкли искать защиту. Он обнимал свою мать. А отвечала ему совершенно другая женщина. Василиса не знала, что произошло с настоящей Евдокией: исчезла ли та, умерла, осталась где-то внутри или всё происходящее вообще существовало только в повреждённом мозгу. И уж точно не знала, имела ли право принимать это детское доверие как своё. Но оттолкнуть ребёнка сейчас было бы ещё хуже.
Она крепче обняла его и посмотрела поверх светлой макушки на служанок.
— После сильной горячки память может путаться. Я хочу понять, сколько именно потеряла. Вы сказали, что я три дня не приходила в себя?
— Третий день пошёл, матушка-государыня. Вчера вовсе худо было, — ответила Аксинья.
— А какой сейчас месяц?
Женщина снова перекрестилась. Василиса постаралась улыбнуться. — Не смотрите на меня так. Я разум свой проверяю. Лекарь ведь говорил, что после горячки человек может не сразу всё вспомнить?
Объяснение оказалось достаточно правдоподобным, чтобы напряжение немного спало.
— Февраль на исходе, матушка.
— А год?
Женщины опять переглянулись.
— Лета семь тысяч двести второго от сотворения мира.
Василиса умела переводить даты. Когда-то на первом курсе она ненавидела подобные задания, потом привыкла настолько, что считала почти автоматически. Семь тысяч двести второй. Минус пять тысяч пятьсот восемь. 1694 год. На несколько секунд она позволила себе перестать быть историком, инструктором и взрослой разумной женщиной, которой полагается собраться и искать решение. Просто сидела в чужом теле, обнимая ребёнка, которого никогда прежде не видела, и понимала, чего больше нет: мамы, отца, Андрея, знакомых улиц, Петербурга. Даже самой Василисы Трусовой в этом мире ещё не должно было существовать.
Мысль была слишком огромной, чтобы смотреть на неё целиком. Пришлось спрятаться в историю — история хотя бы имела даты. Петру сейчас двадцать один. До Азовских походов ещё больше года, Великое посольство и Северная война впереди. Санкт-Петербурга не существует: на берегах Невы нет ни крепости, ни дворцов, ни гранитных набережных, ни дома, в котором через три века мать впервые назовёт новорождённую Василису Васильком. Иван Алексеевич ещё жив, значит, Россия формально находится под властью двух царей. У старшего государя свой двор, жена — царица Прасковья Фёдоровна, маленькие дочери, родня, служилые люди. Это было важно. Пётр здесь ещё не единственная власть, а Евдокия — не единственная царица.
И всё же впереди у неё был монастырь. Историческую Евдокию отправят туда в 1698 году. Чуть больше четырёх лет — не так мало для обычной жизни и ужасающе мало, если нужно понять чужой век, чужую семью и убедить будущего Петра Великого не избавиться от собственной жены самым удобным способом.
— Где сейчас государь? — спросила Василиса.
Аксинья чуть заметно напряглась.
— В Преображенском. С потешными своими. Дел у него много, велено без крайней нужды не тревожить.
Василиса едва не усмехнулась. Жена три дня лежит без сознания в горячке, а будущий первый российский император занят полками, оружием, кораблями и великими замыслами. Пока история выглядела довольно узнаваемо.
— К нему посылали сказать, что мне плохо?
— Посылали, матушка. И вчера, и прежде.
— Что он ответил?
Никто не заговорил. Мавра опустила голову, Аксинья занялась краем покрывала с нарочитой тщательностью. Ответ оказался понятен и без слов. Алексей пошевелился рядом с ней.
— Матушка… батюшка придёт?
Он спросил очень тихо, и вот здесь учебник окончательно перестал помогать. Василиса знала основные даты правления Петра, войны, реформы, строительство Петербурга, стрелецкие казни, Великое посольство и дело царевича Алексея. Знала, чем закончился этот брак и насколько легко в учебнике звучит фраза о том, что царицу постригли в монахини. Но ни одна лекция не объясняла, что делать, когда история перестаёт быть текстом и становится комнатой, где пахнет воском, потом и горькими травами. Как разговаривать с человеком, который в её памяти одновременно изменил страну и погубил собственного сына. Как жить рядом с мужчиной, которого она раньше видела только на портретах, в документах и памятниках.
В своей жизни Василиса не была наивной девочкой. Пять лет прожила с мужчиной, умела любить, ссориться, мириться и признавать, что иногда отношения уже невозможно спасти. Но Пётр Алексеевич не был Андреем. От Андрея можно было уйти, снять квартиру и несколько месяцев делить купленные вместе вещи. От царя семнадцатого века так не уходили. Алексей всё ещё ждал ответа. Василиса провела ладонью по его волосам.
— Придёт. Может быть, не сегодня, может быть, позже. У него много дел, и, похоже, он считает их очень важными.
— Важнее тебя?
Аксинья перестала поправлять покрывало и внимательно вслушалась в её ответ.
— Не знаю, Алёша. У взрослых иногда очень странные представления о том, что важнее.
— Я ещё помолюсь.
— Помолись, если тебе от этого спокойнее.
Он немного подумал и спросил: — А ты будешь ждать батюшку?
Вот теперь вопрос действительно был хорош. Историческая Евдокия ждала, просила, пыталась вернуть мужа и цеплялась за прежнюю жизнь до тех пор, пока сама эта попытка не стала для Петра ещё одной причиной от неё избавиться. Василиса посмотрела на ребёнка.
— Мы не станем только сидеть и ждать. Сначала мне нужно выздороветь, потом разобраться со всем остальным. А батюшка, когда захочет, дорогу сюда знает.
Аксинья Тимофеевна едва заметно подобралась. Василиса поняла, что сказала что-то совсем не в духе прежней хозяйки тела. Придётся осторожнее. Задач и без того было слишком много: не выдать себя первым же разговором, понять, кому в этом доме можно доверять и кто уже успел сообщить Петру о странностях больной жены, выяснить, сохранилось ли в теле Евдокии что-нибудь, кроме привычек мышц и способности узнавать собственного ребёнка, и подготовиться к встрече с Петром Алексеевичем. Не с памятником на вздыбленном коне и не с великим реформатором из школьного параграфа. С живым двадцатиоднолетним мужчиной, которому собственная жена, судя по всему, уже была интересна значительно меньше потешных полков.
Утром Василиса сорвалась в реку, спасая одного Петра. Теперь ей предстояло прожить рядом с другим. Она понятия не имела, сумеет ли изменить собственную судьбу, спасти маленького мальчика, который доверчиво прижимался к её боку, и пережить хотя бы неделю, не выдав себя неверным словом или слишком современным поступком. Но в одном сомнений не было. Через четыре года Евдокию Фёдоровну Лопухину должны были отправить в монастырь. Василиса туда не собиралась.
ГЛАВА ВТОРАЯ. Не тот Пётр
Когда Алексея увели, Василиса впервые осталась без ребёнка на руках. Тишины это не принесло: в печи потрескивали дрова, за стеной ходили люди, где-то дальше звякнула посуда. У кровати стояла Аксинья Тимофеевна Самохвалова — верховая боярыня царицы и старшая над женской половиной её двора. Свою должность она назвала только после прямого вопроса. До этого смотрела на Василису так, будто сама решала, имеет ли государыня право знать, кто распоряжается её людьми, ключами и гонцами.
— Значит, ты при мне с самой свадьбы?
— С той поры, матушка-государыня.
— Больше пяти лет.
— Шестой год пошёл.
Аксинья сложила руки на животе. Пальцы у неё были узкие, сухие, с потемневшими от времени суставами. Стояла она спокойно, но не расслабленно — так стоит человек возле двери, которую обязан охранять, даже если пока не понимает, от кого.
— Тогда ты лучше других знаешь, какой я была до болезни.
— Государыня всегда государыня.
— Красивый ответ. И совершенно бесполезный.
Уголок рта Аксиньи едва заметно дрогнул.
— Другого безопаснее не давать.
Василиса посмотрела на неё внимательнее. Перед ней была не перепуганная служанка, а женщина, прожившая много лет при дворе, где неверно сказанное слово могло добраться до нужного человека быстрее гонца. Аксинья не только отвечала — она проверяла новую хозяйку так же пристально, как новая хозяйка проверяла её.
— Я спросила сына, как его зовут. Ты видела.
— Видела.
— И после этого всё ещё считаешь, что я осталась прежней?
Аксинья разгладила складку на покрывале, которой почти не было. — После горячки люди и родную мать не признают. Потом разум возвращается.
— А если не возвращается?
— Тогда Господь и лекарь решают, что делать.
— Лекарь уже дважды выпустил из меня кровь. Боюсь, его решение мне не понравится.
На этот раз Аксинья всё-таки почти улыбнулась. — Спорить вы не разучились.
— Что ещё я не любила? Еду, людей, запахи — что-нибудь простое, на чём можно проверить память.
Аксинья ответила без колебаний.
— Не стану.
— Почему?
— Потому что коли память ваша и вправду потерялась, я сама могу вложить в неё что пожелаю. Скажу ныне, что квасу не терпели, а завтра вы каждый кувшин от себя оттолкнёте. И кто после разберёт, вспомнили вы или мне поверили?
Ответ Василисе не понравился. Именно поэтому понравилась сама Аксинья: использовать слабость хозяйки она не спешила. По крайней мере, пока.
— Значит, будешь меня испытывать?
— Не мне государыню испытывать.
— Только наблюдать?
— На то глаза даны.
— И докладывать государю?
Теперь Аксинья помолчала дольше и машинально проверила, плотно ли закрыта дверь. — Коли спросит о здоровье, отвечу о здоровье.
— А если спросит о разуме?
— Отвечу осторожно.
— В мою пользу?
— В пользу той правды, которую сумею понять.
Это было больше, чем Василиса ожидала. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Голова немедленно напомнила, что тело провело три дня в горячке, дважды лишалось крови и теперь не желало участвовать в дворцовых переговорах.
— Больше кровь не пускать.
— Лекарь велел завтра ещё раз поглядеть.
— Пусть глядит. Руками, глазами, молится, если ему так спокойнее. Но с ножом ко мне не подходить.
— Государыне виднее.
По голосу Аксиньи было ясно: государыне сейчас не было видно даже противоположной стены. Василиса открыла глаза и только теперь по-настоящему почувствовала комнату. Оконные створки были плотно закрыты, в натопленном помещении горели свечи и лампады, воздух казался густым, словно его уже несколько дней использовали одни и те же люди.
— Окно приоткройте.
Мавра так и осталась у окна с полотенцем в руках, не решаясь распахнуть створку без подтверждения старшей.
— На дворе мороз, матушка.
— Февраль я уже заметила. Открой ненадолго, впусти воздух и снова прикрой. Здесь я раньше задохнусь, чем простыну.
— Ночью тогда натопим сильнее, — сказала Аксинья.
Это было не согласие, а спокойное сообщение о цене, которую двор заплатит за очередную странность государыни. Мавра подошла к окну. Створка не поддавалась, будто её заколотили вместе со всей эпохой. Девушка навалилась плечом, и в комнату ворвался ледяной воздух. Пламя свечей качнулось; запахло дымом, снегом, лошадьми и большой Москвой, которой Василиса ещё не видела. Холод обжёг лёгкие, зато впервые после пробуждения стало легче думать.
— Постельное сменить, рубаху тоже. Воду для питья вскипятить, остудить и держать накрытой.
Мавра застыла у окна.
— Воду-то?
— Воду.
— Из колодца?
— Откуда же ещё?
— Да она чистая, матушка! Мы сами утром брали: ведро новое, верёвка сухая, ни листа, ни сора.
— Всё равно вскипятить.
Девушка посмотрела так, словно государыня приказала сварить весь колодец.
— Так вкус иной будет.
— Переживу.
Мавра замерла с кувшином в руках, явно надеясь, что Аксинья остановит государыню.
— Исполни, — распорядилась та. — А лекарю скажем, что государыне ныне вода мягче надобна.
Мавра поклонилась, но уже у двери всё-таки пробормотала: — Вода и без того мягкая.
— Мавра.
— Молчу, Аксинья Тимофеевна.
Девушка исчезла. Василиса усмехнулась. — Она всегда так говорит?
— Только когда боится.
— А когда не боится?
— Говорит больше.
Пока женщины меняли бельё, Василисе впервые пришлось внимательно рассмотреть новое тело. Оно принадлежало молодой женщине, но прожило больше, чем показывал возраст: мягкий живот пересекали серебристые полосы, грудь была тяжелее, бёдра шире, чем у прежней Василисы. Это тело рожало — не один раз. У Евдокии было трое сыновей. До четырёх лет дожил только Алексей. Историческое знание сначала возникло привычно и почти безлично, как строчка из справочника, а потом вдруг превратилось в три беременности, три родовые боли, три младенческих голоса и две маленькие могилы. Василиса прикрыла живот ладонью. Ничего не вспомнила — ни лиц, ни имён. Тело хранило следы, но не отдавало ей жизнь женщины, которой принадлежало.
— Зеркало всё-таки принесите.
Аксинья спорить не стала, только велела поставить свечу ближе. Мавра вернулась с небольшим металлическим зеркалом в резной оправе. Отполированная поверхность отражала хуже современного дешёвого стекла: лицо плыло, края распадались в тусклом свете. Василиса долго не решалась поднять зеркало. Потом посмотрела. На неё глядела незнакомая женщина двадцати четырёх лет: бледная после болезни, с тёмными глазами и широкими скулами, потрескавшимися губами и тенями под глазами. Спутанные волосы закрывали половину лица. Не музейный портрет и не «нелюбимая царица» из учебника — живая женщина, которую муж почти перестал замечать. Василиса коснулась щеки. Отражение повторило движение.
— Я была красивой?
Мавра чуть не уронила кувшин. Аксинья ответила не сразу: — Государь прежде от вас глаз отвести не мог.
Прежде. В одном слове поместился весь брак.
— А потом научился?
— Государь делами занят.
— Дела, должно быть, требуют особенно тщательно не смотреть на жену.
Аксинья переставила чашу на стол чуть резче, чем было нужно.
— После горячки язык у вас стал острее.
— Был тупым?
— Был осторожнее.
Василиса отдала зеркало.
— Принеси мои письма. От государя.
У резного ларца Аксинья задержалась. На её поясе висела связка ключей; несколько она перебрала на ощупь и только потом выбрала нужный. Василиса следила за этими уверенными движениями и окончательно поняла: перед ней не просто старшая служанка. Аксинья управляла внутренним двором, знала, какой ключ от какого ларца, кто отправил гонца и какие слова можно повторить вслух. Василисе требовалась не преданная прислуга — ей требовалась именно эта женщина. Но доверять ей было рано. В ларце лежали бумаги, ленты, мешочки с украшениями, несколько маленьких коробок. Аксинья достала письма, перевязанные выцветшим голубым шнуром. Василиса развернула первый лист.
Старая скоропись должна была оказаться почти непроницаемой. В университете она разбирала подобные тексты медленно, со словарём и раздражением человека, подозревающего писцов семнадцатого века в личной мести будущим историкам. Теперь буквы складывались легче. Некоторые слова всё ещё приходилось угадывать, но глаза узнавали соединения, а пальцы сами держали бумагу так, чтобы не повредить край. Тело Евдокии умело читать эти письма.
В первом Пётр спрашивал о здоровье жены, обещал скоро вернуться и подписывался Петрушкой. Василиса несколько секунд смотрела на имя. Не Пётр Великий, не преобразователь России — молодой муж, торопливо писавший домой. Во втором письме он жаловался на дурную погоду и уверял, что скучает, в третьем просил передать поклон маленькому Алексею. Слова не были особенно нежными, но между строк чувствовалась привычка друг к другу, общая речь двоих людей и обещания, которые когда-то казались возможными. Василиса нашла черновик ответа. Внизу стояло: «Дунька твоя».
— Я так подписывалась?
— Когда меж вами лад был.
— А когда он закончился?
— Лад не чаша, матушка. Не всегда видно, в какой миг треснул.
Василиса провела большим пальцем по краю письма. Пять лет с Андреем научили её тому же: браки редко рушатся в один день. Сначала люди перестают рассказывать друг другу мелочи, потом привыкают откладывать разговоры, а однажды обнаруживают, что важные решения давно принимают отдельно. Она собрала письма и начала перевязывать шнуром. Пальцы сами сложили петлю, дважды обвили шнур вокруг свёртка и затянули плоский узел. Аксинья тут же посмотрела на её руки.
— Что?
— Ничего, матушка.
— Ты опять наблюдаешь.
— Узел ваш.
— Мой?
— Всегда так письма вязали. Никто иной во дворце такого узла не делает.
Она посмотрела на шнур. Василиса не знала, как его завязала; руки сделали всё без неё. Значит, в теле Евдокии оставалось что-то ещё — память мышц, привычки, следы жизни, к которой сознание не имело доступа.
— Когда государь был здесь в последний раз?
Аксинья отвернулась к ларцу. — Недавно.
— Это не дата.
— Государыня Наталья Кирилловна преставилась. Не время ныне старое тревожить.
— Для тебя оно старое. Для меня всё впервые. Расскажи.
Аксинья закрыла ларец, но ключ не вынула. Несколько мгновений держалась за него, словно металл помогал удержать слова.
— На погребении государя не было. Вечером приехал, к гробу матушки своей прошёл отдельно. Вы с царевичем ждали в соседних палатах.
— Зачем?
— Хотели сказать, что горе вместе переживать надобно.
— А он?
— Прошёл мимо.
Василиса представила это слишком легко.
— И я позволила?
Аксинья на миг замедлила движение рук.
— Нет. За рукав его взялись.
— Сильно?
— Двумя пальцами. Будто ткань боялись помять.
Картина стала почти зримой: молодая Евдокия в полутёмном переходе, рядом маленький Алексей; Пётр пахнет морозом и воском, а она держит край его рукава двумя пальцами, словно надеется, что этого хватит, чтобы остановить уходящего человека.
— Он сперва на руку вашу посмотрел, потом в лицо, — продолжила Аксинья. — Вы просили не оставлять вас с царевичем одних.
Василиса провела пальцем по краю письма.
— Плакала?
— Глаза сухие были.
— Умоляла?
Аксинья чуть заметно поджала губы, будто само слово ей не понравилось. — Просили.
— Для тебя это разные вещи?
— Для гордой женщины — разные.
Василиса опустила глаза на письма. — Что он ответил?
— Не для больной памяти те слова.
— Я их уже пережила. Просто не помню.
Аксинья тяжело выдохнула.
— Сказал, покойная матушка одна вас под одной кровлей и держала. А ныне, мол, держать некому.
— И ушёл?
— Рукав высвободил. Не резко. Будто вы не жена ему, а ветка за кафтан зацепилась.
Это было хуже красивой жестокости. В жестокости оставалась хотя бы страсть; здесь было равнодушие.
— А я что сделала?
— Стояли, пока шагов его не стало слышно. Потом царевича мне отдали и велели всем выйти.
— И всё?
Аксинья медленно вынула ключ из замка.
— Утром велели снова послать к нему.
Вот теперь Василиса поверила. Евдокия не сдалась после одной неудачи — просила, посылала гонцов, пыталась вернуть мужа единственным способом, который знала, и с каждой попыткой становилась для него тяжелее.
— Сегодня гонца кто отправил?
— Я.
— Что передала?
— Что государыня очнулась, памятью слаба, но разум возвращается.
— Только это?
Аксинья вдруг стала особенно неподвижной. Василиса подождала.
— Аксинья.
— Передала, что сына не признали, о реке говорили, зеркало потребовали и лекарское питьё выбили.
— Очень заботливое известие.
— Государь подробности спрашивает.
Значит, Пётр получал не просто сообщения о здоровье жены. Он собирал признаки — пока не безумия, но странности.
— Он приедет?
— Не знаю.
— Но ты ждёшь.
— Я велела свечей добавить.
— Значит, ждёшь.
— Верховая боярыня должна быть готова и к государю, и к покойнику. Оба приходят без предупреждения.
У стола звякнула ложка: Мавра уронила её на пол. Аксинья повернула голову.
— Я ничего не слышала, — быстро сказала девушка.
— Вот и хорошо.
Василиса легла, потому что тело перестало спрашивать её мнение.
— Разбудите, если придёт лекарь.
Аксинья поправила край одеяла.
— А коли государь?
— Особенно если государь.
Проснулась она от ощущения чужого присутствия. Никто не касался её и не звал. Просто свечей стало больше, Мавра почему-то съёжилась у стены, а Аксинья стояла возле двери, склонив голову. Рядом с кроватью находился мужчина. Первым Василиса заметила его рост. Он казался слишком высоким для комнаты и слишком живым для портретов, по которым она его знала: худощавый, длинноногий, в тёмном кафтане и забрызганных грязью сапогах, без короны, мантии и всего, что помогало превращать человека в историческую фигуру. От него пахло морозом, лошадью, дымом, железом и смолой.
Пётр снял перчатку и приложил ладонь к её лбу. Движение было быстрым, деловитым — без нежности, но и без отвращения.
— Не горишь.
— Уже нет.
Он убрал руку и сразу осмотрел комнату: приоткрытое окно, свежее бельё, накрытый кувшин, чашу с лекарством, отодвинутую в дальний угол.
— Тут что устроили?
— Проветрили.
— В феврале?
— Февраль от этого не закончился.
Пётр будто впервые решил рассмотреть её всерьёз. Ему был двадцать один год, и лицо ещё не стало тяжёлым, знакомым по поздним портретам. Оно постоянно менялось: настороженность сменялась раздражением, потом внезапным интересом. Даже стоя неподвижно, он успел заметить окно, письма, испуганную Мавру и то, как Аксинья держит руки. Не красивый государь из парадного портрета. Опасно быстрый молодой мужчина.
— Сказывают, никого не признаёшь.
— Уже лучше.
— Меня узнаёшь?
— Вас трудно спутать.
— С кем?
Василиса не нашла безопасного ответа.
— С другим человеком.
Уголок его рта дёрнулся. Он начал задавать вопросы быстро, почти без пауз, наблюдая не столько за ответами, сколько за тем, как они рождаются.
— Сына как зовут?
— Алексей Петрович.
— Меня?
— Пётр Алексеевич.
— Себя?
— Евдокия Фёдоровна.
Не Василиса Дмитриевна. Пётр подвинул табурет и сел. Резкое движение заставило Мавру вздрогнуть.
— Значит, разум вернулся.
— Не весь. Но для разговора хватит.
— Кто сказал, что будет разговор?
Он потянулся к письмам. Василиса машинально накрыла свёрток рукой; рукав рубахи сполз, она дёрнула ткань вниз и спрятала пальцы в складках. — Что?
Он несколько секунд смотрел на её руку.
— Всё рукава прячешь.
— Разве?
— Когда сердилась, всегда так делала. Потом говорила, что замёрзла.
На его лице впервые появилось не подозрение и не насмешка, а узнавание. На одно короткое мгновение он увидел прежнюю Евдокию — свою Дуню, которая прятала пальцы в рукавах и подписывала письма знакомым узлом. Потом выражение исчезло.
— Зачем звала?
— Я не звала.
Лицо Петра сразу стало жёстче. Аксинья поклонилась.
— Я велела сообщить, государь. Государыня очнулась, о вас спрашивала…
— Тебя не спрашивал.
Аксинья замолчала и сцепила пальцы перед собой. Мавра у стены тоже притихла.
— Я спросила, где вы. Она решила, что мужу следует знать о здоровье жены.
— Мужу? — Пётр чуть откинулся назад. — Сына не узнала, а про мужа помнишь.
— О муже мне много рассказали.
— Кто?
— Письма. И Аксинья рассказала о нашей последней встрече.
Пётр повернул голову к верховой боярыне. Та не подняла глаз. — И чего же тебе рассказали?
— Что после смерти вашей матери вы решили больше не притворяться семьёй.
— Я так сказал?
— Почти.
— Значит, не так.
Небрежность была показной. Пётр явно не желал отвечать за слова, переданные не дословно.
— Вы сказали, что прежде нас под одной кровлей держала Наталья Кирилловна. Теперь держать некому.
— Вот это сказал.
— Смысл сильно отличается?
— Смысл каждый сам себе додумывает.
— Удобно.
Мавра у стены будто перестала дышать. Пётр не улыбнулся.
— Ты для того меня ждала? Старое разбирать?
— Я вас не ждала.
— Не врёшь?
— Мне сейчас трудно понять, что именно я чувствую. Но сидеть у окна и считать копыта не собиралась.
— Прежде считала.
— Значит, прежде у меня было больше терпения.
— Прежде у тебя слёзы вперёд языка шли.
Реплика попала точно. Аксинья едва заметно повернула голову, Мавра опустила глаза. Василиса почувствовала чужой стыд — тот, который мог принадлежать Евдокии, много раз плакавшей перед этим человеком. Она медленно выдохнула.
— Может, слёз больше не осталось.
— За три дня?
— Иногда хватает одного.
Пётр взял свёрток писем, провёл пальцем по голубому шнуру. — Узел сама вязала?
— Похоже.
— Что значит «похоже»?
— Не помню, как начала. Руки сделали сами.
Палец Петра задержался на узле ещё на мгновение.
— Руки многое помнят.
Слова прозвучали двусмысленно — или Василисе только показалось. Пётр положил письма обратно.
— Я могла умереть, — сказала она.
— Не умерла же.
Вот он, живой Пётр: человек, который оценивал случившееся по результату. Жива — значит, беды не произошло.
— Вам повезло.
— Мне?
— Не пришлось объяснять Алексею, почему вы не приехали проститься с его матерью.
Пётр медленно поднялся; челюсть у него напряглась. — Следи за языком, Дуня.
Имя «Дуня» прозвучало как предупреждение, а не как ласка.
— Я пытаюсь.
— Плохо пытаешься.
— После горячки не всё получается сразу.
Он шагнул к двери, и Василиса поняла: сейчас уйдёт. Следующая встреча может случиться через месяц; Пётр вернётся к полкам, кораблям и людям, рядом с которыми не придётся вспоминать неудачный брак. Слёзы его не задержат, обвинения — тоже. Нужно было говорить о том, что существовало для него по-настоящему. Василиса посмотрела на потёртый манжет его кафтана, пятно смолы на рукаве и металлическую пыль возле ногтя.
— У ваших иноземных мастеров есть русские ученики?
Пётр остановился у двери, но не обернулся. — Кто тебе про мастеров сказал?
— О них весь двор говорит.
— Двор говорит, что я с бесами железо варю и корабли по сухой земле пускаю.
— Значит, про мастеров всё-таки говорят.
Он повернулся. В глазах снова появился интерес.
— Продолжай.
— Я хочу понять, чему русские возле них учатся. Не что им велено делать сегодня, а что они смогут делать сами, когда мастер уедет.
Пётр вернулся к табурету, но не сел. Поставил на него сапог и опёрся локтем о колено. — Допустим. Есть у голландца двое русских. Один дерево размечает, другой пилу держит. К килю он обоих не подпускает. Что делать?
Василиса на мгновение увидела слишком знакомую современную схему: незаменимый специалист и помощники, которым годами не дают научиться главному.
— Заставить объяснить работу и проверить, поняли ли.
— Объяснял. Проверял.
— Тогда не хочет делиться умением.
— Первый прошлой неделей разметку поперёк волокон пустил. Второй напился и чуть товарищу ногу не отпилил. Голландец теперь обоих к килю не подпускает. И кто виноват?
Василиса замолчала. Она слишком быстро увидела знакомую схему и назначила виновного. — Хорошо. Тогда я поспешила, — признала она. — Один пример ничего не доказывает. Первого надо учить на меньшей работе, второго наказать и проверить трезвым. Если оба не годятся, искать других.
— Люди у меня на деревьях растут?
— Нет. Поэтому особенно дорого годами держать тех, кто только пилу носит и ничего не понимает.
Пётр снял ногу с табурета.
— Сначала голландца обвинила, потом русских защитила, теперь моё время считаешь.
— Я не разбираюсь в кораблях.
— Это видно.
Щёки у Василисы загорелись. Пётр заметил и, кажется, немного повеселел. — Зато разбираешься, как людей учить?
— Немного.
— Откуда?
Ответ «несколько лет преподавала в школе» уже стоял на языке. Василиса успела остановиться. — За царевичем наблюдала. Мало один раз показать — надо заставить повторить и посмотреть, что именно человек понял.
— Алексей тебе про корабельный киль рассказал?
— Нет. Но дети и взрослые ошибаются похоже: кивают раньше, чем поняли.
Пётр коротко рассмеялся.
— Это правда.
Он прошёлся по комнате, приподнял ткань на кувшине, словно проверяя очередную странность жены, и внезапно спросил: — А ежели мастер нарочно ученика дурнем держит? Чтобы без него не обошлись.
— Тогда это не учитель, а человек, который охраняет своё место.
— И что с ним делать?
— Сначала убедиться, что дело действительно в нём. Дать ученику выполнить небольшую работу без мастера — такую, которую можно переделать, если испортит.
Пётр перестал ходить.
— Образец?
— Именно. Достаточный, чтобы понять, умеет ли человек, но не такой, чтобы одна ошибка погубила всё дело.
Он задумался, потом продолжил проверку: — А ежели ученик умеет, а мастер всё равно не подпускает?
— Значит, вы платите мастеру не только за работу, но и за то, чтобы он оставался незаменимым.
Пётр резко повернулся. Вот теперь она попала — не потому, что знала корабли, а потому, что назвала зависимость, которую он ненавидел. — Кто тебя этому научил?
— Чему именно?
— Так говорить. — Он подошёл ближе. — Ты прежде говорила, чтобы я дома сидел, по слободам не ездил, с мастерами не пил и к кораблям не лез. А ныне считаешь, сколько они мне учеников оставят. Кто с тобой говорил? Лопухины? Куракин? Немцы?
Василиса не отвела глаз, хотя инстинкт советовал хотя бы на один вопрос выбрать безопасную ложь.
— Никто.
— Сама придумала?
— Сама спросила.
Пётр покачал головой и ещё раз оглядел её, словно искал на лице следы чужой подсказки. — Вопросы тоже откуда-то берутся.
— После трёх дней без памяти особенно начинаешь ценить дело, которое не умирает вместе с одним человеком.
Она поняла, что сказала лишнее, ещё до того, как выражение Петра изменилось. Он мог услышать не рассуждение об учениках, а намёк на свою смерть, на власть без него, на государство, которое не должно зависеть от одного человека.
— Ты про меня сейчас?
— Про любого мастера.
— Я не мастер?
— Вы государь.
— Это не ответ.
— А я не знаю, что отвечать человеку, который одновременно строит корабли, командует полками и проверяет, помнит ли жена собственное имя.
Несколько секунд Пётр молчал, затем рассмеялся — не ласково, а с азартом человека, обнаружившего в знакомой комнате скрытую дверь. — В Преображенское приедешь.
Василиса не сразу поняла, что это не угроза, а распоряжение.
— Зачем?
— Мастерам всё это скажешь.
— Я ничего не понимаю в их ремесле.
Пётр наконец улыбнулся — нехорошо, почти весело. — Там быстро станет видно. — Что именно?
— Сама ты говоришь или кто слова в тебя вложил. И долго ли твои вопросы проживут возле настоящего дела.
Это было не приглашение, а вызов. Пётр собирался поставить её перед иностранными мастерами, своими людьми и теми, кто давно считал Евдокию помехой, дать заговорить и посмотреть, как быстро она опозорится — или кто выдаст себя, пытаясь помочь.
— Когда?
— Как на ногах устоишь.
— А если не приеду?
— Тогда узнаю ответ без проверки.
Он натянул перчатку и у двери остановился возле Аксиньи.
— Как встанет, сообщишь. И смотри за ней.
— За здоровьем, государь?
— За всем.
Когда дверь закрылась и шаги удалились, Мавра первой шумно выдохнула: — Господи…
— Мавра, — предупредила Аксинья.
— Я молчу.
— Уже нет.
Девушка схватила кувшин и исчезла так быстро, будто вода могла защитить её от государственных тайн. Аксинья проверила ставни и только потом села на край лавки. Впервые за весь день она выглядела усталой.
— Вы понимаете, что произошло?
— Государь велел приехать в Преображенское и собирается проверить, кто меня научил.
— И выставит вас перед своими людьми.
— Это тоже поняла.
— Нет, матушка, не до конца. — Аксинья потёрла сухие пальцы. — Государь вещи проверяет ударом: железо бьёт, дерево гнёт, канат тянет, пока не увидит слабое место. С людьми так же. Коли ошибётесь, запомнит. Коли окажетесь правы — запомнит ещё крепче.
— Очень утешительно.
— Я вас не утешаю.
— Что бы сделала прежняя Евдокия?
Аксинья немного подумала.
— Просила бы не ехать. Потом поехала бы, коли государь настоял. Всю дорогу молилась бы, чтобы он скорее соскучился по дому.
— А ты?
— Я бы молилась, чтобы он не соскучился по ссоре.
Василиса улыбнулась, но Аксинья осталась серьёзной.
— Там будут Лефорт, потешные, немцы, люди государевы. Для них вы жена, которая прежде мешала. Теперь приедете говорить, как им учить и работать.
— Я не собираюсь никого учить.
— Они услышат именно это. Поэтому выбирайте слова осторожнее, чем сегодня.
Василиса устало потёрла висок.
— Сегодня было плохо?
Аксинья не ответила сразу. Она явно решала, насколько прямо можно говорить с человеком, который всё ещё оставался царицей.
— Вы сказали государю, что дело не должно умирать вместе с одним человеком.
— И?
— Смело.
— Это не одно и то же, что плохо.
— При дворе смелых много было. Долго жили не все.
Василиса откинулась на подушки. Слабость вернулась сразу, как только Пётр покинул комнату; руки дрожали, сердце всё ещё билось слишком быстро. Живой Пётр оказался хуже и лучше памятника: моложе, внимательнее, злее — и опаснее именно потому, что умел слушать полезное, не переставая искать скрытую угрозу.
— До поездки узнай всё, что сможешь о Преображенском, — сказала Василиса. — Кто там служит, какие мастера, кто вправе говорить при государе, а кто только делает вид.
Аксинья как раз перебирала ключи на поясе. На этих словах пальцы задержались на одном из них, но голос остался ровным: — Государь велел смотреть за вами. — Значит, увидит, что я готовлюсь исполнить его приказ. А если спросит, кто помогал?
— Скажу правду.
— Всю?
Василиса сама услышала настороженность в собственном вопросе. На столе лежал голубой шнур — тот самый, который её пальцы завязали без участия памяти.
— Столько, сколько спросит, — решила она.
Аксинья наконец оставила ключи в покое. — Не прежняя вы, матушка.
В её голосе не было ни обвинения, ни любопытства. Скорее усталое признание того, что обе уже заметили.
— Боишься?
— Да.
Ответ пришёл сразу, и именно поэтому Василиса поверила.
— Тогда почему не уходишь?
На этот вопрос Аксинья ответила не сразу. Она поправила на лавке сложенное полотенце, хотя оно и без того лежало ровно. — Потому что царевич к вам прижался.
— Он думает, что я его мать.
— Тело ваше, голос ваш, руки ваши. Для него этого пока довольно.
— А для тебя?
Аксинья взялась за спинку лавки, словно собиралась сесть, но передумала и пошла к двери. — Для меня пока довольно того, что вы не дали лекарю выпустить из вас остальную кровь и не велели наказать Мавру за спор о воде. Остальное посмотрим. А теперь отдыхайте: в Преображенском силы понадобятся.
— Аксинья.
У порога Аксинья обернулась.
— Прежняя Евдокия умела завязывать этот узел. Я не умею. Но руки сделали сами. Что это значит?
Аксинья коснулась пальцем голубого шнура. — Не знаю, матушка. Не всё в человеке одной памятью держится.
Дверь за ней закрылась. На столе остались письма Петрушки и Дуньки. За стенами существовали два царя, несколько дворов, десятки родов и молодой государь, решивший проверить жену так же, как проверял металл и канаты. Победой здесь и не пахло. Пётр не признал в ней союзницу — он заметил, что привычная жена изменилась, и захотел выяснить почему. Что ж. Василиса тоже собиралась посмотреть, как устроен настоящий Пётр Алексеевич. Только теперь знала: если полезть внутрь неосторожно, механизм ударит в ответ.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Чужая душа
На третий день Василиса впервые встала без посторонней помощи. Получилось не особенно величественно: она спустила ноги с высокой постели, нащупала босыми ступнями холодный пол и несколько секунд просто сидела, прислушиваясь к телу. Голова почти не кружилась, сердце больше не билось где-то в горле, руки не начинали дрожать от одного движения. Уже победа. Она осторожно поднялась. Комната тут же качнулась, пришлось схватиться за резной столб кровати.
— Только попробуй упасть, — пробормотала Василиса себе под нос. — Один раз уже попробовала. Ничем хорошим не закончилось.
— С кем вы говорите, матушка?
У двери стояла Мавра с медным тазом в руках.
— С собой.
Девушка не двинулась.
— А зачем?
— Иногда только я готова меня выслушать.
Мавра продолжала смотреть с полной серьёзностью. Шутка не прижилась.
— Воду принесла?
— Принесла, государыня.
Воду действительно вскипятили, остудили и накрыли чистой тканью. От неё слегка пахло дымом, зато на поверхности не плавало ничего, способного иметь собственную родословную. Василиса сделала глоток.
— Нормально.
Мавра просияла так, будто лично отстояла честь государева колодца.
— Я сказывала, чистая.
— После кипячения стала ещё чище.
Улыбка исчезла.
— Разве чистота бывает больше или меньше?
— Бывает.
— Как?
Василиса посмотрела на совершенно серьёзное лицо девушки и поняла, что сама создала себе проблему. — Об этом потом.
— Аксинья Тимофеевна сказала, коли я спрашиваю, надобно ответ ждать.
— Аксинья Тимофеевна хочет моей смерти.
Мавра прижала таз к груди.
— Не хочет!
— Тогда пусть запретит тебе задавать вопросы до завтра.
Девушка наконец поняла, что государыня шутит. Или решила, что безопаснее сделать такой вид. Василиса прошла от кровати до окна и обратно. Всего несколько шагов, но после трёх дней горячки они дались тяжелее подъёма по мокрой тропе. Тело Евдокии было моложе её собственного, однако двигалось иначе: спина сама выпрямлялась, подбородок чуть приподнимался, шаг выходил плавнее, чем у женщины, привыкшей к трекинговым ботинкам, рюкзакам и корням под ногами. Даже слабая Евдокия умела идти так, чтобы окружающие расступались. У двери появилась Аксинья Тимофеевна.
— Матушка-государыня, вам велено лежать.
— Кем?
— Лекарем.
— Тем самым, который дважды выпустил из меня кровь?
— Он человек учёный.
— Я заметила. Особенно хорошо изучил способы оставить больного без сил.
Аксинья вошла, закрыла дверь и только после этого сказала: — Отец Димитрий пришёл.
Василиса остановилась. — Мой духовник?
— Ваш.
Одно короткое слово снова разделило две жизни. Евдокия доверяла этому человеку, исповедовалась ему, наверняка рассказывала о муже, страхах, ревности, обиде, надеждах на сына. Василиса не знала даже его лица.
— Давно он при мне?
— Четвёртый год.
— Какой он?
Аксинья поправила на ней рубаху, застегнула верхнюю петлю и лишь затем ответила: — Слышит больше, чем говорит.
— Очень ободряющее описание.
— Другого нет.
— Он предан Лопухиным?
— Богу.
— А после Бога?
Аксинья посмотрела на неё поверх пальцев, занятых завязкой. — После Бога у каждого человек свой. Только вслух об этом лучше не спрашивать.
— Ты его боишься?
— Духовника бояться полезно.
— А доверять?
— Прежняя государыня доверяла.
Снова прежняя. Василиса подошла к зеркалу. Тусклое лицо отражалось в металлической поверхности словно из глубины воды. Волосы заплели и убрали под лёгкий домашний головной убор; бледность уже не была смертельной, но глаза казались слишком большими.
— Оставь нас с ним одних.
— Обычно при первом разговоре после болезни…
— Я сказала, одних.
— Он сам решит.
— Даже так?
— Духовник не дворцовый слуга.
Вот это Василисе понравилось. Человек, который не обязан немедленно повиноваться царице, мог оказаться опасным, но именно поэтому его слова чего-то стоили. Отец Димитрий вошёл через несколько минут. Ему было около сорока пяти: худой, среднего роста, с тёмной бородой, в которой уже появилась первая седина. Ряса простая, почти без украшений, на груди крест, потемневший от частых прикосновений. Он не стал разглядывать Василису исподтишка. Посмотрел прямо и долго, потом поклонился.
— Евдокия Фёдоровна.
Голос был спокойным — не мягким и не суровым.
— Отец Димитрий.
Она произнесла имя осторожно, проверяя, не отзовётся ли что-нибудь внутри. Ничего. Священник это заметил.
— Телу полегчало?
— Телу лучше.
— А душе?
— Душе пока сложнее.
Отец Димитрий чуть повернул голову к Аксинье. — Оставьте нас.
Верховая боярыня перекрестилась, поклонилась и вывела Мавру. Дверь закрылась. Священник не спешил начинать разговор: подошёл к иконам, перекрестился, поправил почти догоревшую свечу и только затем сел возле стола. Василиса осталась стоять. Видимо, ей полагалось ждать разрешения. Она выдержала несколько секунд.
— Батюшка, я ещё слаба.
— Так сядьте, государыня.
Ни раздражения, ни извинений. Василиса опустилась на лавку напротив. — Три дня вы пребывали между жизнью и смертью, — сказал он. — Что осталось в памяти?
Перед глазами сразу возникли ледяная вода, дрожащий свет над головой, мамин голос и испуганное лицо другого Петра.
— Река.
— Какая?
— Горная. Холодная. Я падала с высоты.
— Прежде бывали в горах?
— Бывала.
Ответ вырвался автоматически. Священник чуть наклонил голову.
— Где?
Вот и первая яма. Василиса сцепила пальцы на коленях.
— Не знаю, как ответить.
— Как умеете.
— Правда может меня погубить.
— Ложь тоже добра не приносит.
— Но обычно действует медленнее.
В глазах отца Димитрия мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Прежде вы иначе со мной говорили.
— Знаю.
— Что именно знаете?
— Что стала другой.
— После тяжёлой болезни человек меняется.
— Не настолько.
Священник замолчал. Он не бросился читать молитвы, не позвал свидетелей и не попытался немедленно обнаружить в ней нечистую силу. От этого становилось только тревожнее.
— Иконы узнаёте?
Василиса посмотрела в угол. Спаситель, Богородица с Младенцем, Николай Чудотворец. Остальных святых она назвать не могла. — Некоторые.
— Молитву Господню помните?
— Помню.
Она начала произносить знакомый с детства текст. Первые слова дались неуверенно, потом молитва продолжилась сама, но звучала чуть иначе, чем в прежней жизни: старее было произношение, непривычнее движения языка. Словно Евдокия молилась вместе с ней. Отец Димитрий дослушал до конца.
— Креститесь верно.
— Рука сама знает.
— А душа?
Василиса посмотрела на пальцы. — Не знаю.
Священник провёл большим пальцем по краю креста и на несколько секунд замолчал.
— Подобное лучше не говорить где попало.
— Потому и говорю вам.
— Почему мне?
— Аксинья сказала, что Евдокия вам доверяла.
— Вы мне доверяли.
Василиса подняла глаза. — Евдокия вам доверяла.
Тишина изменилась. Отец Димитрий поднялся — не резко, но теперь смотрел на неё иначе. — Кто вы?
У Василисы пересохло во рту. Можно было отступить, сослаться на горячку, спутанную память, больную голову. Наверное, так было бы разумнее. Сказать правду на третий день в чужом веке было почти безумием: достаточно одному человеку решить, что перед ним бесноватая или опасная самозванка, — и никакие знания будущего уже не помогут. Но этот человек четыре года исповедовал прежнюю хозяйку тела; ложь он заметит, даже если правду не поймёт. Продолжать изображать Евдокию перед ним казалось не менее опасным.
— Меня зовут Василиса Дмитриевна Трусова.
Священник медленно перекрестился.
— Крещёное имя?
— Василиса.
— Кто дал?
— Родители.
— Где они?
— В Петербурге.
— Не знаю такого города.
— Его ещё нет.
Отец Димитрий сделал шаг ближе.
— Что значит «ещё»?
— Его построят на Неве. Через несколько лет.
— Кто?
Василиса взглянула на дверь, за которой существовал молодой Пётр, пока ещё занятый Преображенским и потешными полками.
— Государь.
Священник долго смотрел на неё.
— Вы хотите сказать, что пришли из грядущих лет?
— Да. Через триста с лишним лет.
— Каким путём?
— Утонула. По крайней мере, думаю, что утонула.
— И очнулись в теле государыни.
— Да.
Отец Димитрий вернулся к иконам. Некоторое время стоял неподвижно, затем тихо произнёс молитву; Василиса разобрала просьбу вразумить и не дать принять ложь за истину. Потом он снова сел, но чуть в стороне, словно прямой взгляд мешал слушать.
— Расскажите ещё раз. Без догадок. Только что видели и что с вами случилось.
Василиса рассказала о горной группе, о другом Петре, сорвавшемся у края, о падении, воде и пробуждении в чужой комнате. Отец Димитрий ни разу не перебил. Когда она закончила, он ещё долго молчал. За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица, в печи осыпались угли.
— Там, откуда вы пришли, государыня Евдокия уже умерла?
— Давно.
Отец Димитрий кивнул, принимая ответ как факт, и после короткой паузы спросил: — А здесь?
— Не знаю.
— Вы желали ей смерти?
Василиса даже нахмурилась от неожиданности. — Нет. Я не знала её живой. Для меня она была именем из истории.
— Тогда отчего говорите, будто украли её жизнь?
Василиса посмотрела на незнакомые руки. — Потому что живу ею. Алексей обнимает меня и думает, что я его мать. Аксинья служит мне, потому что видит её лицо. Пётр разговаривает со мной как с женой. Даже тело отвечает раньше, чем я успеваю решить.
— Как отвечает?
— Движениями, привычками. Я завязала письма узлом, которого не знала. Молитву произнесла не так, как привыкла. Когда Алексей вошёл, руки сами поднялись к нему. А прежней памяти нет — ни лиц детей, ни прошлого, ни вас.
Отец Димитрий потёр пальцами край креста. Василиса долго смотрела на него, прежде чем решилась произнести мысль, от которой самой стало холодно.
— Может, её душа погибла из-за меня. Может, осталась здесь и не может говорить. А может… очнулась вместо меня в реке.
Перед глазами возникло собственное тело, бьющееся в ледяной воде, и женщина семнадцатого века, которая не знает ни застёжек рюкзака, ни того, как выбираться из течения. Василиса закрыла рот ладонью.
— Господи…
Отец Димитрий перекрестился.
— Этого мы знать не можем.
— А если она была там? Она бы утонула. Я сама едва…
— Но вы не выбрались, — тихо напомнил он.
Жестокая правда прозвучала без жестокости.
— Что мне теперь делать?
Священник посмотрел на образ Богородицы.
— Жить так, чтобы не умножить зло.
Василиса ожидала чего угодно — молитвы, запрета, хотя бы длинного наставления. Ответ показался почти издевательски простым.
— И это всё?
— Для начала немало.
— Я заняла её место.
— Не по своей воле.
— Но пользуюсь им.
Священник посмотрел на дорогую ткань её рубахи, потом на дверь, за которой ждали люди государыни.
— Уже пользуетесь.
— Значит, виновата?
Отец Димитрий помолчал, подбирая слова. — Не берите на себя грех, которого не выбирали. Но и хозяйкой чужой жизни себя не объявляйте. Не губите сына этой женщины, не позорьте её имя и не распоряжайтесь её прошлым так, будто оно было вашей ошибкой.
Василиса поняла, что он услышал больше, чем она произнесла.
— Вы знаете, какой Евдокия была женой. Она цеплялась за Петра, плакала, пыталась удержать его.
— И вы уже решили, что поступили бы разумнее.
Это не было вопросом. Василиса отвернулась. Именно так она и думала. Прежняя Евдокия не понимала мужа, мешала его делам, просила любви; Василиса станет другой — полезной, спокойной, нужной. Та проиграла, она не проиграет. Удобная и отвратительная конструкция.
— Я не знаю, как она могла поступить иначе, — признала Василиса.
Отец Димитрий чуть смягчился.
— Вот с этого и начните. Не спешите судить тех, о ком знаете только конец. И не ломайте заведённого прежде, чем увидите, на чём оно держится.
— Даже если заведённое неправильно?
— Сначала поймите. Потом решайте.
Василиса упрямо выпрямилась. — Я историк. Я изучала это время.
— По книгам?
— Да.
Священник провёл большим пальцем по краю креста.
— Книги писали люди. И писали после того, как всё случилось.
— Значит, им легче было назвать дорогу, чем тем, кто по ней шёл, — продолжил священник. — Вы помните один путь. Не Божий замысел.
— Но я знаю, чем закончится жизнь Алексея.
Отец Димитрий не стал спрашивать сразу. Несколько секунд только смотрел на неё.
— Он умрёт в крепости, — сказала Василиса. — Его будут допрашивать. Пётр будет участвовать.
Священник закрыл глаза.
— Знаете или помните?
— Для меня это одно.
— Теперь уже нет.
— Почему?
— Потому что вы здесь.
Эта мысль прозвучала почти пугающе просто.
— Значит, всё может измениться?
— Я не пророк. Допускаю лишь, что человек не знает всего.
Отец Димитрий поднялся и подошёл к окну. — Что ещё случится? — Многое.
Он сразу поднял ладонь.
— Не рассказывайте.
— Почему? Вы не хотите предупредить людей?
Священник обернулся.
— Кого именно? Сказать человеку, что через десять лет он умрёт? Что сын предаст отца? Что царь совершит тяжкий грех? Вы уверены, что такое знание спасёт?
— Иногда спасает.
— А иногда человек сам идёт навстречу тому, чего испугался. Смотрите на живых людей, а не только на их будущие могилы.
Василиса опустила глаза. — Пётр ещё не отправил меня в монастырь. Алексею ничего не сделал. Но я знаю, что всё случится.
— Может случиться.
— Вы цепляетесь за слова.
— Потому что словами вы уже выносите суд.
Она встала и подошла к окну. Во дворе женщины вытряхивали половики, слуга тащил корзину дров, дальше кричали погонщики. Кремль жил обычной жизнью, не подозревая, что женщина в царских палатах только что объявила священнику судьбу ещё не построенного города и не выросшего царевича.
— Я не хочу спасать всю Россию, — сказала Василиса. — Хочу не попасть в монастырь, сохранить Алексея и, может быть, сделать несколько вещей лучше.
— Каких?
— Пётр зовёт иностранных мастеров. Но если после них никто не сможет продолжить работу, страна будет зависеть от каждого приехавшего немца или голландца. Я предложила проверять, чему учатся русские.
— И государь согласился?
— Нет. Позвал меня в Преображенское и решил проверить, откуда у жены такие мысли.
— И правильно сделал.
Василиса резко повернулась. Отец Димитрий не смутился.
— Прежняя Евдокия иначе смотрела на его дела. После болезни вдруг говорит о мастерах, учениках и зависимости от иноземцев. На его месте я тоже стал бы смотреть внимательнее.
— Очень поддерживающий разговор.
— Вы пришли ко мне за поддержкой?
— Пока не знаю, зачем пришла.
— И я пока не знаю, зачем вы здесь.
Это прозвучало честнее утешения.
— Вы расскажете Петру?
— Сказанное духовнику не становится дворцовой беседой.
— Но вы не обещали хранить тайну.
— Моего сана вам мало?
— Я вас не знаю.
— И я вас.
Несколько мгновений оба молчали. Ни доверия, ни союза — только тайна, которая теперь принадлежала двоим. — Я жила с мужчиной пять лет. Без венчания, — сказала Василиса.
Отец Димитрий поднял глаза. — Мужем его считали?
— Мы жили как муж и жена. Всё собирались пожениться.
— Перед Богом «собирались» не значит «сочетались».
— В моё время многие так живут.
— Грех от числа людей не меняется.
Ответ был ожидаемым, но Василиса всё равно почувствовала раздражение.
— Мы любили друг друга.
— Не сомневаюсь.
— Сейчас скажете, что любви было недостаточно?
— Скажу, что обязательство всё откладывали.
Слова попали болезненнее, чем она хотела признать. Они с Андреем пять лет выбирали кольца и подходящее время; потом подходящего времени не осталось.
— Мы расстались почти год назад. Я думала, что отпустила. А когда тонула, вспомнила его.
— Хотели вернуться?
— Домой. К родителям. К нему тоже, наверное, хотя мы уже не были вместе.
Отец Димитрий не стал объяснять ей её собственные чувства.
— Исповедоваться желаете?
Василиса невольно усмехнулась. — Разве я уже не исповедовалась?
— Вы рассказали, кто вы и откуда пришли. Исповедь начинается с того, за что человек отвечает сам.
Он подошёл к иконам и надел епитрахиль. Вот тогда Василисе стало по-настоящему страшно — не перед ним, а перед необходимостью разделить две жизни. Какие грехи принадлежали ей? Близость с Андреем была грехом Василисы, но признавать её приходилось губами замужней Евдокии. Обида на Петра — её собственная или доставшаяся вместе с телом? Можно ли каяться в намерении изменить историю, если она ещё не знала, что именно сделает?
— Не знаю, с чего начать.
— С того, в чём не сомневаетесь.
Василиса долго смотрела на образа.
— Я злюсь на Петра.
— За что?
— За то, что он оставил жену умирать. И за то, что сделает потом.
Отец Димитрий не задал нового вопроса. Просто ждал, и тишина вынудила говорить дальше.
— Я боюсь его. Не так, как прежняя Евдокия. Она боялась потерять любовь. Я боюсь потерять свободу, сына и жизнь. И уже думаю, как стать для Петра полезной, чтобы он не смог от меня избавиться.
Отец Димитрий не смягчился.
— Хотите употребить знание против него?
— Хочу выжить.
— Одно другого не исключает.
Василиса почувствовала, как внутри поднимается раздражение: слишком легко было задавать правильные вопросы тому, кому не грозил монастырь.
— Значит, ничего не делать?
— Я этого не говорил.
— Тогда что?
Священник устало провёл ладонью по бороде.
— Делайте то, что считаете нужным. Только помните: государь не вещь, которую можно повернуть удобной стороной. И царевич не стал вашим только потому, что вы знаете его будущую беду.
— Я не хочу им владеть.
— Хорошо, коли так.
Василиса опустила руки. Этот разговор всё время возвращал её к вопросам, которые хотелось отложить хотя бы на неделю. — Вы думаете, власть меня испортит?
— Власть всякого испытывает.
— Я уже видела, как легко приказывать.
Отец Димитрий едва заметно поднял брови. — Понравилось?
Василиса вспомнила открытое окно, вскипячённую воду и женщин, которые немедленно исполнили её волю.
— Да.
— Это и запомните.
Исповедь закончилась не облегчением, а появлением ещё одного груза, который теперь нельзя было притвориться незамеченным. Священник снял епитрахиль и аккуратно сложил.
— Вы станете мне помогать? — спросила Василиса.
— Сохраню сказанное.
— Это не ответ.
— Другого пока не будет. Я не знаю, кто вы и для чего Господь попустил этому случиться.
— Я сама не знаю.
— Потому не торопите меня.
У двери он остановился.
— И ещё одно, государыня. Коли ваши действия станут опасны для царевича, я предупрежу тех, кто сможет вас остановить.
Василиса медленно выпрямилась. — Даже зная, что я хочу его спасти?
— Можно так бояться потерять ребёнка, что не дать ему ни жить, ни дышать.
Он произнёс это буднично, без красивой чеканности, и оттого фраза задела сильнее.
— А если я стану опасна для Петра?
— Государь способен защищаться сам.
— А для веры людей?
Отец Димитрий посмотрел на неё тяжело. — Не объявляйте себя посланницей будущих времён, не обещайте чудес и не заставляйте людей выбирать между вашей пользой и спасением души.
— Вы мне не доверяете.
— Нет.
Честность ударила, но не обидела. Скорее наоборот.
— И всё равно сохраните тайну?
— Я ваш духовник. Это не то же самое, что быть вашим союзником.
Он открыл дверь. Аксинья стояла сразу за порогом, хотя наверняка утверждала бы, что проходила мимо.
— Государыне нужен покой, — сказал священник.
— А душе? — спросила Аксинья.
— Душе тоже. Но она покоем пока пользоваться не умеет.
Когда отец Димитрий ушёл, Аксинья пропустила его мимо и только после закрыла дверь.
— Что сказал?
— Что не выдаст меня. И выступит против, если решит, что я опасна для Алексея или веры людей.
— Ещё лучше.
Василиса уставилась на неё.
— Почему?
— Человек, который всегда согласен, либо глуп, либо уже продал согласие другому.
— У тебя на всё есть придворное объяснение?
— Почти.
— А обычное человеческое?
— Его при дворе быстро отучают говорить вслух.
Аксинья помогла ей вернуться к кровати.
— Отдыхайте.
— Некогда. Пётр велел ехать в Преображенское, и я не хочу приехать туда пустой головой. Нужны бумаги о мастерах, учениках, толмачах, жалованье и поставках.
— Узнать и принести государевы бумаги — не одно и то же.
— Я не прошу украсть.
— Хорошо, что уточнили.
— Что можно получить законно?
После недолгого раздумья Аксинья перечислила расходные книги двора, росписи подвод, копии писем и сведения о том, что отправляли в Преображенское. Списки мастеров были в приказных руках.
— Значит, нужен человек, который понимает, в чьих именно.
Аксинья задумалась лишь на мгновение.
— Есть один. Роман Хлебников, подьячий при вашем дворе. Молодой, но бумаги понимает.
— Почему я его ещё не видела?
— Пока вы лежали, приходил дважды. Я не пустила.
— Боялась, что услышит лишнее?
— Боялась, что запишет. Подьячие иной раз сами не замечают, как слова у них в строки превращаются.
Василиса представила человека, который способен случайно превратить государственную тайну в аккуратную строку, и решила, что именно такой ей сейчас и нужен.
— Зови.
— Ныне?
— Ныне.
Аксинья поправила край одеяла на кровати, где ещё недавно государыня не могла подняться без помощи.
— Вы едва стоите.
— Сидя бумаги тоже читают.
— Не всегда.
— Аксинья.
— Зову.
Роман Хлебников явился через час. На вид ему было около двадцати пяти: худощавый, русоволосый, с длинным лицом человека, которому с детства объясняли, что занимать лишнее место неприлично. Одет аккуратно, но небогато. Кожаную сумку он прижимал к груди так, будто внутри лежала не бумага, а чья-то голова. У порога Роман поклонился слишком низко.
— Государыня Евдокия Фёдоровна.
— Подойди.
Он сделал два шага и остановился.
— Ещё.
Подьячий послушно сделал третий.
— Я не кусаюсь.
Роман поискал глазами помощи у Аксиньи, но та оставила его один на один с новой прихотью государыни.
— Сказывали, после горячки всякое бывает, — осторожно произнёс он.
— Я передумала. Могу укусить.
Шутка явно не помогла: подьячий воспринял угрозу всерьёз, и Василисе пришлось первой сдаться.
— Это была шутка.
— Да, государыня.
По его лицу было ясно: положение шутка не улучшила.
— Аксинья говорит, ты разбираешься в приказных бумагах.
— Разбираю бумаги вашего двора.
— Только моего?
Роман крепче прижал сумку к боку.
— Что поступает к нам, то разбираю. Чужого без позволения не беру.
— Очень правильный ответ. Давно служишь?
— Третий год.
Василиса заметила, что с каждым безопасным вопросом он дышит немного свободнее.
— Кому подчиняешься?
— Казначее вашего двора. По письмам и расходам.
— Лопухиным?
Роман впервые поднял глаза. В них появилось не только испуганное повиновение. — Государыне.
— Хороший ответ.
— Правдивый.
Василиса указала на стол.
— Покажи, что принёс.
Он достал расходную книгу царицына двора, роспись подвод, копии двух памятей о тканях и свечном воске, список людей, ездивших в Преображенское. Сведений о мастерах, учениках и иноземном жалованье среди бумаг не было.
— Где это всё?
— По разным рукам, государыня. Что по полкам — у воинских служителей. Что закупают — у приказных людей и поставщиков. Что сам государь велит — у его двора. Лес в одном месте сыщется, железо в другом, мастера в третьем. Одной бумаги, где всё сведено, нет.
— А где список, кто за что отвечает?
Роман посмотрел так, словно она спросила, где хранится полный перечень московской грязи. — Такого списка не бывает. Всякий знает своё.
— А если не знает?
— Спрашивает старшего.
— А старший?
Подьячий развёл руками. Ответ был понятен. Василиса открыла расходную книгу. Строки читались медленнее писем: много сокращений, имён и сумм, но постепенно проступал смысл — воск, свечи, подводы, мука, ткань, люди, отправленные с поручениями. Роман объяснил, что книга отмечала лишь отправку груза. Имя принявшего записывать не требовалось; если что-нибудь пропадало, отвечал тот, кто вёз. Доказать передачу полностью возчик мог только свидетелями, если догадался их взять.
— Значит, ответственность записана, а доказательства передачи нет?
— Выходит, так.
— Это книга моего двора. Здесь можем писать иначе?
Роман уже потянулся за чистым листом, но остановился. — Коли казначея велит. — А если государыня?
Подьячий замялся, явно предпочитая, чтобы пределы царской власти сейчас объяснял кто-нибудь постарше. — Государыня может велеть казначее, — ответил он наконец.
— Прекрасно. Позови её.
— Матушка, — вмешалась Аксинья, — к Преображенскому это уже не относится.
Рука Василисы, лежавшая на расходной книге, замерла. Ещё утром она собиралась только подготовиться к одной поездке, а теперь уже мысленно переделывала учёт собственного двора. Отец Димитрий ушёл меньше двух часов назад, и его совет сначала понять заведённый порядок оказался неприятно своевременным.
— Не зови казначею. Пока ничего не меняем.
Роман медленно убрал чистый лист обратно. — Совсем ничего, государыня?
— Сначала разберёмся, как всё работает сейчас. Потом решим, что стоит трогать. А пока составь мне отдельную роспись по Преображенскому — только то, что можем подтвердить.
— А слухи?
— Отдельно. С именем того, кто сообщил, и пометкой, видел ли он это сам.
Теперь Роман задумался уже не как испуганный слуга, а как подьячий, которому предложили знакомый приём для непривычной работы. — Так челобитные проверяют.
— Значит, способ годится не только для челобитных.
Он сам придвинул чернильницу и развернул чистый лист. — Что писать вверху?
Современное «Сведения по объекту» здесь не пережило бы и первой строки.
— «Роспись известным людям и делам в Преображенском». Сначала мастера: имя, откуда приехал, чему обучает.
Роман вывел заголовок и только после этого спросил: — Где всё это взять?
— У тех, кто видел. И отдельно отмечай, чего мы не знаем.
Перо снова зависло над бумагой. — Отсутствие не пишут.
— Почему?
— Потому что его нет.
Василиса не удержалась от улыбки. — Теперь понимаю, почему ты мне нужен.
— Это хорошо?
— Пока да, — первой ответила Аксинья.
В роспись внесли несколько известных имён, двух толмачей, людей царицына двора, ездивших в Преображенское, и перечень отправленных вещей. Отдельно отметили вопросы без ответов: кого именно обучают мастера, что ученикам позволяют делать самостоятельно и кто решает, готовы ли они работать без наставника.
— Государственные бумаги мне дадут? — спросила Василиса.
— Без памяти государя или его людей — нет.
— Даже если я его жена?
— Особенно тогда.
Аксинья отвернула лицо, скрывая улыбку. — Почему особенно?
— Коли простой человек спросит, ему откажут. Коли государыня спросит, после отказа могут спросить уже с тех, кто отказал. Люди испугаются и принесут либо лишнее, либо подложное.
Это было разумно. Неприятно разумно.
— Значит, завтра попрошу у Петра.
— Лучше спросить, кому он велит показать.
— Почему не потребовать всё сразу?
— Государь может сказать: «Дайте всё». А что такое «всё», каждый поймёт по-своему.
Василиса медленно улыбнулась. — Ты действительно разбираешься в бумагах.
Роман насторожился, не понимая, похвала это или начало нового поручения. Начало.
— Завтра поедешь со мной.
Перо выпало из его пальцев.
— Куда?
— В Преображенское.
Роман застыл так, будто надеялся, что ослышался.
— Мне?
— Тебе. Будешь записывать.
— Государыня, я там не служу. Чужие люди не дадут.
— Тогда запишешь, что не дали.
Подьячий чуть сдвинулся ближе к двери, словно заранее оставляя себе путь к отступлению.
— За такое могут выгнать.
— Отойдёшь и продолжишь писать издалека.
Роман снова попытался найти поддержку у Аксиньи, но верховая боярыня даже не вмешалась.
— Не смотри на меня, — сказала она. — Государыня ныне любит людей с бумагой.
— Я не люблю. Они полезны.
— Для подьячего разница небольшая, — пробормотал Роман.
В дверь постучали. Мавра впустила молодого солдата в зелёном кафтане. Он поклонился и протянул сложенный лист.
— От государя Петра Алексеевича.
Почерк был торопливым, будто Пётр писал на ходу: «Завтра поутру приезжай в Преображенское. Мастеров смотреть станем. Не мешкай. Пётр». Без обращения, пожелания здоровья и объяснений. Он не приглашал жену в свой мир — вызывал на проверку.
— Что пишет? — спросила Аксинья.
— Завтра едем в Преображенское.
Роман начал очень медленно собирать бумаги.
— Мне можно идти?
— Сегодня можно. Завтра вернёшься до рассвета.
— Государыня…
— Чернила возьми. Чистую бумагу. И перья.
— Три.
— Почему три?
— Одно сломается, второе потеряется.
— А третье?
— Отберут.
— Уже учишься.
Когда Роман ушёл, прижимая сумку к груди, Аксинья проверила, плотно ли он прикрыл дверь.
— Вернётся?
— Куда денется?
— Может заболеть.
— Тогда пошлю лекаря.
— После этого точно вернётся.
Василиса снова прочитала записку Петра. Завтра она увидит Преображенское: мастерские, потешные полки, иностранцев и людей, среди которых Пётр чувствовал себя свободнее, чем рядом с законной женой. Ей предстояло доказать, что она умеет задавать полезные вопросы, и не показать, откуда научилась мыслить иначе. Надёжной опоры не было: духовник не обещал защищать, подьячий боялся каждой лишней строки, Аксинья всё ещё не решила, прежняя перед ней государыня или чужая женщина с её лицом. Наверное, это было даже к лучшему. Слишком удобный союзник мог оказаться опаснее открытого противника. Василиса положила записку на стол.
— Аксинья Тимофеевна.
— Что изволите?
— Во что мне завтра придётся одеться?
Верховая боярыня оживилась впервые за весь день.
— В государево Преображенское царице негоже ехать в домашнем.
— Я уже боюсь.
— Правильно делаете.
Через несколько минут в палаты внесли тяжёлый сарафан, меховую душегрею, украшения и головной убор, который выглядел так, словно его предназначали одновременно для украшения, наказания и защиты от падающих кирпичей. Василиса посмотрела на всё это и поняла: Преображенское начиналось не с мастеров. Оно начиналось с попытки самостоятельно дойти до двери под весом собственного положения.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Потешное дело
Василису разбудили затемно. Первую секунду она решила, что снова лежит в палатке и кто-то из туристов собрался встретить рассвет на вершине, не предупредив руководителя группы. Потом почувствовала тяжесть волос на подушке, услышала потрескивание лучины и вспомнила всё сразу: Москва, 1694 год, Евдокия Фёдоровна, Пётр. Над кроватью склонилась Мавра.
— Матушка-государыня, вставать пора.
— Уже утро?
— До заутрени недолго.
За окном стояла густая темнота, по стеклу ползли ледяные узоры, из щелей тянуло холодом.
— В моё время это называлось ночью.
Мавра привычно сделала вид, что очередную странность государыни не услышала. В комнате уже суетились женщины. На лавке лежала одежда для поездки: рубахи, тёплый сарафан, душегрея, шуба, платки и высокая меховая шапка. Василиса посмотрела на всё это с тоской.
— Если на мне будет ещё хоть один слой, я до саней не дойду.
Мавра поправила мех на её плече и деловито проверила застёжку.
— Дойдёте, матушка. Мы поможем.
— Очень обнадёживает.
Одевали её почти час. Сначала Василиса пыталась запомнить порядок, потом поняла, что женская одежда семнадцатого века устроена по принципу оборонительного сооружения: каждый новый слой защищал от холода, посторонних взглядов и возможности самостоятельно покинуть помещение. Когда женщины закончили, она чувствовала себя матрёшкой, внутри которой по недоразумению заперли живого человека.
— Я смогу в этом сидеть?
— Сможете, — уверенно ответила Аксинья.
— Ходить?
Мавра задумалась.
— Ежели медленно.
— А убегать?
Обе женщины посмотрели на неё.
— От кого? — спросила Аксинья.
— Надеюсь, ни от кого.
После разговоров с Петром и отцом Димитрием надежда казалась чрезмерно смелой. Аксинья обошла её кругом, поправила складку сарафана, подтянула пояс и отступила, оценивая результат.
— Теперь государыня готова.
— Государыня уже устала.
— Это тоже как положено.
Перед выходом Василиса подошла к иконам. Тело само подсказало движения; она перекрестилась, поклонилась и попыталась подобрать слова. Просить успеха было неловко: она не знала, кто и зачем перенёс её сюда, и не была уверена, что имеет право менять чужую жизнь. Поэтому попросила о более скромном. Не дать сегодня сделать глупость. Потом вспомнила, к кому едет, и мысленно добавила: и помочь пережить чужие. Алексей ждал возле лестницы. Мальчика укутали так плотно, что из мехов выглядывали только глаза и кончик носа; в руке он сжимал деревянную лошадку.
— Матушка, ты к батюшке?
— К нему.
— Возьми меня.
Слова прозвучали быстро, словно он повторял их всё утро и боялся забыть. Василиса присела перед ним; под тяжестью одежды движение превратилось в небольшое спортивное достижение.
— Сегодня нельзя.
— Почему?
Правдивых ответов было несколько, и ни один не подходил четырёхлетнему ребёнку. Она не знала, захочет ли Пётр видеть сына, не понимала, как вообще обращается с маленьким Алексеем, и не хотела превращать первый день в Преображенском в семейную сцену, где ребёнок ждёт ласки, а взрослые проверяют друг друга на прочность.
— Я еду смотреть государевы мастерские. Там холодно, шумно, люди работают с огнём и тяжёлым железом.
— Я огня не боюсь.
— Верю. Но мне сегодня надо внимательно слушать и задавать много вопросов.
— Я тоже умею спрашивать.
Это было правдой. За последние дни Алексей успел выяснить, почему мать пьёт воду из накрытого кувшина, зачем открывает окно и отчего Мавре больше нельзя облизывать ложку перед кормлением.
— Тогда у меня для тебя другое дело. Проверишь, все ли буквы знаешь.
Мальчик оскорблённо выпрямился. — Все.
— Даже фиту?
Он замялся. Василиса понятия не имела, полагалось ли четырёхлетнему ребёнку уверенно знать фиту, но расчёт оказался верным.
— Почти все, — признал Алексей.
— Вот и разберись с остальными. Вечером расскажешь.
Она взглянула на Мавру. Девушка испуганно приоткрыла рот.
— Я, матушка?
— Ты умеешь читать?
— Немного.
— Значит, проследишь, чему его учат.
Аксинья явно уже представляла, во что превратится ещё одно поручение государыни.
— Для царевича учитель имеется.
— Прекрасно. Учитель будет учить, а Мавра потом спросит, что Алексей запомнил.
— Я всё запоминаю, — сообщил Алексей.
— Тем легче будет доказать.
Он всё ещё выглядел недовольным, но спорить о буквах перестал.
— Ты вернёшься?
Последние слова прозвучали тише. Василиса обняла его. Ей было непривычно, как быстро тело приняло этого ребёнка: она ещё путалась в именах дворовых женщин, но уже знала, как Алексей кладёт голову ей на плечо и что поглаживание между лопатками успокаивает его быстрее слов.
— Постараюсь вернуться сегодня.
Мальчик поднял голову. — А если батюшка не отпустит?
Вот теперь пообещать было легче всего — и именно поэтому нельзя.
— Тогда сразу пришлю тебе весть.
— Точно?
— Точно.
— Это обещаешь?
— Это обещаю.
Алексей подумал, принимая условия, потом поцеловал её в щёку и отступил. У двери ждал Роман Хлебников. Подьячий держал кожаную сумку с таким выражением, будто внутри лежали доказательства государственного преступления, совершённого лично им.
— Всё взял?
— Всё, матушка-государыня.
— Чернила не замёрзнут?
— Спрятал под кафтан.
— Перья?
Роман поколебался.
— Два в сумке. Третье в сапоге.
— Зачем в сапоге?
— Вчера решил, что третье отберут. Сегодня подумал, что лучше заранее спрятать.
— Осваиваешься.
— Стараюсь выжить.
Аксинья одобрительно хмыкнула. Пётр прислал за Василисой широкие тяжёлые сани, обитые мехом. Впереди били копытами две лошади; слуги проверяли упряжь, стряхивали с полозьев снег и спорили, кто забыл подогреть кирпичи для ног государыни.
— Мог бы сам приехать, — пробормотала Аксинья.
— Мог бы.
Обе знали, что не приехал бы. Василиса устроилась под меховым пологом, напротив села Аксинья. Роману определили место в других санях вместе со слугами и охраной. Когда они выехали из Кремля, Москва только начинала просыпаться: над крышами поднимался печной дым, на улицах появлялись первые сани, звонили колокола, лаяли собаки, перекликались торговцы, у церквей темнели фигуры нищих.
Василиса смотрела через узкую щель в пологе. Она преподавала эту эпоху, рассказывала школьникам о сословиях, ремёслах, церковном расколе и первых преобразованиях, показывала карты, портреты и аккуратные изображения московских улиц. На картинках прошлое выглядело чистым. Настоящее пахло дымом, рыбой, кожей, конским навозом и человеческим жильём. У обочины женщина продавала горячие лепёшки, рядом мальчик лет семи колол дрова, по улице шёл старик с корзиной за спиной. Перед богато одетым всадником люди торопливо уступали дорогу. Другой мир — и всё же люди в нём смеялись, ругались, торговались, мёрзли и пытались заработать почти так же, как в её времени.
На одном из перекрёстков царские сани остановились. Дорогу перегородил тяжёлый воз с бочками: передний полоз провалился в разбитый снежный ухаб, всё перекосило, возница кричал на лошадь, царский кучер ругался в ответ. Один из сопровождавших всадников подъехал ближе и хлестнул возницу плетью по плечу.
— Не бить! — резко сказала Василиса и откинула полог.
Всадник опустил руку не сразу. — Он государыне дорогу загородил.
— Полоз провалился. От плети ухаб мельче не станет. Помогите вытащить сани и поедем.
Несколько слуг подхватили передок; через пару минут воз уже стоял у края дороги. Возница поклонился, прижимая ладонь к плечу, и царские сани снова тронулись.
Аксинья дождалась, пока перекрёсток останется позади. — Одного человека вы спасли. Теперь служилые будут гадать, где заканчивается приказ расчищать государыне дорогу и начинается запрет торопить.
— Значит, надо было позволить его ударить?
— Я сказала другое. Ваше слово дальше едет, чем эти сани. А куда доедет, не всегда видно.
Василиса прикрыла полог. Несколько сказанных ею слов не исправили дорогу и не отменили привычку бить слабого ради удобства сильного; они лишь добавили новое правило, которое кто-нибудь обязательно поймёт по-своему.
— Напомни потом узнать, кто отвечает за этот участок дороги.
— И имя всадника?
— Тоже. Сначала хочу понять, почему он решил, что обязан ударить человека ради моего удобства.
— Потому что служит вам.
— Вот это меня и беспокоит.
Преображенское встретило её грохотом. Били барабаны, кричали команды, стучали молоты, ржали лошади, скрипели полозья, лаяли собаки. Над деревянными постройками поднимался дым, за оградой двигались шеренги солдат. Потешные — если это и было развлечением, то очень серьёзным. Солдаты перестраивались по команде, поворачивались, вскидывали оружие; офицеры ходили вдоль рядов и поправляли стойку. Молодой барабанщик выбивал ритм с таким лицом, словно от его палочек зависел исход настоящей войны.
Василиса сразу поняла, почему прежняя Евдокия могла бояться этого места. Здесь существовал отдельный мир Петра — не Кремль, не боярский двор с церемониями и известными заранее правилами. Здесь человека ценили не только за происхождение: мастер мог стоять рядом с дворянином, если умел делать нужную вещь, иностранец спорил с русским офицером, молодые люди хватались за работу прежде, чем выясняли, полагается ли она им по чину. Опасный мир. И очень живой. У ворот сани остановили. Начальник караула увидел царский знак, потом Василису и растерялся. Судя по лицу, он был готов к гонцу, боярину, иностранцу, обозу с порохом и небольшому вражескому нападению, но не к приезду царицы в мужской военный двор.
Люди начали оборачиваться, один старый служитель перекрестился, кто-то побежал сообщать дальше.
— Теперь весь двор к полудню знать будет, — тихо сказала Аксинья.
— Только двор?
— К вечеру Москва.
— Быстро.
— Про женщину всегда быстрее, чем про войну.
Сани остановились возле длинной деревянной постройки. Слуга откинул полог. Пётр стоял под навесом, где несколько человек разбирали пушечный лафет. Он был без шапки, несмотря на мороз; тёмный кафтан сидел небрежно, рукава закатаны, пальцы испачканы смазкой и сажей. Рядом толпились офицеры, мастера и несколько молодых мужчин. Один что-то рассказывал, размахивая руками, Пётр слушал вполуха и одновременно следил, как плотник укрепляет деревянную деталь. Он посмотрел в сторону саней — и не подошёл. Василиса поняла: проверка уже началась. Будет ли она ждать, пока муж встретит её как царицу, обижаться, требовать, чтобы все бросили работу и выстроились перед законной государыней?
Она откинула полог и выбралась наружу. Ноги сразу провалились в снег, сарафан мешал шагать, шуба тянула плечи; после болезни земля качнулась под ногами. Василиса остановилась, будто осматривала двор, дождалась, пока головокружение пройдёт, и только потом направилась к Петру. За ней двинулись Аксинья и Роман с сумкой. Люди кланялись, шум постепенно стихал, даже барабанщик сбился с ритма. Царица вошла туда, где, по мнению большинства присутствующих, ей делать было нечего. Пётр вытер руки о тряпку.
— Доехала.
— Как видите.
— Не развалилась?
— Ещё нет.
Пётр кивнул в сторону Романа. — Этого зачем привезла?
— Записывать.
— Вижу, что не плясать.
Роман втянул голову в плечи.
— Ты вчера про учеников говорила, — продолжил Пётр. — Вот тебе ученики. Гляди.
Не «советуй», не «решай» — только гляди. Молодой человек рядом с Петром улыбнулся. Приятное открытое лицо, быстрые глаза и выражение человека, одинаково способного рассмешить собеседника или незаметно унести его кошелёк. Александр Меншиков. Пока без княжеского титула и дворцов, но уже рядом с Петром настолько близко, что положение не требовало объяснений.
— Алексашка, — сказал Пётр. — Видел её прежде?
— Издали.
— Теперь близко поглядел.
Меншиков поклонился.
— Матушка-государыня.
— Александр Данилович.
Он чуть приподнял брови, явно не ожидая такого почтительного обращения. Пётр посмотрел с одного на другого. — И что?
Вопрос был ловушкой для обоих. Меншиков выдержал паузу и выбрал безопасное.
— После хвори государыня похорошела.
Пётр рассмеялся.
— А вы после знакомства со мной стали осторожнее, — заметила Василиса.
— Учусь быстро.
— Это полезно.
— Не всегда, — вмешался Пётр.
Рядом стоял высокий мужчина около сорока лет с ухоженными усами и открытым лицом.
— Франц Яковлевич Лефорт, — представил его Пётр.
Франц Лефорт. Один из людей, рядом с которыми Пётр построил себе другую жизнь. Лефорт поклонился легко, без московской тяжеловесности.
— Государыня. Государь много рассказывал о вашем разговоре.
— Надеюсь, только хорошее.
— Ничего хорошего я не рассказывал.
— Значит, Франц Яковлевич умеет делать приятные выводы из плохих рассказов.
— Теперь понимаю, зачем государь велел нам всем смотреть.
— На что?
Пётр кивнул в сторону мастерской. — На тебя. Мастеров я уже видел.
— Тогда вам известно, чему они учат русских.
— Мне многое известно. Хочу поглядеть, что увидишь ты.
Он повернулся и пошёл к двери. Меншиков уступил Василисе дорогу с улыбкой, которая не обещала ничего спокойного. В мастерской было теплее, но ненамного. Помещение напоминало одновременно кузницу, склад и учебный класс, в котором никто не подумал поставить доску: вдоль стен стояли верстаки, на полках лежали инструменты, металлические заготовки, деревянные детали и свёрнутые чертежи. Несколько молодых русских работали под наблюдением иностранного мастера. Тот говорил по-немецки — быстро, раздражённо. Ученики кивали. Мастер взял заготовку, показал движение инструментом и передал её ближайшему парню. Тот попытался повторить, сделал что-то не так; немец выругался, оттолкнул его плечом и сам поправил деталь.
Пётр встал у стены, сложив руки на груди. — Ну?
Все посмотрели на Василису. Она могла немедленно объявить проблему — это было бы эффектно и слишком похоже на экзамен, ответ к которому выучен заранее. Вместо этого она подошла к ученику. Парню было лет семнадцать, крупные руки, обветренное лицо, свежая царапина на щеке.
— Как зовут?
— Гришкой, матушка-государыня.
— Что мастер показывал?
Гришка испуганно покосился на иностранца.
— Железо ровнять.
— Для чего?
Парень замялся.
— Чтобы ровное было.
Меншиков тихо хмыкнул. Василиса указала на заготовку.
— Что из неё сделают?
— Деталь.
— Какую?
Гришка опустил голову. Второй ученик тоже не знал. Выяснилось, что работают они здесь третий месяц, а мастер почти не объясняет назначение деталей: говорит по-немецки, толмач приходит только время от времени.
— Где он сейчас? — спросила Василиса.
Пётр обернулся к своим людям. Ответа не последовало.
— Кондратия позвать!
Солдат выбежал из мастерской. Иностранец что-то раздражённо спросил; один ученик следил за его руками, второй — за Петром, третий стоял в стороне и явно надеялся, что до него очередь не дойдёт. Через несколько минут появился запыхавшийся толмач.
— Государь, звали?
— Где был?
— В пушкарской избе. Там мастер с солдатами сговориться не может.
Пётр кивнул на русских ребят. — А здесь кто переводит?
Толмач оглядел учеников.
— Мастер знаками показывает.
Пётр коротко кивнул ей. — Вот теперь говори.
— Один толмач на две мастерские?
— Сегодня на три, — сказал Лефорт. — Второй захворал.
— Тогда дело не только в учениках.
Лефорт перевёл её слова мастеру, выслушал ответ и повернулся к Петру. — Он говорит, что нанят делать работу. Молодых людей ему дали носить железо и помогать. Учить их по договору он не обязан.
Улыбка исчезла с лица Петра.
— Кто договор составлял?
Несколько человек отвели глаза.
— Узнать, — бросил он Меншикову.
Тот исчез без лишних вопросов. Пётр подошёл ближе к Василисе. — Что видишь?
Он ещё не просил решения — только хотел услышать, насколько далеко она сумеет пройти от очевидного к полезному.
— Мастер считает русских помощниками. Русские думают, что стали учениками. Толмач нужен в нескольких местах и приходит, когда может. Никто никого прямо не обманывает. Но через год вы получите работу и людей, которые научились смотреть на чужие руки.
— И что предлагаешь?
— Сначала выяснить, сколько таких мастеров, что написано в договорах и кого к ним приставили. Потом уже решать, кого можно обязать учить, а с кем придётся договариваться заново.
— Тогда ты быстрее говорила.
— Вчера я не видела мастера и договора.
— Испугалась?
— Да.
Он явно не ожидал ответа.
— Чего?
— Приказать то, в чём не разобралась.
Несколько секунд Пётр смотрел на неё, потом коротко рассмеялся.
— Этого в Москве мало кто боится.
— Поэтому у вас много приказов и мало людей, готовых отвечать за результат.
Лефорт опустил голову, скрывая улыбку. Пётр повернулся к нему.
— Франц, роспись всех иноземных мастеров мне.
— Она есть.
— Где?
— В разных бумагах.
— Значит, нет.
— К завтрашнему дню соберём.
— Не всех, — вмешалась Василиса.
Пётр вскинул голову, мгновенно переключившись на неё.
— Почему?
— Начнём с трёх или четырёх. Там, где есть русские помощники и толмач. Посмотрим, что написано и что происходит на деле. Иначе получим длинную роспись, которую никто не успеет проверить.
— Опять мало бумаги?
— Пока мало.
Пётр повернулся к Роману.
— Слышал?
— Слышал, государь.
Подьячий уже доставал перо.
— Росписи по четырём мастерам, — продиктовала Василиса. — Договор или выписку, сколько русских при каждом, кто переводит и что помощникам позволено делать самим.
— Не ученикам, — заметил Лефорт.
— Именно. Чтобы не выдавать желаемое за настоящее.
Пётр провёл пальцем по заготовке. — И как проверять станешь?
— Поговорю с мастером через толмача. Потом попрошу одного помощника объяснить работу своими словами и сделать небольшую часть без подсказки.
Пётр покрутил в пальцах металлическую заготовку.
— Испортит.
— Значит, дадим то, что можно переделать.
— А ежели мастер скажет, что времени на твои игры нет?
— Тогда станет понятно, что обучение требует отдельной платы или отдельного условия.
Лефорт следил за разговором уже без улыбки. Пётр заметил это, но продолжал смотреть только на Василису.
— Всё деньгами решишь?
— Нет. Но притворяться, что человек обязан бесплатно делать то, на что не нанимался, тоже нельзя.
Лефорт стал слушать внимательнее. До этого она была для него лишь изменившейся московской женой Петра; теперь в его осторожности появился профессиональный интерес. Меншиков вернулся с худым приказным человеком.
— Государь, договор подьячий Савва составлял. Об учении русских там ничего нет. Только работа и срок.
Пётр постучал ногтем по железу.
— Значит, Дуня не совсем зря приехала.
Это не было похвалой — лишь признанием факта, которое можно отменить следующим предложением.
— Алексашка, будешь при ней. Гляди, что спрашивает, кому бумаги даёт и кто к ней сам полезет.
Меншиков поклонился с явным удовольствием.
— С радостью.
— Не сомневаюсь, — сказала Василиса.
Пётр прищурился.
— Не нравится?
— Вы обещали проверить меня. Было бы странно после первого ответа сразу поверить. Но Александр Данилович будет мешать.
— Тем лучше. Настоящему делу всегда кто-нибудь мешает.
Меншиков, похоже, воспринял эту роль почти как развлечение.
— Постараюсь быть полезной помехой.
— Вот этого и боюсь.
Следующим оказался оружейный сарай. Между ним и конюшнями Аксинья всё-таки усадила Василису на четверть часа в тёплой избе и заставила выпить горячего отвара.
— Я ещё могу идти, — возразила Василиса.
— Потому и посадила сейчас, а не понесла потом.
Спорить с такой логикой было трудно. Роман устроился у печи и пытался отогреть чернила, не вынимая их из-под кафтана.
— Не сварятся? — спросила Василиса.
— Надеюсь, государыня.
— А если сварятся?
— Буду писать углём.
— На договорах?
Подьячий побледнел уже от одной мысли.
— Тогда меня повесят раньше, чем чернила остынут.
Аксинья подала ему кружку.
— Пей. Живой подьячий полезнее грамотного покойника.
Кружку Роман принял с такой благодарностью, будто Аксинья только что отменила его казнь.
— Это забота?
— Расходы берегу.
Через четверть часа Василиса снова поднялась. Ноги всё ещё были слабее упрямства, но голова прояснилась. Они осмотрели конюшни и площадку для стрельбы. Пётр словно нарочно водил её по самым шумным, холодным и грязным местам, ожидая, когда царица потребует вернуть сани. Василиса не требовала — отчасти из упрямства, отчасти потому, что ей действительно было интересно. Здесь порядок и хаос существовали одновременно: солдаты двигались по команде с пугающей точностью, а рядом под снегом лежали сломанные полозья; оружие в сарае висело аккуратно, инструменты были свалены в одну кучу; одни люди работали до изнеможения, другие старательно изображали занятость.
Менялись века, одежда и способы наказания. Способность провести рабочий день, не сделав ничего полезного, оставалась бессмертной. У конюшен Пётр остановился.
— Ну что, государыня? Не наскучило?
— Пока нет.
— Прежняя Дуня уже трижды спросила бы, когда домой.
— Прежней Дуне здесь не нравилось.
— А тебе?
Вопрос прозвучал неожиданно. Василиса огляделась: морозный воздух, дым, солдаты, лошади, крики, молодые мужчины, спорящие над чертежом. Сам Пётр, испачканный сажей и явно чувствующий себя здесь свободнее, чем в царских палатах.
— Здесь много жизни.
— В Кремле мёртвые живут?
— В Кремле все заняты тем, чтобы правильно стоять.
Пётр рассмеялся.
— А здесь?
— Здесь неправильно бегают.
— Бегают всё-таки.
— Именно.
Он смотрел на неё не как на жену, а скорее как на человека, которого впервые увидел после долгого знакомства.
— Димитрий приходил? — спросил он внезапно.
Василиса насторожилась.
— Приходил.
— Долго сидел.
— Вы уже знаете?
— Я много чего знаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Хочу услышать, как ответишь.
— Исповедь не пересказывают.
— Мне можно.
— Почему?
— Я царь.
— А он духовник.
Пётр прищурился.
— Против меня тебя настраивал?
— Нет.
— Против немцев?
— Тоже нет.
Два простых подозрения отпали, но любопытство Петра от этого только усилилось.
— Тогда чего столько времени говорил?
— В основном слушал.
— Тебя?
— Меня.
Он задержался перед ней на полшага дольше обычного.
— И что услышал?
Василиса посмотрела прямо. — Спросите у него.
Пётр поморщился.
— Он поучать начнёт.
— Перебьёте.
— Снова начнёт.
— Значит, нашёлся человек, которого вы не можете перекричать.
— Могу.
— Но приходится долго.
Он фыркнул и пошёл дальше. Василиса догнала его.
— Вы велели Меншикову следить за мной потому, что я говорила с духовником?
— Не только.
— Из-за Романа?
— Подьячий твой мне не страшен.
Роман, шедший позади, сделал вид, что ничего не слышал.
— Тогда из-за кого?
Пётр остановился. — Вот пусть Алексашка и узнает.
Он не скрывал подозрения, наоборот, выставлял его перед ней как наточенный инструмент. Ей разрешили войти, но дверь за спиной не закрыли, а возле выхода поставили человека Петра. Склад обнаружился почти случайно. Они шли к постройке возле воды, когда двое работников вынесли из длинного сарая тяжёлый мешок. Один поскользнулся, мешок ударился о землю, и из разошедшегося шва на снег посыпалась серая комковатая мука. Василиса остановилась.
— Подождите.
Пётр прошёл ещё несколько шагов и обернулся. Она наклонилась к рассыпанной муке — пахло сыростью.
— Давно лежит?
Работник побледнел.
— Не ведаю, матушка-государыня.
— Откуда несёте?
Он указал на склад. Внутри было темно и холодно. Мешки стояли прямо на полу, у стены расползалось мокрое пятно, с потолочной балки падали редкие капли. Василиса коснулась нижнего мешка — ткань была влажной.
— Здесь всё отсырело.
Кладовщик немедленно поклонился.
— Никак нет, государыня.
Она молча показала мокрую ладонь.
— От мороза сырость, — нашёлся мужчина.
— Мука от мороза мокрой не становится.
Пётр выхватил нож и вспорол ближайший мешок. Из разреза посыпалась слежавшаяся серая масса; запах плесени стал сильнее. Лицо царя мгновенно стало неподвижным.
— Сколько?
Кладовщик упал на колени.
— Не вели казнить, государь! Крыша потекла. Починить просил.
Пётр поднял руку, и кладовщик заранее втянул голову в плечи, ожидая удара. — Пётр Алексеевич, — позвала Василиса.
Он резко повернулся.
— Что?
— Сначала муку спасти.
— Его пожалела?
— Муку.
На мгновение между ними повисла пауза, потом Пётр спросил: — Что делать?
Это был первый раз, когда он спросил до собственного приказа. Не из доверия — просто она заметила проблему раньше.
— Перебрать мешки. Что можно, перенести и просушить, испорченное отделить. Крышу закрыть хотя бы временно и проверить соседние склады.
— А с ним?
— Пусть сам разбирает каждый мешок. Потом решите, как наказывать.
Пётр вскинул брови.
— Потом?
— Если начать с плети, остальные будут смотреть на наказание. Пока мы спорим, мука продолжит мокнуть.
Меншиков привёл Никифора Гаврилова, отвечавшего за хозяйственные работы. Быстро выяснилось, что кладовщик дважды просил починить крышу, Никифор посылал плотников, те требовали доски, а просьба застряла между работником, писцом и чужим распоряжением. Никто не приказывал губить муку — каждый лишь отложил собственную часть дела.
— Высечь обоих, — решил Пётр. — Плотников тоже привести.
Кладовщик застонал. Василиса не стала просить милости. После одного разговора Пётр не перестанет считать плеть естественным продолжением ошибки; если начать перевоспитывать царя прямо здесь, все увидят лишь женскую жалость.
— Сначала заставьте их сохранить то, что осталось, — сказала она. — Пусть своими руками увидят каждый испорченный мешок.
Пётр посмотрел на мужчин. — Слышали? До темноты крышу закрыть, муку перебрать. После получите своё.
Это не было милосердием. Наказание всего лишь отложили до окончания работы.
— Роман, — позвала Василиса.
Подьячий подошёл, уже готовя перо. — Запиши коротко: кто увидел протечку, кому сказал и что тот сделал.
— Для чего? — спросил Никифор.
— Чтобы в следующий раз не собирать всю историю возле сгнившей муки.
— Крик быстрее.
— Быстрее собирает людей. Но не сохраняет ответ.
Лефорт стоял у входа и до этого не вмешивался.
— Государь, человек, который боится принести дурную весть, обычно ждёт, пока она станет ещё хуже.
Пётр повернулся к нему. — Теперь вдвоём станете меня учить?
— Нет, — ответила Василиса. — Франц Яковлевич объясняет, почему о мокрой муке вы узнали только сейчас. А я предлагаю один раз записать, как такая весть должна доходить до человека, который может решить дело.
Пётр посмотрел на раскрытый лист Романа.
— Сделай образец.
— Чего?
— Такой записи. Короткой. Чтобы прочитать можно было раньше, чем мука сгниёт.
— Мне нужен человек, который знает ваши порядки.
— Возьмёшь Никифора. И человека от Франца.
Вот и предел: ей дали работу, но людей определил Пётр, доступ шёл через Лефорта, рядом оставался Меншиков. Василиса слишком быстро выпрямилась, и склад качнулся. Она схватилась за полку, пальцы скользнули по сырому дереву. Пётр успел подхватить её. Одна рука сомкнулась вокруг талии, другая легла на предплечье. От него пахло морозом, дымом, кожей и потом — не неприятно, просто слишком живо. Перед ней был не портрет и не историческая фигура, а молодой мужчина, которого это тело знало как мужа. Дыхание сбилось. По коже прошла дрожь; внутри поднялось странное сочетание узнавания, страха и тепла. Чужая память — или её собственная реакция, она не знала.
Пётр тоже на мгновение замер. Его лицо оказалось совсем близко, у правого виска едва заметно дрогнула мышца. Потом он поставил Василису на ноги. — Говорил, не развались.
— Я старалась.
— Плохо.
— Зато муку нашли.
— Я и без тебя нашёл бы.
— Когда?
Он прищурился.
— Дерзишь.
— После горячки бывает.
Пётр всё ещё держал её за локоть. Василиса опустила взгляд на его пальцы. Он заметил и сразу отпустил. Отец Димитрий предупреждал, что привычки тела не дают ей права считать прежнюю жизнь своей. Но тело уже вело отдельные переговоры.
— Домой поедешь, — сказал Пётр.
— Мы не закончили.
— Ты сейчас в муку упадёшь.
— Тогда посадите меня.
— Я тебе не слуга.
— Вы государь. Можете приказать принести лавку.
Кладовщик бросился за ней раньше, чем Пётр успел ответить. Царь расхохотался.
— Садись.
Василиса опустилась на принесённую лавку. Ноги дрожали — не только от слабости. Пётр вышел из склада следом за Лефортом. У дверей его ждал Меншиков.
— Алексашка, — сказал Пётр достаточно громко, чтобы Василиса услышала. — К вечеру узнаешь, кто к ней ходил после хвори. Не только дворцовых баб. Духовник, родня, приказные. И с кого Роман бумаги берёт.
Меншиков на ходу отметил её присутствие, но ничего не сказал.
— Всё узнать?
— Что сумеешь. Только не вспугни.
— Я редко пугаю людей, государь.
— Потому и посылаю.
Когда они ушли, перо Романа так и осталось висеть над листом.
— Писать это? — тихо спросил он.
— Нет.
— А отсутствие записи отметить?
Василиса едва не рассмеялась.
— Тоже нет.
— Хорошо.
Подьячий явно обрадовался, что впервые за день чего-то записывать не пришлось. К вечеру Василисе отвели небольшую комнату в деревянном дворце Преображенского: низкий потолок, широкая кровать, иконы и два окна. По сравнению с кремлёвскими палатами помещение выглядело почти бедным, и это ей понравилось. Здесь было меньше мебели, людей и пространства для церемоний. У двери поставили двух служителей царицы и двух государевых караульных. Аксинья лично осмотрела соседние помещения, проверила засовы, выяснила, кто имеет право входить ночью, и только после этого позволила женщинам снимать с Василисы тяжёлую одежду. Всё это время она молчала.
— Говори уже, — не выдержала Василиса.
— Что?
— Ты весь вечер молчишь.
Аксинья медленно складывала меховой платок.
— Государь вас держал.
— Я падала.
— Прежде не держал.
— Прежде я, вероятно, не падала на мокрые мешки.
— Не в мешках дело.
Василиса сняла шапку, волосы рассыпались по плечам.
— А в чём?
Аксинья наконец подняла глаза. — Отпустил не сразу.
— Боялся, что снова упаду.
— Может.
— Ты думаешь иначе?
— Думаю, прежнюю вас он давно так внимательно не разглядывал.
Василиса отвернулась к окну. За стеклом темнело, во дворе горели костры, слышались команды и стук молотов. Преображенское не засыпало вместе с солнцем. Пётр тоже будто не умел останавливаться: весь день проверял мастерские, склады, оружие, людей, кричал, смеялся, спорил, сам хватался за инструменты и мгновенно замечал то, что считал важным. Словно пытался прожить несколько жизней одновременно и требовал того же от окружающих.
— Он любил Евдокию? — спросила Василиса.
Аксинья не ответила сразу.
— Когда-то ждал её писем.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
— А она его любила?
— Любила.
Тело отозвалось лёгкой болью, не в груди — глубже, будто слово коснулось места, принадлежавшего другой женщине.
— Сильнее, чем следовало?
— Сильнее, чем ей было полезно.
В дверь постучали. Молодой солдат передал записку от государя. Василиса развернула лист: «Завтра поутру росписи мастеров смотреть будешь с Францем и Алексашкой. Роман пусть пишет. До конца дела в Преображенском останешься. Отговорок не приму. Пётр». Ни обращения, ни прежнего «Петрушка». Первым она вспомнила Алексея. Он спросит вечером, вернулась ли матушка. Но на этот раз Василиса не обещала невозможного — только прислать весть.
— Бумагу, — сказала она.
— Ныне? — спросила Аксинья.
— Сейчас.
Письмо четырёхлетнему ребёнку оказалось труднее росписи мастеров. Василиса написала коротко: «Алёша, батюшка велел мне остаться в Преображенском. Сегодня вернуться не смогу. Я помню о тебе и утром снова пришлю весть. Слушай учителя и покажи Мавре, как выучил фиту. Матушка». Она перечитала строки.
— Он поймёт?
— Поймёт, что вы не приехали. Остальное Мавра объяснит.
— Пусть гонец дождётся, пока она прочтёт. И передаст мне, как Алексей принял.
— Нынче уже поздно.
— Он ждёт сейчас.
Аксинья кивнула и вышла распоряжаться. Оставшись одна, Василиса снова взяла записку Петра. Он не отправил её обратно в Кремль, не признал соратницей и не поверил ни одному слову без проверки. Дал маленькое поручение, приставил своих людей и велел выяснить, кто мог научить жену думать иначе. Но работа была настоящей. И завтра ей позволят увидеть бумаги, которые ещё утром для неё не существовали. Радость от этого никуда не исчезла. Просто рядом с ней уже стояла вина. Аксинья вернулась не скоро. Сняла платок, отряхнула снег и подошла к столу.
— Гонец вернулся.
Василиса сразу поднялась. — Что Алексей?
— Мавра прочла письмо. Царевич спросил, отчего батюшка не отпустил.
— И что она сказала?
— Что государево дело не закончилось.
Василиса сжала пальцы на краю стола. — Он плакал?
— Сначала нет.
— А потом?
— Когда велел поставить вашу чашку к ужину.
Василиса закрыла глаза.
— Что ещё?
— Фиту показал. Неверно. Мавра дважды поправила, а царевич сказал, что завтра покажет вам сам.
— Значит, ждёт завтра.
— Да.
— А я не знаю, вернусь ли.
Аксинья подошла к печи и поправила заслонку. — Теперь знаете, почему обещания детям дают осторожнее, чем государям.
— Я обещала прислать весть. И прислала.
— Но он всё равно ждал вас.
— Да, я поняла. Это должно меня утешить?
— Нет. Только напомнить: ребёнок слышит не одни слова. Он слышит ещё и то, чего хочет.
За окном снова загремел барабан. Василису не приняли в мир Петра. Ей лишь приоткрыли дверь, поставили рядом наблюдателя и решили посмотреть, как быстро она оступится. Но дверь всё-таки была открыта. А в Кремле остался мальчик, которому её письмо не заменило возвращения.
ГЛАВА ПЯТАЯ. Пятый тост
К рассвету Василиса так и не уснула. Ответ гонца оказался коротким: Алексей дважды велел прочитать её записку, спросил, батюшка ли не отпустил матушку, и положил письмо под подушку. Потом показал Мавре фиту — неверно — и потребовал не подсказывать, потому что сам расскажет матери, когда она вернётся.
Василиса несколько раз повторила себе, что обещала прислать весть и обещание исполнила. Объяснение было правильным, только легче от него не становилось.
— Сегодня я вернусь, — сказала она.
Аксинья Тимофеевна сидела у печи, держа ладони над угасающими углями. За ночь в Преображенском успело выстыть всё, кроме людей: в соседней комнате ещё шуршали бумагами, во дворе переговаривались караульные, а из дальнего крыла доносился стук — кто-то уже растапливал мастерские.
— Государю сообщили? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет.
— Тогда пока это ваше намерение, а не известный факт.
— Очень полезное различие на рассвете.
— При дворе полезные различия редко дают выспаться.
За столом уже сидел Роман Хлебников. Подьячий явился ещё ночью, успел сломать одно перо и теперь берёг два оставшихся так, будто они были последними письменными принадлежностями Русского царства. Он растирал замёрзшие пальцы и старательно не замечал кашу, которую принесли Василисе.
— Вам бы поспать, государыня, — осторожно сказал он.
— Тебе тоже.
— Я подьячий.
— А я царица.
Роман подумал, бросил взгляд на её бледное лицо и всё-таки решился:
— Вот потому вам нужнее.
Аксинья коротко хмыкнула.
— Смелеет.
— От недосыпа, — пробормотал Роман. — Поутру пройдёт.
В дверь постучали. Вошёл мужчина лет тридцати пяти в тёмном иностранном камзоле; белые манжеты были без единого пятна. На фоне Преображенского, где даже у Петра под ногтями оставалась сажа, такая чистота выглядела почти вызывающе.
— Иоганн Келлер, государыня. Состою при Франце Яковлевиче для писем и счетов.
— Русских или иностранных?
— Всяких.
Он положил перед ней несколько листов. Чернила ещё блестели, к нижнему краю первой страницы прилипли песчинки, которыми торопливо промокали написанное. В верхней строке значилось: «Роспись иноземным мастерам и состоящим при них русским ученикам».
Ниже стояло число — тридцать семь.
Вчера в четырёх мастерских настоящих учеников набралось меньше, чем теперь возникло за одну ночь.
— Франц Яковлевич велел передать имена мастеров, ремёсла, жалованье и число учеников, — сказал Келлер. — Всё, как государыня изволила.
В росписи значились десять мастеров. Напротив русских имён стояли аккуратные пометы: «обучен хорошо», «может работать сам», «ремесло постигает успешно».
Красивый отчёт. Слишком быстрый, чтобы не насторожить.
— Кто оценивал учеников?
— Наставники.
— Самих русских спрашивали?
Келлер чуть заметно поджал губы.
— Роспись составляли в спешке. Государь ожидает её ныне.
— Государь ожидает сведения, а пока мы знаем только, что мастера думают о собственной работе. Принесите записи, из которых собирали роспись.
— Не все мастера ведут записи.
— Тогда укажите, у кого их нет.
Келлер уже собирался забрать бумаги, но Василиса придержала верхний лист двумя пальцами.
— И ещё. Я проверю несколько имён из списка.
— Сколько?
Назвать большое число хотелось почти инстинктивно: так распоряжение выглядело бы серьёзнее. Но до вчерашнего дня она вообще не знала этих людей.
— Сначала двенадцать. Из разных мастерских.
Келлер поклонился и вышел. Роман дождался, пока за ним закроется дверь, и придвинулся к столу.
— Нарочно сделал?
— Не знаю.
— Знаете.
— Подозреваю.
— Разве не одно?
Василиса раскрыла роспись снова.
— Нет. Подозрение позволяет смотреть. Знание заставляет обвинять.
Подмена могла оказаться совсем простой. Помощника назвали учеником; человека, подносившего уголь, тоже. Русского кузнеца поставили рядом с немцем и решили, что близость к ремеслу уже считается обучением. Возможно, никто даже не собирался лгать: мастер называл учениками всех молодых людей при себе, писец переносил слово в роспись, Лефорт получал красивое число, а Пётр — быстрое исполнение. Через год виноватыми окажутся русские, которые почему-то не научились ремеслу.
— Найдём двенадцать человек, — сказала она.
Роман покосился на остывающую кашу и осторожно напомнил:
— Государыня ещё не завтракала.
— Значит, посмотрим, что найдётся раньше: ученики или мой аппетит.
— Аппетит, надеюсь, ходит медленнее.
— Не надейся.
К полудню они проверили не двенадцать, а десять имён. Один человек уехал с обозом, второго никто не смог найти, хотя в росписи было сказано, что он ежедневно работает при мастере. Двоих записали сразу в двух мастерских, трое появились в Преображенском только на этой неделе.
Семён Кривой продолжал настаивать, что его единственное ремесло состоит в том, чтобы не попадаться под задние копыта.
— Я при конюшне, матушка-государыня, — объяснил он, переминаясь в снегу. — Немецкий мастер рядом ходит. Может, потому и записали.
— Чему он тебя учит?
Семён задумался с такой серьёзностью, словно от ответа зависела государственная тайна.
— Не вставать у лошади сзади.
— Это он объяснил?
— Лошадь.
Из десяти человек только четверо смогли внятно рассказать, чему учатся. Гришка из кузницы назвал инструменты, показал, как держать заготовку, и знал по-немецки четыре слова: одно оказалось названием молота, второе означало «держи», а два остальных Лефорт позднее отказался переводить при государыне. Другой помощник умел повторить несколько движений, но не понимал, для чего предназначена деталь. Третий мог работать самостоятельно, только если мастер заранее размечал всё углём.
Четвёртый действительно учился. Он знал порядок работы, объяснил назначение инструментов и показал две испорченные заготовки, которые мастер велел сохранить.
— Зачем хранить плохие? — спросила Василиса.
Парень пожал плечами, будто ответ был очевиден.
— Чтобы второй раз так не портить.
Вот это уже было подтверждением. Одним из десяти — слишком мало для выводов обо всех тридцати семи, но достаточно, чтобы перестать доверять росписи без проверки.
Пётр слушал итоги стоя. Когда сердился, сидеть он не любил: голова чуть склонилась к левому плечу, пальцы отбивали по бедру быстрый неровный ритм. Лефорт держался у стены с выражением радушного хозяина, у которого гости случайно разбили недорогой бокал. Келлер стоял рядом, всё ещё безупречно прямой.
— Тридцать семь, — произнёс Пётр. — Из десяти один настоящий.
— Не один. Четверо чему-то учатся. Один может объяснить дело полностью.
— Лучше стало?
— Точнее.
— А остальные двадцать семь?
— Не проверены.
Пётр перестал отбивать пальцами ритм.
— Раньше ты бы уже сказала, что все лгут.
— Раньше было вчера.
— Быстро учишься.
— Приходится.
Лефорт взял роспись и провёл ногтем по одной из строк.
— В список включили помощников. Немецкий мастер часто называет учеником всякого молодого человека при себе.
— Даже конюха? — спросила Василиса.
— Конюх, полагаю, ошибка.
— Очень способный. За ночь освоил ремесло и сам об этом не узнал.
Меншиков отвернулся к окну, но плечи у него дрогнули.
— Писцы спешили, — продолжил Лефорт. — Хотели показать, что государево распоряжение исполняется.
— Моё распоряжение было записать людей при мастерах и отдельно указать, чему их учат.
— Значит, надобно было точнее объяснить.
— Я так и сказала.
— Не мне.
Возражение было справедливым. Она говорила Петру и Роману; дальше приказ прошёл через Лефорта, его людей, толмачей и писцов. Каждый сократил то, что показалось лишним, и добавил привычное слово. Помощники превратились в учеников, а отсутствие проверки — в успех.
— Значит, одного устного распоряжения оказалось мало, — признала Василиса.
— Или одного дня, — ответил Лефорт.
Он не оправдывался, но и не позволял превратить себя в виновника намеренной подмены.
Пётр бросил роспись на стол.
— Кто писал?
Келлер шагнул вперёд.
— Я, государь.
— Врёшь плохо или считаешь плохо?
— Пользовался ответами мастеров.
— Значит, проверяешь плохо.
— Вина моя.
Лефорт положил ладонь ему на плечо.
— И моя, мин херц. Я торопил.
Вины он взял ровно столько, чтобы прикрыть своего человека и не сделать себя главным виноватым. Возможно, именно так всё и произошло. Возможно, он просто не мешал красивому числу появиться. Василиса пока не знала — и это раздражало сильнее любой удобной уверенности.
— Нашла всё-таки, — сказал Пётр.
— Нашла, что десяти имён недостаточно для тридцати семи.
— Значит, проверка полезна, — тут же подхватил Лефорт.
Ошибка уже превращалась в доказательство пользы нового порядка.
— Особенно когда проводится до того, как роспись объявили успехом, — сказала Василиса.
Улыбка Лефорта осталась на месте, но он понял. И она поняла, что доказать умысел не сможет.
— Переписать, — приказал Пётр. — Без конюхов и прочей дряни.
— Переписать по каким словам?
— По правдивым.
— Для каждого «учится» означает своё. Нужно разделить: помощник, ученик, может повторить работу, может объяснить, может сделать сам.
— Слишком длинно.
— Тогда снова получится тридцать семь.
— Записал?
— Да, государь.
— Коротко перепиши.
Подьячий на мгновение задержал перо над листом.
— Насколько коротко?
— Чтобы я понял.
— А другие?
— Сначала я.
Вот и сопротивление. Пётр согласился исправить роспись, но строить большой порядок ради одного отчёта пока не собирался.
— На проверку нужен не один день, — сказала Василиса.
— Вчера половину Преображенского обошла.
— Поэтому сегодня ноги дрожат даже сидя.
Пётр опустил глаза на тяжёлый край её сарафана.
— Домой хочешь?
— Хочу.
Ответ удивил, кажется, всех. Меншиков даже поднял брови.
— И уедешь? — спросил Пётр.
— После того как договоримся, что проверяем дальше.
— Значит, не хочешь.
— Хочу к сыну и хочу закончить работу. Эти желания пока не договорились между собой.
Лефорт тихо рассмеялся.
— Помирить их можно за ужином. Государь, государыня, Александр Данилович, прошу в мой дом. Начало дела следует отметить.
— Какого начала? Мы установили, что красивое число ничего не значит.
— Тем более есть повод выпить за точность.
— Вы любую неудачу превращаете в тост?
— Почти любую.
Василиса могла отказаться. Возможно, Лефорт именно этого и ожидал: московская жена испугается иностранного дома, музыки, открытых женских волос и пьяных офицеров, начнёт просить Петра вернуться и напомнит ему обо всём, от чего он привык убегать в Немецкую слободу.
— Приеду, — сказала она. — Но прежде решим, что будет с росписью.
Пётр шумно выдохнул.
— Опять.
— Иначе вечером выпьем за дело, которого утром не окажется.
Лефорт вмешался прежде, чем государь успел вспылить:
— Проверите ещё двенадцать имён. Келлер принесёт первоначальные записи, толмачей опросят отдельно.
— И одного мастера попросим показать работу ученика без подсказки.
— Одного? — спросил Пётр.
— Для начала.
— Трусливо.
— Дёшево.
Меншиков рассмеялся.
— Ты уже согласился ехать?
— Я ещё молчал.
— Для тебя это и есть согласие.
Аксинья Тимофеевна встретила известие об ужине молчанием, и это оказалось хуже ругани. На постели она разложила два сарафана: тяжёлый золотой, расшитый жемчугом, и тёмно-вишнёвый — скромнее и заметно легче.
— Второй, — выбрала Василиса.
— Первый богаче.
— В первом я не смогу поднять руку.
— Государыне за столом не положено руками размахивать.
— У Лефорта, подозреваю, придётся отбиваться.
Аксинья затянула шнур на её спине сильнее необходимого.
— Нечего туда ехать.
— Поздно.
— Можно захворать.
— Я только что выздоровела.
— Можно снова.
— Прекрасная защита русской царицы: притвориться больной, чтобы не встретить иностранную женщину.
Руки Аксиньи остановились.
— Кто сказал про женщину?
— Ты.
— Я ничего не говорила.
— Именно.
На лавке ждала высокая кика. Жемчужный край давил на виски ещё до того, как женщины закрепили покрывало. Василиса смотрела на головной убор и думала, что прежняя Евдокия надевала его, уже зная, куда и к кому уезжает муж: та же тяжесть, те же булавки возле кожи.
— Анна Монс будет?
— Будет.
— Уверена?
— Она у Франца Яковлевича часто бывает.
— Вместе с Петром?
— Да.
Тело Евдокии отозвалось болью, словно под рёбра осторожно просунули тонкую иглу.
— Он остаётся у неё?
Аксинья занялась покрывалом. Ответ не требовался.
— Давно?
— Не первый год.
— Все знают?
— Все.
Вот это оказалось больнее самой измены. Знали слуги, офицеры, иностранцы, бояре. При имени Анны люди отводили глаза не только из осторожности — из жалости к законной жене.
— Она красива?
— Вы красивее.
— Значит, красива.
Аксинья раздражённо дёрнула край покрывала.
— Государю не одна красота нужна.
— А что?
— С ней он весёлый. Она пляшет, смеётся, не спрашивает, когда вернётся домой.
— Не напоминает о сыне.
— Что Евдокия делала, когда он ехал к ней?
— Плакала. Бывало, при нём. Просила остаться.
Василиса закрыла глаза. Она не осуждала женщину, чьё тело носила. Евдокия пыталась удержать мужа теми средствами, которые у неё были. Только каждое слово о доме делало Немецкую слободу свободнее, а каждая слеза превращала Анну в женщину, рядом с которой ничего не требовали.
— Что станете делать, когда увидите её? — спросила Аксинья.
— Поздороваюсь.
— И всё?
— Могу похвалить платье.
— Государыня!
— Предлагаешь ударить?
По лицу Аксиньи было видно, что этот вариант она не считает окончательно неприличным.
— Она спит с вашим мужем.
— Обязан мне муж, не она.
— Он государь.
— Значит, спросить с него труднее. Но виноватой от этого не становится одна Анна.
Аксинья закрепила последнюю булавку. Остриё царапнуло кожу возле уха, и Василиса вздрогнула.
— Больно?
— Немного.
— Потерпите.
Она не поняла, относилось это к булавке или ко всему вечеру.
В Немецкой слободе окна были шире. Через них на снег ложились длинные полосы света, а внутри домов можно было разглядеть людей. В Москве окна чаще словно прятали жизнь; здесь её выставляли напоказ. Возле дома Лефорта стояли сани, на оглобле одной из упряжек висел латунный фонарь, у входа слуга стряхивал снег щёткой с длинной ручкой, а не веником. Всего несколько деталей — и уже другой мир.
Лефорт встретил Василису на крыльце. Днём на нём был военный кафтан, теперь — светлый камзол, белый шейный платок и кольцо с тёмным камнем.
— Государыня оказала моему дому великую честь.
— Надеюсь, ваши писцы окажут мне такую же и принесут прежние записи.
— Уже работают.
— Во время ужина?
— У меня хорошо работают те, кого хорошо кормят.
Он подал ей руку.
В зале пахло воском, запечённым мясом и вином. На столе лежали небольшие двузубые вилки, которые несколько русских гостей разглядывали с тем же подозрением, с каким Василиса утром изучала роспись. Возле жареной птицы белели дольки лимона — среди московской зимы почти неприличная роскошь.
— Через Архангельск привезли, — пояснил Лефорт.
— Дорого?
— Настолько, что вкус обязан быть хорошим.
— Удобное правило для иностранных товаров.
Пётр уже был в зале. Кубок в его руке оказался наполовину пуст: первый тост начался без неё.
— Всё-таки приехала.
— Я сказала, что приеду.
Он оглядел её с головы до ног и остановился на кике.
— Опять в этом сооружении?
— Оно называется кика.
— Я знаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Хочу понять, зачем носить вещь, от которой голова становится выше, а женщина злее.
— Возможно, одно служит другому.
Пётр усмехнулся и протянул руку. Василиса положила пальцы на его ладонь — и тело узнало прикосновение раньше памяти. Ладонь была горячей, на большом пальце виднелся свежий порез. Пётр сжал её руку чуть сильнее, проводя между гостями, и посадил рядом с собой. Не напротив.
Лефорт занял место с другой стороны. Василиса оказалась между мужем и человеком, создавшим для него отдельную жизнь.
Гости поднимались, кланялись, называли имена: офицеры, торговцы, мастера, их жёны и дочери. Одни были знакомы по вчерашнему двору, других она впервые видела так близко. Лефорт представлял людей не подряд: сначала тех, кого царица обязана была знать, потом тех, кого Пётр считал нужными, а затем тех, чьё присутствие в мужском доме следовало объяснить. Московские женщины кланялись низко и тяжело, иностранки делали лёгкий реверанс.
Анну он оставил напоследок.
Блондинка стояла у окна.
— Анна Ивановна Монс.
Она подошла, и Василиса сразу поняла, что опасность не только в красоте. Светлые волосы не скрывало покрывало, серо-голубое платье оставляло шею открытой, а двигалась Анна свободно, не проверяя каждый жест по невидимому дворцовому уставу. Она была здесь своей. Василиса же чувствовала, как булавка под кикой царапает кожу при каждом повороте головы.
— Государыня, — произнесла Анна и присела.
— Анна Ивановна.
Все присутствующие старательно изображали, что в их встрече нет ничего особенного.
— Я много слышала о вас, — сказала Анна.
— Вероятно, больше, чем я о вас.
Пётр на мгновение перестал улыбаться. Лефорт не вмешался, но слушал слишком внимательно. Первое неверное слово — и перед ними снова окажется прежняя Евдокия: ревнивая жена, требующая вернуть мужа домой.
— В слободе новости расходятся быстро, — ответила Анна.
— В Кремле тоже. Только там их передают шёпотом.
Меншиков подавился вином. Анна улыбнулась.
— Надеюсь, сегодня вы услышите о нас что-нибудь хорошее.
— Уже увидела лимоны зимой и вилки с двумя зубьями. Ваш мир умеет удивлять.
— Пользуетесь вилкой?
— Узнаю к концу ужина.
Анна рассмеялась, и напряжение за столом чуть ослабло. Пётр тоже усмехнулся.
За государя выпили до появления горячего, потом — за русское оружие, за мастеров и за русских учеников. Кубки наполняли быстрее, чем люди успевали поставить их на стол. Василиса только пригубляла: после болезни вино почти сразу ударило в голову.
Пётр пил быстро. Лефорт однажды потянулся к его кубку, но тот забрал кувшин и налил себе сам. Он прекрасно видел, сколько пьёт, и выбирал это сам.
— Не нравится? — спросил он Василису.
— Нравится.
— Почему не пьёшь?
— Хочу помнить, о чём договоримся.
— Пить не умеешь?
— Умею.
— Тогда покажи.
Лефорт поднял ладонь, будто собирался примирить спор ещё до его начала.
— Государыня после болезни, мин херц. Женскому телу мужской кубок тяжёл.
Ловушка была изящной. Откажется — останется слабой женщиной, которой нечего делать среди государственных мужчин. Выпьет — примет правила этого дома.
Василиса подняла кубок.
— Франц Яковлевич прав. Женское тело устроено иначе.
Хозяин дома немного расслабился.
— Поэтому мне понадобится меньше вина, чтобы заметить больше мужских глупостей.
Первым расхохотался Меншиков, следом Пётр. Анна прикрыла улыбку пальцами.
Василиса поднялась. Кика потянула голову назад, булавка снова впилась в кожу.
— За Франца Яковлевича. Он первым доказал, что красивую роспись полезно проверять.
Лефорт улыбался: отказаться от тоста в собственную честь было невозможно.
— За проверку, — произнёс он.
— За точность, — сказала Василиса.
— Утром была правда, — заметил Пётр.
— До пятого тоста я решила просить меньше.
Это действительно был пятый тост. Она выпила до дна, вино обожгло горло.
Лефорт первым поставил кубок.
— И что же мы сейчас подтвердили?
Он не позволил ей просто объявить решение перед его гостями. Правильно: это был его дом и его люди.
— Что послезавтра проверим двенадцать следующих имён и одну работу ученика без подсказки.
— Завтра, — сказал Пётр.
— Завтра после этого ужина проверять людей будет жестоко.
— Думаешь, я напьюсь?
— Думаю, вы уже стараетесь.
Несколько разговоров вокруг оборвались. Пётр прищурился, но Лефорт успел вмешаться:
— Послезавтра. Завтра соберём записи и предупредим мастера.
— Предупредите?
— Он должен выбрать работу, которую можно испортить без большого убытка.
Снова разумно — и снова удобно мастеру.
— Работу выберет мастер. Помощника выберем мы.
— Я выберу, — поправил Пётр.
Он не отдавал ей проверку целиком и не собирался.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что вы не согласились автоматически.
Пётр рассмеялся и ударил ладонью по столу.
— Послезавтра!
Срок Василиса закрепила, условия — нет. Но это уже было не маленькое решение, а право продолжить спор.
После пятого тоста разговоры стали громче. Пётр пил быстро и почти не ел; на его тарелке остывал кусок жареного мяса, по краю белела застывающая плёнка жира.
— Закусите, — сказала Василиса.
— Следишь за мной?
— Сижу рядом.
— Не голоден.
— Тогда оставьте мясо. Но завтра не говорите, что голова болит от государственных дел.
— У меня не болит.
— Сегодня ещё не завтра.
Пётр отодвинул тарелку.
— Не нянька мне.
— И не собиралась.
— Тогда не начинай.
Он продолжил пить. И, пожалуй, это было честнее любой красивой сцены: одна новая жена не могла за ужином исправить привычку, которую годами поддерживал весь его круг.
Позже Пётр сам взял хлеб — не после её слов, а после того, как слишком быстро поднялся и на мгновение ухватился за край стола. Василиса промолчала.
Лефорт заметил.
— Государыня учится не повторять совет?
— Государыня учится не тратить хороший совет дважды на человека, который первый не услышал.
— Я слышал, — бросил Пётр.
— Тем лучше.
— И что теперь?
— Ничего. Вы выбрали сами.
Он отломил ещё хлеба. Не уступка — скорее желание доказать, что решение принадлежит ему.
Анна почти не вмешивалась в мужские споры. Иногда переводила иностранные слова, иногда смеялась. Несколько раз она едва заметно менялась в лице, и Пётр каждый раз замечал. У них был свой язык — привычный, отработанный, не требующий объяснений. Когда-то такой язык существовал у Петрушки и Дуньки.
Ревность пришла не вспышкой, а странным ощущением человека, который вернулся в собственный дом и увидел, что мебель давно переставили без него.
Анна отодвинула стул.
— Государыня, здесь душно. Позволите показать садовую комнату?
— Показывайте.
Садовая комната оказалась маленькой. В кадках стояли голые ветви, на стёклах замёрзли узоры. Анна прикрыла дверь, и музыка из зала сразу стала глуше, словно играли под водой.
— Здесь легче дышать.
— На пирах Франца Яковлевича всегда много людей.
— И вина.
— Государь любит веселье.
— Я заметила.
Анна задержалась возле неё, всматриваясь в висок.
— У вас кровь.
Василиса коснулась кожи. Пальцы окрасились красным.
— Булавка.
— Позвольте.
Она подошла ближе. Василиса напряглась, но не отступила. Пальцы Анны осторожно нащупали крепление под покрывалом, вынули одну булавку и закрепили ткань чуть выше. Боль сразу ослабла.
— Кика не упадёт?
— Не должна. Я однажды помогала одевать жену немецкого купца для приёма в Кремле. Половина московской одежды держится на терпении и страхе уронить её при людях.
Анна достала чистый платок и протянула Василисе.
— Прижмите.
Помощь была маленькой, почти смешной, но Анне не требовалось её оказывать.
— Спасибо.
— Если вы вернётесь с кровью на виске, все решат, что я вас ударила.
— Значит, спасаете собственную репутацию?
— В том числе.
Вот это Василиса понимала.
— Вы хорошо знали прежнюю государыню?
— Лично нет.
— Но знаете, что она бранила Петра за пиры.
— Государь рассказывал.
Василиса сильнее прижала платок. Пётр обсуждал с Анной жену: слёзы, просьбы, семейные ссоры — всё то, что Евдокия считала личным.
— Надеюсь, не слишком подробно.
— Мужчины редко говорят о женщинах подробно, — сказала Анна. — Обычно только то, что оправдывает их самих.
Ответ оказался неожиданным.
— Вы не всему верили?
— Верю тому, что вижу.
— И что видите сейчас?
Анна не торопилась.
— Другую женщину.
— После горячки люди меняются.
— Не настолько.
— Вы разочарованы?
— Напугана.
Сказано было без кокетства.
— Мной?
— Прежняя Евдокия хотела вернуть государя домой. Вы приехали сюда сами.
— Это опаснее?
— Для меня да.
Она не спрятала смысл, и Василиса оценила это почти против воли.
— Пётр вас любит.
Анна повернулась к замёрзшему окну.
— Сегодня.
— Неуверенный ответ для женщины, к которой он ездит не первый год.
— Государь любит всё, что его удивляет: новый корабль, новую пушку, нового человека.
— Поэтому вы стараетесь удивлять?
— А вы?
Удар вернулся неожиданно точно. Василиса тоже пыталась стать для Петра новой — не плачущей женой, а полезным человеком. Разница между ними оказалась неприятно небольшой.
— Вы хотите вернуть его? — спросила Анна.
— Он не вещь.
— Красивый ответ.
— За красивыми ответами я сегодня уже проверяла людей.
— Тогда правдивый?
Василиса немного помолчала.
— Я не знаю, чего хочу от него как женщина.
— А как государыня?
— Чтобы он не мог выбросить меня из своей жизни, не повредив собственным делам.
— Вот это правдивее.
— Теперь ваш ответ.
— Я хочу, чтобы он приезжал.
— И больше ничего?
— Больше хотеть опасно.
Василиса почувствовала неожиданную жалость — не добрую, а слишком похожую на узнавание.
— Тогда зачем вы здесь? — спросила Анна.
— Работать.
— Работа для государя важнее отдыха.
— Вот и я так думаю.
Анна усмехнулась.
— Но спит он не в мастерской.
Лицо Василисы стало горячим, и Анна сразу заметила.
— Простите. Это было грубо.
— Зато правдиво.
Ни дружбы, ни примирения между ними не возникло. Только короткое понимание: каждая видела в другой угрозу, но ни одна не собиралась устраивать представление для мужчин за дверью.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Пётр с кубком в руке; на щеках выступил винный румянец, верхняя застёжка кафтана была расстёгнута.
— Заговор составляете?
— Обсуждаем государя, — сказала Анна.
— Без меня?
— При вас было бы менее правдиво, — ответила Василиса.
Он рассмеялся.
— И что решили?
— Что вами трудно управлять.
Анна на мгновение замешкалась и добавила:
— Но многие пытаются.
— И кто лучше?
Анна опустила глаза. Василиса ответила первой:
— Пока вино.
Улыбка исчезла с его лица.
— Что?
— Оно заставило вас бросить разговор и пойти искать двух женщин.
— Опять учишь?
— Наблюдаю.
— Наблюдай молча.
Тело сжалось раньше, чем Василиса успела рассердиться: Евдокия уже слышала этот тон. Промолчать было бы разумнее.
— Хорошо, государь.
Получилось слишком холодно.
— Обиделась?
— Вы велели молчать.
— Не велел.
— Вы почти всегда говорите так, будто приказываете.
Пётр шагнул ближе.
— Потому что я царь.
— Даже здесь?
— Везде.
— Должно быть, утомительно.
— Для кого?
— Пока для всех, кроме вас.
Она сама услышала, что зашла дальше, чем собиралась. Из зала донёсся голос Лефорта:
— Мин херц! Государя ждут!
Пётр обернулся, и напряжение оборвалось.
— Идём, Анхен.
Он протянул руку Анне. Не жене.
Анна замешкалась всего на одно дыхание. Перед тем как вложить пальцы в ладонь Петра, забрала у Василисы окровавленный платок и сунула ей чистый.
Почти извинение. И почти вызов.
Они вышли. Василиса осталась у замёрзшего окна. Кика больше не резала висок, и от этого унижение ощущалось только яснее.
В зале Пётр танцевал с Анной. Двигался тяжело и резко, но она легко подстраивалась; когда он сбивался, смеялась, будто ошибка была частью танца.
Лефорт встретил Василису возле стола.
— Государыня отдохнула?
— Немного.
— Анна Ивановна приятная собеседница.
— Очень.
— Рад, что вы нашли общий язык.
— Вы рассчитывали на другое?
— Я рассчитывал, что две умные женщины не станут ссориться из-за мужчины.
— Особенно когда ссора развлечёт половину Москвы?
Он предложил ей наполненный бокал. Василиса не взяла.
— Больше не пьёте?
— Пятый тост уже был.
— У меня редко останавливаются на пяти.
— Я заметила.
Лефорт отпил и проследил за тем, как Пётр снова забрал у слуги кувшин.
— Вы считаете, я дурно влияю на государя.
— Когда речь о кораблях, мастерах и офицерах, вы ему помогаете.
— А когда о вине?
— Создаёте место, где ему удобно пить.
— Но кубок он держит сам.
— Именно.
На секунду между ними установилось почти согласие.
— Чего же вы хотите от меня? — спросил Лефорт.
— Чтобы утром ваши бумаги не врали о тридцати семи учениках.
Улыбка стала тоньше.
— Вы думаете, я велел Келлеру приписать людей?
— Не знаю.
— Но подозреваете.
— Подозреваю, что красивое число вас не огорчило.
— Это не одно и то же.
— Знаю.
Лефорт немного помолчал, затем заговорил уже без прежней лёгкости:
— Роспись составляли ночью. Мастеров спрашивали через разных толмачей. Одни назвали учениками помощников, другие — всех русских при мастерской. Келлер свёл ответы одним словом.
— А вы не проверили.
— Не успел.
— Или не захотели задерживать хороший результат.
— Возможно.
Признание было слишком малым, чтобы назвать его виноватым, и достаточно большим, чтобы не считать глупцом.
— Вы опасная женщина, — добавил он.
— Потому что спрашиваю?
— Потому что оставляете человеку место для правды, но не позволяете спрятаться в нём целиком.
— Это похвала?
— Предупреждение.
Пётр потребовал ещё один тост. Разговор закончился сам собой.
Ближе к полуночи Аксинья нашла Василису в передней. Служанка держала шубу; на мех уже успели лечь снежинки, занесённые через открытую дверь.
— Сани готовы.
— Из Кремля была весть?
— Царевич долго не спал. Записку держал при себе. Потом уснул.
Василиса прикрыла глаза.
— Государь едет?
Аксинья не ответила сразу.
— Остаётся?
— Франц Яковлевич велел приготовить покои.
— А Анна Ивановна?
— Ещё здесь.
Кика вдруг стала невыносимо тяжёлой, хотя Анна ослабила булавку. Хотелось сорвать её перед гостями и швырнуть на пол вместе со всем достоинством русской царицы.
Вместо этого Василиса надела шубу и вернулась в зал.
Пётр сидел за столом с расстёгнутыми верхними застёжками кафтана; волосы упали на лоб. Рядом были Лефорт, Меншиков и несколько офицеров. Анна стояла у камина.
— Я возвращаюсь в Кремль, — сказала Василиса.
Пётр оторвался от разговора и поднял голову.
— Зачем?
— Алексей ждёт.
— Ночью поедешь?
— С охраной.
— Оставайся.
Одно слово, и Василиса не смогла понять, было это приказом или просьбой.
— Вы тоже останетесь?
— Останусь.
Она невольно повернула голову к Анне. Всего на мгновение — но Пётр заметил.
— Тогда я уеду.
Он медленно поставил кубок.
— Из-за неё?
Правда стояла у горла: да. Она не станет лежать в соседней комнате, слушая шаги мужа в коридоре, и не хочет утром встретить Анну с распущенными волосами. Но Лефорт ждал сцены. Василиса не собиралась дарить её ему.
— Утром я сказала сыну, что постараюсь вернуться. Потом заставила его ждать весь день. Сегодня он проснётся и увидит меня.
— Я его отец. Велю спать.
— Он уже спит.
— Тогда чего торопишься?
— Чтобы утром не объяснять, почему снова выбрала ваш двор вместо него.
— Я велел работать.
— Работу я продолжу завтра.
— А ежели не пущу?
Пьяный Пётр проверял уже не дело. Её.
— Тогда останусь по приказу. Но вы будете знать, кого именно удержали здесь.
Меншиков перестал улыбаться. Пётр встал и совсем немного покачнулся.
— Домой собралась — ступай.
— Утром вернусь к росписям.
— Возвращайся, коли не передумаешь.
— Не передумаю.
Василиса поклонилась.
— Доброй ночи, государь.
Он не ответил. Анна у камина не двигалась, Лефорт вдруг заинтересовался собственным бокалом, а Меншиков впервые за весь вечер казался старше своих лет.
В санях Аксинья сняла с Василисы кику. Несколько прядей запутались в креплениях, на виске снова выступила кровь. Аксинья промокнула её платком.
— Анна Ивановна булавку иначе поставила, — заметила она.
— Чтобы я не вернулась в зал окровавленной.
— Могла оставить.
— Могла.
За окнами Немецкой слободы продолжали гореть огни. В одном доме играла музыка, по снегу перебегали тени.
— Плакать будете? — спросила Аксинья.
— Возможно.
— Я никому не скажу.
— Спасибо.
— Волосы ей выдрать всё ещё можно.
Василиса неожиданно рассмеялась. Смех сорвался и перешёл в слёзы. Она закрыла лицо руками, не понимая, сколько в них было от Евдокии, а сколько от неё самой: унижение перед чужими людьми, рука Петра, протянутая другой женщине, память о матери, чей голос уже иногда приходилось восстанавливать по отдельным словам, и Алексей, уснувший с её запиской под подушкой.
Аксинья пересела ближе и молча позволила Василисе положить голову ей на плечо.
Сани тронулись.
Утром она вернётся к росписям. Уехать к сыну не значило отказаться от работы. За спиной оставались музыка, светлые окна и Пётр, который утром дал жене настоящее дело, а вечером напомнил, какое место она занимает в его жизни.
В бумагах Василиса получила право на следующую проверку. За пятым тостом ей показали цену даже такой маленькой победы.
ГЛАВА ШЕСТАЯ. Чужие слова
Алексей уснул, не дождавшись её.
Василиса поняла это ещё в переходе между палатами. За дверью детской было непривычно тихо: обычно в это время оттуда доносились шаги нянек, шёпот служанок и настойчивый голос царевича, который находил десяток причин не ложиться спать.
Она вошла осторожно.
Мальчик лежал поперёк широкой кровати, одной ногой сбросив соболье одеяло. В кулаке он зажимал деревянную лошадку, рядом с подушкой валялась покрытая воском дощечка с кривыми буквами. Возле свечи застыла лужица воска; кто-то воткнул в неё гусиное перо, и теперь оно торчало белым крылом из маленького янтарного озера.
Мавра спала на лавке, прислонившись щекой к стене. На коленях лежала азбука. Голова девушки медленно сползла вниз, она очнулась, увидела государыню и едва не опрокинула подсвечник.
— Матушка-государыня!
— Тише.
Мавра тут же зажала рот ладонью. Алексей пошевелился, нахмурился во сне и крепче сжал лошадку.
— Давно уснул? — шёпотом спросила Василиса.
— Недавно. Ждал вас всё. Спрашивал, скоро ли матушка возвратится, потом велел ещё раз показать букву.
Мавра указала на дощечку.
— Эту?
— Эту. Говорит, вы велели выучить.
— Проверила?
— Трижды. Последний раз уже с закрытыми глазами ответил.
Василиса сняла перчатку и коснулась лба мальчика. Тёплый. Под ногтями темнела сажа, волосы пахли молоком и печным дымом.
Она всё-таки вернулась. Обещание сдержала — только Алексей этого уже не увидел.
Василиса осторожно потянула деревянную лошадку из его ладони. Мальчик нахмурился, нащупал её пальцы и прижал к щеке.
— Матушка…
— Я здесь.
Лицо сразу разгладилось. Василиса осталась возле него, пока дыхание снова не стало ровным.
За спиной бесшумно появилась Аксинья Тимофеевна с снятой кикой в руках. Одна жемчужная нить оборвалась, между бусинами застрял тёмный волос.
— Государь не приехал? — спросила Василиса, не оборачиваясь.
— Нет.
— Я не спрашивала, где он остался.
— Я и не сказала.
После вина болела голова, булавка расцарапала висок, под шубой рубаха промокла от пота и теперь холодила спину. Тяжёлая одежда тянула вниз, будто Немецкая слобода всё ещё не желала её отпускать.
— Сними с меня всё это, пока я сама не разорвала.
В соседней комнате с кикой провозились почти четверть часа. Булавки вытаскивали одну за другой и складывали на край стола. Последняя зацепилась за волосы; Василиса дёрнулась, и на зубце выступила капля крови.
— Потерпите, — сказала Аксинья.
— Все сегодня только это и советуют.
Когда тяжесть наконец сняли, волосы рассыпались по плечам. Василиса сидела перед тусклым металлическим зеркалом и смотрела на незнакомое лицо: царапина на виске, тени под глазами, слишком бледная кожа. За стеной спал мальчик, уже считавший её матерью. В Немецкой слободе муж Евдокии продолжал пить рядом с женщиной, которую выбрал сам.
— Мавру выгнать? — спросила Аксинья, разбирая шпильки.
— Пусть спит.
— А меня?
Василиса встретилась с ней глазами в зеркале.
— Тебя поздно.
Аксинья ничего не ответила. Взяла костяной гребень и начала распутывать волосы. За окном мерцал снег, по кремлёвскому двору прошли ночные караульные; металл оружия коротко звякал при каждом повороте.
В Немецкой слободе ещё играла музыка. Здесь уже начиналась заутреня. Между двумя мирами Петра было меньше часа езды, а Василисе всё чаще казалось, что между ними лежит целая страна.
Утро пришло колокольным звоном. Сначала ударил один колокол — низко и тяжело, потом ответили другие. Звук прошёл сквозь стены, заставил дрогнуть воду в серебряной чаше и окончательно расколол Василисе голову.
Когда она открыла глаза, свет уже пробивался сквозь ледяные узоры на стекле. На лавке стояли миска кислой капусты, кувшин воды и кружка рассола.
— Это наказание? — спросила Василиса.
Аксинья подала кружку.
— Лекарство.
Рассол пах укропом, чесноком и погребом.
— Вчера ты не позволила лекарю пустить мне кровь, а сегодня решила убить сама?
— Пейте.
Несколько глотков чуда не совершили, зато во рту исчез привкус рейнского вина. На столе лежал сложенный лист без печати; бумагу просто перегнули и придавили деревянной чернильницей.
— От кого?
— От государя.
Записка состояла из одной строки: «К мастерам без моего слова не ходить. Пётр».
В правом углу остался тёмный отпечаток большого пальца — сажа или порох въелись в бумагу. Сам писал. Значит, проснулся и уже успел рассердиться.
— Кто принёс?
— Преображенский солдат.
— Откуда приехал?
Аксинья поправила край скатерти, хотя тот и без того лежал ровно.
— Из дома Франца Яковлевича.
Василиса положила записку обратно. Первым рядом с Петром утром наверняка оказался Лефорт, и она уже начала мысленно назначать его виновным, но остановилась. Не знала, что именно он сказал и говорил ли вообще. Мастера могли пожаловаться сами, толмачи — передать услышанное, Меншиков — собрать ночные разговоры раньше всех. Даже Пётр мог проснуться, вспомнить пятый тост и решить, что жена слишком быстро распоряжается в его мире.
Пока у неё был только запрет и несколько одинаково удобных подозрений.
— Роман Хлебников здесь?
— С рассвета ждёт.
— Почему не разбудили?
— Потому что государыня легла перед заутреней.
— В следующий раз буди, если придут с бумагами.
— А если с хлебом?
— Хлеб может подождать.
— Бумаги тоже не убегут.
— Эти уже успели.
Аксинья вздохнула, но пошла за подьячим.
Роман вошёл, прижимая кожаную сумку к груди, и выглядел так, будто ночевал внутри неё вместе с бумагами. Волосы примялись на одной стороне, на рукаве засохло чернильное пятно, от сапог на натёртом полу остались мокрые следы.
— Государыня.
— Что случилось?
Он бросил короткий взгляд на Аксинью.
— Говори при ней.
— Иноземные мастера от испытания отказываются.
— Все?
— Пятеро отказались. Двое говорят, что ещё подумают. Остальные ждут государева решения.
— Причина?
Роман достал лист, исписанный торопливым почерком. Возле нескольких строк чернила расплылись, будто он записывал на морозе.
— Говорят, государыня хочет лишить их жалованья и не отпускать из Москвы, пока русские люди не выведают всё ремесло.
— Я такого не приказывала.
— Знаю.
— Они знают?
— Им сказали иначе.
Слух был составлен аккуратно — не из пустоты. Василиса действительно говорила о дополнительной плате за доказанный результат, обсуждала условие обучения для новых договоров, предлагала проверять, что остаётся после отъезда иностранца. В чужих словах всё лишь немного повернули: дополнительная плата стала отнятым жалованьем, новое условие — насильственным удержанием, проверка — объявленной войной Немецкой слободе.
— Кто распространил?
— Один мастер говорит, что услышал от толмача. Толмач ссылается на подьячего. Подьячий будто бы слышал от человека Франца Яковлевича.
— Имя?
— Не называет. Говорит, боится.
Василиса снова взяла записку Петра. Вчера он поручал ей проверять людей, сегодня отстранил одним предложением — но причины она пока не знала.
— Мы исполним приказ.
Роман вскинул голову.
— Не пойдём к мастерам?
— Не пойдём.
Собственный ответ царапнул горло. Но если она сейчас бросится в Преображенское, то сама подтвердит всё, что о ней уже рассказывали: жена не признаёт распоряжений мужа; московская царица командует иностранцами; Лопухины возвращаются к власти через неё.
— Запиши отдельно, кто отказался, что именно услышал и от кого.
— Они не всё скажут.
— Тогда отмечай, что отвечать не пожелали.
Роман задумался.
— Это тоже ответ?
— Для человека, который будет разбираться, да.
Он сел на край стола, открыл чернильницу и попробовал перо на обрывке бумаги. Кончик расщепился. Подьячий достал нож, подрезал его и снова провёл линию, уже ровную.
В её времени информация множилась мгновенно. Здесь слухи шли медленнее, но бумага — ещё медленнее. Чтобы слова не растворились между Кремлём и Преображенским, нужны были писцы, чернила, лошади и люди, готовые прочитать именно то, что написано. У Лефорта имелись языки и знакомства, у Лопухиных — родня и дворовые люди. У Василисы пока был один недоспавший подьячий, берёгший последнее целое перо.
Начало получалось скромным.
Пётр прислал за ней ближе к полудню. Вместо обычного гонца приехал Меншиков — в том же кафтане, что был на нём за ужином. Только воротник теперь расстегнулся, возле манжеты темнело пятно вина, глаза покраснели. Двигался он, впрочем, с прежней лёгкостью.
Мавра увидела мужчину без бороды и едва не уронила поднос. Меншиков успел подхватить его снизу.
— Осторожнее, красавица. Государыня останется без обеда.
Девушка вспыхнула до ушей и схватилась за поднос обеими руками.
— Не пугай моих девушек, Александр Данилович, — сказала Василиса.
— Я спасаю.
— От подносов?
— Для начала.
Он поклонился.
— Государь зовёт в Преображенское.
— Сам приехать не смог?
Меншиков улыбнулся.
— Смог бы.
— Но не захотел.
— Государь ныне не желает ездить по тряской дороге.
— Голова болит?
— У государя ничего не болит.
— Значит, очень болит.
Меншиков рассмеялся — и тут же поморщился.
— Говорите тише.
— Мастера уже там?
— С утра. Немцы в обиде быстрые.
— Особенно когда им заранее объяснили, на что обижаться.
Его внимание скользнуло к Роману и кожаной сумке.
— Нашли, кто объяснял?
— Пока нет.
— Фёдор Юрьевич найдёт.
— Ромодановский будет?
— Уже там.
Аксинья помогла Василисе надеть шубу. Сегодня она выбрала простой плат и низкую меховую шапку, отказавшись от кики.
— Государыне не пристало ехать к государю в таком уборе, — предупредила Аксинья.
— Волос не видно.
— Слишком просто.
— Зато в нём нет оружия.
Меншиков заметил красную полосу у виска.
— В Немецкой слободе ранены?
— В бою с булавкой.
— Кто победил?
— Булавка.
Меншиков поправил повод и подробностей спрашивать не стал.
Дорога до Преображенского заняла больше времени, чем накануне. Ночью подморозило, полозья саней подпрыгивали на твёрдых ухабах. Василиса держалась за кожаную петлю у борта и старалась лишний раз не поворачивать голову.
Меншиков ехал верхом рядом. На одном из перекрёстков к нему подъехал молодой офицер, передал сложенный лист. Александр Данилович прочёл его на ходу, сунул за пазуху и велел гонцу возвращаться.
— Много у вас бумаг, — заметила Василиса.
— Мало. Просто все чужие.
— А свои?
— Свои лучше не писать.
— Почему?
— Написанное могут прочитать.
Он пришпорил коня и вырвался вперёд.
Весёлый человек с хорошей памятью и плохой привычкой собирать чужие слова.
В Преображенском снег почернел от угольной пыли. У съезжей избы стояли двое солдат. Один распахнул дверь, второй задержал взгляд на Романе и его сумке.
— Подьячий государыни, — бросил Меншиков.
Солдат тут же отступил.
Три слова изменили положение Романа. Ещё вчера он был одним из десятков незаметных писцов; сегодня его пропустили туда, где собрались ближайшие люди Петра. Василиса заметила, как у него расправились плечи, и ничего не сказала.
Съезжая изба оказалась полна. На длинном столе лежали чертежи, деревянная модель укрепления и несколько повреждённых ружейных замков. Между бумагами стоял кувшин кваса, рядом белела тарелка солёных огурцов.
Пётр был у окна. Щурился от света; лицо бледное, волосы не расчёсаны. Двигался он резко, но осторожнее обычного, словно сердился на мир за то, что тот продолжал качаться после вчерашнего вина.
Лефорт сидел справа — свежий камзол, чистый воротник, ясный взгляд. При появлении Василисы поднялся и поклонился с безупречной любезностью. Автоном Михайлович Головин первым отодвинул для неё тяжёлую лавку; на его сапоге засохла глина, от перчаток пахло оружейным маслом.
— Государыне лучше сесть. Разговор будет долгим.
— Я могу постоять.
— Тогда государь тоже станет стоять и злиться сильнее.
Пётр метнул в него хмурый взгляд.
— Я и сидя могу.
— Знаю, государь.
Головин освободил место и отошёл к столу.
У дальней стены сидел князь Фёдор Юрьевич Ромодановский. Он дочитал лист, передал его дьяку и только после этого встал. Тяжёлый соболь лежал на плечах, массивный серебряный перстень постукивал по краю папки.
Тело Евдокии узнало его раньше разума: спина выпрямилась сама, поклон получился осторожным и точным.
— Государыня.
— Князь Фёдор Юрьевич.
— После болезни оправились?
— Не до конца.
— Однако до Преображенского добрались.
— Государь позвал.
— Государев зов многих на ноги ставит.
Ромодановский сел обратно.
Рядом с Лефортом стоял седой иностранец в тёмном военном кафтане. Он положил на стол ружейный замок и поклонился без спешки — Патрик Гордон, которого здесь называли Петром Ивановичем, один из немногих людей рядом с молодым царём, видевших настоящую войну не на деревянных потешных укреплениях.
Пётр не стал тратить время на представления.
— Пётр Иванович говорит, мастера без договора не виноваты.
Гордон повернул к Василисе широкое обветренное лицо.
— Я говорю, государыня, что сперва следует прочесть договорную запись. Потом менять условия.
По-русски он говорил тяжело, будто предварительно взвешивал каждое слово.
— Согласна. Поэтому вчера я и не стала требовать общего порядка.
Гордон коротко кивнул. Не в знак расположения — просто услышал разумный ответ.
Позади стояли иностранные мастера, толмачи, офицеры и подьячие. Иоганн Келлер держался возле стены; белые манжеты сегодня уже не казались безупречными, на одной остался серый след от чернил.
Пётр указал на иностранцев.
— Жаловаться пришли. Говорят, платы лишать собралась.
— Не собиралась.
Лефорт чуть подался вперёд.
— Государыня предлагала связать часть вознаграждения с тем, чему обучены русские люди.
— Для новых договоров. И только как один из возможных способов.
— Вчера за столом прозвучало иначе.
— Вчера за столом прозвучала проверка двенадцати имён и одной работы ученика.
Пётр постучал пальцами по столу.
— Хватит спорить о вчерашнем. Сегодня что предлагаешь?
— Сначала понять, откуда взялись чужие слова.
— Это Фёдор Юрьевич поймёт.
— Тогда прочитать договоры.
Гордон положил ладонь на пачку бумаг.
— Договоры здесь?
Лефорт ответил не сразу:
— Не все.
— Тогда спорим о том, чего не читали, — заметил Гордон.
Пётр поморщился.
— Остальные привезут.
— Когда?
— К вечеру.
— Значит, сегодня прежние условия не меняем.
— Я и не велел менять, — резко ответил Пётр.
Василиса промолчала. Он не любил, когда ему показывали, что решение уже продиктовано отсутствием бумаг.
Ромодановский до сих пор почти не участвовал в споре. Теперь он обвёл глазами мастеров.
— Кто сказал им, будто государыня всё решила?
Разговоры у двери стихли. Вот теперь совещание началось по-настоящему.
Высокий немец в кожаном фартуке заговорил первым — быстро и сердито, по-немецки. Толмач дождался окончания, но переводить не торопился.
— Ну? — спросил Пётр.
Толмач сглотнул.
— Мастер Браун говорит, что приехал служить великому государю, а не русской женщине, которая считает иноземцев ворами.
Молодой офицер уронил глаза в ведомость. Головин медленно снял перчатки и положил на стол.
— Он это про государыню сказал? — спросил Ромодановский.
Толмач побледнел.
— Не совсем так, князь Фёдор Юрьевич. Он сказал…
— Я слышал перевод.
Браун не понимал русских слов, но почувствовал, что ошибся. Его лицо изменилось, и он быстро повернулся к Лефорту. Тот произнёс несколько коротких фраз по-немецки. Мастер снял шапку.
— Я не считаю иноземцев ворами, — сказала Василиса. — Считаю обманом записывать учениками людей, которых не учат.
— Мастер роспись не составлял, — заметил Лефорт.
— Но сведения о своих людях давал он.
Гордон задал Брауну вопрос по-немецки и выслушал длинный ответ, не перебивая.
— Он говорит, что назвал всех молодых русских при мастерской. Слово «ученик» написал Келлер.
Взгляды сошлись на Иоганне.
— Ошибка перевода? — спросил Пётр.
— Нет, — ответил Гордон. — Он понял, что писал.
Келлер побледнел. Лефорт не пошевелился.
— Кто велел? — спросил Ромодановский.
— Никто, князь Фёдор Юрьевич. Я полагал, именно это желает увидеть государь.
— Я желаю видеть дело, — отрезал Пётр. — Не число.
Келлер опустил голову.
— Хотел показать, что мастера уже приносят пользу.
— Показал. Конюхов оружейному делу обучил.
Меншиков отвернулся, пряча улыбку.
— А мастерам кто сказал, что государыня отнимет жалованье? — продолжил Ромодановский.
Келлер замялся.
— Говорили многие.
— Имена.
— Не помню.
Перстень князя перестал постукивать по бумаге.
— Вспомнит, — сказал Ромодановский дьяку у своего плеча.
Келлер дёрнулся.
— Подождите, — вмешалась Василиса.
Князь повернул к ней голову.
— Отчего государыня решает, как вести государев розыск?
— Не решаю. Прошу сначала сверить его слова с другими.
— Тем и займёмся.
— Без боли?
— Коли заговорит.
— От страха человек может назвать того, кто первым придёт в голову.
Ромодановский выслушал без тени раздражения.
— А без страха человек может молчать до весны.
— Тогда спросите мастеров, толмачей и подьячих порознь. Сведите слова. Если они совпадут, имя появится и без дыбы.
— А если не совпадут?
— Значит, быстрый ответ всё равно был бы ложным.
Головин перестал вертеть ружейный замок. Гордон поднял голову от бумаг. Лефорт едва заметно усмехнулся — ему было выгодно, чтобы розыск не начался с его людей, но выгода сама по себе ещё ничего не доказывала.
Пётр нетерпеливо хлопнул ладонью по столу.
— Пока без дыбы. Спросить всех порознь, слова сверить.
— Как велено, — ответил Ромодановский.
Последние слова он адресовал государю, но Василиса поняла и другое: князь не согласился. Просто запомнил.
— Что теперь с мастерами? — спросил Пётр.
— Пока ничего, — сказал Гордон. — Их договоров не меняли, уезжать им никто не запрещал.
— Они от испытания отказываются, — напомнил Лефорт.
— Потому что считают испытание наказанием, — сказала Василиса.
Пётр раздражённо повёл плечом.
— А ты считаешь чем?
— Проверкой. Но разницы им никто не объяснил.
— Объясни.
— Я могу предложить. Решать будете вы.
— Не прячься за вежливость.
— После вчерашнего мне полезно различать предложение и приказ.
Гордон опустил глаза на бумаги — то ли скрывая одобрение, то ли просто продолжая читать.
— Условия прежних договоров остаются прежними. Жалованье не уменьшается. Участвовать в первом испытании никто не обязан, — сказала Василиса.
После перевода иностранцы заговорили разом. Пётр прикрыл глаза и рявкнул:
— Тише!
Шум оборвался.
— Дальше.
— Мастер, который добровольно покажет подготовленного русского человека, может получить дополнительную плату, если тот самостоятельно исполнит небольшую работу.
— Так выйдут только те, кто уверен в лучшем ученике, — заметил Гордон. — Остальных спрячут, и мы ничего о них не узнаем.
— Сегодня проверим, возможно ли такое испытание и что именно считать результатом. Потом решим, как смотреть остальных.
— Значит, узнаем только о лучших.
— Да.
Признавать это было неприятно, но иначе предложение сразу превращалось бы в красивую ложь.
— Это не полная проверка, — продолжил Гордон.
— Не полная.
— Тогда не называйте её порядком обучения.
— И не назову. Первое испытание.
Гордон ещё раз обдумал ответ.
— Для начала годится.
Один из мастеров спросил через толмача:
— Сколько заплатят?
— За хорошего ученика дам пять рублей сверх платы, — сказал Пётр.
— А если ученик ошибётся? — спросил Гордон.
— Мастер ничего не теряет, — ответила Василиса. — Мы увидим, где обучение остановилось.
Головин, до этого молчавший, поднял голову:
— Ученика накажут?
Пётр нахмурился:
— За что?
— За испорченную работу.
— Ежели нарочно испортит, накажу.
— А если ошибётся при проверке? — уточнила Василиса.
— Тогда мастер дурно учил.
— Значит, за ошибку самого ученика не бить?
Пётр уже приготовился возразить.
— Потому что иначе люди станут отказываться, — продолжила она. — А мастера выведут только тех, кто уже работает без ошибки. Мы проверим не обучение, а их осторожность.
— Верно, — сказал Гордон.
Одно слово прозвучало весомее похвалы.
Пётр провёл ладонью по лицу.
— Ладно. За ошибку в испытании не бить. Если человек нарочно испортит или солжёт — разберём отдельно.
Он сказал это так, будто уступил не жене, а здравому смыслу, который неожиданно оказался рядом.
— Кто согласен?
Первым вышел невысокий голландец Корнелис, работавший с корабельным деревом. Вторым шагнул мастер по обработке металла; на пальцах у него темнели следы старых ожогов. Третьего желающего не нашлось.
— Двух хватит, — сказала Василиса.
— Ты просила трёх.
— Просила. Не приказывала.
— Быстро учишься словам.
— Они сегодня дорого стоят.
Испытание устроили под длинным навесом возле мастерских. Новость успела разойтись: солдаты собрались у ограды, русские работники выглядывали из дверей, толмачи толпились между иностранцами. Несколько конюхов тоже пришли посмотреть, кого сегодня назначат учеником задним числом.
Пётр не велел разгонять людей. Ему нравилось, когда дело превращалось в зрелище.
Гордон приказал переставить стол так, чтобы свет не бил ученику в глаза, и сам проверил инструменты.
— Стамеска тупая.
Корнелис возразил. Лефорт перевёл:
— Мастер говорит, хороший работник обязан уметь пользоваться всяким инструментом.
— Тогда это проверка работника, — ответил Гордон. — Сегодня смотрим, чему его научил мастер.
Стамеску заменили.
Головин тем временем оттеснил солдат подальше, назначил двух людей следить, чтобы никто не подсказывал, и отправил барабанщика за песком для скользкого настила.
— Упадёт, потом скажут, государыня человека погубила, — пояснил он Василисе.
Ромодановский устроился у столба. Приказов не отдавал — наблюдал за людьми вокруг Келлера.
Первым вышел ученик голландца. Матвею было лет девятнадцать: худой, длиннорукий, с красными от холода пальцами. Кафтан висел мешком и был перетянут верёвкой вместо пояса.
На стол положили деревянные детали, стамески и образец соединения. Корнелис объяснил задание, Матвей перекрестился.
— Мастер помогать не будет, — сказала Василиса.
После перевода голландец недовольно повёл плечом, но отошёл.
Матвей долго раскладывал инструменты. Пальцы дрожали, одна стамеска упала в снег. Кто-то засмеялся — и умолк, когда Ромодановский просто повернул голову.
Парень начал работу. Сначала торопился, затем перестал замечать людей. Стружка ложилась на стол тонкими завитками. На одном из срезов инструмент сорвался и оставил глубокую зарубку.
Корнелис шагнул вперёд. Головин молча преградил ему путь локтем.
Матвей несколько секунд смотрел на повреждённый край.
— Исправлю, государыня.
Пётр подошёл ближе.
— Уверен?
Парень побледнел, но кивнул.
— Тогда делай.
Он срезал повреждённую часть и начал заново. Работа заняла почти час. Люди постепенно перестали перешёптываться; даже Пётр стоял молча. Меншиков принёс ему кружку кваса, но царь забыл выпить.
Когда Матвей закончил, соединение выглядело грубее образца. На краю осталась неровность, детали входили друг в друга слишком туго.
Гордон осмотрел работу первым.
— Для тонкой корабельной работы пока не годится. Но порядок знает.
Головин попробовал расшатать соединение.
— Держит.
Корнелис что-то быстро сказал.
— Через два месяца Матвей сможет работать без постоянного надзора, — перевёл Гордон.
Пётр взял изделие.
— Сам сделал?
— Сам, государь.
— Корнелис не трогал?
— Никак нет.
Улыбка Петра была обращена не столько к Матвею, сколько к собственному успеху. Вот оно — доказательство, что русский человек способен перенять чужое ремесло.
— Корнелису пять рублей сверх платы.
Голландец поклонился.
— А Матвею? — спросила Василиса.
— Что Матвею?
— Он тоже работал.
Пётр только теперь посмотрел на парня.
— Рубль.
Матвей открыл рот, в толпе кто-то присвистнул.
— И кафтан, — добавил Головин, подняв свисающий рукав. — В этом его в инструмент затянет.
— Новый кафтан, — согласился Пётр. — И пояс. Не верёвку.
Матвей поклонился так низко, что едва не уронил деталь.
Второе испытание закончилось быстрее. Ученик металлического мастера знал, как нагревать заготовку, но перепутал порядок закалки. Металл треснул с сухим щелчком.
Мастер выругался и замахнулся. Головин перехватил его руку — быстро, почти лениво.
— Государев человек. Без приказа не порть.
После перевода мастер возмутился ещё сильнее. Гордон осмотрел трещину и спросил ученика, почему тот поступил именно так.
Парень признался: мастер всегда забирал у него заготовку перед закалкой и завершал работу сам. Он десятки раз видел процесс, но ни разу не выполнял его полностью.
— Значит, он помощник, — сказала Василиса. — Не ученик.
Мастер снова закричал, что показывал всё десятки раз.
— Смотреть и уметь не одно, — ответил Гордон. — В войске можно сто раз видеть пушечный выстрел. Без учения сам не выстрелишь.
Головин поднял треснувшую заготовку.
— А такого человека потом пришлют в полк чинить оружие. Он испортит пружину, солдат останется без ружья, а мастер скажет: русский глуп.
Пётр повертел металл в руках.
— Через месяц повторить. Научит — дам пять рублей сверх платы. Не научит — уйдёт без прибавки.
Ромодановский подозвал дьяка.
— Имя мастера и ученика записать.
— Чтобы через месяц не заменили обоих? — спросила Василиса.
— Чтобы через месяц вспомнили обещанное.
Князь не улыбнулся, но ответ был почти мирным.
После испытания мастера больше не говорили об отъезде. Теперь спорили о дополнительной плате, числе учеников и заданиях, которые можно доверять новичкам.
Лефорт снова оказался в центре. Он переводил, успокаивал и находил слова, приемлемые для обеих сторон. Гордон тоже знал языки, но не любил уговаривать: если мастер начинал говорить об оскорблённой чести, генерал требовал назвать цену или условие. Лефорт позволял человеку сначала почувствовать себя понятым, а потом приводил к нужному решению.
Василиса наблюдала и постепенно начинала понимать его настоящую силу. Дело было не только в дружбе с Петром. Без Франца Яковлевича люди, говорившие на разных языках и боявшиеся разного, быстро начинали кричать вместо переговоров. Но рядом стоял Гордон, способный проверить смысл перевода; Головин видел, во что ошибка превратится в полку; Ромодановский не позволял обещанию исчезнуть после того, как Пётр потеряет к нему интерес.
Ни один из них не был её человеком. Тем ценнее, что сегодня они поддержали дело, а не царицу.
— На сегодня хватит, — приказал Пётр.
Люди начали расходиться. Корнелис ушёл в окружении мастеров, Матвей всё ещё держал деревянную деталь и не верил, что получил рубль, Браун спорил с Келлером возле двери.
Ромодановский задержал Романа.
— Списки оставь.
Роман не отдал списки сразу и дождался её кивка. Только после этого князь передал бумаги своему дьяку.
— Найти первого, кто говорил от имени государыни. Всех спросить порознь.
Потом обратился уже к ней:
— Помню. Пока показания сверяем.
Василиса тоже кивнула. Первого столкновения было достаточно; повторять спор при людях значило бы не защищать правду, а демонстрировать собственную власть над государевым розыском.
Пётр задержал её после ухода остальных. Они пошли вдоль деревянного укрепления. Из-за частокола доносились команды, возле бастиона лежали ядра, примерзшие друг к другу, за бойницей серел лёд на Яузе.
Пётр шёл быстро. После работы и морозного воздуха похмелье почти отступило, только лицо оставалось бледным.
— Запрет получила?
— Получила.
— И к мастерам не пошла.
— Вы запретили.
— Могла ослушаться.
— Могла.
— Почему не ослушалась?
Василиса осторожно переступила скользкую доску.
— Потому что тогда всякий слух обо мне стал бы правдой.
Пётр принял ответ без шутки.
— Разумно.
Первое прямое признание её достоинства прозвучало настолько буднично, что значило больше похвалы за удачную мысль.
Он прошёл ещё несколько шагов.
— И за родню не спряталась.
— Пока не успела.
— Успела бы, коли хотела.
— Вы уже проверили?
— Проверяю.
Василиса даже не сомневалась.
— Вчера ты уехала, — сказал Пётр.
— Да.
— Могла остаться.
— Могла.
— Почему не осталась?
Она следила за настилом, но вопрос требовал не осторожной ноги, а честного ответа.
— Не хотела спать под одной крышей с вами и Анной.
Пётр остановился. За стеной солдаты перекатывали бочку, дерево гулко стучало по мёрзлой земле.
— Анна тебе ничего не сделала.
— Знаю.
— Тогда чего сердишься на неё?
— Я сержусь на вас.
Он явно ожидал другого.
— Я могу бывать, где хочу.
— Можете.
— И жить с кем хочу.
Слово «жить» отозвалось в теле Евдокии сильнее, чем должно было. В нём оказались годы одиночества.
— Можете, — повторила Василиса. — Но я могу уйти оттуда, где меня унижают.
— Я тебя не унижал.
— Весь дом знал, что вы останетесь с Анной. Все ждали, когда я заплачу или устрою сцену.
— Не устроила же.
— Потому что не собиралась развлекать ваших гостей.
Пётр помолчал, прежде чем спросить:
— Думаешь, Франц нарочно вас свёл?
— Думаю, ему было интересно, что произойдёт.
— Он сказал, ты держалась достойно.
Василиса даже сбилась с шага. Лефорт мог назвать её гордой, опасной, слишком умной — но Петру сказал именно это.
— А потом?
— Потом сказал, что ты станешь мешать.
— Вот теперь узнаю Франца Яковлевича.
— Хочешь, чтобы я оставил Анну?
Одно «да» было бы честным. И слишком простым.
— Я хочу понять, зачем вам жена.
— Зачем?
— Для наследника? Для Кремля? Чтобы стояла рядом на церемониях? Чтобы разбирала ваши бумаги? Или чтобы ждала, пока вы живёте в другом доме?
Лицо Петра стало жёстче.
— Ты жена. Не служба.
— Тогда скажите, что значит быть вашей женой.
Он отвернулся к реке. На деревянном парапете лежал тонкий слой снега; Пётр провёл по нему ладонью и стряхнул белую пыль вниз.
— Матушка меня женила.
— Знаю.
— Я не выбирал.
— Евдокия тоже.
Он резко повернулся.
— Или вы думаете, её спрашивали?
Несколько секунд они молчали. Пётр первым нарушил паузу:
— Прежде ты так не говорила.
— Прежде я любила вас сильнее, чем берегла себя.
Слова дались тяжело. Василиса говорила от имени женщины, которой не была, и всё же тело приняло их без сопротивления.
— А теперь?
Вопрос прозвучал тише.
Василиса опустила глаза на руки Евдокии.
— Теперь я пытаюсь понять, что от той любви осталось.
Больше объяснить не могла. Пётр услышал своё: жена изменилась настолько, что сама не знает, любит ли его. Для его гордости это оказалось неприятнее привычных слёз.
— Анну я не оставлю только потому, что ты после горячки стала другой.
— Я не прошу сделать это сегодня.
— Завтра попросишь?
— Завтра посмотрим, осталось ли между нами что-нибудь, кроме Алексея и ваших поручений.
Пётр качнул головой.
— Говоришь, будто торгуешься.
— Я хотя бы пытаюсь понять условия.
Он неожиданно усмехнулся — и в ту же секунду заметил царапину на её виске.
— Это что?
— Кика.
— Она тебя укусила?
— Булавка.
Пётр поднял руку и коснулся красной полоски пальцем. Прикосновение было лёгким. От него пахло морозом, квасом и железом — не вином, не домом Лефорта, не Анной.
Тело Евдокии сразу узнало близость: сердце ударило быстрее, дыхание стало глубже. Пётр это заметил. Его палец на мгновение задержался у виска.
— Я говорил, снять надо было.
— При всех гостях?
— А мне можно видеть твои волосы?
— Вы мой муж.
— Вчера казалось, ты в этом сомневаешься.
— Вчера я сомневалась, есть ли у меня муж хотя бы на один вечер.
Рука опустилась. Пётр отступил на шаг.
— Сегодня не спряталась, — сказал он. — Ни за слёзы, ни за родню. Запрет исполнила, слух не повторила, дело всё-таки сделала.
Это не было ни нежностью, ни извинением. Он перечислял факты, как перед решением о пригодности человека, и всё же впервые видел в ней не только странную жену и источник полезной мысли.
— Составишь предложение о таких испытаниях. Покажешь мне.
— Только вам?
Пётр оглянулся на двор. Гордон всё ещё объяснял Корнелису ошибку ученика, Головин проверял, вернулись ли солдаты к своим местам, Лефорт разговаривал с мастерами.
— Мне и Гордону.
Не Лефорту — но и не одной Василисе. Пётр выбирал человека, который умел спорить с ней по существу.
— Черновую память? — уточнила она.
— Хоть черновую. Только не начинай по ней людей строить раньше, чем я прочту.
— Для рассмотрения вам и Петру Ивановичу.
— Так и напиши.
Маленькая трещина в исключительном влиянии Лефорта. Не победа над ним и даже не поражение — просто рядом с государем появился ещё один голос.
Василиса почувствовала удовлетворение и тут же вспомнила предупреждение отца Димитрия: первые удачи особенно легко принять за доказательство собственной правоты.
— Хорошо.
Она уже повернулась к лестнице, когда Пётр окликнул:
— Дуня.
— Что?
— Про Анну при людях не говори.
— Я и не говорила.
— А со мной?
— Когда сами спросите.
Пётр кивнул. Это не было примирением, но впервые он признал, что такой разговор между ними вообще существует.
У саней её ждал Роман. Рядом стоял незнакомый мужчина в московском кафтане, с аккуратно расчёсанной бородой и серебряным перстнем на большом пальце. Аксинья Тимофеевна уже разговаривала с ним и выглядела так, словно предпочла бы столкнуть гостя в сугроб.
Мужчина низко поклонился.
— Гаврила Семёнович. Служу при доме ваших родичей.
Не родственник. Человек семьи.
— Зачем приехали?
— Родня радуется, что государыня вновь приблизилась к супругу и делам.
— Москва уже успела решить, что произошло?
Гаврила улыбнулся осторожно.
— Православные люди услышали, что государыня немцев к порядку приводит. Что мастеров платы лишат, покуда русских всему не научат. Что Францу Лефорту скоро прежней силы не будет.
Вот и другая половина ловушки. Иностранцев пугали тем, что царица хочет их выгнать. Люди Лопухиных радовались тому же слуху и превращали её в знамя старой Москвы. Каждой стороне требовалась своя удобная Василиса.
— Кто передал это родне?
— Люди слышали.
— Какие?
— Весть быстро идёт.
— Без ног?
Улыбка исчезла.
— Государыня, немцы государя от православных людей отвращают. В боярских домах ропщут. Теперь, когда вы снова рядом с супругом…
— Я не поручала родне говорить от моего имени.
— Но желаем вам добра.
— Тогда передавайте мои слова, а не собственные желания.
Гаврила поклонился ниже.
— Что именно?
— Я не стану выгонять полезного мастера за то, что он родился не в России. Но не позволю называть обучением то, чего нет.
— А Франц Лефорт?
— Не ваша забота.
— Он государем вертит.
— А вы хотите вертеть мной?
— Никак нет, — быстро ответил Гаврила.
— Тогда передайте дословно: государыня не начинает войны с иностранцами и не даёт Лопухиным права объявлять её своей победой.
— Родня обидится.
— Пусть сначала решит, что ей дороже: обида или моё расположение.
Гаврила поклонился и отошёл к своим саням.
Роман дождался, пока он удалится.
— Получается, слух нужен обеим сторонам.
— Получается.
— Кто начал первым?
Василиса обернулась к съезжей избе. За этими стенами находились Лефорт, умевший превращать проигрыш в услугу; Гордон, признававший только доказанный результат; Головин, знавший цену недоделанной вещи; Ромодановский, превращавший слух в розыск; Меншиков, который смеялся и слушал одновременно; Пётр, вокруг которого каждый строил собственное будущее.
— Найдём, — сказала она. — Но сначала сделаем так, чтобы чужие слова не звучали убедительнее моих.
Она села в сани.
— В Кремль.
— А бумаги? — спросил Роман.
— Возьмёшь с собой.
— Сегодня работать будем?
Василиса вспомнила Алексея, уснувшего с деревянной лошадкой в руке.
— После обеда.
В Кремле сын встретил её у двери. Он бежал по переходу, придерживая длинный кафтан рукой, и едва не столкнулся с Аксиньей.
— Матушка!
Василиса успела присесть и поймала его.
— Ты вернулась.
— Вернулась.
— Я букву выучил.
— Какую?
Алексей гордо произнёс название. За его спиной Мавра отчаянно показывала пальцами другой знак.
— Почти, — сказала Василиса.
— Я правильно!
— Значит, Мавра ошиблась.
Мальчик удовлетворённо кивнул и взял её за руку.
— Ты опять уедешь?
— Сегодня нет.
— А завтра?
— Возможно.
Алексей нахмурился.
— Батюшка всегда говорит «возможно», когда не знает.
— Значит, у нас с ним есть что-то общее.
— Ты лучше знаешь.
Василиса хотела рассмеяться, но не смогла. Ребёнок уже ожидал от неё большей надёжности, чем от отца. Это было приятно — и опасно.
В детской на столе стояла каша, по краю миски застыла тонкая корочка. Роман устроился у окна с бумагами, Аксинья закрыла дверь перед любопытными служанками.
Василиса посадила Алексея рядом и прежде всего взяла ложку.
— Бумаги подождут.
Роман недоверчиво покосился на Аксинью.
— Сегодня могут?
— Сегодня могут, — подтвердила та.
После обеда Василиса развернула чистый лист.
— Пиши, Роман.
— Что вверху поставить?
Она задумалась. Это не распоряжение, не утверждённый порядок и не приглашение, которое уже можно рассылать мастерам. Только черновая память — предложение, которое Пётр мог отвергнуть, изменить или забыть на столе.
— «Черновая память о возможном порядке испытания иноземных мастеров и состоящих при них русских людей».
Роман вывел заголовок.
— Дальше?
— «Для рассмотрения государю Петру Алексеевичу и генералу Петру Ивановичу Гордону».
Подьячий записал.
— Теперь условия. Прежнее жалованье и договорные записи без перемены.
— Всем?
— По уже заключённым договорам.
— А новая плата?
— За русского человека, способного исполнить назначенную работу самостоятельно, мастер может получить пять рублей сверх платы.
— Всегда пять?
— Нет. Для первого испытания пять. Дальше государь решит.
Роман зачеркнул слово и осторожнее написал:
— «По особому государеву решению».
— Хорошо.
— Если не научил?
— По старому договору получает прежнее жалованье. Без прибавки.
— Ученика бить?
— За ошибку при испытании — нет.
— Так и писать?
Василиса задержалась. Пётр согласился на это для первого случая, а не на вечное правило.
— Пиши: «На первом испытании за ошибку в порученной работе ученика не наказывать до разбора причины».
— А после разбора?
— Решат государь и назначенные им люди.
Алексей, до этого возивший лошадку по краю стола, заглянул в лист.
— Что пишете?
— Предложение.
— Зачем?
— Чтобы батюшка и Пётр Иванович решили, годится ли оно.
— Батюшка просто велит.
— Поэтому батюшке иногда приходится велеть ещё раз.
Аксинья тихо кашлянула. Перо Романа застыло над строкой.
— Этого не пиши, — сказала Василиса.
Подьячий с заметным облегчением продолжил.
За окном звонили к вечерней службе. В коридоре шептались служанки, по Кремлю уже расходились рассказы о новой государыне, иностранных мастерах и ссоре с Лефортом. Остановить их было невозможно. Но теперь рядом со слухом появлялась бумага — не окончательная правда и не приказ, способный исправить людей одной строкой, а предложение, которое ещё предстояло защищать перед Петром, Гордоном, мастерами и, возможно, тем же Лефортом.
Алексей положил голову ей на плечо и стал следить, как движется перо.
Роман закончил последнюю строку.
— От кого эту память обозначить?
Василиса посмотрела на тёмные буквы. Её мысль, имя другой женщины, жизнь, которая понемногу становилась общей.
— От Евдокии Фёдоровны. Для рассмотрения. Не для исполнения.
Роман дописал последние слова.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Чья царица
В учебнике двоецарствие помещалось в одном абзаце. В Кремле для него требовалась отдельная палата.
Под общей серебряной сенью соединялись два царских места. На потемневших пластинах переплетались птицы, звери и диковинные цветы. Сиденья стояли так близко, что локти государей почти должны были соприкасаться: старшее место предназначалось Ивану Алексеевичу, младшее — Петру.
Два государя, два двора, два круга людей, и у каждого своя память о том, кому Россия обязана спасением.
Василиса остановилась у порога. Аксинья Тимофеевна привела её коротким путём через внутренние переходы. Через час их ждала Прасковья Фёдоровна, жена старшего царя; в приглашении говорилось о выздоровлении младшей царицы, семейной трапезе и желании увидеть Алексея.
Слишком много мягких слов. При дворе мягкостью обычно прикрывали край предмета, которым собирались проверить, насколько человеку больно.
— Они здесь вместе сидели? — спросила Василиса.
— Бывало.
— Часто?
Аксинья поправила край её покрывала.
— Когда надобно было показать, что государей двое.
— А когда надобно было править?
— Тогда показывали меньше.
На Василисе был тёмно-синий сарафан с серебряной вышивкой. После недавнего поединка с кикой она настояла на мягком плате и невысокой меховой шапке. Аксинья назвала убор неприлично простым, Василиса — безопасным для жизни. Пока победила жизнь.
Она подошла ближе к двойному месту. Тело Евдокии знало, где следует остановиться и как низко поклониться; колени согнулись раньше, чем Василиса успела подумать.
— Иван Алексеевич справа?
— Старший государь на старшем месте.
— Значит, справа.
— Значит, не перепутаете.
Аксинья не спросила, зачем государыня уточняет то, что должна была видеть множество раз. Это было хуже вопроса.
— Кто будет у Прасковьи?
— Сама государыня. Царь Иван Алексеевич, коли силы позволят. Царевны. Ваша сестрица Ксения с мужем. Батюшка ваш, верно. Дядюшки, коли уже пронюхали.
— А Нарышкины?
— Нарышкиным приглашение не всегда требуется. Они в Кремле себя роднее стен считают.
— Лопухины?
— Лопухины полагают, что стены теперь должны узнавать их первыми.
Василиса снова перевела внимание на пустые сиденья.
— Почему их так не любят?
Аксинья поняла, что речь не о тронах.
— Вас не любят по одной причине. Родню — по другой.
— Начни с родни.
Они медленно пошли вдоль стены. За маленькими окнами белел снег, из соседней палаты доносились приглушённые голоса служителей.
— До вашей свадьбы Лопухиных при дворе было много, да ни одного самого главного, — сказала Аксинья. — Род старый, служили исправно, с Милославскими близко не стояли. Покойная Наталья Кирилловна потому на вас и остановилась.
— Нужна была жена для Петра из большого русского рода.
— Нужна была жена, за которой не стояла царевна Софья.
Имя прозвучало тише. Софья Алексеевна находилась за стенами Новодевичьего монастыря — пока ещё не монахиня, но уже женщина царского рода, пытавшаяся удержать власть рядом с братьями. Удобное напоминание о том, куда отправляют женщин, которых считают слишком опасными.
— А потом Лопухины получили доступ ко двору, — сказала Василиса.
— Получили дверь и решили, что за нею их кладовая. Батюшка ваш стал боярином, дядья получили места, дальняя родня вспомнила, как любила вас в младенчестве. Каждый решил, что государыня вышла за царя, чтобы устроить его службу, тяжбу или женитьбу сына.
— Нарышкиным это не понравилось.
— Нарышкины привыкли считать Петра своим. По крови, по бедам и по старой памяти.
— А теперь Натальи Кирилловны нет.
Аксинья остановилась возле узкого окна.
— Потому все и спешат. При живой государыне-матери было ясно, кто держит кремлёвский конец Петровой жизни. Теперь конец оборван, и каждый хочет схватить, пока другой не успел.
Пётр считал Кремль старым, тесным и душным. Но каждый раз, когда он уезжал в Преображенское, оставленные здесь люди начинали решать, кому принадлежит пространство вокруг него — и вокруг его сына.
— Прасковья пригласила меня проверить?
— Государыня Прасковья Фёдоровна пригласила сестрицу после тяжёлой хвори.
— А проверить?
— Одно другому не мешает.
Аксинья направилась к выходу.
— Не задерживайтесь. Старшая царица ждать умеет, но запоминает, кто заставил.
Василиса ещё раз оглянулась. Один трон принадлежал человеку, который почти не мог ходить, другой — человеку, который почти не бывал здесь. Но пустыми они не были. На них уже сидели чужие надежды.
Прасковья Фёдоровна принимала её в тёплой внутренней палате. У печи лежал ковёр с крупными красными цветами, возле стены стоял длинный стол с чашами, серебряными ложками и блюдами под крышками. Пахло воском, печёными яблоками и пряностями.
Прасковья поднялась навстречу гостье. Высокая, полная, с красивым спокойным лицом. В её движениях не было ни суеты Аксиньи, ни быстроты Петра. В собственных палатах она не торопилась, потому что здесь время принадлежало ей.
— Евдокия Фёдоровна.
— Прасковья Фёдоровна.
Они обнялись по-семейному — ровно настолько, насколько требовалось. Не подруги и не соперницы вслух.
Позади Прасковьи находились её дочери. Екатерина держалась за материнский рукав — маленькая, серьёзная, в красном платье и мягкой шапочке. Годовалую Анну поддерживала кормилица; девочка прижималась щекой к её белому плату и внимательно разглядывала незнакомую гостью.
Василиса передала подарки — две куклы в русских платьях, заказанные у женщин её двора. У одной зелёный сарафан, у другой красный. Лица вышиты неровно, зато у обеих были косы из настоящих нитей.
Екатерина сразу потянулась к кукле, но вовремя остановилась и посмотрела на мать. Прасковья кивнула.
— Благодари тётушку-государыню.
Девочка повторила несколько слов вслед за матерью и прижала куклу к груди. Дети царей учились осторожности раньше, чем умели составить длинную фразу.
— А где Алексей? — спросила Прасковья.
— В соседней палате с учителем. Обещал показать царевнам свою новую букву.
— Екатерина любит смотреть в азбуку.
— Тогда Алексей покажет ей фиту. У них теперь сложные отношения.
Прасковья слегка улыбнулась.
У окна сидела молодая женщина в тёмном сарафане почти без вышивки. Белый плат скрывал волосы, украшений было мало. Сходство с Петром Василиса заметила не сразу — пока женщина резко не повернула голову на звук детских голосов. То же быстрое движение, та же привычка смотреть прямо, не успев спрятать интерес.
Наталья Алексеевна. Родная сестра Петра, дочь недавно умершей Натальи Кирилловны.
Она поднялась.
— Государыня.
Василиса поклонилась царевне.
— Наталья Алексеевна.
Тёмные глаза задержались на её лице.
— Узнали.
— Имя мне напомнили.
— Я не об имени.
Пальцы Аксиньи второй раз разгладили один и тот же край скатерти. Прасковья занялась младшей дочерью, оставляя разговор двум женщинам.
Наталья проверяла Василису и не собиралась это скрывать.
— Лицо вижу, — сказала Василиса. — А что должна была почувствовать, не знаю.
— Прежде при встрече вы спрашивали о брате.
— Теперь спрашиваю его самого.
— И он отвечает?
— Когда хочет.
— Значит, не переменился.
Сказано было сухо, но Василиса услышала за словами семейное знание. Наталья знала Петра не как царя, мужа или будущего великого человека, а как младшего брата, который ещё мальчиком не отвечал, если не хотел.
— Он рассказал вам о мастерах? — спросила Василиса.
— Говорил Головину. Я была в соседней палате.
— И слушали?
— Пётр говорит так громко, что слушают даже иконы.
Прасковья бросила на неё неодобрительный взгляд. Наталья опустила глаза, но уголок рта дрогнул.
— Брат сказал, вы велели ученикам работать без мастера.
— Не велела. Предложила проверить.
— Для Петра разница существует только до тех пор, пока мысль ему не понравилась.
Не жалоба — снова семейное знание.
— Вы бываете в Преображенском?
— Иногда.
— Нравится?
Наталья скользнула взглядом по её мягкому головному убору.
— Там спрашивают, что человек умеет. Здесь сначала спрашивают, чей он.
— А вы чья?
— Вот видите. Уже спрашиваете.
Ответить Василиса не успела: из соседней комнаты донёсся кашель. Разговоры оборвались.
Вошёл Иван Алексеевич.
Его поддерживал слуга, но рука царя лишь слегка касалась чужого локтя. Иван явно не хотел показывать, насколько трудно ему идти. Худой, бледный, голова чуть клонилась к плечу, взгляд иногда скользил мимо лиц. Каждый шаг давался с усилием — и всё же при его появлении склонились все. Не перед больным родственником. Перед старшим государем.
Василиса поклонилась ниже, чем Прасковье.
— Государь.
— Евдокия Фёдоровна, — медленно произнёс Иван. — Рад видеть… здравой.
— Благодарю, государь.
Ему поставили кресло возле печи. Прасковья поправила подушку за спиной мужа и край его рукава — быстро, не позволяя заботе превратиться в публичную жалость.
Василиса невольно следила за ней. Прасковья не пыталась изменить мужа. Она сохраняла его достоинство в мире, который уже привык считать его лишним.
— Алексей где? — спросил Иван.
— Здесь, государь.
Прасковья велела привести детей.
Алексей вошёл первым с дощечкой в руках; Екатерина семенила за ним, прижимая куклу к груди, маленькую Анну внесла кормилица. Царевич поклонился.
— Государь-батюшка.
Иван протянул руку. Алексей подошёл, и длинные бледные пальцы легли на его светлые волосы.
— Расти… не спеши.
Мальчик серьёзно кивнул, словно получил государево поручение.
— Я буквы учу.
— Хорошо.
— Фиту уже знаю.
— Все говорят, что знает, — заметила Василиса.
Алексей немедленно обернулся.
— Я знаю!
Екатерина услышала знакомый звук, повторила его и подняла куклу, будто та тоже участвовала в уроке.
Иван слабо улыбнулся. На мгновение лицо стало моложе и почти здоровым. Потом он закашлялся.
Прасковья уже держала чашу, слуга подал платок. Всё произошло быстро и привычно, без тревожных возгласов. Иван отпил, отдышался и закрыл глаза.
— Петру передай… жду.
— Передам, государь.
Она не знала, придёт ли Пётр. Наверное, Иван тоже.
Старший царь просидел с ними недолго. Поговорил с Натальей о поминовении их матери, спросил у Прасковьи о младшей дочери, ещё раз коснулся головы Алексея. Перед уходом задержался возле Василисы.
— Береги сына.
Два слова дались ему тяжелее, чем Петру длинный приказ.
— Буду.
Иван кивнул, и его вывели.
После него осталось ощущение тихой правды, которую все предпочитали не замечать. Пётр был громче, но Иван всё ещё был царём. У него имелись двор, жена, дочери и люди, которые не исчезнут вместе с ним.
Ксения не дождалась, пока Василиса сама подойдёт.
— Дуня!
Она сделала два быстрых шага и остановилась, вспомнив, что перед ней не только сестра, но и государыня. Тело Евдокии подсказало раньше разума: Василиса протянула руки.
Ксения прижалась к ней крепко и торопливо. От волос пахло розовой водой.
— Ты напугала меня.
— Уже лучше.
Сестра отступила и всмотрелась в её лицо. Она была моложе Евдокии — светлее, подвижнее; эмоции не задерживались внутри, сразу появлялись в бровях, губах, руках.
— Ты действительно стала другая.
— Это главное кремлёвское приветствие.
— Раньше ты бы пожаловалась, что я редко приезжаю.
— Ты редко приезжаешь?
Ксения смутилась.
— Не очень часто.
— Тогда ещё пожалуюсь.
Сестра рассмеялась.
Рядом стоял её муж. Борис Иванович Куракин оказался высоким худым юношей с бледным спокойным лицом. Тёмный кафтан почти без украшений, только тонкие серебряные застёжки и перстень с гербом выдавали старый княжеский род. Ему было семнадцать, но смотрел он не как мальчик: не любовался царицей и не искал следы болезни — сравнивал прежнюю Евдокию с нынешней.
— Государыня.
— Борис Иванович.
— Рад вашему выздоровлению.
— А перемене?
Куракин чуть наклонил голову.
— Её ещё не видел достаточно.
— Честно.
— Пока безопасно.
Ксения шлёпнула его пальцами по рукаву.
— Не начинай.
— Я ещё поклонился.
— Вот именно. У тебя после поклона обычно начинается худшее.
В палату вошли Нарышкины.
Первым появился Лев Кириллович — высокий, сдержанный, с лицом человека, привыкшего говорить за семью даже тогда, когда семья не просила. Он поклонился Прасковье, затем Василисе и Наталье.
— Слава Богу, Евдокия Фёдоровна вновь здрава.
— Пока не вполне.
— Москва считает иначе.
— Москва меня осматривала?
— Москва умеет судить на расстоянии.
За ним вошёл Фёдор Авраамович Лопухин, отец Евдокии.
Василиса сразу поняла, кто перед ней, и не по подсказке Аксиньи. Тело выпрямилось, внутри возникло тяжёлое знакомое ожидание — так ребёнок ждёт не удара, а оценки человека, которому невозможно угодить полностью.
Фёдор Авраамович был крупным, широкоплечим, в бороде пробивалась седина. Он остановился перед дочерью, долго всматривался в неё, затем перекрестил.
— Господь сохранил.
Василиса склонила голову.
— Сохранил.
Он будто хотел обнять её, но при людях не решился и только коснулся плеча.
— Худо выглядишь.
— Мне говорили, после горячки бывает.
— Умные люди много чего говорят.
Следом вошёл Пётр Авраамович Лопухин, которого в семье называли Петром Большим. Крупный, громкий, с густой бородой и перстнями на трёх пальцах. Он поклонился царицам, но ещё до того, как выпрямиться, успел пересчитать присутствующих: Нарышкин, Куракин, люди Прасковьи, Наталья Алексеевна — кто подошёл к племяннице первым, кто сядет ближе.
— Слава Богу, государыня вновь в силе, — объявил он.
— Пока не вполне.
— Для добрых дел силы всегда находятся.
Лев Нарышкин едва заметно приподнял бровь. Ничего ещё не произошло, но смысл поняли все: дядя пришёл не только увидеть выздоровевшую племянницу.
Прасковья хлопнула в ладони.
— За стол. Пока добрые дела не остудили рыбу.
Разговор отложили, но не отменили.
За столом места говорили громче людей. Прасковья Фёдоровна села во главе. Справа посадили Василису, слева осталось кресло Ивана; после его ухода никто не решился убрать или занять его. Пустое место старшего царя участвовало в трапезе вместе со всеми.
Наталья Алексеевна устроилась рядом с Прасковьей, Лев Нарышкин чуть дальше, Фёдор Авраамович ближе к дочери. Пётр Большой занял стул, который слуга сначала поставил Борису Куракину. Молодой князь спорить не стал — перешёл ниже и сел рядом с женой.
Василиса заметила. Куракин заметил, что она заметила.
Придворная борьба начиналась не с оружия. Иногда для неё хватало стула, передвинутого на пол-локтя ближе к царице.
Подавали рыбу с хреном, пироги с грибами, тушёную репу и лебедя под густым соусом. Серебряные ложки были тяжёлыми, ножи лежали возле мужчин, женщинам мясо нарезали слуги. Лев Нарышкин первым предложил грушу Прасковье. Фёдор Авраамович вынул мелкую кость из куска рыбы и положил его на тарелку дочери. Пётр Большой потянулся к блюду раньше, чем обслужили царевен, и брат тихо одёрнул его. Ксения покраснела; Куракин продолжал есть, только пальцы на мгновение задержались на ложке.
— Москва ныне гадает, — сказал Лев Нарышкин, — куда повернёт милость Евдокии Фёдоровны.
— Я не дорога.
— При дворе человек важнее дороги. Куда повернёт — туда остальные побегут.
— Пусть сначала узнают, куда я собиралась.
— Одни говорят, государыня станет защитницей старых порядков. Другие — что уже договорилась с иноземцами.
Пётр Большой поставил кубок.
— Какие там договоры? Немца держать надобно крепко. Деньги берёт русские — стало быть, всё умение здесь оставить обязан.
Лев Нарышкин повернул к нему голову.
— Вот уже и государыня заговорила.
— Государыня пока молчит, — произнесла Наталья Алексеевна. — Это Пётр Авраамович за неё успел.
Дядя нахмурился.
— Я родную племянницу понимаю.
— Пётр тоже думает, что понимает людей прежде, чем они заговорят, — сказала Наталья. — Потом сердится.
Лев Нарышкин кашлянул в кулак. Прасковья неторопливо разрезала яблоко.
— При моём столе можно говорить о родне. Назначать от её имени не следует.
Пётр Большой поклонился.
— Не назначаю, государыня. Рассуждаю.
— Рассуждайте тише. Анна заснула.
Младшая царевна действительно дремала на руках кормилицы.
Несколько минут говорили о еде, здоровье и недавней зиме. Василиса уже почти поверила, что малое дело забудут до завтра, когда Пётр Большой снова поставил кубок.
— Раз уж речь зашла, есть дело малое.
Она успела заметить: самые крупные неприятности при дворе почему-то называли малыми делами.
— Какое?
— Родич наш, Степан Лопухин, давно служит без надлежащего места. Человек верный, в походах бывал. Замолвите за него слово государю. Челобитную в Разряд подадим, а город приказные люди определят.
— Чем он управлял прежде?
Дядя махнул рукой.
— Людьми.
— Какими?
— Служилыми.
— Сколько их было?
— Государыня экзамен чинит?
— Хочу понять, за кого стану просить Петра Алексеевича.
— Родного человека не знаете?
Фёдор Авраамович положил ложку.
— Дуня, Степан нам не чужой.
— Поэтому вы можете рассказать о его службе.
— Служил исправно.
— Где?
Отец помолчал.
— Под Белгородом бывал.
— В каком чине?
— Узнаем.
— Тогда и я решу после того, как узнаем.
Пётр Большой налился краской.
— Других так не допрашивают.
— За других вы не просите.
— Родня ждала, что государыня поможет своим.
— Помогу достойному получить место, с которым он справится.
— Значит, чужим веришь больше?
— Пока никому не верю без сведений.
На этот раз молчание за столом возникло само. Ксения перестала есть. Лев Нарышкин наблюдал с почти неприличным вниманием, Наталья медленно крошила хлеб возле тарелки, словно предоставляя Василисе спорить без ещё одного голоса.
Фёдор Авраамович заговорил первым:
— Семья за тебя отвечает.
— А если Степан не справится, отвечать перед государем стану я.
— Пётр твой муж.
— Именно.
Она не стала добавлять, что муж уже приказал следить за каждым человеком возле неё.
Прасковья отложила нож.
— Пётр Авраамович, имя и службу Степана передадите Евдокии Фёдоровне письменно. Здесь продолжим есть.
— Государыня…
— Лебедь остывает. А воевода без города до завтра не пропадёт.
Спор закончился. Прасковья не поддержала ни Лопухиных, ни Василису — она защитила собственный стол.
После трапезы Иваново кресло убрали последним. Лев Нарышкин уехал, сославшись на приказные дела; Фёдор Авраамович задержался возле печи с братом. Наталья Алексеевна попрощалась с Прасковьей и подошла к Василисе.
— Дядюшка Лев вечером спросит, что вы мне говорили.
— Что ответите?
— Что вы подарили царевнам кукол и отказали Лопухину.
— Я не отказала.
— Для дядюшки разница сделает рассказ только интереснее.
Наталья поправила край тёмного рукава.
— Брат в детстве ломал игрушку, коли двое начинали спорить, кому она принадлежит.
— Успокаивающая семейная история.
— Я не успокаиваю.
Она впервые улыбнулась открыто, но почти сразу стала серьёзной.
— Не позволяйте им делить вас при Петре.
— Почему?
— Он не любит, когда его заставляют выбирать между людьми, которые считают его своим.
— Что делает?
— Когда как.
— Очень полезный ответ.
— Другого нет.
Наталья поклонилась и ушла. Не Нарышкина и не Лопухина — сестра Петра, которая знала, как он обращается с теми, кто пытается говорить от его имени.
— Дуня.
Ксения схватила Василису за руку.
— Идём, пока дядюшка не вспомнил о втором малом деле.
— Куда?
— Подальше от первого.
Они перебрались в небольшую комнату у перехода. На столе стояла доска для тавлей, резные костяные шашки лежали в двух коробках — светлые и тёмные. В узком окне темнел Кремль, снег отражал красный свет факелов.
Борис Куракин вошёл следом. Ксения закрыла дверь.
— Тебе можно сюда? — спросила Василиса.
— Я муж вашей сестры.
— Это объясняет присутствие. Не закрытую дверь.
— Дверь закрыла Ксения.
— Я только толкнула, — возразила та.
Куракин поклонился.
— Значит, виновата дверь.
Ксения села у окна.
— Дуня, не сердись на дядюшку.
— На которого?
— На Петра Авраамовича.
— Хорошо, что уточнила.
— Он грубый. Но хочет добра.
— Моего?
Ксения невольно повернулась к мужу. Куракин открыл коробку со светлыми шашками.
— Он хочет добра роду. Для него добро рода и государыни пока одно.
— А для вас?
— Государыня не спрашивала.
— Теперь спрашивает.
Он медленно покрутил шашку между пальцами.
— Тогда ответ может не понравиться.
— Вы заранее радуетесь?
— Нет. Неприятную правду лучше давать без сладостей. Иначе решат, что это подарок.
Куракин поставил несколько светлых фигур на доску.
— Нарышкины.
— Я узнаю их по цвету?
— Пока по тому, что их меньше, а места требуют больше.
Ксения фыркнула.
— Борис.
— Я объясняю.
Он добавил ещё две фигуры.
— Они считают Петра Алексеевича своим не только по крови. Помнят стрелецкий мятеж, убитых родственников и годы Софьиной власти. Для них победа Петра была победой всей семьи.
Тёмные шашки встали напротив.
— Лопухины. Род многочисленный. А чем больше людей, тем больше просьб: место, земля, тяжба, служба для сына. Они думают, близость к государыне должна кормить всех.
— Почему нас больше? — спросила Ксения.
— Потому что вас больше.
— Можно было поставить меньше.
— Тогда картина станет приятнее, но хуже.
Куракин поставил отдельно ещё несколько фигур.
— Старший двор. Салтыковы, люди Ивана Алексеевича и Прасковьи Фёдоровны. Пока государей двое, существуют два круга службы и надежд.
— А после смерти Ивана Алексеевича? — спросила Василиса.
Ксения испуганно оглянулась на дверь. Куракин тоже проверил, плотно ли она закрыта.
— При других этих слов не говорите. Даже больному государю желают многолетия. Не обсуждают вслух, кому достанутся его люди.
Василиса почувствовала, как горячими стали уши. Снова современная прямота вытолкнула фразу, которая здесь звучала почти пожеланием смерти.
— Поняла.
— Я не знаю, что сделают люди старшего двора, — продолжил Куракин. — Кто-то останется при Прасковье Фёдоровне и царевнах. Кто-то пойдёт к Петру. Кто-то попробует служить всем сразу. Но ждать последнего дня никто не станет.
Он поставил маленькую шашку возле Лопухиных.
Василиса сразу напряглась.
— Уберите Алексея.
— С доски?
— Да.
— От этого его не уберут из расчётов.
— Он ребёнок.
— Потому вокруг него и начнут расставлять людей раньше, чем он поймёт, что происходит: учителей, духовников, служителей, родню при покоях. Каждый скажет, что защищает царевича.
Василиса вспомнила, как Лопухины уже говорили о материнском роде наследника; как Нарышкины считали Алексея продолжением Петра и Натальи Кирилловны; как Прасковья смотрела на сына младшей царицы — без враждебности, но считая.
— Поэтому нас пригласили?
Куракин бросил взгляд на Ксению.
— Прасковья Фёдоровна хотела увидеть выздоровевшую сестрицу.
— И всё?
— Нет.
— Что ещё?
— Убедиться, что вокруг Алексея не появился новый порядок, о котором она узнает последней.
Ксения нахмурилась.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Думаю.
— Тогда так и говори.
— Думаю, — послушно повторил Куракин. — У Прасковьи Фёдоровны дочери. У вас сын. Это не делает вас врагами, но заставляет считать двери.
Он выставил ещё несколько фигур в стороне.
— Круг Петра: Лефорт, Гордон, Меншиков, молодые служилые, иноземные офицеры. Они тоже не одна сторона. Гордон спорит с Лефортом, Головин не любит, когда придворное дело мешает полку, Меншиков вообще пока сторона самого Меншикова.
— Но все получили доступ к Петру не благодаря большому московскому роду, — сказала Василиса.
Куракин впервые позволил себе явное одобрение.
— Именно. Для них род полезен, пока открывает дверь. Потом начинает заслонять проход.
Остальных он на доску не выкладывал.
— Прочие знатные дома пока смотрят, кто окажется ближе. Церковных людей одной фигурой тоже не поставить: у каждого свой монастырь, свои страхи и своё понимание веры.
Василиса оглядела доску: Нарышкины, Лопухины, старший двор, люди Петра, Алексей.
— А сам Пётр где?
Куракин взял самую крупную шашку и поставил её не на доску, а за нею.
— Государь считает, что никому не принадлежит.
— А на самом деле?
— На самом деле каждый здесь зависит от него больше, чем он от каждого по отдельности.
— Не одно и то же.
— Нет.
Ответ стал осторожнее, но оттого правдивее.
— А вы где?
Куракин помедлил и поставил собственную фигуру между Лопухиными и людьми Петра.
— Для Нарышкиных я зять Лопухиных. Для Лопухиных — человек Петра. В Преображенском я свой, но всякое моё слово могут счесть не моим, а родовым.
Ксения посмотрела на мужа.
— Ты никогда не говорил.
— Ты не спрашивала.
— Я твоя жена.
— Потому и не говорил за столом.
— Мы не за столом.
— Теперь говорю.
Она отвернулась к окну. Куракин продолжил тише:
— Ни одна сторона не считает меня полностью своим.
— Поэтому видите больше?
— Иногда. Иногда просто получаю подозрения со всех сторон.
— И кому вы верны?
Он не ответил сразу.
— Петру Алексеевичу.
— Без условий?
Куракин коснулся тёмных фигур Лопухиных.
— У каждого человека есть дом, который он не отдаст легко. У меня тоже.
Не идеальный ответ. Зато человеческий.
— Вы предлагаете помощь?
— Могу узнавать, кто просит у вас места, где служил и кому обязан. Могу предупреждать, когда просьбу рода пытаются выдать за государево дело.
— Взамен?
Ксения снова повернулась. Куракин сначала посмотрел на жену, потом на Василису.
— Когда я попрошу за своего человека, вы не обязаны соглашаться. Но выслушаете и проверите его так же, как остальных.
— Вам нужно право на честное рассмотрение.
— И на честный отказ.
— Почему не попросить место сейчас?
— Потому что тогда стану ещё одним родственником с малым делом.
Василиса почти улыбнулась.
— Сведения будете получать законно?
— Буду получать так, чтобы их можно было проверить.
— Это не ответ.
— Другого пока дать не могу.
Куракин не обещал чистых рук. Только проверяемый результат. После Лефорта, Меншикова и родных дядюшек это уже выглядело почти роскошью.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл Фёдор Авраамович, за ним Пётр Большой. В руках дядя держал сложенный лист.
Куракин скользнул по бумаге глазами.
— Следующий урок, — тихо сказал он.
Пётр Большой положил лист на стол.
— Государыня, я всё записал. Степан служил под Белгородом, бывал в походе, людей знает. Замолвите слово Петру Алексеевичу. Челобитную в Разряд мы сами подадим.
Василиса не потянулась к бумаге.
— Сколько людей было под его началом?
— Да что ты заладила?
— Кто может поручиться за его службу, кроме родни?
— Мы недостаточны?
Фёдор Авраамович остановил брата движением ладони.
— Дуня, семья не желает тебе зла.
— Знаю.
— А ведёшь себя так, будто всякий родной человек вор.
— Веду себя так, будто моё слово перед государем что-то значит.
В лице отца было не только раздражение. Растерянность. Прежняя дочь могла плакать, просить, обижаться, но не требовала от него доказательств.
— После болезни ты стала чужая, — произнёс он.
Ксения вздрогнула. У Василисы похолодели пальцы.
Отец Евдокии сказал правду, не понимая насколько.
— Тогда не просите чужую женщину ручаться за вашего человека, — ответила она.
Фёдор Авраамович побледнел. Куракин опустил глаза.
Василиса сразу поняла, что зашла слишком далеко — не в смысл, в тон. Перед ней стоял не только глава политического рода, но отец женщины, тело которой она получила вместе с памятью рук и болью утраченных детей.
— Батюшка, — сказала она мягче. — Я не отказываю Степану. Прошу время узнать, что ему можно доверить.
— Родне раньше верила.
— Возможно, этим вредила ей больше.
Отец долго молчал, потом забрал бумагу со стола.
— Три дня.
— На что?
— Через три дня пришлю сведения. Сам.
— Какие?
— Где служил, при ком, кто может поручиться.
Он повернулся и вышел.
Пётр Большой задержался у двери.
— Семья такое запоминает.
— Пусть запомнит, что я не сказала «нет».
— Хуже. Заставила просить как чужих.
— Я заставила назвать службу.
— Для родни это одно.
Он ушёл следом.
Ксения вскочила.
— Я поговорю с батюшкой.
— Не надо.
— Он решил, что ты от нас отказалась.
— Я сама пока не знаю, от кого отказалась.
— Дуня…
— Иди. Правда.
Ксения поцеловала её в щёку и поспешила за отцом.
Куракин остался возле доски.
— Вы могли согласиться.
— Могла.
— Степан, возможно, оказался бы хорошим воеводой.
— Возможно.
— А теперь половина Лопухиных решит, что вас отняли у семьи.
— Вторая половина?
— Решит, что первая плохо просила.
— Очень дружный род.
— Большие семьи редко дружны целиком.
Он начал собирать шашки.
— Вы всё ещё предлагаете помощь? — спросила Василиса.
— Теперь особенно.
— Почему?
— Вы только что создали работу.
Прасковья Фёдоровна вошла, когда на доске осталось несколько фигур. Куракин тут же поднялся.
— Государыня.
— Борис Иванович. Ксения ждёт вас в наружной палате.
— Благодарю.
Проходя мимо Василисы, он даже не повернул головы. Правильно: первое условие будущего сотрудничества уже исполнял.
Прасковья закрыла дверь, села у стола и открыла коробку. Достала светлую шашку.
— Нарышкины?
— Откуда знаете?
— Борис Иванович любит раскладывать людей по доске. Думает, никто не замечает.
Она взяла тёмную фигуру.
— Эти Лопухины.
— Да.
— А себя куда поставил?
— Между.
— Удобное место. Можно отойти в любую сторону.
— Он предложил помощь.
Прасковья оторвалась от фигур:
— Бесплатно?
— Нет.
— Тогда, возможно, честно.
Она положила шашку в коробку.
— Дядюшке отказали?
— Не отказала. Попросила сведения.
— Для Лопухиных это почти одно.
— Я должна была согласиться?
Прасковья пожала плечом.
— Мне безразлично, кому Пётр даст город. Пока этот человек не приведёт туда моих людей и не начнёт говорить от имени Ивана.
Ответ оказался холоднее ожидаемого — и потому полезнее. Прасковья не собиралась судить, правильно ли Василиса поступила как дочь; её интересовало, как новый воевода изменит равновесие дворов.
— Тогда почему вы вмешались за столом?
— Потому что это был мой стол.
— Только поэтому?
— И потому что ваш дядюшка говорил громче моих детей.
Василиса не удержалась от улыбки.
Прасковья провела пальцем по резной клетке доски.
— Правильное решение тоже имеет цену. Теперь родня будет ждать, что при следующей просьбе вы отступите.
— А если не отступлю?
— Попросят через другого человека.
— Через батюшку?
— Через Ксению. Через Алексея. Через духовника. Через того, кому вы станете доверять.
— Вы говорите так, будто уже видели.
Прасковья посмотрела на пустое кресло возле стены, где прежде сидел Иван.
— Я замужем не первый год.
Она взяла маленькую шашку, которой Куракин обозначил царевича.
— Борис Иванович поставил Алексея возле Лопухиных?
— Да.
— Нарышкиным бы не понравилось.
— А вам?
Прасковья не стала притворяться.
— Мне не нравится, когда возле ребёнка заранее делят государство.
— Вы опасаетесь Алексея.
— Я опасаюсь людей вокруг него.
— Он ребёнок.
— Мои дочери тоже.
В её голосе не было враждебности, но и тепла не прибавилось.
— Я не стану строить вокруг него двор против Ивана Алексеевича.
— Возможно.
— Вы мне не верите?
— Я верю, что сегодня вы так думаете.
— А завтра?
Прасковья поставила шашку на доску.
— Завтра Пётр может обидеть вас. Лопухины предложат защиту. Нарышкины потребуют отдать Алексея людям отца. Мои советники скажут, что царевич слишком часто бывает в палатах старшего государя. Каждый день приносит новую разумную причину изменить прежнее решение.
Она не была безошибочной наставницей — только женщиной, слишком долго прожившей внутри медленного давления.
— Что мне делать?
— Не отдавать сына одной стороне целиком.
— Даже моей семье?
— Чужой постучит прежде, чем войти. Родня сегодня пришла с готовой просьбой.
Прасковья начала собирать фигуры.
— Пока Иван жив, мы обе жёны государей. Я старшая, вы младшая. Когда положение изменится, изменятся и люди вокруг нас.
Слова «смерть» она не произнесла.
— У вас сын, — продолжила она. — У меня дочери. Этого довольно, чтобы добрые родственники начали помогать нам против нашей воли.
— Наталья Кирилловна выбрала меня не потому, что любила Лопухиных.
— Нет.
— Ей требовалась жена для Петра из большого русского рода.
— После Софьи нельзя было оставлять сына только с Нарышкиными и людьми слободы.
— Но Лопухины решили, что вошли во владение.
Прасковья задержала руку над коробкой.
— Вы тоже так решили?
— Не знаю.
— Хороший ответ.
— Почему?
— Значит, пока ещё думаете.
Из соседней комнаты донёсся смех Екатерины. Девочка, наверное, показывала новой кукле свои игрушки; Алексей громко доказывал, что деревянная лошадь умеет прыгать выше всех.
— Наталья Кирилловна любила меня? — спросила Василиса.
Прасковья не ответила сразу.
— Сначала хотела.
— А потом?
— Вы родили сына и не стали её дочерью.
— Она ожидала?
— Все свекрови ожидают. Царицы особенно.
Прасковья закрыла коробку с шашками.
— Вам сейчас станут обещать защиту: от немцев, Нарышкиных, Лопухиных, от самого Петра.
— И никому не верить?
— Верить можно. Только не отдавайте защитнику единственный ключ от двери.
Она поднялась.
— У вас есть преимущество, Евдокия Фёдоровна.
— Какое?
Прасковья открыла дверь.
— Все думают, что уже знают вас. Не спешите их разубеждать.
Обратно Василиса шла тем же внутренним переходом. У двойного царского места на этот раз не остановилась. Теперь два трона казались не исторической редкостью, а краями огромной доски, на которой фигуры продолжали двигаться даже тогда, когда государи отсутствовали.
В собственных палатах её ждали Роман Хлебников, Аксинья и три новых прошения от родственников. Пока Василиса была у Прасковьи, один Лопухин попросил ходатайствовать за него перед оружейными людьми, второй хотел получить землю возле Коломны, третий предлагал назначить своего сына в люди царевича Алексея.
— Быстро, — сказала Василиса.
Роман разложил бумаги.
— Слух пошёл, что государыня принимает родню.
— Я никого не приняла.
— Потому и спешат. Пока не отказали.
Аксинья разбирала одежду у сундука.
— Родня не поймёт, коли станете всякого спрашивать о службе.
— Уже не понимает.
— Скажут, от семьи отказались.
— Скажут в любом случае.
Василиса села за стол.
— Заведи отдельную роспись.
Роман приготовил перо.
— Какую?
«Книга родственных притязаний» звучало бы честно и чрезвычайно опасно.
— «Роспись прошений, поданных через двор государыни».
Роман вывел заголовок.
— Первое?
— Степан Лопухин. Родня просит ходатайствовать перед государем о назначении воеводой.
— Куда?
— Неизвестно.
— Где служил?
— Ждём сведения.
— Кто ручается?
— Фёдор Авраамович и Пётр Авраамович Лопухины.
Роман записал.
— Решение?
— Не принято. Требуются сведения о прежней службе.
Перо заскрипело.
— Второе?
— Просьба определить человека к оружейным делам. Узнать имя, прежнюю службу и кто его рекомендовал.
— Третье?
Василиса посмотрела на бумагу, где родственник предлагал своего сына в люди царевича.
— Отдельно.
— Почему?
— Потому что касается Алексея.
Роман взял другой лист.
— Заголовок?
Она помолчала. Любое название могло однажды стать оружием.
— «Люди, предлагаемые к службе при царевиче Алексее Петровиче».
— Кто предлагает?
— Писать обязательно.
— Решение?
— Никого не принимать до проверки и разговора с учителем царевича.
Аксинья обернулась от сундука.
— И с кем из Нарышкиных?
— Почему с Нарышкиными?
— Потому что коли при царевиче появится новый Лопухин, они пришлют двоих своих.
— Тогда и их запишем.
— В один лист?
— В один.
Аксинья удовлетворённо кивнула.
— Так безопаснее.
Роман потянулся за чистой бумагой.
— Ещё что?
— Отдельный список людей, у которых можно спрашивать сведения по каждому делу.
— И возле каждого имени дело поставьте, — вмешалась Аксинья. — Иначе найдут лист да скажут, будто государыня своих людей собирает.
Василиса сразу согласилась. Пётр уже велел следить, кто приносит ей бумаги и с кем она говорит. Список имён без пояснений Меншиков превратил бы в заговор быстрее, чем Роман успел бы присыпать чернила песком.
— Пиши: князь Борис Иванович Куракин. Проверить службу Степана Лопухина и узнать, кому тот прежде подчинялся.
— Только по этому делу?
— Пока только по этому.
Роман записал.
Перед Василисой лежали три листа. На одном — люди, желавшие получить что-нибудь через имя Евдокии. На втором — те, кого хотели приблизить к Алексею. На третьем — человек, у которого можно было проверить одну конкретную просьбу.
Не союзник и не член её партии. Источник сведений, которому ещё предстояло доказать собственную пользу.
Василиса не знала, чьей царицей её считают Пётр, Лопухины, Нарышкины или старший двор. Но понемногу начинала решать, чьим словам позволит стать собственными.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. Цена имени
Ткани привезли морозным утром, когда над Кремлём ещё висел сизый дым, а солнце только начинало золотить верхушки соборов.
Во двор один за другим внесли восемь тюков. Носильщики шли осторожно, широко расставляя ноги на утоптанном снегу; верёвочные петли врезались в тулупы, от сырого пенькового каната пахло погребом и речной водой. Товар был обёрнут грубым холстом, на углах темнели следы от санных полозьев, к бокам прилипла солома. На каждом тюке болталась деревянная дощечка: «Во двор великой государыни царицы Евдокии Фёдоровны».
Первый тюк опечатали свинцовой пломбой с купеческим знаком — птицей с расправленными крыльями и двумя буквами, похожими на сцепившиеся крючья.
Впереди носильщиков по крыльцу поднимался приказчик. На нём красовалась лисья шапка, слишком нарядная для человека, сопровождавшего товар; под мышкой он держал свёрнутый счёт, перевязанный красной нитью.
Аксинья Тимофеевна встретила процессию у наружных сеней. Она стояла на верхней ступени, закутав плечи в тёмный плат. За спиной толпились две служанки и молодой дворецкий Федот, ещё не решивший, следует ли пропускать товар или звать караул.
— Куда несёте?
Приказчик остановился. Первый носильщик замер следом, второй едва не врезался в тюк впереди и выругался сквозь зубы.
— В государевы покои.
— Какие?
— Царицы Евдокии Фёдоровны.
— Это я прочитала. Что внутри?
Приказчик улыбнулся с терпением человека, привыкшего объяснять очевидное прислуге.
— Камка, тафта, сукна заморские, тесьма золотная. Всё по заказу.
— Чьему?
Улыбка не исчезла, но стала осторожнее. Он развязал красную нить, развернул счёт и нашёл нужную строку.
— По слову человека великой государыни Никиты Ларионова.
Аксинья отпустила край платка, который до этого придерживала у горла.
— Нет у нас такого.
— Может, в приказных людях?
— Всех приказных людей двора знаю.
— Тогда прежде служил.
— Прежних тоже знала.
Мавра, стоявшая за её плечом, быстро перекрестилась. Видимо, решила, что Никита Ларионов не просто несуществующий человек, а покойник, вернувшийся заказать царице наряды.
— Мне велено доставить, — сказал приказчик. — Товар собран, задаток внесён. Купец Савва Тверитин царскому двору верит.
— Напрасно.
— Что?
— Напрасно верит человеку, которого царский двор не знает.
Первый носильщик переступил с ноги на ногу; холст натянулся, верёвка заскрипела.
— Обратно нести?
— Стоять! — рявкнул приказчик.
Аксинья оглядела двор. Товар уже заметили караульные, конюхи, две дворцовые женщины, шедшие к церкви, и мальчишка с охапкой дров. Через час половина Кремля будет знать, что Евдокии привезли дорогие ткани.
Отправить их обратно — к обеду получить слух, будто царица заказала товар и отказалась платить. Принять — завтра встретить ещё одного купца.
— Тюки оставить в наружных сенях, — решила она. — Носильщиков накормить. Приказчик пусть ждёт.
— Долго?
— Пока государыня не решит, что делать с её человеком, которого никто прежде не видел.
Аксинья повернулась к дворецкому:
— Федот, запиши всех, кто пришёл. Имена, откуда, на каких санях, чья упряжь.
— Лошадей тоже?
— Лошадей не допрашивай. Масть запиши.
Федот побежал за дощечкой. Мавру Аксинья отправила к Василисе, а сама осталась на крыльце, не позволяя внести ни одного тюка дальше наружных сеней.
* * *
Василиса читала счёт у окна. Снаружи носильщики снимали с плеч верёвочные петли: один растирал пальцы, другой дышал на ладони. Из людской вынесли ковш с горячим сбитнем, и густой пар поплыл по двору белым облаком.
Бумага в руках была плотной и дорогой — не случайный клочок с чужим поручением, а настоящий торговый счёт. В верхнем углу стоял знак Саввы Тверитина. Ниже шёл перечень: два тюка алого английского сукна, синяя камка с серебряным цветом, зелёная тафта, две штуки голландского полотна, золотная тесьма и шёлковые нити. Возле каждого товара указали цену, внизу — задаток в двадцать рублей. Под ним приписка: «По слову человека великой государыни Никиты Ларионова».
— Такой человек когда-нибудь существовал? — спросила Василиса.
— В вашем дворе нет, — ответила Аксинья.
— У Лопухиных?
— Ларионов много. Никит тоже хватает. А Никиты Ларионова, который распоряжается вашим серебром, прежде не случалось.
Роман Хлебников уже раскладывал на столе песочницу, чернильницу и книгу прошений. За последние дни у него появилась новая привычка: прежде чем сесть, он проверял, закрыта ли дверь.
— Заказ сделан двенадцать дней назад, — сказал он.
Двенадцать дней назад Василиса почти не вставала с постели: пила отвары, отбивалась от лекаря и пыталась понять, в чьём теле проснулась. Двором распоряжались старшие служители, отец Евдокии приезжал узнать о здоровье дочери, люди входили и выходили, приносили травы, свечи, полотно, еду. В такой суматохе несуществующему человеку проще всего было стать доверенным лицом царицы.
— Откуда задаток?
— Не написано.
— Купец получил двадцать рублей неизвестно от кого и решил, что остальное заплачу я.
Аксинья пожала плечами.
— Царский двор заплатит. Царский двор шум поднимать не станет. Царскому двору деньги не последние. Так купец думает.
Василиса выглянула в окно. Тюки лежали вдоль стены, как восемь грубых сундуков; один из носильщиков уже рассказывал повару, какой дорогой товар доставил.
Имя Евдокии работало почти как печать. Его поддерживали двадцать рублей задатка, приказной посредник и уверенность, что царский двор не станет спорить из-за денег.
— Товар не принимаем.
— Велеть унести? — спросила Аксинья.
— Нет. Перенесите в пустую кладовую у наружных сеней. Пломбы не снимать, холст не резать, дверь опечатать нашей печатью.
— Купец скажет, что товар приняли.
— Роман запишет, что его оставили до разбора.
Подьячий открыл новую страницу.
— Что именно писать?
— Когда привезли, сколько тюков, сколько носильщиков, кто сопровождал.
Роман выглянул во двор.
— Приказчик в лисьей шапке?
— Имя прежде шапки.
— Емельян Фомин.
— Так и пиши.
— А шапку?
— Она действительно очень старается участвовать в деле, — заметила Василиса.
Роман записал и её. При ближайшем рассмотрении шапка могла оказаться старой, но приказчик явно хотел выглядеть человеком, которому доверяют дорогой товар. Или человеком, у которого недавно появились деньги. Пока это ничего не доказывало — только запоминалось.
— Состояние пломб, верёвок и дощечек тоже отметь, — продолжила Василиса. — И отдельно напиши, что во дворе нет человека с таким именем и полномочиями.
— Приказчика задерживать?
— Накормить и попросить ждать.
— А коли уйдёт?
— Тогда запишем, что ушёл.
Роман задержал перо над страницей.
— Князь Фёдор Юрьевич велел бы караулу не выпускать.
— Я не князь Фёдор Юрьевич.
— Да, государыня.
Ответ прозвучал слишком быстро.
— Это хорошо или плохо?
— Пока разбираюсь.
За дверью послышались шаги. Мавра заглянула внутрь.
— Матушка-государыня, князь Борис Иванович приехал.
— Один?
— С человеком. Человек выглядит так, будто лучше бы его не привозили.
— Очень точное описание.
— Он всё время оглядывается.
— Тогда проводи обоих.
Куракин обещал принести сведения о родственниках через три дня и выбрал для этого утро, когда родственные сведения сами прибыли во двор на восьми тюках.
Борис вошёл, стряхивая с плеч мелкий снег. За ним следовал худой мужчина средних лет в поношенном кафтане с собольим воротником. На щеках остались следы оспы, пальцы правой руки были испачканы чернилами.
— Андрей Васильев, подьячий Земского приказа, — представил его Куракин. — Одну бумагу видел сам. О двух других узнал через знакомых в Разрядном и Поместном приказах.
По тому, как Андрей теребил край рукава, было ясно, чего стоил ему визит к царице. Василиса велела принести тёплое питьё. Подьячий сел на самый край лавки; Куракин остался стоять и сразу заметил счёт.
— Уже нашли новое дело?
— Оно нашло нас.
Борис прочитал перечень тканей. На имени Никиты Ларионова палец задержался.
— Знакомо? — спросила Василиса.
Вместо ответа Куракин открыл кожаную папку и разложил три копии, добытые из разных приказов. Степан Лопухин просил о воеводской службе. Сергей Лопухин требовал пересмотреть земельную тяжбу с монастырём. Дальний родственник матери Евдокии хотел получить поручительство по долгу.
Бумаги были написаны разными руками, но в каждой находилась ссылка на желание государыни. В двух упоминался Никита Ларионов, «человек двора великой государыни».
— Он подтверждает мои желания лучше меня, — сказала Василиса.
— Трудолюбив, — сухо ответил Куракин. — За несколько дней успел побывать в трёх приказах и на купеческом дворе.
— Кто приносил бумаги?
Андрей Васильев сделал глоток взвара, прежде чем заговорить. Воеводскую челобитную передал дворовый Лопухиных. Земельную принёс подьячий Семён Жданов. О поручительстве Андрей узнал от знакомого писца, которому приказчик показал бумагу перед подачей.
— Откуда Семён получил земельную челобитную?
— Говорил, через людей боярыни Аграфены Никитичны Трифоновой.
Куракин положил ладонь на стол.
— Аграфена Никитична служила покойной Наталье Кирилловне. Теперь часто бывает у Льва Нарышкина.
Логика выстроилась слишком быстро: бывший слуга Трифоновой принёс бумагу, Трифонова близка к Нарышкиным — значит, за ложными челобитными стоят Нарышкины.
— Вы видели, как Аграфена Никитична передавала бумагу?
— Нет, государыня.
— Слышали её распоряжение?
— Нет.
— Видели письмо?
— Нет.
— Что знаете сами?
Подьячий облизнул пересохшие губы.
— Семён прежде служил у неё и ныне ходит к её приказчику. Говорил, боярыня знает о земельном деле.
— Знает или устроила?
— Этого не ведаю.
— След дошёл до человека, который когда-то служил Трифоновой.
— И до сих пор ходит в её дом.
— Значит, её следует спросить.
— Пока будем спрашивать, бумаги исчезнут.
— Какие?
Борис замолчал.
— У нас есть копии, — продолжила Василиса. — Остальное пока предположения.
— Аграфена Никитична не друг Лопухиных.
— Неприязнь ещё не делает её виновной.
— При дворе иногда достаточно и меньшего.
— Для слуха. Не для решения.
Куракин отступил от стола. Он принёс полезного человека, копии бумаг и имена посредников — и вместе с ними готового виновного. Борис был умён, но умные люди тоже любили законченные картины. Особенно когда картина доказывала их правоту.
— Что предлагаете? — спросил он.
— Позвать Аграфену Никитичну.
— На допрос она не приедет.
— На взвар приедет.
Аксинья покосилась на Василису.
— С духовником или свидетельницей.
— Тем лучше. Никого не придётся убеждать, что мы её тайно пытали сушёными яблоками.
Роман уже взялся за перо:
— Приглашение записать?
— Коротко. Без причины.
— Она догадается.
— Поэтому длинное объяснение не поможет.
* * *
К вечеру пустая кладовая у сеней пропахла мокрым холстом. Тюки уложили на деревянные подкладки, чтобы ткань не отсырела от пола. Пломбы оказались целыми, но седьмой тюк перевязали верёвкой светлее остальных; отличался и узел.
Аксинья первой указала на светлую верёвку:
— Вскрывали.
Роман присел у тюка, не касаясь верёвки.
— Или она порвалась в дороге.
— Тогда новая была бы грязнее.
— Не обязательно.
Аксинья посмотрела на него с неожиданным уважением.
— Возражать научился?
— Государыня велела записывать не одно объяснение.
Он отметил оба.
В сенях приказчик ел кашу с луком. Уже дважды спросил, когда сможет уйти, но бросить товар и счёт не решался.
По двору тем временем расползались версии. Одна служанка уверяла, что государыня заказала наряды, чтобы вернуть любовь Петра. Другая говорила, будто ткани предназначены Анне Монс. Третья добавила, что немка сама выбрала цвета. Тюки ещё не вскрыли, но их содержимое уже стало частью семейной истории царя.
К приезду Аграфены Никитичны половина двора была уверена, что расследуют любовную ссору.
Трифонова прибыла после вечернего звона. Сначала во двор въехали её крытые сани, затем вторые, поменьше. Из первых вышла сама боярыня, из вторых — пожилая служанка с ларцом и священник в тёмной рясе.
Священник был не сопровождением, а свидетелем. Аграфена заранее защищала себя от слухов о том, зачем одинокая вдова тайно посещала молодую царицу.
Она поднялась по крыльцу без помощи слуги. Шуба из тёмного соболя застёгнута до горла, под ней — вишнёвое платье без яркой вышивки. Высокую кику закрывало чёрное покрывало, у висков лежали две нити крупного жемчуга. Ни одного вызывающего украшения — и всё же в комнате она сразу стала заметнее остальных.
Аграфена знала прежнюю Евдокию. Это было видно по поклону: достаточно глубокому для царицы и слишком спокойному для первой встречи.
— Государыня.
— Аграфена Никитична.
— Благодарю за приглашение. Не ожидала, что после хвори вы так скоро станете принимать старых женщин.
— Вы не похожи на женщину, которая считает себя старой.
— При дворе лучше назвать себя старой самой. Иначе кто-нибудь скажет это с удовольствием.
Её внимание прошло по комнате: Куракин у окна, Роман с бумагами, Аксинья возле двери, приоткрытая кладовая. На пломбе одного тюка Аграфена задержалась едва заметно.
Она знала, зачем её позвали.
Василиса предложила сесть. Священника устроили в наружной комнате с отдельной чашей; Трифонова не возразила. Его присутствие уже выполнило задачу.
Первые несколько минут говорили о здоровье и поминальной службе по Наталье Кирилловне. Аграфена рассказывала спокойно: покойная царица-мать любила долгие службы, но не терпела, когда певчие слишком растягивали слова; в последние месяцы уставала, однако запрещала женщинам при ней обсуждать смерть. Ни одной сплетни и ни одной лишней подробности — верная служительница умершей государыни.
Только после второй чаши Василиса положила перед ней купеческий счёт.
— Узнаёте знак?
Трифонова посмотрела сначала на птицу, затем на список тканей.
— Савва Тверитин.
— Он советовался с вашими людьми по этому заказу.
— Купцы советуются со многими.
— По этому.
Аграфена прочитала приписку о Никите Ларионове. Брови слегка сошлись.
— Такого человека не знаю.
— Я не спрашивала.
— Но ради него меня пригласили.
У окна Куракин вытащил один лист из стопки, но так и не перевернул страницу.
— Семён Жданов прежде служил у вас, — сказал он. — И ныне передаёт просьбы через ваш дом.
— Иногда.
— Он участвовал в заказе.
— Возможно.
— Вы ничего не знали?
Аграфена повернулась не к нему, а к Василисе.
— Государыня позвала меня говорить или князь Борис Иванович уже назначил виновной?
— Говорить.
— Тогда отвечу вам.
Она сложила руки на столе. На указательном пальце правой руки виднелся маленький ожог от воска: женщина сама запечатывала письма.
— Савва Тверитин сообщил моей ключнице, что получил странный заказ для вашего двора. Дорогой товар, большой долг и человек без известного имени.
— Когда?
— Дней десять назад.
— Что вы сделали?
— Велела спросить через Семёна. Он знает приказных людей Лопухиных.
— И?
Аграфена чуть повернула голову к кладовой.
— Сказал, заказ настоящий.
— Вы поверили?
— Нет.
— Но мне не сообщили.
— Нет.
Куракин оттолкнулся от подоконника.
— Позволили товару приехать.
— Я не давала купцу ни разрешения, ни денег.
— Но могли предупредить государыню.
Аграфена посмотрела на него без раздражения.
— Государыня лежала после горячки и не узнавала сына. Кому именно следовало сообщить? Родне, которая могла быть причастна? Её служителям, среди которых уже появился несуществующий распорядитель? Или Петру Алексеевичу, который спросил бы, отчего я вмешиваюсь в дела его жены?
Ответы были неприятны. И всё же не окончательны.
— Можно было предупредить Аксинью, — сказала Василиса.
— Можно.
— Почему не предупредили?
Трифонова не отвела глаз.
— Хотела увидеть, примет ли ваш двор товар.
Перо Романа зависло над строкой; чернила собрались тяжёлой каплей на самом кончике.
— Значит, всё-таки проверяли меня.
— Ваш двор.
— Разница?
— Двор мог принять без вашего ведома. Тогда следовало бы говорить не с вами.
— А с кем?
— С тем, кто распоряжается вместо вас.
Куракин вмешался:
— Вы позволили использовать имя государыни ради проверки.
— Нет, князь. Лопухины или их люди распорядились, купец согласился, подьячий взял деньги. Я только не побежала спасать их от собственных поступков.
— И государыню тоже.
— Государыня теперь читает счета сама.
Это уже было сказано Василисе.
— Что произошло бы, если бы я заплатила?
— Купец получил бы серебро. Кто-то из ваших родных — товар или его часть. Москва увидела бы, что имя Евдокии Фёдоровны снова открывает семье любые двери.
— А если бы отправила всё обратно?
— Купец рассказал бы, что двор государыни отказывается признавать собственные заказы.
— В обоих случаях виноватой выгляжу я.
— Поэтому вы оставили товар до разбора.
Аграфена взяла сушёное яблоко, повертела в пальцах и положила возле чаши.
— Так поступила бы и Наталья Кирилловна.
— Вы продолжаете её дело?
Впервые за весь разговор Трифонова отвела глаза.
— После смерти человека многие начинают рассказывать, чего бы он хотел. Удобно прикрывать мёртвым собственное желание.
— Значит, не знаете?
— Знаю, чего она боялась.
— Лопухиных?
— Двора, который однажды вырастет вокруг её внука и станет говорить, будто защищает царевича.
За стеной скрипнула половица. Кто-то из слуг остановился послушать, но Аксинья сделала два шага к двери, и шаги сразу удалились.
— Алексей ребёнок, — сказала Василиса.
— Потому взрослые и спешат занять возле него места.
Аграфена снова перевела внимание на тюки.
— Ткани не главное. Только первая вещь, на которой вы увидели собственное имя.
— Поможете найти тех, кто им воспользовался?
— Сообщила, что знала.
— Этого мало.
— Для первого разговора достаточно.
Василисе захотелось выставить её за дверь. Вместо этого она поставила чашу на стол.
— Тогда останетесь ещё на один.
— Сейчас отдельно поговорим с купцом, приказчиком и Семёном Ждановым. Вы знаете торговых людей и их привычки лучше меня.
— Хотите сделать меня свидетельницей?
— Хочу увидеть, что вы заметите. И что сочтёте неважным.
Трифонова медленно улыбнулась.
— Хорошо. Взвар оказался интереснее, чем обещало приглашение.
* * *
Трёх мужчин развели по разным комнатам. Они не видели друг друга и не знали, что уже сказали остальные. Роман переходил между помещениями с отдельными листами; к каждому приколол полоску ткани своего цвета — красную для приказчика, синюю для купца, серую для Семёна.
Полоски предложила Аксинья.
— Людей иной раз путают. Красный с синим реже.
— Особенно если писец не спал, — добавил Роман.
Каждому позволили сначала рассказать свою версию целиком. Затем возвращались только к местам, где показания расходились.
Приказчик Емельян утверждал, что заказ принял лично от Никиты Ларионова: русобородого, в синем кафтане, заплатившего московской монетой.
— Деньги принимали вы? — спросила Василиса.
— Нет. Купец.
— Тогда откуда знаете, какой монетой?
Емельян запнулся.
— Никита сказал.
— Сам?
— Кажется.
Роман вывел на красном листе: «О деньгах сперва сказал уверенно, после сослался на слова заказчика».
Купец Савва Тверитин признался, что самого Ларионова вообще не видел. Задаток принёс Семён Жданов — не московскими деньгами, а ефимками. Сначала заказали шесть тюков; через два дня добавили зелёную тафту и золотную тесьму, но весь счёт переписали одной датой.
— Кто велел добавить?
— Семён.
— От своего имени?
— Сказал, государыня пожелала.
— Вы просили подтверждение?
Савва развёл руками.
— Человек приказной. Задаток принёс. Имя назвал.
— А если бы заказ был для боярина?
Купец отвёл глаза.
— Спросил бы печать.
— Почему для царицы не спросили?
— У царского двора долг надёжен.
Вот она, настоящая причина. Не доверие — расчёт.
— До болезни вы зелёного для парадной одежды не любили, — заметила Аграфена.
Ещё одна привычка Евдокии, которой Василиса не знала. И тот, кто добавлял товар, тоже её не знал.
Семён Жданов долго рассказывал о незнакомом человеке, встреченном возле приказа. Роман уже записал: «Отвечать о происхождении имени Никиты Ларионова не пожелал», — когда подьячий сдался.
Имя придумал Макар, служивший на московском дворе дальнего родственника Евдокии — Лариона Петровича Лопухина. Он же передал задаток, добавил два тюка и уверил, что государыня всё равно заплатит.
В кошеле Семёна нашли три рубля. Жалованье в ту неделю не выдавали.
— Макар дал, — признался подьячий. — За то, чтобы деньги и бумаги отнёс.
— Ларион Петрович велел?
— Думаю.
— Видели распоряжение?
— Нет.
— Слышали от него самого?
— Нет.
Куракин осёкся. Василисе не пришлось повторять прежний урок: Борис уже понял без подсказки, что «думаю» не становилось доказательством только потому, что вывод удобен.
— Где сейчас Ларион Петрович? — спросила Василиса.
Ответила Аграфена:
— Уехал из Москвы.
Куракин резко развернулся к ней.
— Откуда знаете?
— Перед приездом послала своего приказчика к его двору. Ларион Петрович отбыл в сторону Коломны.
— Вы проверили его раньше нас?
— Я начала утром.
— Почему молчали?
— Вы не спрашивали.
Куракин шумно выдохнул. Трифонова двигалась быстрее: пока он собирал бумаги из трёх приказов, она уже проверила человека, которого считала главным.
— Надо послать погоню, — сказал Борис.
— Зачем?
— Заказ от вашего имени. Подкуп подьячего. Отъезд.
— Он уехал до того, как товар привезли во двор.
— Значит, знал заранее.
— Или едет по другому делу.
— Пока выберем объяснение, уйдёт дальше.
— Лариона не хватать. Найдите Макара.
Куракин сжал пальцы.
— Он тоже исчезнет.
— Тогда надо спешить. Без людей моего двора и без шума. Пока Макар посредник в ложном заказе, а не изменник государю.
Борис метнул взгляд к Аграфене. Та спокойно перебирала чётки.
— Хорошо.
Он вышел без поклона. Василиса не окликнула. Союз не означал, что она должна беречь его самолюбие.
* * *
Пётр приехал после темноты. За ним никто не посылал, но слух снова добрался от Кремля до Преображенского быстрее саней.
Во дворе загремели полозья, закричали караульные. Пётр вошёл в наружную палату, не снимая шапки; на плечах зелёного кафтана лежал снег. За ним следовали Меншиков и двое преображенцев.
Он сразу увидел тюки.
— Это что?
— Ткани.
— Я вижу. Зачем столько?
— Кто-то заказал от моего имени.
Раздражение в его лице уступило интересу.
— Кто?
— Пока знаем Макара, служившего у Лариона Петровича Лопухина. Семён Жданов получил от него деньги и передал задаток купцу.
— Лопухин велел?
— Не доказано.
— Сколько времени разбираете?
— С утра.
— И до сих пор не знаете, кто главный?
— Знаем, что приказчик, купец и Семён лгут в разных местах. Макар исчез. Ларион Петрович уехал из Москвы до доставки товара.
Пётр увидел Семёна в соседней комнате.
— Фёдору Юрьевичу отдать. Он языки развяжет.
— И к утру получит три одинаковых рассказа.
Пётр бросил шапку на лавку и подошёл к столу. Там лежали три листа с цветными полосками ткани. Он прочитал красный, затем синий, потом серый.
Шесть тюков и восемь. Русая борода и тёмная. Синий кафтан и серый. Московская монета и ефимки. Лавка и улица возле приказа.
— Все врут.
— Каждый в своём месте.
Пётр ещё раз пробежал глазами несовпадающие суммы, одежду и деньги.
— До утра держать порознь. После решу.
Небольшая отсрочка. Не милость — несколько часов, в течение которых правда ещё могла оставаться разной.
Аграфена поднялась с кресла и поклонилась. Только теперь Пётр словно заметил её присутствие.
— Трифонова? Ты здесь зачем?
— Государыня пригласила на взвар.
— А получила купцов.
— При дворе редко удаётся выбрать гостей, государь.
Пётр усмехнулся и подошёл к тюкам.
— Что внутри?
— По счёту камка, сукно и тафта.
— По счёту?
— Пломбы не снимали.
Он вытащил нож.
— Не надо.
Верёвка уже лопнула. Аксинья тихо охнула, словно кто-то на её глазах разбил дорогую икону.
Пётр распахнул холст. Внутри блеснула синяя камка с серебряными цветами; в свете свечей узор двигался, будто по ткани шла рябь. Он провёл ладонью по материи.
— Хорошая.
— Теперь купец скажет, что товар приняли.
Пётр посмотрел на перерезанную верёвку.
— За этот тюк заплатить.
— Из чьих денег?
— Моих.
— Тогда он ваш.
— Дарю.
— Не приму.
Пётр медленно выпрямился.
— Почему?
Василиса вспомнила разговор с Прасковьей.
— Не понимаю, зачем вы его дарите.
Меншиков опустил голову, но улыбку спрятать не успел.
— Смешно? — спросил Пётр.
— Ткань красивая, государь.
Аграфена неожиданно рассмеялась; голос у неё оказался низким и почти молодым.
— Это Прасковья Фёдоровна научила, — пояснила она. — Подарка не брать, пока не поймёшь, чего от тебя ждут.
— Уже и Прасковья тебя учит?
— Все учат.
— А слушаешь кого?
— Тех, после чьего совета не приходится платить за восемь чужих тюков.
Он снова потёр камку между пальцами.
— Заплатить из денег виновного.
— Сначала его нужно найти.
— Найдёшь.
Слово прозвучало одновременно приказом и разрешением.
Пётр бросил ткань обратно.
— А этот тюк оставь.
— Зачем?
— Я его разрезал.
— Очень понятное назначение.
Он фыркнул.
На пороге появился Куракин. На плечах лежал снег, лицо раскраснелось от мороза.
— Макара на дворе Лариона нет. Ушёл вчера вечером. Сторож видел его с Семёном неделю назад. В комнате нашли обрывок купеческой бумаги и красную нить.
Он положил находки на стол. Нить была похожа на ту, которой перевязывали счёт. Но похожа не означало та же.
— Свидетель видел, что Макар передавал заказ? — спросила Василиса.
— Нет. Только встречу с Семёном.
— Значит, связь есть. Заказ ещё не доказан.
Пётр глянул на неё с раздражённым весельем.
— Теперь довольна?
— Теперь знаем больше.
— Всё равно утром Фёдору отдам.
— Утром.
Он рассмеялся.
— Учишься торговаться.
— Учусь откладывать ваши решения.
— Опасное ремесло.
— Начала замечать.
Пётр забрал шапку.
— Утром пришлёшь всё Фёдору Юрьевичу: Семёна, купца, приказчика и бумаги. Лопухину велеть явиться самому. Не приедет — тогда привезут.
Он ушёл так же быстро, как появился.
Меншиков задержался у раскрытого тюка.
— Государыня всё-таки оставит камку?
— Она теперь вещественное доказательство царского нетерпения.
— Это записывать?
Роман поднял голову.
— Нет, — одновременно ответили Василиса и Аксинья.
Меншиков усмехнулся и последовал за Петром.
* * *
Двор постепенно затих. Троих мужчин разместили в разных помещениях, у дверей поставили караульных — без цепей. В кладовой лежали семь закрытых тюков и один раскрытый; синяя камка мерцала в полумраке.
Аграфена Никитична задержалась на крыльце. Служанка уже подала шубу, священник ждал в санях, спрятав руки в рукава.
— Для первого раза вышло неплохо, — сказала она.
— Какого первого раза?
— Государь согласился не отдавать людей Фёдору Юрьевичу до утра.
— Утром всё равно отдаст.
— При Петре Алексеевиче утро бывает большим сроком.
— Вы разочарованы?
— Нет. Теперь знаю, что новая Евдокия не станет платить только ради тишины.
— До болезни я бы заплатила?
Аграфена поправила застёжку шубы.
— Позвали бы батюшку. Батюшка позвал бы брата. Брат заплатил бы купцу, забрал часть товара и объяснил, что спас честь семьи.
— А я?
— Поблагодарили бы родню.
Ни злорадства, ни удовольствия от чужой слабости — только опыт.
— Вы не любили меня.
— Жалела.
Это оказалось хуже ненависти.
— За что?
— Вы думали: если не смотреть на борьбу, она пройдёт мимо ваших палат.
Аграфена спустилась на ступень.
— Теперь смотрите.
— И стали опасаться?
Трифонова обернулась.
— Пока присматриваюсь.
Она села в сани. Полозья заскрипели по снегу.
Аграфена Никитична не назвала себя ни союзницей, ни врагом. Почти не солгала — и всё же сама решила, какую часть правды позволить Василисе увидеть.
Куракин ждал в малой палате. Доску для тавлей уже убрали, но на столе лежали его бумаги. Борис стоял у окна и пальцем стирал полоску растаявшего льда.
— Вы поспешили с Нарышкиными, — сказала Василиса.
— Аграфена связана с их домом.
— Она связана с половиной Москвы.
— Знала о заказе и позволила товару приехать.
— Да.
— Этого мало?
— Для доверия ей — мало. Для обвинения Льва Кирилловича — тоже.
— При дворе тот, кто позволяет, иногда опаснее исполнителя.
— Тогда надо понять, ради чего позволял.
— Вы ей верите?
— Нет.
— Зачем защищаете?
— Я защищаю разницу между тем, что известно, и тем, что удобно заключить.
Борис прошёл к столу.
— Факты без вывода ничего не значат.
— Значат. Особенно когда вывод приготовили раньше фактов.
Он замолчал. Аграфена была ему неприятна. Связь с Нарышкиными делала картину ясной: Нарышкины подталкивают Лопухиных к позору, Куракин разоблачает их и доказывает царице собственную пользу. Красиво — и потому опасно.
— Вы считаете, я хотел обвинить Льва Кирилловича ради собственного положения?
— Думаю, вам понравилась схема, в которой всё уже понятно.
— А если она верна?
— Тогда найдём подтверждение.
— И что сделаете?
— Поговорю с ним.
— Он рассмеётся.
— Это не запрещено.
Куракин сел.
— Вы неудобная родственница.
— Вы неудобный помощник.
— Значит, пока подходим.
Это не было дружбой — всего лишь первый спор, после которого никто не хлопнул дверью окончательно.
Роман постучал и вошёл. В руках у него был лист без печати — тонкая бумага, словно вырванная из дешёвой тетради. Почерк мелкий, старательно изменённый: одни буквы растянуты, другие прижаты друг к другу.
— Нашли между копией земельной челобитной и выпиской о поручительстве, — сказал подьячий. — Андрей Васильев клянётся, что прежде листа не видел.
Куракин взял бумагу, прочитал первые строки — и лицо изменилось.
— Дайте мне.
Вверху стояло: «О состоянии великой государыни Евдокии Фёдоровны после тяжкой горячки».
Дальше шёл перечень: государыня не узнаёт людей, которых знала прежде; забывает события собственной жизни; задаёт странные вопросы; отказывается от привычной женской одежды; спорит с великим государем при свидетелях; вмешивается в дела мастеровых, военных и приказных людей; не проявляет прежней любви к родным; свободно разговаривает с чужими мужчинами и иноземцами. В конце следовал вывод: возможны повреждение разума, наваждение или действие нечистой силы.
Подписи не было. Только приписка: «О сём надлежит известить духовных и ближних государевых людей прежде, нежели вред умножится».
Василиса дочитала до конца и вернулась к началу.
Первый пункт был правдой. Второй тоже. Она действительно забывала собственную жизнь, потому что никогда её не проживала. Задавала вопросы, которые жена Петра не должна была задавать. Отказалась от кики после того, как булавка расцарапала висок. Спорила с мужем, ходила по мастерским, принимала Куракина без сестры, не доверяла родным.
Отдельно каждый поступок имел причину. Вместе они превращались в доказательство безумия.
Ложь была не в фактах, а в направлении, куда их сложили.
— Если лист хотели скрыть от меня, отчего он приехал в мои палаты? — спросила Василиса.
Куракин перевёл внимание на Романа, затем на дверь, за которой ждал Андрей Васильев.
— Значит, либо Андрей лжёт, либо кто-то хотел, чтобы вы увидели эту копию первой.
— Или хотел, чтобы я решила, будто увидела первой.
— Зачем?
— Напугать. Заставить оправдываться. Посмотреть, к кому побегу.
Роман осторожно вмешался:
— А могли подложить в папку князя Бориса Ивановича?
Куракин нахмурился:
— Могли. Бумаги переходили через три приказа. Потом их собирали у меня. Папку держали Андрей, два писца и мой человек.
— Значит, список ещё длиннее.
Донос не случайно попал ей в руки. Кто-то либо предупреждал её, либо хотел, чтобы она испугалась достаточно рано и достаточно заметно. Оба варианта были опасны.
Василиса снова прочитала приписку о духовных людях и вспомнила отца Димитрия. Если несколько священников решат, что после горячки в царице поселилось наваждение, одной исповеди может оказаться недостаточно. Димитрий сохранит тайну, но сам предупреждал: если её действия покажутся опасными для веры или Алексея, выступит против неё. Не потому, что предаст, — потому что считает это обязанностью.
Достаточно убедить его, что женщина с лицом Евдокии губит царевича. Тогда её перестанут слушать. Распоряжения объявят следствием повреждённого разума, людей, которых она приблизила, разгонят, Алексея передадут под надзор тех, кто давно хотел поставить возле него собственных служителей. Её запрут для лечения или увезут подальше от двора. Для этого даже не требовалось произносить слово «монастырь».
Василисе стало холодно, хотя в печи продолжали потрескивать поленья.
Она знала, что не сошла с ума. Но у неё не было ни одного доказательства, способного объяснить правду. Нельзя привести свидетеля из Петербурга, показать паспорт, позвать мать. Нельзя рассказать Петру о реке, трёх столетиях и настоящей Евдокии, не рискуя получить именно тот вывод, который предлагал анонимный лист.
Пальцы оставались спокойными. Это испугало сильнее дрожи.
— Отец Димитрий должен увидеть лист прежде, чем ему принесут чужой пересказ. Утром пошлите за ним.
Аксинья уже потянулась к колокольчику, но задержала руку:
— Скажем, зачем зовёте?
— Что нашлась бумага о моей болезни и духовных людях. Больше ничего.
— Попросите подтвердить, что вы в своём уме? — спросил Куракин.
— Нет.
Получилось резче, чем она хотела, и Василиса уже спокойнее продолжила:
— Духовник не лекарь и не свидетель для удобного решения. Он скажет только то, что видел сам. Или не скажет ничего.
— Тогда зачем показывать?
— Чтобы неизвестный человек не объяснил ему первым, что со мной происходит.
Куракин принял ответ, хотя полностью не согласился.
— Это, вероятно, не единственный лист.
— Почему?
— Нет обращения и имени получателя. Такой текст можно вложить в разные письма.
— Кому?
— Патриаршим людям. Нарышкиным. Ромодановскому. Прасковье Фёдоровне.
— Петру?
Борис покачал головой.
— Ему понесут не первым. Если один человек назовёт жену безумной, государь разозлится на человека. Если несколько уважаемых людей в разных местах начнут выражать одинаковую тревогу, он станет смотреть на вас.
Пётр уже смотрел. Проверял память, спрашивал, кто приходил после болезни, велел Меншикову выяснить, откуда у жены новые мысли. Донос не создавал его подозрение — только давал ему удобное имя.
— Кто мог знать всё перечисленное?
Куракин не стал выдавать готовый список. Взял чистый лист и возле каждого пункта начал отмечать, где сведения могли услышать. Забытые лица знали служанки и родня. О кике — женщины двора и гости Лефорта. Спор с Петром видели мастера, офицеры и люди Немецкой слободы. О бумагах знали Куракин, Роман, подьячие, Лопухины и люди Прасковьи.
Автор собирал сведения из нескольких мест. Или получал их от человека, который ходил между ними.
— Андрей Васильев? — спросила Василиса.
— Клянётся, что бумагу подложили.
— Верите?
Куракин не торопился отвечать.
— Не знаю.
— Хорошо.
Он уже учился не превращать первое подозрение в приговор.
Роман открыл чистую страницу.
— Записывать?
— Да.
— В книгу прошений?
— Нет. Отдельно.
— Как назвать?
Василиса посмотрела на тюки. Утром кто-то попытался купить ткани её именем. К вечеру другой человек начал доказывать, что женщина, носящая это имя, больше не вправе отвечать за собственные поступки.
— «Роспись известий о болезни государыни».
Роман обмакнул перо.
— Первое известие?
— Лист без подписи. Утверждается, будто после горячки государыня находится не в своём разуме.
Перо заскрипело.
Аксинья подошла ближе к столу.
— Матушка, пока станете искать, лист разойдётся.
— Он уже разошёлся. Или для него заранее приготовили несколько дорог.
— Тогда чем остановите?
Василиса снова прочитала донос. Остановить его она не могла. Начнёт оправдываться — люди услышат только страх. Станет доказывать, что узнаёт родственников, ей приведут нового человека, которого она не знает. Наденет кику — завтра обвинят в том, что притворяется прежней Евдокией. Замолчит — молчание объявят признанием.
— Искать всё равно будем: кто переписывал, кому понесли, откуда взялся каждый пункт. А пока закончим то, что начали.
— Ткани? — спросил Куракин.
— Мастеров. Проверку учеников. Бумаги, поданные от моего имени. Всё, где можно получить подтверждённый результат.
Борис нахмурился.
— Хотите доказать, что разумны, полезными делами?
— Нет. Если начну доказывать, что не безумна, соглашусь с теми, кто решил меня судить.
— Полезное дело тоже могут объявить плодом больного разума.
— Могут.
— Тогда зачем?
Василиса не ответила сразу. Уверенность первого порыва уже исчезла. Два испытанных ученика, несколько листов, обнаруженный ложный заказ, муж, которому она была интересна, но который всё ещё мог решить, что странности жены стали опасными, — слишком хрупкие вещи.
— Потому что другого у меня пока нет. Чем больше людей видят, что именно изменилось и к чему это привело, тем труднее будет уничтожить всё одним словом.
— Труднее не значит невозможно.
— Знаю.
Теперь ответ был честным.
— Роман, отдельно запиши, где лежат копии черновой памяти об испытании мастеров.
— У государя и генерала Гордона.
— Завтра узнаем, прочли ли.
— А этот лист?
Василиса разгладила бумагу ладонью. Хотелось бросить её в огонь.
Вместо этого она передала лист Роману.
— Снять точную копию. Найденный лист положить отдельно и опечатать. Записать каждого, кто к нему прикоснётся.
— Даже вас?
— Особенно меня.
Аксинья передвинула чернильницу подальше от края стола:
— Своё имя в книгу тоже поставите?
Василиса снова посмотрела на строку вверху: «О состоянии великой государыни Евдокии Фёдоровны».
Этим именем родня просила должности. Купцы отпускали товар в долг. Пётр называл её Дуней. Алексей — матерью. Теперь неизвестный человек пытался доказать, что женщина, носящая это имя, больше не имеет права говорить от него.
— Поставлю, — сказала Василиса. — Я первой прочитала.
Роман записал: «Лист принят государыней Евдокией Фёдоровной».
Чернила легли на бумагу.
Утром чужие люди попытались потратить имя Евдокии. К вечеру начали отнимать у неё право им распоряжаться.
Теперь Василисе предстояло выяснить, сколько стоит вернуть собственное имя женщине, которая получила его вместе с чужой жизнью.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Чистые руки
Отец Димитрий приехал наутро. Анонимный лист он прочитал дважды, не перекрестил бумагу, не отодвинул её с отвращением и не спросил, кто мог написать подобное. Только разгладил загнувшийся угол и положил лист перед собой.
— Кто ещё видел?
— Аксинья Тимофеевна, Роман Хлебников, Куракин. И человек, среди бумаг которого лист нашли.
— Государь?
— Пока нет.
Димитрий поднял глаза.
— Почему?
— Не знаю, кому уже разослали другие списки. Не хочу прибежать к Петру первой и начать доказывать, что не безумна.
— Это верно.
Василиса невольно усмехнулась:
— Второй мужчина за неделю говорит мне это так, будто сильно удивлён.
— Не стану лишать вас редкого удовольствия.
Димитрий вернулся к доносу. В утреннем свете мелкий, нарочно изменённый почерк казался ещё неприятнее: автор брал настоящие поступки Василисы — она забыла родных, отказалась от прежних привычек, спорила с мужем — и аккуратно складывал их в одно объяснение.
К тому же разговаривала с иностранцами и вмешивалась в дела, которые автор считал неподобающими женщине.
— Вы можете сказать, что не считаете меня одержимой?
— Могу сказать, что во время исповеди не услышал от вас ни хулы на Бога, ни желания погубить людей.
— Только это?
— Только то, чему был свидетелем.
— А что я не опасна для Алексея?
Отец Димитрий помолчал.
— Пока не видел, чтобы вы желали ему зла.
— Звучит не слишком убедительно.
— Потому что вы просите меня не о свидетельстве. О защите.
В голосе Димитрия не было жестокости, и от этого сказанное резало сильнее.
— Мне нужна защита.
— Знаю. Но если я стану объявлять разумным всякого, кто доверил мне тайну, моё слово быстро перестанет чего-нибудь стоить.
Василиса подошла к окну. Во дворе Мавра гонялась за Алексеем, который решил проверить, способен ли деревянный конь перескочить через настоящую ступеньку. Конь, судя по очередному падению, был не способен; Алексей с выводом пока не соглашался.
— Что вы сделаете, если такой лист принесут вам?
— Скажу, что уже видел его.
— И?
— Спрошу, откуда принесший получил список.
— А обо мне?
— Отвечу только на то, что видел сам.
— Этого мало.
— Сейчас мало.
Отец Димитрий сложил бумагу.
— Не пытайтесь доказать здоровье души мастерскими, книгами и пойманными ворами. Полезный человек тоже способен тяжко заблуждаться.
— Значит, результаты ничего не изменят?
— Изменят ваше положение при дворе. Не состояние души.
— При дворе мне пока угрожают раньше.
— Потому занимайтесь двором.
Он передал ей лист.
— Но не обманывайте себя. Можно отмыть руки и всё равно сотворить неправое.
— А грязные руки?
Димитрий взглянул внимательнее.
— Полагаю, вы уже придумали, зачем спросили.
— Пока нет.
— Значит, продолжим, когда придумаете.
Перед уходом он задержался у двери.
— Не скрывайте бумагу от государя слишком долго.
— Почему?
— Если узнает от другого, станет проверять не того, кто писал. Вас.
Пётр уже проверял, и Василиса лишь кивнула. За семь недель Москва успела трижды сменить цвет: сначала снег осел, посерел и покрылся твёрдой коркой; потом с крыш закапало, улицы превратились в вязкие канавы, а лошади начали проваливаться в размокшую землю почти по бабки. К концу апреля солнце подсушило кремлёвские дворы, на склонах показалась прошлогодняя трава, и над городом поплыл запах дыма, талой воды и навоза. Василиса теперь измеряла время не числами, а делами: утром ехала в мастерские, днём разбирала челобитные, вечером пыталась понять, кто переписывает донос и куда уходят новые списки.
На третий день Василиса всё-таки показала первый лист Петру. Он прочитал его стоя, дважды вернулся к строке о повреждении разума, потребовал назвать каждого, кто держал бумагу в руках, и велел Ромодановскому искать переписчика.
Ни безумной Василису не назвал, ни защищать не обещал.
— Узнаю, кто пишет, — сказал он. — А ты не давай ему новых причин.
— Для него причиной стало уже то, что я задаю вопросы.
— Значит, спрашивай так, чтобы ответы были полезнее слухов.
С тех пор новые причины появлялись быстрее, чем находился автор. Евдокия Фёдоровна разговаривает с иностранцами без должного страха. Приказывает мужчинам. Проверяет воинские вещи, не подобающие женскому разуму. Ходит в слишком простом уборе.
Отказывает кровной родне. Отец Димитрий дважды присылал записки: при патриаршем дворе уже спрашивали, насколько изменилась государыня после горячки. Ромодановский нашёл двух переписчиков. Оба получили готовый текст от разных людей. Один через служителя боярского дома.
Другой от подьячего, который клялся, что лишь передал сложенную бумагу. Кто-то собирал слухи из нескольких мест и превращал их в единую историю. Пётр появлялся то каждый день, то исчезал на неделю. Иногда приезжал в Кремль поздно вечером, ел стоя, задавал десять вопросов подряд и уезжал прежде, чем Василиса успевала задать один собственный. Иногда оставался.
Тогда Алексей забирался к отцу на колени, Пётр рассказывал о крепостях, пушках и кораблях, а Василиса сидела напротив и старалась не думать, в каком доме он проведёт следующую ночь. Об Анне они почти не говорили. Молчание не означало, что её не существовало. Просто некоторые стены лучше держались, пока по ним не били. Правила испытания учеников Пётр утвердил с третьего раза.
Первый лист перечеркнул почти целиком. Во втором велел убрать объяснения, названные им «соплями вокруг дела». На третьем приписал собственной рукой: «Испытать охотников. Прежнего жалованья не отнимать». Добровольцев нашлось мало.
Потом Корнелис получил пять рублей сверх платы за работу Матвея. После этого мастера начали спорить не о том, следует ли участвовать, а о том, чья очередь наступит раньше. Деньги объясняли замысел быстрее переводчиков. Роман Хлебников завёл две книги. В первой сохранялись противоречия: кого мастер называл учеником, кого помощником, сколько времени человек действительно работал и что умел делать без подсказки.
Во вторую результат попадал только после проверки. Это предложил Гордон.
— Командиру нужно одно число, — сказал он. — Но до него следует сохранить все неправильные.
Головин добавил другой вопрос:
— Где это будет служить?
Деревянное соединение проверяли нагрузкой. Пружину вставляли в настоящий ружейный замок. Сапоги отдавали солдату, а не любовались ими на столе. Через месяц вернулся Фрол, помощник оружейника, сломавший металл на первом испытании. Из трёх новых пружин одна работала хорошо, одна оказалась слишком мягкой, третья треснула.
— Результат есть, — сказал Гордон. — Надёжности нет.
Мастеру выдали половину обещанной прибавки, а Фролу Пётр дал рубль за единственную годную пружину. Через две недели ученик изготовил уже две исправные из трёх, и даже самые недовольные мастера начали относиться к книге серьёзнее. Не все, но достаточно, чтобы спорить теперь приходилось о результате, а не о самой проверке.
Василиса не могла заставить Москву молчать. Поэтому продолжала работать. Слух бежал быстрее результата. Зато результат оставлял после себя вещь, человека или бумагу, которую можно было показать. Двадцать пятого апреля в Преображенском испытывали ружейные замки.
Утро выдалось тёплым. Двор подсох, хотя возле колодца ещё стояла бурая вода. На крышах кричали грачи. Под навес вынесли столы, инструменты и несколько мушкетов. Василиса приехала рано. Подол приходилось приподнимать над грязью, и Аксинья всю дорогу ворчала, что государыня не должна показывать сапоги посторонним мужчинам.
— Почему?
— Неприлично.
— У меня два сапога. Ничего неожиданного.
— Сегодня два сапога. Завтра скажут, что государыня в мужском платье ходит.
— Добавят в донос.
Аксинья перекрестилась.
— Не призывайте.
Пётр уже стоял возле дальнего стола. Рукава кафтана были закатаны, пальцы почернели от масла.
— Опоздала, — сказал он вместо приветствия.
— Испытание после первого часа.
— Солнце давно встало.
— Оно правил не читало.
Пётр усмехнулся и вернулся к оружию. Из первых трёх замков один работал исправно, второй заедал, а третий дал осечку. Гордон и Головин записали причины. Четвёртый поставили на старый мушкет. Солдат зарядил оружие, вышел к земляному валу и поднял ствол. Василиса просматривала записи Романа и потому сначала услышала звук.
Не выстрел. Резкий металлический треск, будто одновременно разбили глиняный горшок и ударили молотом по листу железа. Мушкет вырвало из рук солдата. Ствол разошёлся возле казённой части. Один осколок распорол стрелку предплечье. Второй ударил стоявшего рядом молодого офицера в плечо. Несколько человек бросились к раненым.
— Назад! — рявкнул Гордон.
Его голос перекрыл крики: сначала заняться живыми, до виновных доберутся потом. Василиса опустилась возле стрелка. Мужчина стоял на коленях и смотрел на собственную кровь так, будто она принадлежала другому. Алый поток быстро пропитывал рукав.
— Ложись.
Он не услышал. Василиса толкнула его на сложенную у стены парусину.
— Чистое полотно!
Кто-то протянул промасленную ветошь.
— Не это.
Роман сорвал льняную обмотку с сумки. Василиса сложила ткань в несколько слоёв и прижала к ране. Солдат дёрнулся.
— Руками держи. Сильно.
Он положил ладонь поверх полотна. Пальцы дрожали, давление сразу ослабло.
— Обеими руками.
Кровь проступила сквозь ткань. Василиса положила сверху второй слой, не убирая первого.
— Верёвку! — крикнул кто-то. — Перетянуть руку!
— Пока не надо. Давить сильнее.
Гордон занимался офицером. Тот лежал оглушённый, но дышал. Осколок из плеча генерал не трогал.
— Лекарь вынет. Сейчас закрепить и не шевелить.
Пётр стоял рядом, белый от ярости.
— Кто зарядил?
— Потом, — отрезал Гордон.
Стрелок начал дрожать.
— Мне холодно.
На дворе было тепло.
— Кафтан сюда, — сказала Василиса.
Головин накрыл его солдатским кафтаном.
— Смотри на меня. Как зовут?
— Онисим.
— Где находишься?
— В Преображенском.
— Кто государь?
Онисим попытался улыбнуться.
— Государей двое.
— Жить будет, — сказал Пётр. — Помнит.
Раненых перенесли в тёплую избу. Головин осмотрел остатки мушкета. Металл возле разрыва оказался тоньше, чем следовало.
— Всю партию проверить, — приказал Пётр. — И того, кто принимал.
Роман уже приготовил перо. Гордон добавил:
— По раненым коротко записать. Имя, рана, когда помогли, что сделали. Жив ли через день и через неделю.
Пётр поморщился:
— Скоро каждый чих в книгу попадёт.
— Только те, после которых люди умирают, — сказала Василиса.
У крыльца появился посланник из дома Льва Кирилловича Нарышкина. В руках он держал письмо и свёрток белого полотна. Писала Прасковья Фёдоровна Нарышкина, жена Льва Кирилловича. Приглашала Евдокию приехать после полудня. Упоминала окончание долгой зимы и писала, что хотела бы поговорить до рождения ребёнка, пока ещё может принимать гостей.
— Сегодня? — спросила Василиса.
Посланник поклонился:
— Сегодня, государыня.
Аксинья заглянула ей через плечо.
— Нельзя ехать.
— Почему?
— Вы вся в крови.
На рукаве темнело широкое пятно.
— Переоденусь.
— Волосы порохом пахнут.
— Вымоем.
— Голова после утра кружится.
— Немного.
— Значит, сильно.
Василиса посмотрела на посланника. Прасковья была на последнем сроке. Завтра могла уже никого не принять.
— Поедем.
Пётр вышел следом на крыльцо.
— Куда?
— К жене вашего дяди.
— Она скоро рожать станет.
— Потому и зовёт сейчас.
Он посмотрел на окровавленный рукав.
— В таком виде?
— Сегодня все очень наблюдательны.
Из избы выглянул Гордон.
— Онисим спрашивает, получит ли новый кафтан.
— Получит, — сказала Василиса. — И рубль на лечение.
— За что рубль? — спросил Пётр.
— За рану, испорченную одежду и то, что испытание проводили по вашему приказу.
— Не по моему приказу ствол дурно отлили.
— Но из-за вашего приказа он выстрелил именно сегодня.
Пётр посмотрел на неё.
— Дай рубль.
Пётр не согласился с рассуждением — просто закончил спор. Руки отмывались хуже одежды. Кровь забилась под ногти и в мелкие складки кожи. Аксинья тёрла их щёткой так яростно, будто обвиняла пальцы в неприличном поведении.
— Больно.
— Кровь чужая.
— От этого она не становится крепче.
— В Нарышкинском доме увидят.
— Там женщина собирается рожать. Полагаю, кровь никого не удивит.
— На руках царицы удивит.
После умывания Василиса надела тёмно-вишнёвый сарафан и лёгкую шубу. Волосы спрятали под мягкое покрывало. От кики она отказалась. Аксинья спорила недолго. За семь недель усвоила, что постоянный спор делает отказ государыни заметнее самого головного убора. Дом Льва Кирилловича занимал большой двор за кремлёвскими стенами. Передние палаты были каменными, жилые помещения и переходы деревянными. Во дворе грели воду в двух котлах. У стены стояла новая колыбель, прикрытая тканью. Навстречу вышел хозяин.
Лев Кириллович был без шапки. Кафтан застегнул неровно, пропустив одну пуговицу. Для человека, обычно замечавшего каждую складку на чужом рукаве, это означало страх.
— Государыня.
— Прасковья Фёдоровна здорова?
— С ночи недомогает. Бабы говорят, ещё не время.
По его лицу было видно: словам баб он не верил.
— Почему не отменили приглашение?
— Она не позволила.
Конечно. Отменить визит Евдокии означало к вечеру породить десяток объяснений: Нарышкины побоялись принять Лопухину, Лопухина отказалась приехать, две царицы поссорились. Даже родам при дворе приходилось учитывать слухи.
Лев остановился возле двери в женскую половину. Дальше ему было нельзя.
— Когда всё закончится, сообщите.
Не приказал. Попросил. Василиса впервые увидела в нём не главу Нарышкиных и дядю Петра. Мужа, которого не пускали туда, где могла умереть его жена. В женских покоях было жарко.
Печи топили с ночи. Окна закрыли, щели заложили тканью. В воздухе смешались запахи воска, горячей воды, женского пота, трав и ладана. Навстречу вышла Аграфена Трифонова. Рукава тёмного платья были закатаны. На поясе висела связка ключей.
— Государыня всё-таки приехала.
— Вы сомневались?
— После Преображенского могли остаться при государе.
Весть уже дошла.
— Откуда знаете?
— Один раненый приходится племянником женщине, которая служила в моём доме.
Аграфена не управляла всей Москвой. Она просто всегда знала человека, знакомого с другим человеком.
— Как Прасковья Фёдоровна?
Из соседней комнаты донёсся короткий стон. Трифонова подняла бровь.
— Уверяет, что здорова.
В покоях находились женщины из нескольких домов. Старшая родственница Прасковьи сидела у икон и перебирала чётки. Ксения Куракина раскладывала на столе светлое полотно. Служанки носили воду. Возле стены ждала молодая кормилица, выбранная заранее на случай, если мать не сможет кормить младенца.
У печи распоряжалась повитуха. Марфа Митрофанова была невысокой крепкой женщиной лет пятидесяти. Седые волосы спрятаны под простым платом, рукава закатаны. Руки широкие, ногти короткие, под ними темнели следы работы. Молодая помощница Палашка бегала между комнатами с тазом.
— Куда поставить?
— Под лавку, — сказала Марфа.
— Там уже два.
— Тогда не ставь на проходе.
Палашка замерла, не понимая, где находится место между лавкой и проходом. Прасковья Нарышкина сидела в дальней комнате. Подушки за спиной уложили слишком высоко. Лицо раскраснелось от жара, волосы лежали на плечах. Она попыталась подняться.
— Государыня.
— Сидите.
— Лев потом скажет, что я заманила царицу в родильную палату.
— Сейчас он рад, что вы вообще разговариваете.
Прасковья улыбнулась, но почти сразу вцепилась пальцами в край подушки. Несколько секунд дышала часто, глядя в одну точку, и только когда боль отпустила, разжала ткань.
— Вот, — сказала Марфа от двери. — А говорит, не рожает.
— Рано, — упрямо ответила Прасковья.
— Ребёнок с вами числа не сверял.
— Давно так? — спросила Василиса.
— С ночи.
— Часто?
— Не считала.
Ксения вмешалась:
— Раньше было примерно через четверть часа. Теперь чаще.
Марфа посмотрела на неё неодобрительно.
— Молодая ещё роды считать.
— Для счёта возраст не нужен, — сказала Василиса.
Прасковья снова напряглась. На этот раз схватка длилась дольше. Когда боль отпустила, она закрыла глаза.
— Я уеду, — сказала Василиса. — Вам нужен покой.
— Не уезжайте.
— Буду мешать.
— Уедете сейчас, завтра скажут, что Нарышкины выставили вас из дома.
Аграфена не возразила. Прасковья правильно предсказала будущий слух. Но в её голосе звучала не только политика. Она боялась.
— Останусь в соседней комнате, — решила Василиса.
Роды продолжались весь день и всю ночь. Прасковья ходила, поддерживаемая женщинами, во время схваток цеплялась за полотенце, переброшенное через балку, опускалась на колени и снова вставала. Марфа не позволяла ей долго лежать. Массировала поясницу. Заставляла менять положение.
Не давала пить сильные настои неизвестного состава. Когда одна из родственниц предложила посадить роженицу над горячим отваром, Марфа выставила её за дверь.
— Сварить хотите?
Василиса держалась в стороне и наблюдала. Врачом она не была, родов никогда не принимала и знала лишь то, что когда-то запомнила из рассказов матери и случайных разговоров, которым прежде не придавала значения. Для родильной комнаты этих обрывков было ничтожно мало.
Марфа своё дело знала; мешала не она, а толпа вокруг роженицы. К ночи возле роженицы собралось столько женщин, что две служанки не могли пронести воду, не задевая чужие юбки. Одна родственница растирала Прасковье руки.
Другая поправляла подушки. Третья советовала вино. Четвёртая рассказывала, как сама рожала восемь лет назад.
— Зачем здесь столько людей? — спросила Василиса.
— Родня, — ответила Марфа.
— Помогают?
— Молятся.
— Для молитвы есть соседняя комната.
Старшая родственница возмущённо подняла голову. Прасковья застонала. Василиса пока не стала спорить. Ещё не наступил момент, когда порядок был важнее родового самолюбия. Перед рассветом Прасковья обессилела.
Она сидела на низкой скамье, положив голову Ксении на плечо.
— Скоро, — сказала Марфа.
— Вы это три часа говорите, — прошептала роженица.
— Теперь вправду.
Новая схватка согнула Прасковью, и та закричала — без всякой придворной сдержанности, глубоким, почти животным голосом, от которого у Василисы сжалось всё внутри. Мать рассказывала о родах спокойно. Терминами, цифрами, иногда смешными историями с дежурств.
Ни один рассказ не передавал этот звук. Марфа опустилась перед роженицей.
— Теперь. Не прежде. Теперь тужься.
Комната наполнилась тяжёлым дыханием, командами и молитвами. Василиса отошла к стене. Не вмешивалась. Только следила, чтобы никто не мешал. Ребёнок родился на рассвете двадцать шестого апреля.
Сначала показалась тёмная мокрая головка, следом плечи, и тело выскользнуло в руки Марфы. Все ждали крика, но мальчик молчал, и на несколько мгновений даже молитвы оборвались.
Марфа очистила ему рот и нос, растёрла спину.
— Дыши, маленький.
Мальчик наконец вздрогнул, хрипло втянул воздух и закричал. Женщины почти одновременно перекрестились, Ксения расплакалась, а Прасковья откинулась на подушки, то смеясь, то плача.
— Сын?
— Сын.
Одно слово мгновенно изменило смысл всей ночи: у Льва Кирилловича появился наследник, у Нарышкиных — ещё один мальчик. Марфа перевязала пуповину чистой нитью и перерезала ножом, который заранее обдали кипятком. Не Василиса приказала.
У старого ремесла были собственные правила чистоты. Просто они не всегда соединялись в один порядок. Младенца завернули и поднесли матери. Прасковья поцеловала его в лоб.
— Александр.
Василиса замерла. Александр Львович Нарышкин. История пока шла знакомой дорогой. Значит, Прасковья должна была остаться жива. Мысль успокоила её на несколько секунд.
Потом Василиса увидела кровь. После родов её ждали, поэтому поначалу никто не испугался: под Прасковью подкладывали тёмное полотно и быстро уносили промокшее, Марфа занималась последом, Палашка заворачивала младенца, родственницы теснились у колыбели. После короткой тревоги из-за молчавшего ребёнка комната снова наполнилась голосами.
Поздравления уже звучали со всех сторон, кто-то побежал сообщать Льву Кирилловичу о сыне. На этом фоне неподвижность Прасковьи сперва казалась обычной усталостью, пока Василиса не увидела её лицо: не просто бледное после тяжёлой ночи, а белое до синевы вокруг губ. По вискам стекал холодный пот.
— Мне холодно, — сказала она.
— Печь жаркая, — отозвалась одна из женщин. — Сейчас пройдёт.
Василиса подошла и коснулась её руки. Кожа была холодной и влажной.
— Прасковья Фёдоровна, посмотрите на меня.
Женщина открыла глаза не сразу.
— Пить.
Служанка уже подносила чашу с вином. Василиса перехватила её.
— Подождите.
— Ей силы нужны.
— Марфа!
Повитуха обернулась. Василиса указала на расползающееся под роженицей пятно.
— Сколько полотен унесли?
— Не считали.
— Принесите обратно.
Старшая родственница возмутилась:
— Зачем грязь в комнату?
— Чтобы увидеть, становится крови меньше или больше.
— После родов её всегда много.
— Сколько?
Никто не ответил. Прасковья дышала часто и неглубоко. Пульс на запястье был быстрым и едва ощутимым. Мама называла это просто: человек ещё разговаривает, а тело уже падает в пропасть.
— Все, кто не помогает, выйдите, — сказала Василиса.
Никто не двинулся.
— Мы родня, — произнесла старшая женщина.
— Тогда не мешайте ей жить.
Аграфена первой открыла дверь.
— Вы слышали государыню.
Через минуту в комнате остались Марфа, Палашка, Ксения, Аграфена, Аксинья и две крепкие служанки.
— Светлое полотно, — распорядилась Василиса. — Использованное пока не уносить, складывать отдельно.
— Будете кровь считать? — спросила Аграфена.
— Хотя бы увидим, уменьшается ли она.
Василиса спросила Марфу:
— Послед вышел?
— Вышел.
— Целый?
Повитуха нахмурилась.
— Целый.
— Уверены?
— Я не первый вижу.
— Верю.
Василиса попыталась вытащить из памяти слова матери. Когда-то та сжала кулак и объяснила: после родов матка должна сжаться и стать плотной. Если остаётся мягкой, кровотечение может продолжаться. Тогда Василиса слушала вполуха. Теперь от обрывка разговора могла зависеть чужая жизнь.
— Под животом должно стать твёрдо, — сказала она. — Как сжатый кулак. Так?
Марфа замерла. Посмотрела на неё.
— Откуда знаете?
— Мать рассказывала. Я могла запомнить неверно.
Вот теперь решение принадлежало повитухе. Марфа положила ладонь на низ живота роженицы и надавила. Прасковья застонала. Из неё хлынула новая кровь. Ксения вскрикнула.
Лицо Марфы изменилось.
— Мягко. Не собралась.
— Что вы делаете в таком случае?
Марфа уже закатывала рукава выше.
— Живот обминаю. Сгустки выгоняю. Дитя к груди кладу.
— Делайте.
— Я и без вас знаю.
— Поэтому спрашиваю вас, а не лезу сама.
Обида исчезла. Осталась работа. Марфа начала сильно растирать низ живота. Прасковья закричала и попыталась оттолкнуть её.
— Больно!
— Знаю, голубушка.
— Перестань!
— Не перестану.
Вышли тёмные сгустки. Кровь усилилась. Палашка испугалась:
— Больше стало!
— Потому что сгустки выходят, — бросила Марфа. — Ребёнка сюда.
Младенца поднесли матери. Прасковья едва держала голову. Ксения и Аксинья поддержали её. Мальчик плакал, отворачивался, не понимал, чего от него хотят. Марфа помогла приложить его к груди.
— Соси. Матери помогай.
Прасковья застонала.
— Уберите его.
— Пока нет.
Служанки принесли корзину с использованным полотном: семь кусков, три из них промокли почти полностью. У Василисы похолодело под рёбрами. Она не знала объёма.
Зато перед ней была сама женщина — её сознание, дыхание, кожа, едва ощутимый пульс.
— Укрыть. Огонь поддерживать. Новое полотно не уносить.
Палашка схватила чистую ткань руками, которыми только что перебирала грязные куски.
— Стой. Сначала руки.
— Я утром мыла.
— После этого брала кровь и полотно.
— Сейчас не до рук, — бросила Марфа.
— Если она не будет касаться роженицы, пусть несёт воду. Если будет, сначала вымоет.
Василиса подошла к тазу первой. Вымыла руки с мылом, прошлась тканью под ногтями и только потом отступила. Чистота должна была начинаться с того, кто её требует. Марфа раздражённо выдохнула. Но вымыла руки.
Затем Марфа заставила Палашку сделать то же. Дальше работали почти без разговоров: повитуха продолжала массаж, младенец сосал, Аксинья меняла светлое полотно и складывала использованное так, чтобы каждое пятно оставалось на виду.
Ксения не позволяла Прасковье закрывать глаза. Аграфена следила, чтобы в комнату не вернулась толпа. Через несколько минут под рукой Марфы собралось плотное округлое напряжение. Кровь всё ещё шла. Но уже не пропитывала ткань сразу.
— Твёрдо стало, — сказала Марфа.
Она взяла ладонь Василисы и положила поверх ткани.
— Вот. Теперь знаете.
— Теперь знаю, как должно быть на ощупь.
— Рукой знать полезнее, чем словами.
Василиса не стала спорить. Прасковья оставалась белой и слабой, временами теряла нить разговора. Под голени подложили свёрнутое одеяло, сверху укрыли другим, заранее нагретым возле печи. Когда она снова смогла уверенно глотать, Ксения начала давать ей тёплую воду с мёдом — не вино и не целую чашу сразу, а понемногу.
По два глотка, после которых Прасковья должна была назвать своё имя и имя ребёнка.
— Прасковья.
— А сын?
— Александр.
— Ещё глоток.
Новое полотно оставалось почти чистым. Марфа опустилась на табурет. Её руки дрожали от усталости.
— Кажется, удержали.
— Она будет жить? — спросила Ксения.
Повитуха посмотрела на Прасковью.
— Сейчас кровь меньше. Остальное одному Богу известно.
Ответ был честнее любого обещания. История знала, что Прасковья выживет, но история не стояла у постели, не прижимала кровь, не выгоняла толпу и не заставляла людей мыть руки.
Льву Кирилловичу сообщили о рождении сына сразу. О кровотечении почти час молчали. Мужчины в передней уже поднимали кубки за младенца, когда Аграфена вышла и велела убрать вино. Нарышкин понял.
— Жива?
— Сейчас да.
— Что значит сейчас?
— То и значит.
Он попытался пройти к жене. Аграфена встала перед дверью.
— Нельзя.
— Это мой дом.
— Там сейчас её тело. Дом подождёт.
Лев сжал кулаки и послал гонца за Петром. Не за лекарем — тот уже ехал, — а за племянником.
В минуту страха род становился важнее должностей. Пётр приехал вместе с Гордоном. Генерал не успел переодеться после происшествия в Преображенском. На рукаве темнело бурое пятно крови.
— Сын? — спросил Пётр.
— Жив, — ответил Лев.
— Прасковья?
Нарышкин помедлил.
— Жива.
Пётр услышал разницу.
— Что случилось?
— Кровь. Много.
— Кто остановил?
Лев посмотрел на закрытую дверь.
— Евдокия заметила. Повитуха сделала.
— Что именно?
— Не знаю. Женщин выгнала. Полотна считать велела. Руки всем мыть. Ребёнка к матери принесли.
Он говорил так, будто перечислял обряды чужой веры. Пётр спросил Гордона:
— Почему помогло?
— Я не повивальная бабка.
— Утром двоих перевязывал.
— У них раны снаружи.
— А здесь?
Гордон посмотрел на дверь.
— Здесь мужчинам лучше дождаться женщин.
Пётр раздражённо прошёлся по палате.
— Она весь месяц книги заводит. Теперь и баб считать станет.
— Лучше считать живых, — сказал Гордон.
Дверь открылась. Вышла Аксинья. На переднике темнели пятна, волосы выбились из-под плата.
— Государыня сейчас выйдет.
— Почему не сейчас? — спросил Пётр.
— Руки моет.
Он моргнул.
— Опять?
— Велела всем мыть.
Гордон слегка усмехнулся.
— Разумно.
— Ты теперь со всем согласен?
— Я видел раненых, переживших клинок и умерших после грязной повязки.
Причины Гордон не знал, зато последствия видел слишком часто. Василиса вышла через несколько минут. Аксинья успела накинуть ей на волосы простой плат, но несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Рукава нижней рубахи были закатаны. На сарафане темнела кровь. Пётр осмотрел её с головы до ног.
— Ты цела?
Вопрос прозвучал неожиданно.
— Да.
— Почему вся в крови?
— Потому что её было много.
Лев Кириллович шагнул к ней и на несколько секунд потерял привычную придворную форму обращения. Перед Василисой стоял уже не глава Нарышкиных перед Лопухиной и не боярин перед царицей, а муж женщины, которая едва не умерла.
— Она будет жить?
— Кровь уменьшилась. Но Прасковья Фёдоровна потеряла много. Ей нужны тепло, покой и человек рядом, который заметит, если станет хуже.
— Лекарь говорит то же.
— Хорошо.
— Он приехал, когда всё уже закончилось.
— Ничего ещё не закончилось.
Следом вышла Марфа Митрофанова. Она вытерла руки о чистый передник и посмотрела на мужчин неодобрительно.
— Чего набились?
— Меня тоже выгонять станешь?
Марфа всмотрелась. Узнала царя. Поклонилась, но не настолько, чтобы забыть ответ.
— Роженице от государя сейчас пользы не больше, чем от прочих мужчин.
Гордон отвернулся, скрывая улыбку.
— Это твоя? — спросил Пётр Василису.
— Нет.
Марфа фыркнула:
— Я сама своя.
— Как зовут?
— Марфа Митрофанова.
— Жену Льва спасла?
— Пока рано говорить, что спасла. Все работали.
— Кто первый понял?
Марфа указала на Василису.
— Она увидела, что женщина белеет и кровь не убывает. Я проверила и делала.
Так было точнее. Лев Кириллович низко поклонился. Ни одного Нарышкина Василиса прежде не видела склонившимся перед ней так глубоко.
— Не забуду.
— Забудете.
Он выпрямился.
— Что?
— Через месяц останется удобная история. Одни скажут, что Прасковью спасла молитва. Другие, что Марфа. Третьи, что лекарь. Кто-нибудь решит, будто опасности вовсе не было.
Аграфена смотрела внимательно. Она лучше всех понимала, как меняются истории.
— Чего вы хотите? — спросил Лев.
— Записать сейчас. Кто был в комнате. Что произошло. Что делала Марфа. Когда кровь стала уменьшаться. Кто это видел.
— Для чего?
— Чтобы следующий тяжёлый случай не начался с того, что все снова будут спорить, много ли крови считается большой.
Пётр вздохнул:
— Книга.
— Пока один лист.
— Знаю я твои листы.
Гордон подошёл к столу.
— В полках после боя пишут о потерях.
— Здесь не война, — сказал Лев.
— Для вашей жены была.
Даже люди в передней притихли. Гордон продолжил:
— Запись должна быть короткой. Что случилось, что сделали, выжил ли человек.
Василиса посмотрела на него:
— Такую же заведёте для раненых?
— Уже начал.
Пётр покачал головой:
— Вас двоих нельзя оставлять возле бумаги.
— Оставьте возле людей, — сказала Василиса.
Он посмотрел на закрытую дверь.
— Что тебе нужно для баб?
— Пока немного. Собрать несколько опытных повитух из разных домов. Выслушать тяжёлые случаи. Узнать, что они делали и после чего женщины умирали.
Марфа нахмурилась:
— Бабы умирают по Божьей воле.
— Все умирают по Божьей воле. Но вы всё равно принимаете детей.
Повитуха промолчала.
— Хотите нас учить? — спросила она.
— Нет. Сначала хочу учиться у вас. А потом понять, чему вы можете научить молодых.
— Я писать не умею.
— Роман умеет. В родильную комнату входить не станет.
— Мужчина будет роды записывать?
— После. С ваших слов. Без того, чего женщина не пожелает рассказывать.
Марфа мысленно осмотрела подьячего, хотя Романа в доме не было.
— Молодых баб учить можно, — признала она. — Только половина дурные.
— Значит, начнём не с этой половины.
Пётр потёр лицо ладонью.
— Собери пять баб. Не всю Москву.
— Из разных домов.
— Из разных.
— И дайте это письменно.
Он прищурился:
— Опять.
— Иначе завтра скажут, будто я самовольно расспрашиваю женщин Нарышкиных о родах.
Лев Кириллович кашлянул. Пётр посмотрел на него.
— Напишешь, что жена и сын живы и что помогли им Евдокия Фёдоровна с Марфой.
Нарышкин помедлил. Потом кивнул:
— Напишу.
— А я разрешу собрать пять повитух и подготовить память о нескольких тяжёлых случаях, — продолжил Пётр. — Никаких приказов от своего имени.
— Не буду.
— И никаких обещаний, что после твоих вопросов женщины перестанут умирать.
Василиса посмотрела на дверь.
— Такого обещать нельзя.
Он услышал. Кивнул. Это не было учреждением нового дела. Только правом задать первые вопросы. Впервые Василиса получила его не ради пушек, мастеров или планов Петра.
Ради женщин, которых он никогда не увидит в родильной комнате. Прасковья пришла в себя ближе к полудню. Василису впустили одну. В комнате стало прохладнее. Свечи погасили, ставни немного приоткрыли. Рядом с кроватью стояла колыбель. Мальчик спал, сморщив нос.
Прасковья открыла глаза.
— Евдокия?
— Я.
— Значит, не умерла.
— Пока нет.
— Марфа сказала, вы запретили всем плакать.
— Они мешали.
— Моя тётка обиделась?
— Очень.
Прасковья слабо улыбнулась.
— Хорошо.
Она повернула голову к колыбели.
— Сын.
— Александр.
— Лев согласился?
— Полагаю, сейчас он согласится на любое имя.
Несколько секунд они молчали.
— Аграфена говорит, вы странные вещи делали.
— Полотна считала?
— И руки мыть заставили.
— Было.
— Ребёнка к груди положили, когда я почти ничего не понимала.
— Это Марфа.
— Но вы спросили.
Прасковья закрыла глаза.
— Я помню холод. Потом боль в животе. Думала, Марфа меня убьёт.
— Она думала обратное.
— Безумная увидела мою смерть раньше всех разумных.
Василиса вздрогнула.
— Вы слышали донос?
— В моём доме слышат многое.
— Верите?
Прасковья долго смотрела на неё.
— Когда умирала, мне было всё равно.
Она перевела взгляд на сына.
— Что вам нужно?
Вопрос прозвучал просто. Но за ним стоял долг Нарышкиных.
— Ничего для Лопухиных.
— Я и не собиралась.
— И ничего против Льва Кирилловича.
— Это уже сложнее.
— Тогда рассказывайте то, что видели, если снова скажут, будто после горячки я опасна.
— Я почти ничего не видела.
— Расскажите, что осталось живым.
Прасковья посмотрела на колыбель.
— Это могу.
У Василисы появилась не подруга. Не союзница во всех делах. Только первый голос в доме Нарышкиных, которому будет трудно сказать, что никакой опасности не было. Марфа собиралась уехать вечером. В холщовый мешок она сложила нож, нитки, деревянную ложку, пузырёк масла и связку сухих трав.
— Приходите ко мне через три дня, — сказала Василиса.
Повитуха посмотрела подозрительно:
— Зачем?
— Расскажете о тяжёлых родах.
— О сегодняшних уже всё видели.
— Не обо всех сегодняшних. О прежних.
— Мёртвым разговор не поможет.
— Живым может.
— Опять бумага.
— Вы помните каждую женщину, которую потеряли?
Марфа открыла рот. Закрыла.
— Почти.
— Сколько умерло в прошлом году?
— Не считала.
— Сколько истекли кровью?
— Были.
— Сколько начали гореть через несколько дней?
— Были.
— Вот и расскажете.
Марфа поправила мешок.
— После станете говорить, что мы дурные?
— Нет.
— Что грязные?
— Сегодня руки были грязные.
— Я работала.
— Поэтому и надо мыть их между грязной работой и чистой.
— Думаете, от грязи горячка?
Василиса не могла объяснить бактерии. Само слово ничего бы не изменило.
— Думаю, грязь женщине после родов не помогает.
Марфа фыркнула:
— Умно. Ни о чём.
— Зато спорить трудно.
Повитуха неожиданно улыбнулась.
— Приду. Ещё двух приведу.
Во двор вбежал запыхавшийся мужчина. Остановился у крыльца, не решаясь подняться.
— Марфа Митрофанова здесь?
— Здесь, — отозвалась она.
— На Яузе, у кожевника Савелия, жена родила. Кровь не останавливается. Баба велела вас звать.
Марфа уже перехватила мешок поудобнее, словно тело решило ехать раньше, чем она успела задать первый вопрос.
— Давно родила?
— До полудня.
Уже прошло несколько часов. Она сунула мешок под мышку.
— Сани!
Лев Кириллович немедленно велел дать лучших лошадей. Марфа спустилась по ступеням, но обернулась к Василисе:
— Вот вам ещё случай.
— Сначала женщину спасите.
— Коли дождалась.
Сани вылетели со двора. На следующий день Марфа пришла в Кремль одна. Василиса сидела за столом. Роман Хлебников переписывал свидетельства женщин, присутствовавших при родах Прасковьи. Возле печи Алексей строил крепость из деревянных дощечек. Мавра изображала осаду маленькой ложкой. Марфа не сняла шубу.
— Не дождалась, — сказала она.
Василиса сразу поняла.
— Когда умерла?
— До моего приезда. Баба говорит, кровь сперва шла не страшно. Потом женщина побелела и замолчала.
— Имя?
— Дарья. Жена кожевника Савелия.
— Сколько ей было лет?
— Может, двадцать. Может, меньше.
— Ребёнок?
— Жив.
Марфа подошла к столу. Роман поднял перо. Перед ним лежала первая запись: «Лета 7202, апреля в двадцать шестой день Прасковья Фёдоровна Нарышкина родила младенца мужского пола. После рождения последа открылась великая кровь…» Внизу должны были поставить:
«Мать жива. Младенец жив». Рядом лежала короткая бумага Льва Кирилловича с подписью и печатью. Два живых человека — ещё не победа и не доказательство нового порядка, только первая запись о женщине, которая осталась жива.
— Эту Дарью тоже писать? — спросил Роман.
— Писать.
— Мы её не видели.
— Поэтому так и напишем.
— Что именно?
Василиса продиктовала:
— «Дарья, жена кожевника Савелия. Родила сына. После родов открылась кровь. За Марфой Митрофановой послали спустя несколько часов. К её приезду женщина умерла. Что делали до приезда Марфы и когда впервые заметили опасность, надлежит узнать».
Роман записывал медленно. У печи деревянная крепость осталась недостроенной: Алексей поднял голову от дощечек.
— Кто умер?
Василиса посмотрела на сына.
— Женщина, которой не успели помочь.
— Почему?
— Потому что поздно поняли, насколько ей плохо.
— А теперь?
— Теперь запишем, чтобы в следующий раз заметили раньше.
Алексей подумал.
— Она оживёт?
— Нет.
Он опустил голову и вернулся к крепости. Деревянная стена упала под его рукой. Роман закончил строку.
— Как назвать весь лист?
Перед Василисой лежали две записи: одна женщина выжила, вторая умерла. Пока это не было ни учреждением, ни победной книгой — только памятью, которой не позволят исчезнуть вместе с телом.
— «Роспись тяжёлым родильным случаям».
— Длинно, — сказала Марфа.
— Пётр Алексеевич тоже так скажет.
— Тогда назовите короче.
— «Бабья книга»?
Марфа посмотрела с подозрением:
— Это государь придумал?
— Пока нет.
— Значит, не подсказывайте.
Роман вывел длинный заголовок, и на первой странице рядом оказались два коротких итога: «Жива» и «Умерла». Чистые руки не обещали победы.
Они только не позволяли смерти исчезнуть без имени и следа.
Pulsuz fraqment bitdi.