Kitabı oxu: «Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков»

Глава первая

Забытье — состояние, когда ты будто существуешь в собственном мире: в своём сознании, в своей тишине. И всё, что происходит за его пределами, теряет значение. Мысли живут отдельно от реальности, от той самой реальности, в которую порой страшнее всего возвращаться.

Но моё забытье не было ни покоем, ни облегчением. Скорее наоборот. Разум раз за разом прокручивал одну и ту же картину, ту, где я теряю контроль над собой.

Я не чувствовала тела, не приходила в сознание, и всё же продолжала существовать в этом внутреннем аду. Снова и снова меня уводили в Совет. Снова и снова зачитывали приговор — спокойным, ровным тоном, будто речь шла не о моей судьбе, а о сухом отчёте. И снова тьма брала верх. Она мягко, но неумолимо отодвигала меня в сторону, вытесняла из собственного тела, утягивала глубже, в свой холодный, мёртвый мир, где я переставала быть личностью.

Там не было Виолетты. Не было мыслей, сомнений, чувств. Там я была лишь оболочкой. Пустотой, в которую она вливалась без сопротивления. Я переставала быть собой и отдавалась её воле. Не потому, что хотела. Потому что была слишком слаба. Слаба, чтобы удержать контроль. Слаба, чтобы спорить с силой, древнее меня. И именно эта слабость снова и снова предавала меня.

Тьма всегда была рядом. Не как гость, а как неотъемлемая часть. Как тень, от которой невозможно избавиться, даже если стоишь в полной темноте. Как дыхание за спиной, которое чувствуешь даже в одиночестве. Она напоминала о себе в каждом приступе, в каждом срыве, в каждом моменте, когда я теряла почву под ногами. От неё нельзя было уйти, нельзя было спрятаться — ни во сне, ни в забытье, ни в самой глубине собственного сознания.

С ней следовало смириться. Принять её как неизбежность. Как вторую природу, которая всегда была рядом, просто ждала своего часа. Но принять, означало не просто согласиться. Это означало уступить. Позволить ей разрастись внутри, занять каждую клетку, вытеснить то, что ещё оставалось моим.

И всё же я цеплялась. Даже если эта борьба каждый раз оставляла меня истощённой, почти пустой. Даже если с каждым сопротивлением я становилась слабее, чем прежде.

И сама тьма не принимала меня такой — живой.

Она существовала там, где не бьётся сердце. Где нет тепла, нет сомнений, нет привязанностей. Где не болит и не тревожит. Где ничто не держит. Она царствовала в пространстве без дыхания и памяти, в мире, где чувства — слабость, а любовь — лишний груз.

А моё сердце всё ещё упрямо билось. Оно цеплялось за боль, за страх, за привязанности, за каждую рану и каждое воспоминание. За Деймона. За мастера Париса. За Александру. Даже за Кольта — несмотря на обиду. За всё, что делало меня живой. И пока оно стучало, я оставалась чужой для тьмы. Она ждала, когда этот стук стихнет. А я, держалась за него из последних сил.

Я прислушивалась к этим ударам — коротким, слабым, неровным. Каждый из них давался тяжело. Сердце работало через силу, через усталость, через чужое присутствие внутри. Но именно они держали меня здесь.

Упав в руки Деймона, я вцепилась в этот ритм, как утопающий хватается за поверхность воды. Его руки удерживали меня крепко, не давая рассыпаться, не давая окончательно раствориться в той пустоте, куда тянула тьма. И в этом объятии было больше, чем поддержка. Это было доказательство, что я ещё существую, что меня ещё можно удержать по эту сторону.

Мне хотелось остаться в этом мгновении, в этой хрупкой границе, где меня всё ещё держит чужая забота и собственное сердце, а не тьма. Потому что я чувствовала: стоит отпустить, и она примет меня. Уже навсегда.

Тьма — это энергия мёртвых. Она не появлялась извне. Она рождалась внутри меня. Тихо. Незаметно. Как холод, который сначала касается кожи, а затем проникает глубже, к костям. Она нарастала, сгущалась, набирая силу, выискивая трещину, через которую сможет вырваться наружу. Ей нужен был выход. Пространство. И если выхода не находилось, если я пыталась удержать её внутри, запереть, подавить, она начинала пожирать меня. Медленно. Мучительно. Изнутри. Сдавливая грудь, выжигая силы, лишая сна, лишая дыхания. Она не ненавидела меня. Она просто делала то, для чего существовала. А я была живой, и потому становилась для неё одновременно источником и препятствием.

Забытье, в которое тьма погрузила меня, не приносило покоя. Это не был сон. Не отдых. Не спасение. Это было вязкое, тяжёлое состояние, в котором мысли тонули, не достигая поверхности. Мне хотелось очнуться. Вдохнуть полной грудью. Резко, жадно, до боли в лёгких. Хотелось вынырнуть из-под давящей толщи, где каждый миг без воздуха кажется вечностью.

Но я не могла.

Тело ослабло настолько, что перестало подчиняться разуму. Я ощущала его где-то далеко, как чужую оболочку. Оно оставалось живым, сердце билось, дыхание едва заметно двигало грудную клетку, но между мной и этим телом пролегла пропасть. Я зависла на границе. Не здесь, и ещё не там. Между жизнью и чем-то иным.

Со мной остались только сожаления.

Я так мало сделала, ничего не исправила, ничего не добилась. Втянула в беду тех, кто был рядом, кто защищал меня, кто верил в меня больше, чем я сама.

Впервые в моей жизни появились те, кому я была небезразлична. Не из долга. Не из жалости. Не потому, что так положено. А по-настоящему. Те, кто тревожился обо мне. Кто смотрел не сквозь меня, а на меня. Кто вставал рядом, даже когда это было опасно.

Кроме Александры, у меня никогда никого не было. Никогда — так, чтобы чувствовать опору. Чтобы знать: если я упаду, меня подхватят. И именно тогда, когда у меня впервые появилось это, я не смогла их уберечь.

Внутри тянулся беззвучный крик, глухой, отчаянный, бесконечный. Он не вырывался наружу, но разрывал изнутри.

Я чувствовала себя крошечной и беспомощной перед этим миром. Миром дампиров, где мне так и не нашлось места. Словно я изначально была лишней деталью в чужом механизме.

Меня отправили в Совет дампиров потому, что я отличалась. Не вписывалась. Не была такой, как остальные. Я не предавала. Не убивала. Я просто была другой. Но в мире, где ценят порядок и предсказуемость, этого уже достаточно для приговора.

Для чего я им нужна?

Для изучения? Для опытов? Чтобы разобрать меня по частям, не моё тело, а мой дар, и понять, как он работает? Или… превратить меня в оружие?

Ответов не было. Только догадки. И страх.

Я вспоминала рассказы мастера Париса о членах Совета, об их жажде силы, о стремлении к бессмертию, которого они так и не достигли. Теперь у них была я. Их новый шанс. Но шанс на что — я не понимала.

Я почти ничего не знала о себе. Ни о своей силе, ни о природе тьмы, живущей во мне. Но одно становилось всё яснее: в одном живом теле нам с ней слишком тесно.

Без связи с вампиром я медленно угасала. Эта связь была не прихотью и не слабостью, а необходимостью, без которой я погибну. Он забирал мою тёмную энергию, пропускал её через себя, тем самым позволяя мне оставаться живой. Он принимал часть моей тьмы, и возвращал мне силы.

Он давно переступил грань жизни, как и сама тьма. Смерть для него не была концом, лишь иной формой существования. Он был цельным с тьмой, не сопротивлялся ей, не боролся с ней. Он принадлежал тому миру — древнему, холодному, чуждому живым, — миру, в который мне было ещё слишком рано уходить.

Эта связь давала мне опору, удерживала на поверхности, не позволяя утонуть в собственной тьме. Но теперь её не было.

Кольт — вампир, с которым я когда-то была связана, — ушёл. Он оставил меня одну. Забрал не только мой шанс на подобие нормальной жизни, но и сердце, которое я сама, добровольно, отдала ему.

Он отказался. Отверг меня. Решил, что мои чувства — следствие тёмной связи, что скрепляла и удерживала нас, а не нечто настоящее. Не выбор. Не любовь.

И теперь я стояла перед собственной тьмой, без защиты, без опоры. Я чувствовала её взгляд. Холодный. Выжидающий. Она проверяла, удержусь ли я среди живых… или всё-таки сорвусь в бездну, туда, к мёртвым.

Впервые за всё это время её образ материализовался и встал перед моим внутренним взором. Я могла видеть её, не как отражение, не как искажённую тень самой себя. Это была не я.

Я видела тьму отдельно от себя. Слишком цельную. Слишком чужую. Слишком настоящую для того, что должно было быть лишь частью меня. Она стояла передо мной так отчётливо, будто была кем-то посторонним, вторгшимся в моё сознание.

Сначала она напоминала клубящийся дым, густой, вязкий, сотканный из ночи без единой звезды. Чёрное облако медленно собиралось в очертания, уплотнялось, вытягивалось, становясь всё плотнее и чётче. И вот в этой сгущающейся темноте начали угадываться человеческие формы: линия плеч, изгиб шеи, лёгкий поворот головы.

Она не возникла резко, она проявлялась, как тень при заходящем свете, постепенно обретая контуры.

Лица как такового не было, но я чувствовала взгляд. Он лежал на мне тяжёлым, внимательным присутствием. Там, где должны были быть глаза, тьма была глубже, плотнее, как два бездонных провала, в которых не отражался свет.

Её очертания оставались текучими: край силуэта то расплывался дымом, то вновь собирался, сама форма не казалась для неё чем-то обязательным. И всё же она стояла передо мной, как человек. Прямая. Спокойная. Уверенная в своём существовании. А вокруг нас была пустота.

От неё не исходило угрозы, злобы или ярости. Только тихое, неумолимое ожидание. Она смотрела на меня так, как смотрят на того, кто рано или поздно сделает правильный выбор. Без давления. Без спешки. С уверенностью вечности.

Я чувствовала: она не придёт за мной. Она ждёт, когда я сама к ней шагну. В её присутствии не было хаоса, только покой небытия. Тот самый покой, где не нужно бороться, бояться, чувствовать. Где всё становится простым и тихим.

И от этого становилось страшнее всего.

Потому что где-то глубоко внутри я понимала, почему к ней можно захотеть уйти. В её тишине не было ни боли, ни страха, ни вины. Не нужно было бороться и держаться из последних сил.

Но я не шагнула к ней.

Я смотрела на неё, с тем же отчаянием, что тяжёлым грузом осело внутри. Смотрела так, как смотрят на бездну, зная, что она не толкает, она ждёт. Я чувствовала её терпение. Её уверенность в том, что рано или поздно я устану сопротивляться.

Но не сейчас. Я ещё не была готова. Не сегодня. Не здесь. Моё сердце всё ещё билось, и каждый удар напоминал: я принадлежу миру живых чуть дольше, чем ей хотелось бы.

В этом забытье мы остались вдвоём. Я и она. Всё остальное исчезло. Пространство растворилось, как будто мира больше не существовало. Не было ни стен, ни неба, ни времени. Только пустота — густая, беззвучная. И мы, в центре неё. Двое. В одном теле. В одной судьбе.

Я смотрела на неё не с ужасом, а с вниманием. С тем самым странным интересом, который испытываешь к тому, что всегда было внутри, но никогда не обретало формы. Она не была чужой. Столько лет жила во мне, тенью, шёпотом, кошмаром, давящим ощущением в груди. Она терзала меня видениями, выжигала изнутри, ломала контроль. И вот теперь стояла напротив.

Я хотела заговорить с ней. Спросить. Потребовать ответов.

Кто ты? Что ты хочешь от меня? Кем я стану, если поддамся?

Но губы не шевелились. Голоса не было. Всё, что существовало между нами, это взгляд.

Её — спокойный, тёмный, бездонный.

Мой — растерянный, напряжённый.

Мне твердили одно: «Ты должна стать вампиром». «Ты должна перейти грань». «Только так ты выживешь». Но, глядя на неё сейчас, я впервые усомнилась. Потому что она не выглядела спасением. Она выглядела завершением. Тем, к чему я рано или поздно должна прийти.

Я хотела поднять руку. Медленно, осторожно протянуть её к ней, коснуться. Убедиться, что это не мираж, не игра ослабленного сознания. Что она действительно стоит передо мной. Настоящая. Отдельная. Но пальцы не послушались. Вместо этого в тишину нашего странного, безвременного пространства глухо вторгся звук. Сначала едва различимый, будто кто-то уронил камень в глубину воды. Потом ещё один.

Голоса.

Они шли как будто из другой жизни. Из мира, который я уже почти перестала считать своим. Слова были смазанными, далёкими. Я попыталась сосредоточиться. И в тот же миг тьма передо мной медленно отступила. Она не исчезла, скорее растворилась, как дым, который, казалось, никогда и не имел чёткой формы. Не спорила. Не сопротивлялась. Просто позволила реальности вытеснить себя. Давая понять, что это отсрочка. Что сейчас не её время. Она всё ещё здесь. И ещё напомнит о себе.

Перед глазами вновь разлилась вязкая, плотная чернота. Та самая, что держала меня всё это время. Не образ. Не присутствие. Просто бездонная пустота.

Меня пронзила досада. Я почти злилась. Потому что то, что было там, с ней, казалось настоящим. Живым. Пугающе честным. Гораздо более притягательным, чем эти чужие голоса, тянущие меня обратно.

Но они показались мне знакомыми. Не сами слова, интонации. Тембр. Спокойствие, за которым скрывалась власть. Я уже слышала этот голос. Он звучал в кабинете, когда решалась моя судьба. Даже сквозь вязкую темноту я узнавала его. Мой разум был слаб, тело неподвижно, но память не ошибалась.

Осознание медленно, как холодная вода, заполнило меня изнутри. И вместе с ним пришло другое чувство — не страх, нет. Опасность.

Они не просто разговаривали рядом. Они решали мою судьбу. Его тембр был спокойным, почти вежливым, но за этой мягкостью чувствовалась сила. Та самая, от которой стынет внутри.

— Профессор Костаки, она выживет?

Выживет.

Реальность ударила по сознанию. Совет. Меня словно резко вырвали вверх, из тьмы, из прошлого, из вязкой беспомощности. Внутри всё сжалось. Жёстко. До боли.

— Пока сложно сказать, господин Маврос, — отозвался натянутый женский голос.

По комнате — теперь я уже понимала, что это комната — раздались медленные шаги. Твёрдые. Размеренные. Чьи-то подошвы скользили по гладкому полу. Каждый шаг, как удар по нервам.

Я попыталась открыть глаза. Тело не слушалось. Веки казались налитыми свинцом. Грудь — тяжёлой. Воздух входил в лёгкие медленно, как будто через плотную ткань. Я чувствовала холод под спиной. Твёрдую поверхность. Что-то металлическое рядом. Тонкий запах трав. Настоев. И ещё, запах камня. Старого, влажного, холодного камня.

Я в Совете. И устроили меня здесь явно не как гостью, а скорее как заключённую.

Осознание пришло не мыслью, а ощущением. Давлением. Оно медленно опустилось на плечи, тяжёлое и холодное, словно невидимая рука. Словно сами стены знали, кто я. И не забывали об этом ни на мгновение.

— Может быть, вы прилагаете недостаточно усилий? — голос Мавроса стал ближе. В нём не было крика. Только холодное сомнение.

Напряжение в их диалоге коснулось и меня. Воздух вокруг натянулся. Даже в моём полубессознательном состоянии я чувствовала, как пространство сжимается.

— Я делаю всё, что в моих силах, — ответила Костаки. В её голосе прозвучала усталость. И страх. — Но что-то удерживает её. Она… не хочет возвращаться.

Не хочет возвращаться. Слова отозвались во мне странным эхом. Тьма внутри тихо шевельнулась. Как будто одобряя.

— Хм…

Короткая пауза. Тяжёлая.

— Мы доставили вас в Совет вместе с Виолеттой не для того, чтобы вы давали подобные ответы, — голос Мавроса стал холоднее. Теперь в нём уже не скрывалась угроза. Она звучала открыто. — Если вы не справляетесь, профессор, значит, вы нам не нужны.

Я почувствовала, как по коже пробежал едва уловимый разряд, не магический, а рожденный осознанием.

Совет был не собранием личностей, а единым, бездушным механизмом. Отлаженной системой, где каждая деталь имела значение ровно до тех пор, пока приносила пользу. Стоило звену дать сбой, замедлиться или стать неудобным, его не чинили. Его заменяли. Без сожалений. Без раздумий. И в этой системе я уже не была ученицей. Не Виолеттой. Я была элементом, который либо окажется ценным… либо станет лишним.

— Господин Маврос… — её голос дрогнул.

— Совет не может потерять столь ценный экземпляр из-за вашей халатности, — резко оборвал он её, без тени сочувствия. — Если это случится, вам придётся отвечать перед Советом.

Экземпляр.

Не ученица. Не дампир. Не Виолетта. Экземпляр. Сердце дрогнуло в груди — неровно, сбивчиво. Я попыталась пошевелить пальцами, хоть что-то, любой знак, что я всё ещё здесь. Доказать, что я не объект. Но тело было тяжёлым, чужим. Слабым. И не подчинялось мне.

— Вы меня поняли? — мягко уточнил он.

Именно мягкость оказалась самой пугающей. В его голосе слышалась едва уловимая полуулыбка, та самая, что всплыла в памяти как тревожный знак, предупреждение, которое я когда-то проигнорировала.

— Да… — прозвучал ответ. Тихий. Почти сломленный.

Повисла пауза.

Я чувствовала их присутствие рядом. Чужую энергию. Наблюдение. Они были близко, слишком близко. И где-то глубоко внутри тьма вновь едва заметно подняла голову. Не из желания разрушать. Из желания защититься. Я осознавала: я в Совете. Лежу среди них. И кто-то пытается вытащить меня из мрака, в который я почти согласилась уйти.

— А сейчас покиньте помещение, — скомандовал он.

В его голосе не было крика, только холодная уверенность.

Она подчинилась. Я уловила едва заметное движение рядом, шорох ткани, осторожные шаги, удаляющиеся от меня. Но напряжение не исчезло. Оно продолжало висеть в воздухе, плотное, почти осязаемое, и сама комната затаила дыхание.

Тишина накрыла меня тяжёлым куполом. Ровно до того момента, пока дверь снова не открылась. Кто-то вошёл. Шаги были тяжёлыми, медленными. Осторожными. Тот, кто переступил порог, не спешил приближаться. Он держался на расстоянии, не из нерешительности, а из опасения.

— Это она? — раздался женский голос. Взрослый. Глубокий. В нём звучала настороженность.

— Она, — подтвердил Маврос. И даже по интонации можно было услышать его улыбку, не тёплую, а хищную.

Шаги приблизились. Остановились рядом со мной. Нависли. Эта женщина смотрела не на меня, а в меня. Сквозь кожу, сквозь плоть, сквозь сознание. И я сразу ощутила вторжение. Дискомфорт. Чужое присутствие осторожно, но настойчиво искало путь в мою темноту, в то убежище, которое принадлежало только мне.

— Не может быть… — выдохнула она.

В её словах не было сомнения. В них проскальзывал сдержанный ужас.

— Вы что-то увидели? — с любопытством отозвался Маврос.

Женщина достала что-то из сумки. Я не видела, но чувствовала, воздух вокруг меня изменился. Что-то холодное скользнуло над моим телом, не касаясь кожи, но касаясь сути. Затем она резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Я отказываюсь выполнять работу, — отчеканила она.

Тишина натянулась.

— Вы не можете отказаться, — голос Мавроса стал твёрже. — Вы уже взяли плату. И обязаны Совету выполнить то, ради чего вас сюда привели.

— Когда мы договаривались, вы не сказали, что она тёмная, — в её интонации прозвучало уже не только напряжение, но и раздражённый страх.

— Она не тёмная, — резко оборвал он. — Она дампир. Она живая.

Женщина сделала несколько осторожных шагов назад.

— Нет… — протянула она, но теперь в её тоне звучала убеждённость. — Она тёмная. Единственной пророчицей, связавшейся с тёмным, была Сибилла. И вы знаете, чем это для неё закончилось. Тьма коснулась и её. А это хуже смерти.

Она почти шипела.

— Я не буду её возвращать. Плату я верну. Но с тёмной связываться нельзя. Она не подчинится вам. Она отравит и тело, и душу.

В комнате стало холоднее.

Маврос не повысил голос. Но в его молчании чувствовалась ярость.

— Убирайтесь, — произнёс он наконец. Холодно. Чётко. — Совет не нуждается в ваших предупреждениях.

Женщина не стала спорить. Её шаги были быстрыми. Почти поспешными. Дверь закрылась. И я осталась с ощущением, что только что кто-то увидел во мне нечто такое, что даже Совет не ожидал увидеть.

Следом за женщиной ушёл и сам Маврос. Его шаги звучали ровно, без спешки. Так уходят те, кто уверен, что всё остаётся под контролем. Дверь закрылась, и вместе с этим звуком голоса окончательно стихли. Ощущение чужого присутствия растворилось. Комната выдохнула.

Даже холод каменных стен, их сырой запах, тяжёлый воздух, всё вдруг стало отдалённым, приглушённым. Реальность рассыпалась на тихий фон, потеряла резкость, перестала быть значимой. Звуки притупились. Пространство отодвинулось, медленно уходя от меня слой за слоем. Я снова начинала проваливаться.

Тьма вновь обволакивала меня, укутывала, защищая то, что по праву принадлежало ей. Я ощущала её всем телом. Это было ужасающе странное чувство, понимать, что твоё тело уже не совсем твоё.

Я попыталась расслабиться, зная, что всё равно бессильна. Позволила себе полностью раствориться в этой темноте, в этой вязкой пустоте. Но покой оказался недолгим.

Я провалилась в прошлое. Туда, где чувство вины поглощало меня целиком. Где тьма брала верх, а я теряла контроль, и всё равно оставалась беспомощной. Не в состоянии помочь кому-то. Даже себе.

Тьма снова и снова возвращала меня к моей слабости, заставляя переживать её заново, испытывая на прочность. Проверяя, как долго я выдержу. Как долго смогу сопротивляться её воле, прежде чем окончательно сломаюсь.

И снова крик.

И снова боль.

И снова отчаяние.

Единственным выходом казалось согласиться. Протянуть руку. Вложить свою ладонь в её, тёмную, сильную, неподвижную, как обещание покоя. Она выглядела спасением. Выходом из боли, из страха, из этой бесконечной борьбы, в которой я неизменно проигрывала. Стоило коснуться её, и всё закончится. Но я не могла.

Глава вторая

Прошло две недели с того дня, как Виолетту забрали в Совет. И с тех пор всё изменилось.

Школа осталась прежней — те же коридоры, те же занятия, те же строгие лица преподавателей. Но внутри всё выцвело. Потеряло вес. Значение. Если раньше жизнь здесь казалась настоящей, наполненной целями, возможностями, перспективами, то теперь всё это выглядело пустой оболочкой, в которой больше не было смысла.

Первым ударом для Николаса стал арест Екатерины.

Он допускал, что это возможно. Где-то глубоко внутри эта мысль жила давно — холодная, неприятная, но настойчивая. Однако он всегда отталкивал её, не позволяя оформиться во что-то реальное. Не позволял ей стать фактом.

Даже несмотря на свой дар, который беспощадно напоминал: многое в этой жизни неизбежно, арест его тёти, его родного по крови дампира, женщины, которую он любил как мать, выбил у него почву из-под ног.

Да, для дампиров подобная привязанность считалась недопустимой. Слабостью. Нарушением негласных правил. Но вся его жизнь до этого была слишком… защищённой. Слишком удобной.

Когда ты племянник директора школы дампиров, запреты редко касаются тебя напрямую. Они существуют где-то рядом, для других.

Но не сейчас…

Теперь реальность Николаса выглядела иначе, надломленной, искажённой до неузнаваемости. С тех пор как Виолетту забрали, а Екатерину арестовали, школа перестала быть для него местом силы. Она стала пространством постоянного наблюдения.

Уполномоченная Совета Доралина усилила за ним контроль. Он слишком часто находился рядом с Виолеттой в последние месяцы. Слишком много времени проводил с ней. Слишком многое мог знать.

Теперь это знали и в Совете.

Его тётю, которая была для него не только семьёй, но и наставницей, арестовали. И с её исчезновением исчезла последняя защита, за которой он привык прятаться всю жизнь. Привилегии, которые раньше давала её должность, растворились за одну ночь.

Каждый день с тех пор напоминал череду допросов и проверок. Его вызывали «для уточнения показаний», «в рамках внутреннего расследования», «для оценки психологической устойчивости». Формулировки менялись, но суть оставалась прежней — Совет искал слабое место. В его словах. В его поведении. В его мыслях.

И всё же Николас оставался осторожен. Он умел обходить острые углы, отвечать так, чтобы не солгать, но и не сказать лишнего. Уводить разговор в сторону. Делать паузы там, где другие начинали оправдываться. До сих пор Совет не смог зацепиться за него напрямую.

Но настороженность не покидала его ни на мгновение. Совет стал буквально дышать ему в затылок. Их присутствие ощущалось повсюду — в коридорах, на занятиях, в столовой. В лишних взглядах. В случайных проверках. В том, как преподаватели внезапно замолкали при его появлении.

Ему напоминали об этом ежедневно. Он всё ещё под наблюдением. Всё ещё под контролем. И любая ошибка может стоить ему свободы.

Под контроль взяли не только его, но и всех тех, с кем Виолетта близко общалась, дружила. Только им действительно нечего было рассказать, в отличие от Николаса. И если он допустит хоть малейший проступок, если где-то всплывёт правда о том, что он знал о её даре, он пострадает так же, как и Деймон. Которого забрали в Совет вместе с Виолеттой.

Николас невольно погрузился воспоминанием в тот день.

Виолетту вынесли на носилках из лазарета. Она выглядела мёртвой. Её кожа побелела, утратив всякий оттенок тепла, отдавая болезненной серостью, кровь не доходила до поверхности. Скулы заострились, лицо осунулось, под глазами залегли тёмные провалы. Глаза оставались закрыты, веки неподвижны. Ресницы не дрожали. Губы, обычно живые, сжались в тонкую, почти бесцветную линию. В уголке застыли следы запёкшейся крови, которые даже не успели стереть. Волосы спутались, прилипли к вискам, к шее, словно она пролежала так не часы, а дни.

Её грудная клетка поднималась едва заметно. Настолько слабо, что Николасу показалось, она вовсе не дышит. Руки лежали вдоль тела, безвольно, пальцы слегка поджаты, как у того, кто давно перестал сопротивляться. На запястьях проступали тонкие тёмные прожилки, следы того, что выжигало её изнутри.

Она не выглядела раненой. Она выглядела опустошённой. Как будто что-то уже забрало у неё жизнь, и оставило только тело.

Он смотрел на неё издалека. Не мог позволить себе подойти ближе. Взять за руку. Передать хоть немного тепла, того самого, в котором она сейчас отчаянно нуждалась.

Не мог.

Стоило ему сделать шаг вперёд, задержаться рядом дольше положенного, коснуться, и это заметили бы. Любая лишняя эмоция, любое отклонение от ожидаемого поведения сейчас расценивалось как подозрение. А подозрение в Совете не проверяли, его изолировали. Без разбирательств. Так же, как Деймона. Которого стражи уже выводили из здания, заламывая руки за спину.

Деймон сделал то, что Николасу хотелось сделать самому. Подошёл. Не думая о последствиях. Не оглядываясь. Просто оказался рядом с ней в тот момент, когда это было нужно. Но Николас — не смог.

Из трусости?

Из чувства самосохранения?

Или, потому что понимал: этот жест ничего бы не изменил?

Он считал это импульсивным безрассудством. Ненужным риском, который только ускорил неизбежное. Если его арестуют, он уже никому не сможет помочь.

Ни Екатерине.

Ни Виолетте.

Профессор Юдора Костаки не отходила от Виолетты ни на шаг. Она всё время держалась рядом. Представители Совета приставили её, чтобы она помогала Виолетте справиться, помогала выжить. Но казалось, что это совершенно бесполезно. Исцеление Юдоры проходило мимо тела, ударялось о невидимую преграду, так и не достигая цели. Её дар — мягкий, направленный на восстановление, скользил по коже Виолетты, не проникая глубже, не находя отклика. Сама жизнь внутри неё была заперта за чем-то чужим и враждебным.

Юдора шла рядом с носилками, одной рукой касаясь Виолетты, не позволяя себе даже на секунду разорвать этот контакт. За то короткое время, что она пыталась исцелять её, Юдора отдавала собственные силы. Она сгорбилась, шла медленно, выглядела измождённой и усталой. Её лицо побледнело, под глазами залегли тени, а движения стали менее уверенными.

Николас чувствовал это.

То, что находилось внутри Виолетты, не просто не позволяло Юдоре помочь ей, оно сопротивлялось. Отталкивало. И, возможно, через сам процесс исцеления вытягивало жизненные силы уже из неё самой. Картина выглядела пугающе и опасно. Возможно, Юдора и сама это понимала, но не могла отступить, потому что это был приказ Совета.

А следом шёл сопровождающий уполномоченного Совета — Андреас Маврос. С видом победителя. Того, кто слишком долго искал ценное сокровище, и наконец нашёл его. Его спокойствие, почти удовлетворённое выражение лица, этот едва заметный интерес во взгляде, всё это злило Николаса.

Потому что система, которая казалась ему идеальной. Которая была его целью, его мечтой, местом, куда он так стремился попасть, теперь обернулась против него.

Против них.

Вокруг уже собралась толпа. Ученики выходили из корпусов, переговаривались, вставали на носки, чтобы лучше видеть. Никто толком не понимал, что происходит.

Для кого-то это было зрелищем.

Для кого-то — новыми слухами, которые будут пересказывать ещё долго.

Но для него — это был удар.

Потому что и его вина была в том, что случилось.

Его так сильно охватила боль и тревога за Екатерину, что, когда он вёл Виолетту на разговор в тот самый проклятый сад, где всё и свершилось, он чувствовал, Стефан следовал за ними.

Он знал.

Тогда Николас предполагал, что Виолетта скорее всего откажется от его просьбы рассказать о своём даре Совету и не поможет Екатерине.

И он действительно надеялся…

Что Стефан сделает это за него.

Только он не предполагал, что Стефан преподнесёт всё как предательство со стороны Виолетты. Что исказит правду. Что превратит её не в жертву обстоятельств, а в угрозу. Что всё обернётся именно так — стремительно, жестоко, без возможности что-либо объяснить.

Что вскроется правда о вампире. О контакте, который в их мире считался преступлением. За подобное дампиров казнили без разбирательств. Без попытки понять мотив. Сам факт взаимодействия уже означал опасность. Любой, кто вступал в контакт с вампиром, становился потенциальным источником заразы, влияния, разложения. А угрозы устраняли ещё в зародыше.

Николас не сразу принял эту реальность. Когда правда о Виолетте всплыла наружу и он собственными глазами увидел её в руках врага, в нём что-то надломилось. Он долго отказывался верить, что всё зашло так далеко. Что с ней вообще могло произойти нечто подобное. И если ему было трудно принять это — что уж говорить о Совете.

Николас молчал не потому, что был равнодушен. Он молчал, потому что знал: стоит произнести это вслух, и Виолетту отправят на казнь. Иного исхода не было бы. И когда он втянул в свою игру Стефана, он не просчитал одного — чужих амбиций. Чужой интерпретации. Чужого желания выслужиться. Он не учёл, что правда в чужих руках перестаёт быть правдой.