Kitabı oxu: «Отныне и в Вечность. Червивое яблоко 3»

Глава первая

1

Вокруг буера кипела метель. Ветер непрерывно крепчал, но, погоняемые нетерпением, друзья не уменьшали парусности, хотя столкновение с любым препятствием на такой скорости могло закончиться для них плачевно. В Ахерон они ворвались сходу, не снижая скорости и, как ни странно, никем не замеченные. Впрочем, почему "странно"? Ничего странного. В такую погоду ни один разумный человек не станет высовывать из дома носа. Да и неразумный тоже не станет.

На предложение Люкса указывать дорогу, удивленный Скар, занятый снаряжением арбалета – он со всем возможным тщанием засовывал в гнездо нижнего лука разрывной болт – отвечал в том смысле, что, мол, не ошибешься, центральной площади – агоры с колодцем и колоннами у нас тут нетути, улица одна, увидишь двухэтажный дом, вот тебе и ратуша.

Ратуша представляла собой двухэтажный сруб с маленькими зарешеченными окнами на втором этаже, построенный со всеми доступными воображению местного начальства архитектурными излишествами в виде чего-то, напоминающего флагшток, и широкой лестницы, ведущей на крыльцо второго этажа. Оконца первого этажа были совсем крохотные и располагались очень высоко – при всем желании не заглянешь. Выхода наружу с первого этажа не было видно, да его и вообще не имелось, как вскоре выяснил Люкс. Крыльцо было снабжено островерхой крышей, опирающейся на деревянные столбы, долженствовавшие изображать собою колонны. Сбоку на крыльце была приляпана полосатая деревянная будка для часового, пустовавшая, по словам Скаврона, отнюдь не по случаю плохой погоды, а за совершенной ненадобностью охраны. Взбираясь на крыльцо, Скар деловито наставлял товарища:

– Адептом займусь я, извини, руки чешутся. А ты гляди по сторонам. За спину себе никого не допускай, следи за вертухаями и, главное, не церемонься. Это такой народ, стоит зазеваться – тут же схлопочешь себе чем-нибудь острым между лопаток. А тебе твое тело надо бы и поберечь. Оно тебе еще ой-как понадобится. Если что, сразу кулаком в репу, и очень тебя прошу, чтобы со всех сил. Даже если там башка всмятку – жалеть некого, они про жалость не понимают, у них, сволочей, у каждого личное кладбище. И если такой поставщик жратвы кладбищенским червям сдохнет, хорошим людям станет хоть чуточку вольготней жить.

На секунду замерев перед дверью, Скар осторожно ухватился за ручку, подергал. Дверь была заперта. Он покосился на Люкса. Люкс сосредоточился.

– Там такой коридор, в нем три двери…

– Это я знаю. – Скар говорил почему-то вполголоса, и из-за ветра слышно его было плохо. – Налево адептово жилье, направо хозяйственные всякие… кухня, мыльня и все такое, а прямо магистратская зала, проще говоря, парадная пыточная, и из нее лестница на первый этаж, в клетки. В зале у них все приспособлено именно для этого дела, я имею в виду пытки, а не умные заседания. Дыба, козлы, горн для раскалять пыточное железо, тиски для ног-рук и все такое. В каких комнатах есть люди, это ты можешь сказать?

– Ни слева, ни справа я никого не… в общем, пусто. А вот в этой самой твоей магистратской пыточной люди есть. И на первом этаже есть.

– Ясно. Ну, тогда на счет три. Раз… два… пошли.

Мощного удара Люкса запоры не выдержали, и друзья, не задерживаясь в коридоре, ввалились в тускло освещенный факелами зал, в котором за большим столом бражничала компания мужичков.

Следует признать, что слова Скаврона о полной ничтожности спившихся и обленившихся вертухаев оказались не вполне справедливыми. Большинство стражников, и в самом деле, остались сидеть как громом пораженные, открыв рот и выпучив глаза, но двое отреагировали мгновенно и вполне адекватно. Сидевший во главе стола пузан, с грохотом опрокинувши стул, проворно полез под стол, а примостившийся с другого края невзрачный мужичонка схватил со стола здоровенный тесак, которым честная компания разделывала жаренного гарма, и ловко запустил его в Скаврона.

Скаврон, глаз не спускавший с толстяка, был бы убит на месте, если бы Люкс в стремительном прыжке не перехватил летящий тесак и не переадресовал его прыткому стражнику.

Стражникам никогда еще не доводилось видеть ничего подобного. Человек на какую-то долю секунды будто размазался по залу, исчез в одном месте и тут же появился в другом, а их товарищ опрокинулся навзничь вместе со стулом с собственным тесаком во лбу. Медленно, как в гипнотическом трансе они полезли из-за стола и сгрудились в углу у дыбы, стараясь спрятаться друг за друга.

– Руки в замок за шею, – негромко скомандовал Скаврон. – Живо, живо, не сердите моего напарника, да и меня сердить не стоит, башки поотрываю.

Стражники, боязливо косясь то на мертвеца, то на Люкса, поспешили выполнить приказание.

– Люкс, – Скаврон, похоже, так и не заметил счастливо миновавшей его опасности, – ты тут их особо не пугай. И так дышать нечем.

Потом Скаврон медленно повернулся к толстяку, гипнотизируя его взглядом, и вкрадчиво спросил:

– Ты куда залез, дорогой? Вылазь. Морду тебе буду бить… Не-е. Я передумал, – сообщил он Люксу радостным голосом. – Что ж я один буду получать удовольствие? Так выйдет несправедливость. Госпожа начала с ним дантистом работать, ей и заканчивать, зубы у него пока еще имеются. Хорошие зубы. Мы с тобой сейчас ее и Кувалду из клеток выпустим и сюда пригласим. Пусть отведут душу. Потешатся. А я буду так, на подхвате. Ну, там, пару-тройку ребер сломать, глаз выдавить, то, се… суставчики у него, опять же, все целые. Ключи от клеток где? И не суйте мне репу за пазуху, что не знаете. У кого ключи, спрашиваю?

В голове всех без исключения стражников Люкс вдруг ощутил взмывший на волне панического страха образ некоего… чего?.. предмета?.. мебели?.. образ этот вдруг отделился от… всего, абстрагировался как-то и оказался… в общем, бюро такое стояло возле лестницы на первый этаж. Ближе к окну канцелярский стол, видимо, адептово рабочее место, а за ним бюро. И Люкс, опередив стражников, с неожиданной для себя самого уверенностью сказал:

– В углу, вон в том бюро пошарь, в третьем снизу ящике.

– Ну, ты даешь! – покрутил головой Скаврон. – Никак привыкнуть не могу. Все время забываю, извини. В третьем снизу, говоришь?.. Ты тут покарауль пока вертухайское высокоблаговонное сообщество, я мигом.

Дверь на лестницу захлопнулась за ним со страшным грохотом. "Мы люди подневольные", – пискнул кто-то из стражи, но, сообразив, что этому, похоже, впаривать что-нибудь такое совершенно бесполезно, тут же и умолк. По приказу Люкса толстяк вылез из-под стола и присоединился к остальным. Эманации страха и тупой покорности, казалось, даже воздух в зале делали густо вязким и противным. О нападении никто из стражи и не помышлял. Все они с покорностью ждали решения своей судьбы.

Дверь распахнулась, из проема выскочил сияющий Скаврон, цепким взглядом быстро оглядел зал и, убедившись, что все в порядке, сказал, обращаясь к дверному проему:

– Сюда, госпожа.

В залу стремительно ворвалась… ну, да, именно ворвалась высокая – почти со Скаврона – женщина, закутанная с ног до головы в грязную мешковину. Следом за нею в дверцу протиснулся тоже закутанный в мешковину уже просто огромный детина, габаритами своими если Люксу и уступавший, то уж точно ненамного. Беглого взгляда на него было более чем достаточно, чтобы понять, откуда появилось у него прозвище "Кувалда". Женщина, не глядя на пленников, подскочила к Люксу, остановилась в шаге от него и возбужденно заговорила ломким срывающимся голосом.

– Вы, конечно, светлый и все такое, я понимаю, Скар тут о Вас… Но и нас Вы поймите. Здесь в камерах нет ни одного по закону осужденного человека, сплошной произвол. Это убийцы. Это сволочи, подонки, мерзавцы и негодяи. Это настоящие слуги тьмы. Рассказать Вам, как они с живых людей сдирают кожу? Посмотрите, вон там, на столе у них все для этого обустроено. Вон, на дыбу посмотрите, на все эти щипцы, крючки, ножи и пилы, это для них обыкновенная работа. Да что я говорю, Вы и сами все знаете.

– Он не знает, – торопливо перебил ее Скаврон. – Я же сказал, он ничего не помнит даже про себя самого.

– Да-да, конечно, я понимаю. Но ты сказал, что он всех видит насквозь… Ведь Вы видите, правда?.. правда?.. Так поглядите, сколько на них крови! А что они говорят, когда пытают, знаете? Так и говорят, ничего, мол, личного, это работа… ссволочи! Ну, ладно, которые рядовые, куда ни шло. Сунем в клетку, выкинем ключ, когда-никогда придут из Суома, выпустят. Пусть живут. Но адепт? Какое ему может быть милосердие? Это живодер и садист, отдайте его мне!

Адепт сорвался с места и кинулся к выходу. Он уже схватился за ручку двери, но тут раздался хлесткий щелчок тетивы, и в его затылок вонзился арбалетный болт. Ноги адепта подломились, и он всем телом грохнулся на пол. Скаврон не промахнулся.

– Вот сволочь! Какой легкой смертью умер, мерзавец! Ну, почему подонкам всегда везет? – с досадой воскликнула женщина. Потом бросила на Люкса вороватый взгляд и пробурчала себе под нос, так что Люкс еле сумел разобрать: – Хорошо, хоть покаяться не сообразил.

Из-за спины прислонившегося к притолоке Кувалды начали потихоньку выдвигаться еще какие-то личности в дерюге, вид имевшие типичных узников. Осторожно косясь то на Люкса, то на валяющийся у дверей труп адепта и беспрерывно кланяясь, они бочком-бочком пробирались вдоль стенки к выходу. Когда последний из них исчез за дверью, Кувалда переглянулся со Скавроном, отлепился от притолоки и медленно прошелся вдоль строя стражников, пристально вглядываясь в их лица и постукивая пудовым кулачищем правой руки по раскрытой ладони левой. Стражники омертвели лицами и забыли дышать.

– Ну, в-вы, супермены хреновы, геть по клеткам, пока мы не передумали! Кто не успеет – я не виноват, считаю до трех, три уже было.

Стражники со всех ног кинулись к лестнице, забились в дверях, спотыкаясь друг о друга, награждая замешкавшихся пинками и затрещинами, и, прорвавшись, загрохотали сапогами по лестнице. Кувалда со Скавроном неторопливо проследовали за ними. Женщина бросила на Люкса какой-то затяжной, непонятный по выражению взгляд и нервно поежилась.

– Интересно, есть ли у этой сволочи в мыльне горячая вода? От меня, наверное, несет, как от целого стада гармов. Я пойду, взгляну… Вы велите, пожалуйста, мужикам выкинуть отсюда эту падаль к чертям собачьим, – сказала она, брезгливо обходя труп адепта, и скрылась за дверью.

Снизу выскочил Скаврон, невнимательно выслушал Люкса, пересказавшего ему свой разговор с его госпожой, пробормотал что-то вроде: "да, оно хорошо бы, помыться, но некогда", и завопил во всю глотку, призывая к себе замешкавшегося внизу Кувалду.

– Как думаешь, сколько у нас времени?

– Дня три – четыре, – ответил Кувалда, подумав.

– Вот и я считаю, что не меньше. Но и не больше. Надо собирать мужиков, кто может держать язык за зубами, и ковать из кости для всех нас четверых полный доспех. Расплатиться есть чем. И щедро.

– Нодя надо позвать, – оживился Кувалда.

– Вообще-то, Нодь знаменитейший мастер, оружейник и ювелир, – пояснил Скаврон Люксу. – Но как он багамутовую кожу под панцири выделывает, так не умеет никто. Видел, она вся покрыта костяными такими нашлепками? Так вот, он их аккуратно расковывает, чтобы они налезали друг на друга как рыбная чешуя. Защитная нательная одежда из такой кожи клеится на рыбном клею, и получается она гибкая, легкая, движениям совсем не мешает, и под ней тебя никаким оружием не достать. Кожи этой у нас завались, и на штаны хватит, и на рубахи для всех, да еще и останется с ба-альшим избытком.

– Правильно, – Кувалда стукнул кулаком по ладони и победительно оглядел друзей. – А что до кроя штанов с рубахами, Манон попросим, она и скроит, пока будем с костью возиться… Скроит, скроит, – добавил он, увидев, как дернулся при этих словах Скаврон, – она это дело умеет, да еще как!

Скаврон покосился на Люкса, нагнулся, выдернул тесак из головы мертвого вертухая и, ухватив за ногу, подтащил его к трупу адепта.

– Отчего бы и не скроить, если попросим? Госпожа…

– Это тебе она госпожа, – продолжал Кувалда с нажимом. – А мне она старый товарищ и свой парень. Просить ее не придется, сама предложит, и попробуй, откажись!

Скаврон досадливо сморщился и вздохнул.

– Кончай выпендриваться, ты как дитя малое, а еще умный мужик и образованный студиозус… Люкс, как госпожа выйдет, тоже помойся. Когда еще выдастся такой случай?

– Успеет, – махнул рукой Кувалда, – нам еще с костью возиться, так что время помыться у него будет.

– Я с вами работать, – сердито возразил Люкс и, смягчая сердитый тон, добавил шутливо: – Я, конечно, не умею, тут ты прав, но ничего, я научусь, я способный.

Скаврон без следа улыбки поглядел на него и кивнул головой, совершенно серьезно соглашаясь с высказыванием.

– Значит так, госпожа выйдет, договоримся, кому что делать. Времени у нас хоть и много, а все равно в обрез, можно сказать, совсем нет времени. А пока, слышь, Кувалда, давай-ко мы с тобой уберем отсюда эту падаль.

– Вдвоем? – удивился Кувалда. – А на кой хрен ты мне для этого нужен? Я что, без тебя не справлюсь?

– И то, правда, – охотно согласился Скаврон. – Только ты этого вместе с арбалетным болтом не выкини. Болт еще пригодится. А я заскочу на кухню, соображу пожевать что-нибудь на скорую руку. Вы тут, я так понимаю, совсем оголодали, да и нам с Люксом было не до еды. Доедать объедки вертухайского гарма, как вы, студиозусы выражаетесь, влом, но устроились они тут основательно, выпивки залейся, так что и на кухне, уверен, много чего имеется насчет пожрать.

Скаврон придержал дверь, пропуская вперед Кувалду, и следом выскочил сам. Люкс остался один. На него навалилась жуткая усталость, глаза стали слипаться, ноги отказывались держать тело. Люксу чудовищно захотелось спать. Он поднял с пола стул, утвердил посередине зала и сел на него верхом, потом устроил руки на спинке, голову на руках и закрыл глаза.

У Люкса был один из тех редких моментов, когда не болели ни позвоночник, ни голова, и даже плечо не изводило чесоткой. На душе было покойно. Легко было на душе, и, прежде всего, как он понимал, потому, что он уже не был одинок. В жизни Люкса появились друзья. Надежные друзья, если судить по Скаврону. Надо думать, они помогут ему обрести себя, помогут справиться с той странной забывчивостью, что появлялась после каждого сна. Помогут справиться с провалами сознания, которые с завидной регулярностью посещали его по нескольку раз на дню, помогут освоиться в этом чужом и даже чуждом мире… Университет, университет ему нужен. Юг, столица, университет. Там медицинский факультет, там лучшие врачи, если они не вылечат, то кто?

Мысли его начали путаться, уплывать куда-то, и тут прямо над его ухом раздался смутно знакомый женский голос:

– Интересно, куда провалились эти охламоны? Простите, Люкс, Вы не знаете, куда могли подеваться Скар и Кувалда?

Люкс открыл глаза и… у него перехватило дыхание.

Она смотрела на него блестящими, оживленными и даже какими-то чуть ли не злыми глазами. Отмытая, босая, укутанная в просторный мешковато сидящий халат, со спутанной гривой мокрых блестящих волос, которые тщетно пыталась расчесать огромным костяным гребнем, она была прекрасна.

Ошеломленный Люкс пялился на нее во все глаза и молчал.

2

В истинном теле Генрик появлялся в Городе лишь на свидания с Жанет. Несмотря на то, что его личное участие в работе над объектами один и два было на какое-то время закончено, расслабиться и всласть гульнуть на воле он себе позволить не мог. Объект номер один преподносил сюрприз за сюрпризом, и вот-вот должен был начать функционировать объект номер два – а это был тоже, знаете ли, не подарочек.

Вернуть прежнюю студиозную жизнь оказалось даже не просто трудно, а просто невозможно, и, прежде всего потому, что она – жизнь – безвозвратно изменилась. Нет-нет, Генрик, безусловно, был для студиозного братства своим. И от прежней жизни у него еще оставались друзья, да и новые студиозусы более чем охотно шли на контакт и поддержание знакомства с такой запредельной знаменитостью. Еще бы, притча во языцах, легендарный Генрик-палаш, но… Генрик быстро разобрался, в чем дело. А дело было в том, что точкой соприкосновения между ним и нынешним студиозным братством являлся теперь лишь стол таверны. Но для того, чтобы быть полностью "в теме", гораздо важнее было делить с друзьями другие столы – столы аудиторий и лабораторий. Заглядывал Генрик и туда, как в истинном теле заглядывал, так и в фантоме, и к естественникам, и к теологам. Однажды, не удержавшись, разделал в диспуте самодовольного аббата – логоэдоса, что говорится, как бог багамута. Впрочем, с естественниками он себе таких эскапад не позволял, и только внутренне бесновался от бессилия и полной невозможности передать настоящие и полноценные знания пытливым мальчишкам родной планеты.

Что касается самодовольного аббата, то если логоэдосом он был никудышным и семинар свой вел из рук вон плохо, то вот как организатор проявил себя выше всяческих похвал. Солнечные часы на Водяной башне едва успели забросить тень в сектор "третьей лекционной пары", как расплата за "диспут" в виде полудюжины вооруженных мерзавцев окружила Генрика на крохотной площади в трабулах у Стены Капитулярия.

Окружающая публика кинулась врассыпную с похвальной скоростью, тут же и исчезнув в бесчисленных ходах, переходах и всяческих лазах с лазейками. Правда, один юный студиозус, лихо выдернув из потрепанных ножен видавший виды, но вполне-себе приличный палаш, тут же и вознамерился "держать спину" Генрику. У Генрика, поначалу хихикавшего и всячески веселившегося, настроение стремительно испортилось, как только он опознал в юном студиозусе переодетую Жанет. А уж когда он увидел в левой руке особенно активного "нападанта" не обыкновенную дагу, а самый настоящий нейронный нож, тут уж он просто озверел. Так что нападавшим не повезло. Очень. И бедной Жанет стоило огромных усилий удержать Генрика от немедленных "оргвыводов" в адрес злополучного аббата.

Жанет была шалой. Жанет была веселой. Жанет была чудо как хороша в постели. Жанет всегда была готова к приключениям, проделкам, шалостям различной степени невинности и всевозможным экспериментам в любой доступной ее пониманию области. Но вот что Жанет, как выяснилось, прекрасно фехтовала, оказалось для Генрика абсолютной неожиданностью. Причем, фехтовала она в весьма прогрессивной манере, наводящей на мысли о хорошей школе Внешних Миров или – что характерно – об очень хороших личных тренерах… на худой конец.

Когда чуть позже они сидели за столиком и, потягивая репс, со смехом вспоминали перипетии пережитого приключения, Генрик спросил ее, откуда у нее столь необычная техника фехтования? Жанет пожала плечами.

– Я и не выдавала себя за невинную овечку, правильно ведь? Конечно, у меня были мужчины. Хорошие, – уточнила она и добавила, подумав, – много… Да, у меня никак не получается приемчик, которым ты срезал малинового петуха в трактире у Пузана. Покажешь? Кстати, знаешь, кто он такой, малиновый? Офицер из свиты наместника, имей в виду. Я его на Праттере видала. Среди придворных. Разряженный как павлин, весь в белом. Девчонки рассказывали, что он с кучей дружков несколько раз толокся в трактире у Пузана и расспрашивал о тебе. И рука у него уже зажила, во – скорость, как на люпусе, представляешь?

Данное ей Генриком поручение Жанет выполнила со скрупулезной точностью. Комната, которую она отыскала, отвечала всем самым придирчивым требованиям: задний выход выводил прямо на опорную площадь целой системы трабул. Так что походы по местам повышенной злачности могли теперь проходить в куда более комфортных условиях, чем в начале их знакомства.

Девчонка с самого начала оказалась Генрику крайне полезной и имела, в сущности, всего лишь жалкую парочку сколько-нибудь серьезных недостатков, а именно снобизм и любопытство. "Сферы" притягивали ее к себе как магнит железяку, а любопытной она была как целая стая юных крысят. Сильней всего ей хотелось даже не принадлежать, а быть, так сказать "вхожей". "В курсе" ей хотелось быть даже больше, чем "блистать" самой.

– В курсе чего? – недоумевал Генрик.

– Всего, – кричала Жанет сладким шепотом и прижимала к груди сжатые кулачки, глазки ее при этом просто сверкали и расширялись до пределов возможного, а кончик носа заострялся и бледнел.

Однако более всего Жанет занимала личность ее нового любовника. С одной стороны, считала Жанет, он был – вне всякого сомнения – местный. Его выдавали огромные "темницкие" глаза. Если бы он носил контактные линзы, это с неизбежностью выяснилось бы во время их бесчисленных постельных кувырканий. С другой стороны, на его висках имелись контакторы, впрочем, от постороннего глаза обычно тщательно укрытые магнитными волосяными накладками. Контакторы с несомненностью свидетельствовали о принадлежности любовника не просто к высшим слоям планеты – бери выше, много выше – он, судя по всему, принадлежал к самой верхушке имперцев, владык вселенной. Генрик видел, как трудно было девочке удерживаться от вопросов. "Кто ты такой и что тут делаешь? " сквозило в каждом ее взгляде и ежесекундно рвалось с губ. Но она крепилась. По крайней мере, первое время.

– Ты не устаешь поражать меня, – говорила она ему.

– Чем? – удивлялся Генрик.

– Всем, – с железной логикой утверждала Жанет. – Ты гениальный любовник.

– И только-то?

– Нет, – уточняла Жанет. – Ты гениальный фехтовальщик, я знаю, что говорю, и не спорь.

– Не буду, – соглашался Генрик. – Это все?

– Нет. Еще ты гениальный спорщик. То есть, такой спор дед называет научным словом полемика, как будто умное название сделает сам, так сказать, процесс меньшим занудством.

– Понятно. Значит, я гениальный зануда?

– Не зануда, а полемист, – логика у девочки была железней некуда, – как ты разделал того теолога? Как мясник гарма, право слово. Ко мне, кстати сказать, уже подъезжал секретарь их факультета. Декан теологический хочет с тобой встретиться. Предложение у него есть для тебя. Секретарь утверждает, что жутко выгодное. Тебе, конечно, наплевать и растереть, – Жанет покосилась на Генриковы виски, – но я обещала передать, оно мне надо с теологами бодаться?

Все поручения, которые он ей давал, Жанет выполняла великолепно. Выше всяческих похвал. Но, как вскоре выяснилось, был у нее еще один недостаток, крайне осложнявший общение. Жанет была патологической вруньей. Она врала постоянно, вдохновенно, врала по любому пустяку, причем, без малейшей выгоды для себя. Врала – и все. Из любви к искусству. И если Генрик, укоризненно качая головой, ловил ее на очередном заковыристом и совершенно бессмысленном вранье, она не сердилась, не обижалась, не пыталась отстаивать свою правоту. Она корчила на рожице милую, совсем не виноватую гримаску – ну, что, мол, делать, так получилось – и тут же выдавала новую порцию не менее бессмысленного вранья, разобраться в котором никакого интуитивизма не хватало. Если же он продолжал настаивать: зачем?.. чего ради и, вообще, какой смысл во всей этой репе?.. она обиженно надувала губки и говорила с досадливой укоризной: "Ну, Генрик, не будь занудой! "

"Не будь занудой!" – этот укоризненный призыв Генрик слышал всякий раз, когда ловил Жанет на вранье или еще каком-нибудь непотребстве. Уже после первой недели общения Генрик твердо усвоил, что – вот ведь какая странность – доверять ей, похоже, было можно, все его поручения она выполняла со скрупулезной точностью, высочайшей эффективностью и непременно в поставленные сроки, а вот верить ей нельзя было ни на грош. Весь его хваленый интуитивизм в общении с нею не мог ничему помочь, пасовал он, интуитивизм, поскольку и так было ясно, что все, что будет сейчас, вот сию секунду ею сказано, и даже – представьте себе – подумано, вранье, к тому же не факт, что имеющее хоть какую-нибудь цель.

В каком-то смысле общаться с нею было невероятно сложно. Эта врушка врала всегда, причем в абсолютном большинстве случаев не из корысти. От своего вранья она не получала никакой видимой выгоды. Это было, как быстро уяснил себе Генрик, если так можно выразиться, бескорыстное вранье, вранье "для просто так", вранье из любви к искусству, чистому искусству, искусству для искусства. Но, боже мой, какое это было очаровательное вранье, и как была очаровательна сама врушка!

Если же, уставши от тупой бессмысленности ее небылиц, Генрик ловил ее на них гневно, она все равно никогда не смущалась, не терялась, не извинялась и вообще "не!". Она кидалась в бой, причем, совершенно не озабочиваясь тем, что пять минут назад по тому же самому делу излагала прямо противоположную версию. Окончательно припертая к стенке – в начале их связи это происходило по десять раз на дню – она с досадливой укоризной опять-таки говорила свое неизменное: "Ай, Генрик, не будь занудой…" и тут же выдавала очередную репу, которая по степени неправдоподобности давала всем предыдущим сто очков вперед.

Иногда она принималась философствовать, и выглядело это примерно так.

Жанет:

"В общении с мужчиной я сначала стараюсь идентифицировать качества этого человека, а потом стать его полным отражением, но женского пола. Такое, правда, возможно только с мужчинами, которые мне очень нравятся. Большинство мужчин делятся на три категории: примитивных, которым нужен только секс; поумнее, которые хотят, чтобы их любили, и последняя группа – те, кто не только хотят быть любимыми, им еще нужно, чтобы эта любовь была самым большим и прекрасным чувством в твоей жизни. С такими сложнее всего, но это моя любимая категория".

Генрик:

"Во-первых, ты не находишь, что в этой сентенции по меньшей мере трижды противоречишь сама себе?.. А во вторых, такие мужчины никак не могут составлять "категорию". Такой мужчина в жизни женщины может быть – и то, если ей очень-очень повезет – только один? "

Жанет:

"Не будь занудой, Генрик! "

Спросить человека прямо и бесхитростно о чем-то, ее интересующем, она была органически не способна. Когда у нее заострялся носик, а на рожице появлялось умозрительно-сосредоточенное выражение – ни дать, ни взять, такса перед крысиной норой – Генрик просто махал рукой и переключался на что-нибудь другое: Жанет вступила на детективную тропу. Гораздо проще было отвечать на ее уморительные вопросы и не препятствовать сделанным из его ответов предельно нелепым и, чаще всего, невероятно смешным выводам.

Вначале Генрик, пораженный их предельной несуразностью, принимался сквозь собственный истерический хохот разъяснять ей всю нелепость происходящего. Он говорил ей: "Да спроси же ты прямо. Я либо отвечу, либо не отвечу… это проще и быстрее. Эффективнее, в конце концов. Если я не захочу, ты все равно ничего не узнаешь". В ответ ему говорилось, что, во-первых, ничего такого для себя интересного она тут никогда не видела, ничего у него никогда не спрашивает и даже с гордостью не обращает внимания, что у нее такой таинственный и загадочный любовник. Во-вторых, стоило только ей на него подналечь, как он тут же все ей всегда и про все рассказывал, скрыть ничего не мог, хоть и вертелся, как омус, в раковину которому накапали лаймонового соку. В-третьих, ее обижает, что он относится к ней несерьезно, ни во что ее не посвящает, ни во что не ставит и, вообще, держит за дуру. А уж к себе пригласить под землю, чтобы хоть одним глазком… в конце же ему с предельной укоризненностью предлагалось сакраментальное "не быть занудой".

Казалось бы, для интуитивиста Генрика, которого уже черт знает, с каких пор, ни одна живая душа обмануть даже и не пыталась, общение с подобной личностью должно было представлять сущее мучение. Так ведь нет же! Нет! А заканчивались все эти их диалоги с неотвратимостью падающих на наковальню кузнечных молотов двумя чуть ли не ритуальными фразами.

Жанет, с гордой чванливостью вздернув носик, говорила:

– Вот видишь, милый, тебе я позволяю то, чего никогда не позволяю другим!

Генрик, откровенно ухмыляясь во весь свой большой рот, отвечал:

– Нет, дорогая, не вижу.

Что касается городских дел, то теперь – на всякий случай и вообще – Генрик держал в городе своего фантома чуть ли не постоянно. Что значит: на всякий случай и вообще? На всякий случай – это как раз понятно. Раз появившись в университете, Генрик уже не мог исчезать надолго во избежание лишних вопросов. Что касается "вообще", то фантом был занят делом, которое Генрик считал достаточно важным. Из своей прошлой студиозной жизни он хорошо знал университет и совсем неплохо ориентировался в злачных местах города. Он был одним из лучших знатоков системы трабул, как университетских, так и рыночных. Но – как с удивлением сейчас обнаружил – совершенно не знал жизни городского дна. А вот это было уже чревато. Призрак ротации расслабляться не позволял. Вот в фантоме Генрик и занимался ее изучением.

3

В кузнице было не то чтобы темно, нет, конечно, факелы горели и горн и все такое, но видно было плохо. А уж воздух был просто омерзительным. В углу в огромном чане из обожженной глины в отваре из кенгуровых плевальных мешков вызревала кость. Дверь в кузню, плотно закрытая по случаю лютых холодов, тем не менее, то и дело открывалась, пропуская внутрь молчаливых Скавроновых подручных, тащивших охапки нарубленной кости, которую они отправляли в чан по мере его опорожнения. Подручные, в чаянии нешуточного вознаграждения, старались изо всех сил.

Время от времени Скаврон подходил к чану и, старательно отворачиваясь от ядовитых испарений, извлекал щипцами пластину кости, рассматривал, зажимая нос, чтобы не вдыхать лишнего, и либо бросал ее обратно в чан на дальнейшее вызревание, либо отправлял на наковальню под могучие удары молота Кувалды. Кувалда делал черновую, самую тяжелую предварительную обработку, уплотнял поковку кости, а потом перебрасывал ее кузнечным умельцам для чистовой обработки. Умельцы делали уже практически готовые, как их называл Люкс, "детали планера" по эскизам, которые Люкс же и нарисовал. Почти двое суток Люкс не отходил от стола, боясь заснуть и забыть пришедшую ему в голову идею планера – летающей машины, на которой, как он уверял своих новых друзей, можно будет спуститься с полюсов вниз, в долину, стартовав прямо с водопада.

Идея эта пришла Люксу в голову – вместе с лютой болью, как и положено – во время похода к обрыву, который друзья предприняли с разведывательными целями. Они хотели посмотреть, насколько замерзает Ахерон в районе водопада, и возможно ли там спуститься вниз в долину по льду.

Результаты похода были совершенно обескураживающими. Ледяная гора, в которую, как они надеялись, обращался водопад в холода, отсутствовала напрочь. Дело было то ли в скорости течения, то ли вмешивались еще какие-то привходящие факторы, но еще за много километров до водопада Ахерон был полностью свободен от ледяного покрова. Черная зеркальная абсолютно ровная поверхность воды казалась совершенно неподвижной, пока в ней не обнаружится какой-нибудь посторонний предмет, например, обломок льдины. Скорость, с какой этот предмет проносился мимо наблюдателей, мягко говоря, впечатляла.

В то же время, берега Ахерона, подходы к водопаду, вся земля и все скалы вокруг него были покрыты сплошной ледяной коркой. Даже приблизиться к разлому нечего было и мечтать.

– Да, – вздохнула Манон, – плохо дело. Придется идти через фратторию. А там надо еще найти надежного человека. К кому попало не подойдешь: ребята, мол, помогите смыться в долину, багамутовой костью платим.

– А если сделать планер? – вдруг сказал Люкс, но, увидев, что друзья уставились на него в полном недоумении, добавил, уже корчась от боли, привычно наваливающейся вместе с хорошей мыслью, – пошли назад. Есть идея.

В ратуше он из страницы, выдранной из пыточной учетной книги, соорудил бумажного голубя и перед глазами ошеломленных товарищей запустил его в воздух. Голубь мягко спланировал на пол.

– Если соорудить нечто подобное, но только, разумеется, соответствующих размеров, можно спланировать вниз. Я знаю конструкции таких аппаратов и умею ими управлять… кажется… Да нет, – добавил он, подумав, – в самом деле, умею. Каркас сделаем из кости, она легкая и прочная. А вот насчет того, чем каркас обтянуть – это я надеюсь на Вас, Манон. Найдется здесь в кладовых прочная ткань вроде парусины? Хорошо бы ее еще чем-нибудь пропитать для водостойкости и прочности.

Обращаясь к Манон, он, как всегда, смотрел в сторону и совершенно по-детски краснел. Хорошо хоть не заикался, а то поначалу случалось и такое.

Друзья смотрели на него во все глаза и молчали.

– Люкс, Вы и в самом деле полагаете, что это возможно? – спросила, наконец, Манон. – Ткань, это ерунда, что ткань, конечно, отыщем ткань. И рыбный клей для пропитки найдется, чтобы воду не пропускала. Вот так, как этот Ваш "голубь" и полетим? А опуститься на воду мы сумеем? Там внизу большое озеро, вокруг сплошной лес, так что садиться можно только на воду. Костей не соберем, если что.

– Сумеем, сумеем, не сомневайтесь. А если ткань не будет пропускать воду, я планер сделаю трансформером, чтобы внизу его можно было пересобрать в лодку. Все у нас получится. Только для старта надо будет выждать момент, когда ветер стихнет. Спустим планер на воду, Ахерон тут широченный, течение зверски быстрое, разгонимся и прямо с водопада уйдем в полет. Только вы, друзья, пока чертежей не кончу, мне спать не давайте. Боюсь. Вдруг забуду, что надо делать и как.

Пока Люкс проектировал планер и рисовал детали, которые предстояло изготовить из кости, Скаврон с помощниками занимался изготовлением оружия. Четыре палаша были уже практически готовы – с ювелирной точностью подобран вес сообразно физической силе будущего владельца, выверен баланс клинка, и теперь бывший оружейных дел мастер и златокузнец Нодь занимался выделкой рукоятей. Мастер был настоящий, не какой-нибудь самозванец. В прошлом Нодь был полноправный член гильдии, его богатство кое-кому настолько не давало спокойно спать, что в итоге мастер очутился тут, на полюсах.

Первый завершенный клинок оказался оружием, предназначенным для Манон, и был он подлинным произведением искусства. Смотреть его сбежались все, и если бы не Скаврон, мужики уж точно пожгли бы себе руки – каждый, позабывши про кислоту, обязательно хотел вцепиться в палаш руками. Наорав на всех невзирая на лица, Скаврон разогнал друзей и помощников по рабочим местам, а клинок для, так сказать, завершения технологического процесса отправил в горн, где уже обретались даги, арбалетные болты, метательные ножи, наплечные защитные пластины для доспехов и всякие прочие походные необходимости. Что уж там делал огонь с костью, известно было разве что богам светлым и темным. Только после именно такого обжига становилась кость ослепительно белой с серебряным отливом, тогда же приобретала она и все свои удивительные свойства вроде сверхъестественной крепости и, как уверяла молва, способность противостоять даже ударам дьявольского оружия кромешников.

С того момента, как оказывались поковки в печи, не то что посторонним – всем вообще за исключением Скаврона с Нодем и близко к ним запрещалось подходить. Любопытствующим, когда таковые находились, Скаврон, косясь на насмешника Кувалду, объяснял сквозь зубы недовольно, что кузнечный бог Тор вложил в изготовленное огромной силы дурную мощь, снимать которую нужно умеючи и очень осторожно, чтобы не наделать в поселке бед.

Недоверчивая Манон, которой нестерпимо хотелось поскорее завладеть своим красавцем палашом, да и прочим доспехом – уж больно красивой она надеялась в нем выглядеть – кинулась за разъяснениями к Кувалде. Кувалда под свирепыми взглядами Скаврона и Нодя объяснял, что багамутная раскисленная и прокованная кость по неизвестной пока науке причине обретает способность поглощать силу огня… да и солнца тоже, добавил он, подумав, каковая сила, если ее в землю аккуратно не спустить, то наделать она может страшных дел, все равно как молния.

Наступательное вооружение – палаши, арбалетные болты, даги и все такое прочее поспевало значительно быстрее, чем вооружение оборонительное. Материал для чешуйчатых доспехов, который готовил все тот же Нодь из бывшего буерного паруса, запаздывал. Никто в кузне обрабатывать багамутную кожу не умел, а в самом мастере – не иначе как на доспехах для Манон – вдруг проснулся ювелир. Нодь уперся – по крайней мере, доспехи для Люкса должны быть не хуже. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы среди ссыльных не нашелся еще один златокузнец. Придирчиво осмотрев его работу, Нодь с легким сердцем смог перевалить на него изготовление эфесов, ножен и вообще всяческую гравировку, качество которой для доспехов, по его словам, было еще ой-как важно!

Комплекты защитной одежды из кожи с багамутового брюха скроила, естественно, Манон. А вот расплющивание костяных бородавок так, чтобы они налезали друг на друга и не оставляли на теле ни одной незащищенной щелки, это уже была работа Нодя. Он же рыбным клеем склеил между собой отдельные полотнища выкроек и закрепил на них дополнительные нашлепки из монолитной кости в местах, наиболее подверженных ударам вражеского оружия. Доспехи получились выше всяческих похвал.

Однако самой главной работой было, естественно, изготовление планера. Сборку каркаса, а потом и его обтяжку Люкс планировал проводить сам, но фактически вся эта работа легла на плечи Кувалды и Скаврона. Когда изнемогающий от усталости и бессонницы Люкс сунул, наконец, последние чертежи в руки Манон, он просто свалился со стула и заснул прежде, чем его голова стукнулась о доски пола.

Люкс был громаден и невероятно тяжел. Манон и не пыталась сама перетащить его на кровать. Спустившись в кузню, она позвала на помощь Кувалду. Вдвоем они перетащили Люкса в спальню адепта, и поскольку он, Люкс, не помещался на адептовой кровати, скинули постель на пол, стащили с Люкса одежду и принялись устраивать его прямо тут же, на полу. Однако уложить Люкса оказалось делом отнюдь не простым. Ноги его, не поместившиеся на постели, да еще и торчавшие из-под одеяла, выглядели, как ни странно, совершенно беззащитно и даже трогательно. Кувалда поглядел на Манон укоризненно, высказался в том смысле, что надо бы тут все обустроить как следует, видишь же – мерзнет… человек… и исчез, прихвативши последние чертежи.

Манон укутала ноги Люкса какими-то одежками и осторожно присела на краешек постели. Перед нею, беспомощно запрокинув голову, лежал самый… ну да, чего уж там, конечно же, самый красивый и могучий телом из всех виденных ею… вот только кто? Человек, как только что сказал Кувалда, или Бог, ипостась Бога, как упорно утверждает Скаврон?

Сон Люкса был беспокойным, дыхание трудным, воздух со свистом продирался сквозь плотно стиснутые зубы. Было ему, со всей очевидностью, очень больно, он метался и стонал. Манон подняла его голову, устроила ее у себя на коленях и стала поглаживать пальцами лоб, брови, виски. Люкс заворочался, завозился, устраиваясь поудобнее, уткнулся лицом в – ах! – самый низ ее живота и вдруг затих, расслабляясь.

Все рассказываемое Скавроном было удивительно, убедительно, но допускало, как выразился скептик Кувалда, и другие толкования. В конце концов, Люкс вполне мог оказаться человеком из таинственной страны Шамбалы, лежавшей, по преданию, за проклятым лесом и безжизненной пустыней Негов. У тамошнего народа, говорят, экстрасенс на экстрасенсе сидит и экстрасенсом погоняет. Или, возможно, он с какого-нибудь корабля из Внешних Миров. Даже для простонародья существование Внешних Миров давно не было такой уж страшной тайной, не говоря о пакаторах, студиозусах или людях благолепных профессий. А Манон – судя по всему – и по происхождению, и по положению была из самых, что ни на есть, наиблаголепий. Да и исчезновение сердечного друга Генрика в свое время, как она полагала, без этих… иномирных… не обошлось. Это было не только ее мнение. Кувалда именно так и думал, он сам ей как-то об этом проговорился, размякнувши в постели душою и телом. К самой идее бога он, как и все студиозусы – естественники, относился скептически, а профессуру и слушателей теологического факультета называл не иначе, чем "теолухи". Всем Люксовым сверхъестественным способностям он старался найти рациональное объяснение, но вот как можно было бы рационально объяснить рассказ Нодя? Нодь человек серьезный, зря трепаться не станет.

Нодь третий год обретался на полюсах и по здешним понятиям считался уже старожилом. Намерения Скаврона с товарищами уйти в побег не были для него тайной. Еще год назад он примкнул бы к ним, не задумываясь. Сейчас, оценивая свои силы трезво, он боялся стать для друзей лишь помехой и обузой, но вот помочь им в святом деле побега считал себя просто обязанным. Потому и примчался в ратушу по первому зову.

Столкнувшись в пыточной зале с Люксом, Нодь побледнел и судорожно обмахнулся накрест большим пальцем, хотя никогда раньше в особой религиозности замечен не был. Люкс, пребывавший в глубокой задумчивости, вежливо кивнул незнакомцу и вышел за дверь, а трио заговорщиков уставились на мастера с откровенным изумлением. Нодь подошел к ним неровной походкой – ноги вдруг перестали его слушаться – и почему-то шепотом стал расспрашивать, кто это такой есть, да откуда взялся, и все такое. А после сам принялся рассказывать, и от его рассказа, по крайней мере, у двоих присутствующих одновременно поехали крыши. Третий – Кувалда – только покрякивал в особо заковыристых местах рассказа, находя в нем подтверждение россказням старого товарища, Скаврона. Диким. Несуразным. А главное – входившим в неразрешимое противоречие со всем, что составляло стержень его мировоззрения, с наукой.

Оказалось, что какое-то время тому назад, бывши по торговым делам во фраттории, Нодь умудрился впутаться в странную и таинственную историю. И к той истории их новый товарищ имел самое непосредственное отношение.

– Остановился я, как всегда, на подворье у кривого Молохая, – рассказывал Нодь. – Вот в харчевне при молохаевом странноприимном доме я его впервые и встретил.

– Кого? – обмер Скаврон.

– Спутника твоего, кого же еще? – удивился Нодь непонятливости собеседника.

– Ты что несешь? – Скаврон отмахивался руками, будто боясь услышать из чужих уст то, в чем ранее сам себя, да и других тоже, уверял с таким пылом. – Когда-когда? Во фраттории?

– То-то и оно!

– Может, ты просто обознался? Может, кто похожий?

– Ты на себя похож? Ну, вот и он тоже. Похожий… его можно с кем-нибудь спутать? И много ты видел таких, как он?

Нодь, как оказалось, пришел в харчевню странноприимного дома перекусить после подвернувшейся перепродажи партии кости. Вот там-то Люкс и подсел к нему за столик. Слово за слово, они разговорились. Как выяснилось, Люкс появился во фраттории неведомо откуда, ничего о себе не знал и не помнил, и искал караван на юг. Оказался он человеком открытым, доверчивым и прямодушным, был, судя по всему, серьезно болен, и оттого Нодь ощутил настоятельную потребность ему хоть чем-нибудь помочь. Контрабандисты, с которыми Нодь вел свои костяные дела, назавтра собирались назад, в долину. Нодь общался с ними не в первый раз, и считал их – конечно с поправкой на профессию – людьми исключительно надежными. Решив, что и им в дороге не помешают лишние крепкие рабочие руки, он велел Люксу подождать его здесь, в харчевне, а сам отправился к своим конфидентам для переговоров.

Выслушав его, контрабандисты с понимающим видом переглянулись между собой и высказались в таком смысле, что об этом человеке земля полнилась слухами еще в прошлый их приход, и что помогут они ему охотно. Насчет прошлого прихода Нодь сперва ничего не понял, но в подробности вдаваться не стал. Контрабандисты народ к излишней доверчивости не склонный, согласились помочь незнакомцу – и ладно, что еще надо? Вот только не успел Нодь их друг с другом свести. Когда он вернулся в харчевню, то застал там только похоронщиков, убиравших трупы людей в серых балахонах и засыпавших песком кровавые лужи.

Оказалось, что незадолго перед его приходом в обеденную залу ввалилась целая куча хватких мальчиков в одеяниях серых монахов, с которыми было и несколько кромешников. Мальчики эти, слова не говоря, набросились на Люкса и стали пытаться его повязать. Вот тут-то Люкс и задал им работу, переломав об них все скамейки, а ими самими сокрушив чуть ли не все столы в харчевне.

– Свидетели этого небывалого дела говорили, что нипочем бы серым с вашим Люксом не справиться, если бы они не знали его слабого места! – продолжал Нодь возбужденно. – Есть у него, оказывается, такое слабое место, и вам, друзья мои, это надо знать и оберегать. Волосы его слабое место. Среди нападавших случился некий серый аббат. Собственно, он ими и командовал. Жуткий тип, говорят, с глазами убийцы. Так вот он прыгнул с галереи вашему Люксу на плечи. Сзади, со спины. А дальше никто и не понял, что произошло. Смотрят – стоит аббат со скальпом в руках, а сам Люкс валяется на полу мертвый.

– Мертвый?!

– Мертвей некуда.

Скаврон победительно покосился на дверь, в которую только что вышел живехонький Люкс.

– Ну, а дальше что?

Мертвое тело серые уволокли, а аббат, хмыкнул, плюнул прямо на пол, да и пошел себе ни на кого не глядя. И рожа у него была та-акая… Думаю, он хотел Люкса непременно взять живым.

– Что ж серые в харчевне никого не тронули? – удивилась Манон. – Они ж свидетели.

– А что им убивать, трудиться? Мы все для них так и так мертвецы. Но вот еще, дорогие мои, что я хочу вам сказать. Может, вы не слышали, есть такое предсказание о явлении на землю бога Света со своими оруженосцами в грозные времена темного засилья. Что значит, зачем? Для борения и окончательной победы светлых сил. Так вот, любому дураку видно, что грозные времена темного засилья уже наступили, что борьба эта уже идет. Получается, что Свет уже и раньше пытался войти в наш мир. И я еще скажу. Ты, Кувалда, можешь скалиться, сколько тебе угодно, но это судьба. Это она вас выбрала. Быть вам оруженосцами Люкса-Света, и рыцарями его. И как она, судьба, ловко так подгадала: чуть ли не от всего общества, так сказать…. Манон – пакаторша, Скар, кузнец – человек труда, а ты, оглобля стоеросовая, студиозус, человек мысли.

– Ну, ты даешь! – рассмеялся Кувалда, но в смехе его не было и следа от прежнего уверенного скептицизма. – А что же нет тогда среди нас аристократа, купца… моряка, в конце концов?

– Это ты даешь! Сам-то ты кто такой? Ты студиозус, но ты же и моряк. Кто нам рассказывал, как болтался на купеческих корытах по Балатону, на учебу зарабатывал?

– Может, ты еще в рыцари Света дикого степного викинга определишь? А то, знаешь, в этой компании разбойника явно не хватает.

– Не я. Это Судьба. Судьба решает, кто ей нужен для окончательной победы и уничтожения тьмы.

– Окончательная победа над тьмой, – вздохнул Кувалда. – Эх, вы, мыслители! Свет и Тьма неразделимы. Не существуют они друг без друга. И есть между ними вечное единство и вечная же борьба. Сам подумай – как бы ты узнал, что есть свет, если бы не было тьмы? Но вот одно меня всегда удивляло. Серость. Ни свет она, ни тьма, всегда корыстна, всегда подла, а хорошо для нее только приносящее выгоду. Оттого и склоняется чаще всего на сторону Тьмы, что свет бескорыстен, и выгоду подлую втихую не обещает и не дает. Нет для серости ничего ненавистнее бескорыстного идеалиста. Убить не сможет – посадит на полюса. Не выйдет посадить – оклевещет, с грязью постарается смешать, пусть и без доказательств, а всячески обгадить и оболгать хоть бы голословно. Потому – как ты словами не блуди, а не заставишь идеалиста поверить, что хорошее – плохо, а плохое – хорошо. Не заставишь его признать, что все на свете продается и покупается, что быть стервой – самое оно для порядочной женщины, что публичное сквернословие есть высший шик, а беспорядочный крысиный свальный блуд есть самое достойное времяпрепровождение. А уж гнусничать над людьми идеалист и сам не станет, и серому не позволит. Не волнуйся, друг, человек он, бог или отражение божие на земле, но в обиду мы его не дадим.

4

Планер был готов, стоял на берегу Ахерона, прикрепленный к вбитым в мерзлую землю кольям, и был он невероятно красив – большая белая птица с раскинутыми в стороны крыльями. Осталось только груз закрепить в его корпусе в указанных Люксом местах – небольшой запас еды и выдержанную в кислоте кость. Кость была заранее скована в плотные, удобные для транспортировки пластины и помещена в попарно связанные пакеты из рыбьей кожи – как известно, рыбья кожа, если и не держит саму кислоту долго, то от ожога закисленной костью, пока совершенно не расползлась, защищает вполне удовлетворительно. Однако беглецы так умотались к концу работы, что единогласно решили дать себе хотя бы небольшой отдых перед прыжком в неизвестность. Заколебавшемуся сначала Кувалде Манон со Скавроном, не сговариваясь, украдкой показали на Люкса – почерневшего, осунувшегося, и совершенно непонятно как державшегося на ногах. Да и самому Кувалде отдых был нужен не меньше, чем остальным.

К полету все было готово. Надо было только дождаться затишья, которое обычно бывает во время бури перед сменой направления ветра. Ждать оставалось недолго, по уверениям старожила Нодя, максимум сутки. Ветер уже начал весьма ощутимо стихать.

Люкс спал, как и повелось последнее время, пристроившись головой на коленях у Манон. Заснув, он всегда начинал стонать и метаться. Но стоило Манон положить его голову себе на колени и начать поглаживать пальцами его лоб, переносицу или виски, как стоны и метания волшебным образом прекращались. Люкс расслаблялся, затихал, и сон его становился если и не слишком глубоким, то много более спокойным.

Манон уговаривала Скара с Кувалдой тоже подремать, уверяя, что сама спать не хочет и охотно подежурит. Но сон ни к кому не шел, так что друзья просто отдыхали. Впрочем, назвать так состояние, в котором они пребывали, можно было лишь при очень вольной трактовке смысла слова "отдых". Хотя каждый старался это всячески скрыть, нервничали все, валиться вниз с обрыва Ахерона при всех заверениях Люкса в успехе все равно было жутко. Вот они и перекидывались незначащими и ненужными словами просто потому, что молчать было еще страшнее.

Кувалда участия в разговоре, пожалуй что, и не принимал. Конечно, он произносил какие-то слова, отвечал на вопросы, но, если бы собеседники попросили повторить только что заданный ему вопрос или даже его собственный ответ, он вряд ли сумел бы это сделать. Мысли его были заняты Манон. Манон и Люксом. Люкс был в Манон по уши влюблен, это было видно невооруженным глазом. Что касается Манон, то относилась она к Люксу с пугливым пиететом, чувство, которого он не скрывал – да и не пытался – ей льстило, и как-то странновато радовало. А вот было ли в ней чувство ответное – это вопрос.

Нет-нет, Кувалда ничуть не ревновал Манон к Люксу, хотя она ему, вообще-то, всегда нравилась. В прошлые студиозные годы она была подруга Генрика и свой парень, так что приволокнуться за ней ему тогда и в голову не приходило. Да и недостатка в подружках он никогда не испытывал. Потом была встреча на полюсах. Несмотря на то, что они с Манон быстро оказались в одной постели, Кувалда не питал относительно нее особых иллюзий. Их союз был направлен на побег. В случае удачи Манон надеялась отстоять свои пакаторские права. Появись она в родном замке Монпари живой и невредимой, никто из властьимущих и пикнуть не посмел бы – на полюса Манон попала не по решению суда, официально она считалась загубленной Скавроном с разбойниками. С другой стороны, Манон, даже если бы очень захотела, не смогла бы доказать, что попала на полюса в результате злонамеренной интриги – чьей?.. вот то-то и оно! Кувалда же был именно сослан, сослан за длинный язык, а что общего могло быть там, внизу, у беглого преступника и почтенной пакаторши? Мысли были тяжкие, мысли были грустные, а Манон, между тем, говорила, впрочем, без особой убедительности в голосе: "Мы тебя спрячем, правда, Скар?.. " – обсуждали, оказывается, его, Кувалды, судьбу после побега.

– Нет, госпожа, – отвечал Скаврон, – я тебе в этом деле не помощник. Мне быть таким же бездомным изгоем, как и Кувалде.

– Но я же живая! Мы докажем, что ты не виноват.

– Это в твоем деле я не виноват. А ключник? А жена моя возлюбленная? В их-то деле я уж точно буду виноват. Ключник – он мой. И женушка моя нежная, любвеобильная, она тоже моя!

– Наши. Общие.

– Нет, госпожа. Твои руки должны быть чистые. Разве что полюбоваться можешь на ключникову смерть, и то издалека. Там будет много желающих упрятать тебя обратно не полюса. Верно, Кувалда?

– Что?.. А-а, да-да, это точно, им только дай повод, – рассеянно отозвался Кувалда.

– Ну, и куда ты после этого подашься? Что станешь делать?

– К лесным братьям, куда же еще? Другой дороги у меня нет.

Дверь грохнула с такой силой, что все подскочили на месте, а Манон едва не свалила на пол голову Люкса.

В комнату ворвался Нодь и завопил прямо с порога:

– Собирайтесь, быстро. Уходим. На окраине отряд серых и кромешников. Не вертухаи – зондера. Волки. Десятка два, но, может, я не всех видел. Командир – серый аббат, морду прячет, но, я думаю, это тот самый… Сцапали меня и сразу в зубы: где верзила? – верзила, это ты, Люкс – один верзила, или при нем люди?.. сколько людей?.. здешние или чужие?.. Я отговорился незнанием: никого не видел, и даже слыхом ни о каких верзилах не слышал. А аббат меня кулаком взашей, пойди, сукин сын, и разузнай. А то, говорит, шкуру обдеру. Этот обдерет. Убийца. Холодный такой. Вкрадчивый. И голос тихий. Оставаться мне теперь никак нельзя, так что я с вами, если возьмете. Все при доспехах? И то, слава богу.

– Как же это тебя влипнуть угораздило, Нодь? – всплеснула руками Манон.

– Очень просто. В поселке на улицу никто носа не кажет. Моя хибара с краю, вот кромешники меня первого и сгребли. Чего вы расселись? Живо, живо. Надо спешить… э, э, Кувалда, ты куда?..

Кувалда, схвативши со стола огромную бутыль спиртного, метнулся к лестнице на первый этаж.

– Трезвыми вертухаев зондерам сдавать никак нельзя! – проорал он на бегу. – И кость надо забрать.

Уже выскакивая за дверь, Манон вполголоса сказала Скаврону:

– А, может, черт с нею, с твоей женой? Пусть живет? Что ж себя из-за такой дряни губить? Лесные братья на этом свете долго не заживаются.

– Нет, госпожа. Я все равно, считай, что мертвый. Только местью и жив. Выгорел я.

– Живее, живее, – отчаянно погонял Нодь. – Кувалда, зараза длинная, ты где?!

Однако, как выяснилось, они уже опоздали. Совсем не так прост оказался серый аббат, и Нодя он явно проследил. На первой ступеньке лестницы торчал поджарый, крепкий зондеркнехт, в руках сжимавший нечто вроде арбалета без лука, а слева шагах в трехстах от ратуши волчьей рысью бежала целая толпа зондеров. Следили, видимо, двое – один остался сторожить, второй позвал подмогу.

Поджарый вскинул свое оружие, но несколько мгновений колебаний – впереди шел Люкс, которого велено было, как видно, категорически брать живым – стоили ему жизни. Сзади щелкнула тетива, и он покатился с крыльца со стрелой в горле.

Слава богу, растолковывать Люксу ничего не пришлось, основное он и сам помнил – с памятью у него последнее время стало заметно лучше – а остальное, что не помнил, могло пока подождать.

– Манон и ты. Нодь, живенько помогать Кувалде с костью. Закрепите ее на планере, как я говорил, и ждите нас, – негромко скомандовал Люкс и, извлекая из ножен палаш, неторопливо зашагал навстречу набегавшим врагам. – Мы со Скаром пока с этими потолкуем.

Нодь, не говоря ни слова, развернулся и исчез за дверью. Манон медлила.

– Делай, что тебе говорят, женщина! – в корне пресекая возражения, рявкнул Скаврон, торопливо перезаряжавший арбалет.

Манон – тушите свет! – от такого обращения только и сумела изумленно пискнуть.

– Простите, госпожа, но не стойте Вы столбом, скорее за костью и к реке, – выкрикнул Скаврон и, справившись с арбалетом, во второй лук которого он вогнал теперь тоже разрывной болт, в два прыжка догнал Люка. Манон, раздираемая противоречивыми чувствами, беспомощно смотрела им вслед. В это время дверь ратуши с грохотом распахнулась, и на крыльцо вывалились Кувалда с Нодем, сгибающиеся под тяжестью огромных тюков. Кувалда бросил беглый взгляд на неторопливо шагавших Люкса и Скаврона, крикнул Манон: "Помоги Нодю" и, скользя ногами по льдистой дороге, помчался к реке. Нодь и Манон поспешили следом.

Увидев, что Люк и Скаврон неторопливо идут им навстречу посередине улицы, преследователи с бега перешли на шаг и рассыпались полукругом по всей ее ширине – фланги вдоль домов постепенно выдвигались вперед, середина отставала. Те зондера, что были впереди, в руках держали такое же странное оружие, как и первая жертва Скаврона. В голове у Люкса проскочило совершенно дикое слово "игломет", а следом за волной боли, прокатившейся по позвоночнику, пришло неизвестно откуда понимание принципа его действия.

– Окружают, Люкс. В кольцо берут.

– Вижу. Опусти забрало, сейчас иглы ядовитые полетят.

От приотставшего ядра зондеркнехтов отделился один, о котором – уж точно – иначе, чем "громила", и сказать было нельзя. Ни ростом, ни прочими размерами он почти не уступал Кувалде, и даже, пожалуй, самому Люку. А уж уродлив был настолько, что от одного вида его богомерзкой рожи хотелось сплюнуть. Вразвалочку, предельно нагло и даже не без вальяжности он двигался навстречу друзьям.

– Осторожнее, Люкс, у него чертов кнут. Может, стрелой шибануть?

– Не надо. Этого я возьму сам. Как сойдемся, стреляй по флангам, чтобы зондера к середине улицы шарахнулись. Сначала по дальнему, потом сюда, вправо.

Верзила – зондеркнехт остановился, широко расставив ноги. Из коротенькой палки, которой он все это время небрежно поигрывал, вылетела пара тонких, нестерпимо ярких почему-то зигзагообразно изломанных лучей, и там, где они коснулись земли, в стороны с треском полетели куски льда, обледенелой почвы, и взлетели кверху клубы пара. Люкс, не останавливаясь, но и не ускоряя шага, продолжал идти вперед. Зондеркнехт вскинул руку и движением, на самом деле похожим на удар кнута, хлестнул лучами по ногам Люкса.

Дальнейшее произошло так быстро, что Скаврон успел выпустить только одну стрелу, второй стрелять было уже не по кому. Лучи каким-то странным образом обвились вокруг Люкса. Вся его фигура потеряла четкость, контур ее как бы размылся и задрожал, возникло и стремительно усилилось до нестерпимой яркости пульсирующее сияние, окруженный сиянием Люкс вскинул руку и… раздался оглушительный треск, будто бы рядом ударила молния. Впрочем, в каком-то смысле именно это и произошло. Сияние стремительным потоком со всего тела рванулось к его руке, стекая на вытянутый в направлении зондеркнехта палаш. C палаша сорвалось нечто, более всего напоминавшее шаровую молнию, зондеркнехт рассыпался мелкой черной пылью, слева грохнул взрыв разрывного болта и… все кончилось.

Остатки зондеркоманды стремительно удирали по улице, однако медлить было нельзя. Вдруг перед ними был лишь не в меру ретивый передовой отряд? Могли и от реки отрезать, и планер сжечь. В голове прыгали несвоевременные мысли о чудовищной силы накопителе энергии, формулы какие-то лезли в голову. Жаль, конечно, но пришлось Люксу выкинуть их из головы. Надо было, спешить, и не о том следовало думать.

Через несколько минут Люкс со Скавроном были уже у планера, где их дожидались совсем измаявшиеся друзья.

– Что это там грохнуло? – нервно спросил Кувалда, но Люкс со Скавроном только отмахнулись, потом, мол, все потом.

Люкс быстренько прикинул, куда надо было усадить Нодя, чтобы не нарушить баланс летательной машины, и планер мог нормально лететь – сидеть ему весь полет теперь предстояло на коленях у Кувалды – и велел всем быстро занимать места.

– Э-эх, ветер сильноват-таки, – сказал Люкс, с сожалением качая головой. – Ну, да ладно, Где наша не пропадала! Справимся.

Справились, и в самом деле, за какие-нибудь десять – пятнадцать минут. Не без неприятных происшествий – планер зацепился левым крылом за ледяной торос у самой кромки воды – но справились. Планер отвалил от берега и, подхваченный стремительным течением Ахерона, заскользил к водопаду. Вот тут-то его пассажирам стало по-настоящему страшно.

– Друзья, – сказал Люкс добродушно, – вы бы… это… вы глаза закройте, что ли. А то ваш страх на меня давит прямо-таки мегатонно.

– Ага, разбежался, – заявила Манон, тем не менее, отчетливо лязгая зубами, – давит на него, видите ли, каким-то метоном. Перетерпишь. Можно подумать, мы тебе по пять раз на дню по воздуху летаем. Что же нам потом всю жизнь себя поедом грызть, что могли на землю с высоты птичьего полета смотреть, но струсили и глаза зажмурили? Похлебай нашего страху, раз своего не имеешь, метон несчастный.

Берега проносились мимо с умопомрачительной скоростью, становясь все выше и выше. Рев водопада стремительно нарастал, он уже даже не ревел, он грохотал, смешиваясь с собственным эхом прямо в человеческих головах, раздирая изнутри барабанные перепонки – до боли в ушах, до зубной боли. Мгновение, и планер ворвался в плотный колючий туман, где исчезло все, кроме этого вязкого грохота, колючий туман вдруг сменился снежной круговертью, все внутренности рванулись вверх, в горло, тело стало легким, как пушинка, потом вес снова навалился, вдавливая в сидение, вокруг крутились уже и снег, и град, и дождь, планер затрясло, как телегу на ухабах, грохот водопада куда-то исчез и… настала тишина.

– Мы летим?.. – почему-то шепотом спросила Манон. – Мы летим, да?

– Летим, – весело отозвался Люкс, никому, кроме Манон, почти невидимый в вязком сыром тумане.

– Но мы же ничего не видим, – сказала Манон с очень смешной и очень детской обидой в голосе.

– Оно и понятно, – отозвался Люкс, – снизу из долины поднимается воздух теплый и влажный, сверху опускается холодный и сухой.

Все завозились, задергались, заговорили разом, нервно, не слушая друг друга. Кувалда просил Нодя не вертеться и сидеть спокойно, потому что тот и так уже отсидел ему, Кувалде, все, что можно и нельзя, метон чертов, и что разбиваться он, Кувалда, хотел бы в более комфортных условиях. Нодь бормотал себе под нос, что он не летит, а сидит, причем крайне неудобно, что кресло из Кувалды никакое, что сам он метон, и что если уж падать, то скорее бы. Манон чуть не плакала, что из-за проклятой круговерти вокруг ничего не видит, и поверить в то, что летит, просто не в состоянии. И только Скаврон, чья вера в Люкса была абсолютно неколебима, предлагал всем успокоиться, не дергаться и полностью положиться на своего пилота.

– Спокойно, – говорил он друзьям с какой-то даже и снисходительной бодростью в голосе, – все будет тип-топ. Это мы ничего не видим, а Люкс все видит, и все идет хорошо. Верно, Люкс? Ведь, правда, ты все прекрасно видишь?

– Правда, хотя, вообще-то, это не зрение. Это что-то другое. У меня в голове вертится слово "радар", но напрягаться и вспоминать, что оно значит, я не хочу – голова разболится, только головной боли мне сейчас и не хватает для полного счастья.

Планер трясло и дергало уже не так сильно, как раньше, но Люкс, похоже, тоже начал нервничать. Во всяком случае, как казалось Манон, он то и дело поглядывал в сторону левого крыла, и даже, вроде бы, качал головой. Кроме того, от него исходило явное, и все усиливающееся беспокойство.

– Вот что, друзья, – сказал он, в очередной раз покосившись на левое крыло, – мы идем на посадку. Проверьте, хорошо ли все вы привязались. На озере волна, посадка будет жесткая. Сгруппируйтесь, как я вам говорил… нагнитесь, в общем.

– Ой-ой, смотрите, смотрите, – совсем по-детски завопила вдруг Манон, тыча пальцем вниз. Посмотреть было на что: планер выскочил из туч, и у воздухоплавателей перехватило дух от открывшейся им потрясающей панорамы прекрасного озера, дальний край которого терялся в тумане, а ближний представлял собою огромный залив, глубоко вдававшийся в лесистый, золотой от осенней листвы берег.

Берег вдруг провалился куда-то вниз, перед глазами мелькнуло небо в туманных клочьях, потом снова вынырнул берег, но уже гораздо ближе – Люк разворачивал планер, заходя на посадку по ветру вдогон волны. Поверхность воды стремительно рванулась навстречу, зарябила и всхолмилась волнами. "Сгруппируйтесь, я кому сказал! " – орал Люкс, друзья поспешно нагнулись, обхватывая колени руками. Снизу что-то с силой забухало в планер – раз, другой, третий, целая серия ударов, впрочем, постепенно слабевших и редевших. Планер било, мотало, качало, и после особенно заковыристого удара он замер в относительной неподвижности, качаясь на волнах, но прекратив, наконец-то, это свое сумасшедшее движение вперед.

Бывшие воздухоплаватели распрямились и огляделись.

Осень.

Вокруг была прекрасная, пышная осень, и никакой зимы.

Зима осталась на полюсах.

Планер находился в заводи у самого устья неширокой протоки между островом и крутым берегом, сплошь заросшим огромными стволами древовидного папоротника. С наветренной стороны от озера заводь отделяла широкая песчаная коса. Каким образом Люксу удалось загнать планер в эту заводь, было совершенно непонятно. Во всяком случае, они, конечно же, не перескочили через косу. Горловина заводи была почти перекрыта зарослями камыша, в которых планер – ага! – и проделал широченный дугообразный проход. В заводи было довольно тихо, а по озеру ходили вполне приличные волны. Но ведь они сели! И вполне благополучно! Что ж, все эти экстравагантные предположения о сакральной сущности их нового товарища получили очередное убедительное подтверждение.

– Ну, Люкс, ну… я просто даже и не знаю… – Скаврон крутил головой в комическом восторге, совершенно позабывши о до сих пор так лелеемой невозмутимости и непоколебимой уверенности. – Такой путь! Так быстро! Самая тяжелая часть дороги позади. Мы в долине! В долине мы, вы это понимаете, обормоты, мы на воле!

Темняне с визгом и воплями набросились на Люкса, пытаясь свалить его с ног и вывалять в песке. Но даже для них четверых задача была непосильной.

– Да прекратите же вы, сумасшедшие, – в свою очередь орал и отбивался Люкс. – Кончайте безобразничать. За дело, друзья, за работу! Надо трансформировать планер в лодку. Да прекратите же, в самом деле.

Трудно сказать, что заставило друзей прекратить возню, укоризненные слова Люкса или полная невозможность не только его повалить, но даже просто сдвинуть с места. Шел мелкий дождь, дул довольно сильный ветер, но, по сравнению с полюсами, погода была просто райской. Пусть каждого из беглецов переполняла радость, но – Люкс, безусловно, был прав – время для дуракаваляния было самое неподходящее.

– Кувалда, бери с собой Манон и Нодя, – торопил Люкс, – сходите-ка вы в лес, нарубите и притащите сюда стеблей хвоща. Мы со Скаром займемся трансформацией планера в лодку, а лодке нужен настил, чтобы обшивку не повредить ногами и вообще. Вот из хвоща настил и сплетем, хвощ гибкий. И листьев папоротника захватите. Мы из них попробуем соорудить навес от дождя, и на настил накидаем сверху. Для удобства.

То, что получилось в результате трансформации, по единодушному мнению всех четырех темнян, было похоже на что угодно, но только не на лодку. Черт знает, на что это было похоже. У созданного фантазией Люкса чуда-юда было целых три корпуса, жестко скрепленных друг с другом. Два крайних представляли собой поплавки из поставленных на ребра крыльев, а средний, собственно, и приспособленный для экипажа, был сооружен из несколько переделанного фюзеляжа. Парус тоже был какой-то несерьезный, но управляться с ним оказалось гораздо удобнее и легче, чем с обычными парусами. Кувалда мог судить об этом с полным знанием дела – в поисках средств на обучение в университете ему, как известно, приходилось хаживать по Балатону матросом на купеческих судах.

Больше всего времени заняла возня с поврежденным левым крылом. Но трудности с трансформацией ремонтными работами не ограничились. Основательно повозиться пришлось и с мачтой, и с парусом, а уж настил вообще довел друзей до белого каления. Работы продолжались до поздней ночи и захватили еще изрядную часть утра следующего дня.

Однако же, созданное ими плавательное средство было способно передвигаться по воде. И это было главное, поскольку обе бравших начало в озере реки с некоторой натяжкой можно было считать текущими на юг. Альтернативный сухопутный маршрут проходил бы через девственный лес по совершенному бездорожью, болотам и всяческому бурелому, и, без сомнения, был бы во много раз труднее, медленнее и опаснее.

Большая из рек, Рона, в паре сотен километров от озера круто сворачивала на запад и текла по территории Франконата, верховным повелителем которого был, как выражался Скаврон, "всемилостивейший Манонов сюзерен Франкон Луи девятнадцатый". Меньшая, Фуга, отклонялась к юго-востоку, входила в бассейн Рейна и текла по Бошскому Гегемонату. Вопрос был в одном, по какой из них плыть? А решение этого вопроса напрямую определялось ответом еще на один вопрос – кардинальный и основополагающий – что считать конечной целью путешествия. А цели у друзей, если и совпадали, то – по крайней мере, по видимости – не во всем и лишь частично. Люксу, как он полагал, были нужны знания, университет и, следовательно, Вупперталь, столица Гегемоната.

Манон хотела вернуть себе свой замок Монпари и другие владения. Теперь, когда она вырвалась с полюсов, шансы – и неплохие – у нее были.

Скаврона интересовала, прежде всего, месть. Дальше он не загадывал.

Для Нодя все произошло так неожиданно и стремительно, что он просто не имел времени задуматься о будущем.

Что касается Кувалды… Кувалда полагал для себя самым разумным пробраться в крупнейший во Франконате морской порт Марсалу и наняться на корабль, плывущий куда-нибудь в Бразил или Чину.

Впрочем, вопрос о маршруте разрешился сам собой, когда, никого ни о чем не спрашивая, Люкс направил суденышко, которое он называл странным именем "тримаран", в Рону, и сказал друзьям со смущенным выражением на лице:

– Ну, не бросим же мы Манон, правда? Ей одной Монпари не вернуть. Поможем, тогда уж и разбежимся каждый по своим делам. Так что плыть по Роне нам будет удобнее. По воде, если повезет, можем дойти до самого Арля, там раздобудем гиппов, и дальше пойдем верхами.

Судно скользило по темной воде с удивительной скоростью, и было оно, несмотря на свои три корпуса, очень вертким и легко управляемым. Кувалда, наблюдавший за тем, как Люкс играючи управляется с этой на первый взгляд нелепой конструкцией, вынужден был, пусть и скрепя сердце, признать, что всем известным ему кораблям и яхтам эта каракатица дала бы сто очков вперед.

Как бы в подтверждение этим его мыслям, Люкс вдруг заложил вираж такой крутизны, что был бы просто невозможен для любого темницкого судна. Скаврон, судорожно вцепившийся в первую же подвернувшуюся под руку деревягу, завопил в перепуге:

– Эй, эй, Люкс, ты что творишь, метон несчастный? Так и за борт вывалиться недолго!

– Извини, – Люкс сокрушенно покачал головой, – но там, под водой, коряга… Вот еще одна, что же делать? Поплавки распорем, здесь уж и не починишь. И вообще, сам ты такое слово. Что это еще за метон?

– Ну, ты даешь, – удивился Скаврон. – Сам говорит, а сам спрашивает!

Никаких коряг сверху не было видно, но в том, что они под водой имелись, сомнений ни у кого не было. За время не столь уж и давнего знакомства удивляться чему бы то ни было в отношении Люкса друзья давно отучились.

– Кувалда, друг мой, – Нодь, поглядывая на Люкса с осторожностью, понизил голос чуть ли не до шепота, – я хочу тебя спросить об этих самых знаниях, про которые вы с Люксом все время говорите. Зачем ему переться к черту на рога в сам Вупперталь? Стоит ему там объявиться, его тут же и схватят! Библиотека, книги… Ты – студиозус, университет превзошел от и до, и пока что не было ни одного вопроса, на который ты бы не нашел ответа. Почему ты не можешь ему помочь? Почему он все время говорит о библиотеке? Что там такого в ней особенного? Он что же, собрался там искать записи про себя самого? Но если в книгах что-нибудь о нем написано, почему ты этого не знаешь? Все это как-то странно.

Кувалда сидел хмурый, упершись взглядом в стеклистые, даже на вид холодные речные струи за кормой.

– Что ж ты молчишь, – толкнул его Нодь локтем в бок, – скажи что-нибудь?

– Всех книг не читали даже библиотечные хранители. Да и, вообще, библиотека место не простое. Слухи ходят всякие. Поговаривают о тайных хранилищах, тайных подземных ходах-трабулах, таинственных подземельях и все такое. Рассказывают, что один студиозус из водосборной башни по пьяному делу умудрился по странной каменной внутристенной трабуле угодить в подземный… дворец, не дворец… вот только ноги он оттуда еле сумел унести… правда, потом все равно утонул в водосборной башне. А как туда попал, этого никто понять не может. Вообще, слухов и россказней про библиотеку гуляет жуткое количество. Думаю, далеко не все тут просто ля-ля и всяческая репа за пазухой, дыма без огня не бывает. Так что совсем меня не удивляет, что Люкс туда стремится.

– Не знаю, как об нем думать, – сокрушенно сообщил Нодь Кувалде. – Бог он, или просто такой светлый человек, но это же ведь просто дитя малое. Добрый, доверчивый. Ласковый, что твой жеребенок. Его любая сволочь вокруг пальца обведет, одурачит и предаст. А если у него и на самом деле миссия? Что тогда? Не окажемся ли мы сами последние сволочи и подонки? Нельзя его отпускать одного, пропадет, а?.. как думаешь?..

– Так и думаю, – хмуро сказал Кувалда. – Ладно. Давай Манон поможем, а там видно будет.

– Что будет видно? Что видно? – рассердился Нодь. – Я понимаю, у Манон со Скавроном важное дело: восстановление справедливости, месть, то, се. А у нас-то с тобой что? Мы люди вольные, легкие, от обязательств свободные. Нет, ты как знаешь, а я Люкса не брошу. Я пойду с ним.

– Это ты свободен от обязательств, – в свою очередь рассердился Кувалда. – А я поклялся, что буду рядом с Манон, пока ей нужен. Что буду ее защищать и заслонять собой. Что не успокоюсь, пока не станет она снова полноправной хозяйкой в Монпари. Так что стою я сейчас враскорячку, поскольку считаю, что нужен обоим. Слава богу, Люкс сам предложил сначала ей помочь. Снял с моей души камень… по крайней мере, на какое-то время.

Собеседники умолкли.

Люкс твердой рукой направлял тримаран вдоль крутого правого берега, заросшего по самую воду непролазной зелено-коричневой путанкой хвощей. Между ним и Кувалдой с Нодем на дне у самой мачты, устроившись спиной друг к другу, посапывали во сне Манон и Скар. Снова зарядил мелкий дождик, которому теперь – ох, уж это человеческое непостоянство! – беглецы уже вовсе не радовались.

– Вот я еще что думаю, – еле слышно пробормотал Нодь себе под нос, так что Кувалда скорее угадал, чем расслышал произносимое, – надо бы нам для верности клятвой себя связать.

5

Генрик поднялся к себе в аквариум и первым делом высветил на компьютере данные по объекту номер два. Ну, вот и все, финита ля рекламсшоу. Компьютер зафиксировал факт передачи Аны-Сурии Гольденцвиксу. Акт был скреплен личными электронными подписями Ответственного секретаря сэра Флая – куратора Проекта, самого Генрика – исполнителя работы и сэра Гольденцвикса – лица, принимающего объект для проведения заключительного этапа операции "Троянский конь". С момента "актуализации" этого документа утверждающей подписью сэра Советника от информации сэр Гольденцвикс становился "персоной, полностью отвечающей за сохранность и правильное функционирование вышеозначенного объекта номер два", как с удовлетворением заметил этот зануда Флай. Утверждающая подпись сэра Советника на документе "наличествовала". Поскольку буквально за несколько часов до "изъятия" Генрик тайно ввел в фант маньячки программу самоуничтожения, он мог считать себя благополучно выскочившим хотя бы из этой ловушки. Ну, а чтобы выскочить из зоны ответственности за будущий провал, к акту была приложена памятная записка для лица, в распоряжение которого передавался объект номер два – шедевр казуистики и предмет тайной гордости Генрика. В записке описывалось начавшееся стремительное изменение всех параметров модели и наметившееся резкое повышение соответствия модели оригиналу, предлагалось этот процесс всячески поддерживать, культивировать и направлять, а также выражалась готовность оказывать уважаемому сэру Гольденцвиксу в этом деле всяческое содействие в виде консультаций, а также и всего, что может потребоваться впредь. Ну, а если уж уважаемый сэр Гольденцвикс за помощью не обратится… он даже и дочитать записку до конца не сумеет, а дочитает, так не поймет… да… так вот, сам он, дурак, и виноват.

Генрик включил громкоговорящую связь.

– Всем направленцам, связанным с объектом номер один. Последние данные телеметрии модели получены?

Направленцы наперебой поспешили дать утвердительный ответ.

– Когда будут готовы результаты? Я хочу знать обо всех изменениях в фанте и клонбоди четвертой модели к моменту последнего сеанса связи с объектом.

Сотрудники пообещали передать результаты расчетов в течение ближайших двух – трех часов, а кое у кого – в частности, у первого аналитического отдела – обработка результатов была уже завершена, и отчет представлен в аквариумный компьютер в готовом к анализу виде. Карл есть Карл.

Из головы Генрика никак не желала выветриться эта сладкая парочка – Графенбергер со старым другом Лисом, который теперь уже вовсе и не старый друг Лис, а аббат серого ордена Изегрим. Вот какие метаморфозы могут с людьми произойти за каких-нибудь три года. А он, Генрик, еще поедом себя ел за неэтичность по отношению к друзьям. Что бы ни произошло, – ярился он… впрочем, не без вполне осознаваемой доли фальши… – но старого друга Кувалду я в беде не оставил бы, это абсолютно точно.

Переглянулись между собой два проходимца очень многозначительно. Вполне может быть, конечно, что в нем говорила неприязнь, но Генрик был готов побиться об заклад, что они затевали нечто предосудительное и, уж во всяком случае, планами его темной светлости не предусмотренное. Да и поспешность, с которой Графенбергер выделил Лису-Изегриму флаттер – личный! – наводила на размышления. Нет-нет, дело было нечисто, хорошо хоть, что впрямую его, Генрика, это не касалось.

День оказался совершенно сумасшедшим. Безумным оказался день, даже если рассматривать его на фоне… ай, да если честно, то возникает все тот же один-единственный вопрос – стоило ли выдираться из кожи вон, стоило ли карабкаться наверх, чтобы заполучить такую жизнь? По трупам карабкаться, буквально по трупам… а что?.. разве не на нем труп конкурента-аналитика и два потенциальных трупа силовиков?

Генрик поймал себя на этой мысли и чуть не расхохотался. С чего бы это он вдруг стал корить себя именно за этого жмурика, будто бы не было на его совести других? Впрочем, понятно было, в общем-то, почему. Всех других он убивал собственноручно. Пусть даже и не всегда в честном поединке палаш против палаша, пусть и по найму, пусть и из-за угла, но – сам! Не прибегал он раньше к презренному интриганству.

Меняются обстоятельства, заставляя нас менять методы, – думал он. – Мы меняем методы, методы меняют нас. Чем выше он поднимался по служебной лестнице, чем масштабнее становились решаемые задачи, тем меньше у него оставалось времени на собственно творческую работу, и тем больше становилась его зависимость от сотрудников, на которых невольно приходилось ее перекладывать. Талантливых, энергичных и инициативных сотрудников… А они тоже очень хотели залезть наверх, вот в чем фишка-то, уважаемые сэры. При том методе смены руководящих кадров, который повсеместно практиковался в Империи – так называемой "ротации" – расслабляться, пускать дело на самотек, было чревато. Так и судьбу Грота запросто можно было повторить.

Между тем, работа со второй моделью снабдила его опытом, всю ценность которого переоценить, а, тем более, наплевать на который и забыть, было просто невозможно. Наоборот, этот опыт следовало всесторонне обдумать, обобщить и распространить на все сферы лабораторной жизни и – прежде всего! – на управление.

Ведущие сотрудники лаборатории должны находиться под его неусыпным вниманием и контролем, и если для этого понадобится собственная сеть сексотов – он ее создаст, черт побери. Потенциальных конкурентов и соперников он обязан выявлять на самой ранней стадии, задолго до того, как им самим мысль о соперничестве впервые придет в голову. К этому моменту они должны стать полностью от него зависимыми, находиться в его руках до такой степени, чтобы их можно было сокрушить одним движением мизинца левой ноги. Он должен стать для них старшим другом, отцом, покровителем и конфидентом большим, чем родимая старая добрая бабушка. Первый кандидат в такие "друзья" у него уже имеется, это как раз Карл, на которого уже изволил обратить благосклонное внимание сам его темная светлость.

Вообще-то, Генрик не случайно применил именно метод "игры на доверие" к Ане-Сурие. Он интуитивно всегда понимал ценность такого рода отношений с ключевыми игроками в покере жизни. Карл тоже не исключение, он уже и сейчас смотрит Генрику в рот. Что очень хорошо на перспективу. Впрочем, по отношению к Ане-Сурие этот метод нельзя было считать вполне удачно сработавшим. Заигрался он, Генрик, с нею так, что теперь уже и не поймешь, чьи интересы в том, что он делал, в конечном счете, превалировали, его или, все-таки, ее. Подспудно она воспринималась им как человек, как личность. Да она и была, строго говоря, очень яркой и сильной личностью, пусть и в отложенном фантоме.

Внизу в большом зале, между тем, обозначилась унылая фигура Карла. Карл понуро болтался под аквариумом, явно желая, но не решаясь привлечь к себе внимание шефа. Поскольку с какой-нибудь ерундой он никогда не решился бы обеспокоить высокое начальство, Генрик передал ему на коммуникатор приглашение подняться наверх.

Генрик смотрел в его унылую постную рожу, а Карл мялся, вздыхал и упорно не желал смотреть в глаза, и на сердитое начальственное: "Ну? " озадачил Генрика абсолютно идиотским заявлением.

– Не понимаю! – простонал он, с отчаянием мотая головой из стороны в сторону.

– Чего?

– Законов природы.

– Как?! – поразился Генрик, даже поперхнувшись от неожиданности.

– Ну, вот, законы природы, законы природы… а что это – законы природы?

Генрик озадаченно молчал.

– Почему они действуют? – агрессивно пояснил Карл. – Не как действуют, это-то законы, как раз, и описывают, а именно почему? Что заставляет всякие там события или, скажем, явления протекать определенным образом и всегда одинаково? Поневоле задумаешься о какой-то высшей силе, которая диктует. Обо всем повелевающем боге задумываешься. Бог велел, вот они и соблюдаются. Говорят, что люди науки, если они не только могут логически рассуждать по готовой схеме, а еще и умеют мыслить, обязательно являются атеистами, так что же я, и в самом деле, дурак какой-нибудь? А у Кулакоффа, мне рассказывали, даже есть такое присловье: лишних гипотез не изобретай… сволочь.

– Лишних сущностей, – машинально поправил его Генрик, – и это не Кулакофф, это…

– Сущностей, – согласился Карл. – В нашем случае это одно и то же. И какая разница, кто это первым сказал? Я лично услышал это от… была у нас в университете такая легендарная личность, звали его Кувалда.

– Как?! – чуть ли не взвыл Генрик.

– Кувалда. Прекрасный парень из вечных студиозусов, но не бездельник, просто кончал второй факультет, медицинский. Я всегда привык, что человек бывает если уж большой и сильный, то дурак, а если умный, то хиляк. А этот огромный такой, и все равно умный, как я не знаю кто, зззараза! Так вот он говорил, что для объяснения картины мироустройства бог и есть как раз та самая лишняя гипотеза, и что без нее все прекрасно можно объяснить. А вот хренушки! Нужен пример? Пожалуйста. Все знают, что существует закон больших чисел и всякая разная там вероятность и статистика. Придете Вы, к примеру, в казино, возьмете кости и усядетесь их кидать …

Карл умолк на полуслове и уставился куда-то в угол аквариума.

– Ну, и что? – тупо спросил совершенно сбитый с толку Генрик. Мало того, что этот идиот огорошил Генрика Кувалдой… как кувалдой по голове, право слово… Он еще и нес ахинею, которая – как интуитивисту, Генрику было это совершенно ясно – не так уж и интересовала любезного Карлушу. Во всяком случае, тут было еще что-то, гораздо более глубинное и доминантное.

– Изволите ли видеть, вероятность выпадения каждой грани игральной кости совершенно одинакова! И почему бы это вдруг? – снова агрессивно заговорил Карл. – Почему не выпадает, скажем, только двойка? Или только шестерка? Почему?

– А с какой стати? У костей все грани равноценны. Чтобы такое могло случиться, грани должны иметь различную природу и по-разному взаимодействовать с окружающим пространством. А они одинаковые и нейтральные. С какой такой радости твоей двойке чаще выпадать? Вот если противоположная грань будет магнитная, а стол железный – тогда другое дело. И кончай молоть языком и морочить мне голову. Переходи-ка ты, друг любезный, к делу, ради которого изволил ко мне припереться. Кой черт тебе в этих законах природы? Ты же совсем не ради законов природы пришел. У тебя ко мне нечто вполне реальное, и прекрати крутиться вокруг да около.

Генрик внимательно посмотрел на Карла и ухмыльнулся во весь рот. Однако разошедшийся Карл не сумел вовремя остановиться.

– Что же это такое получается? Если я верю в бога, значит, я кретин получаюсь, по-вашему?

– Кончай базарить, я тебе сказал. Конечно, кретин, но не потому, что веришь, а потому, что забываешь – я интуитивист! У тебя ко мне очень важный и, пожалуй, опасный разговор. Даже два разговора. Ты уж хотя бы решил для себя, готов ли ты к беседе со мной на эти твои опасные темы, или нет?

– Вы правы. Да. Конечно. Это – да. Но Вы не правы… то есть… вы же думаете, что я сейчас трушу и Вас боюсь. А я не Вас боюсь, а боюсь Вас… подставить боюсь, одним словом. Я имею в виду… ну… в общем-то, про Изегрима с Графенбергером. А что касается личного поручения его светлости, если бы он не предупредил меня, что вырвет язык, я бы вообще и не подумал бы про что-то тут не так.

– Что-что такое с Изегримом и Графенбергером? – насторожился Генрик. – Выкладывай. Главное, чтобы никто не знал, кроме нас с тобой, тогда и опасности никакой не будет. А мы вместе подумаем.

– Я тут невольно подслушал… – Карл покраснел, – ну, может быть, не вполне невольно, но я такое узнал! Вы думаете, Изегрим вылетел на полюса, чтобы там, как он говорил, все подготовить для Фетменовой ужасной этой великанши? Как бы ни так. Великанша, мы же с Вами оба это знаем еще с первого совещания, изегримову группу захвата ни в грош не ставит, да и аббата самого тоже. Она согласна пойти на дело только со своими людьми, а их раскидали по всему Гегемонату, их еще надо сюда вытащить и вместе собрать. Вот Графенбергер с Изегримом и сговорились схватить объект сами, не дожидаясь, пока великанша соберет своих биопов и прилетит в Ахерон. Графенбергер сказал – победителей, не судят. А если объект возьмет Фетменова баба, для них это полный абзац и конец карьере. Графенбергер так и выразился – полный абзац для будущего и сплошное сослагательное наклонение для карьеры, сплошное, извините, "ах, если бы…". Вот я теперь и не знаю, что мне с этими знаниями делать?

Генрик помолчал, переваривая информацию. Графенбергер пошел ва-банк, что с его точки зрения кажется совсем не таким уж и глупым, он же не понимает, с кем его подчиненным предстоит иметь дело. Да и Лис вряд ли понимает. Вряд ли он осознает, насколько четвертая модель мощнее третьей. Правда, и брать ее они собираются на полюсах, а не в долине. Допустим, они сделают так…

Минуту-другую Генрик наскоро просчитал варианты, потом повернулся всем телом к Карлу.

– Давай посмотрим варианты. Допустим, ты идешь и рассказываешь все, что слышал Советнику. – Карл в ужасе замахал лапками. – Отпадает?.. правильно, пошли дальше. Допустим, это сделаю я. Хозяин спросит меня, откуда я это узнал… что я должен буду ему сказать? – Карл окончательно сник. – Понятно, это тоже отпадает. Что же остается? Побеседовать с ОС или ВБ? И секретарю, и Безопасности на наши игры плевать, кто возьмет объект им до фени, до факела. И, пока не сказано "ату его!", диареили они на полигонные дела. С другой стороны, вообще промолчать – значит проявить нелояльность к Хозяину. У Изегрима с его балбесами неизмеримо больше шансов провалить операцию, чем у биопши. Но кто сказал, что они провалят, или не провалит она? Доложить об их замысле – предотвратить провал операции? Так он, может, будет, а, может, и нет. Но! Вот уж для тебя совершенно точно это значит поставить крест на своем будущем. Графенбергер с Изегримом, как пить дать, отопрутся. Сведения твои, во-первых, недоказуемы, во-вторых, добыты самым предосудительным путем. Выглядеть будешь не просто дурак-дураком, а кое-кем похуже. Учти, никто ушастых не любит: сегодня ты подслушал теологов, а завтра кого? А теологи обязательно найдут способ отыграться на шустрике, что сорвал им последний шанс. Дальше. Допустим, ты промолчал, и провал состоялся. Тебя совесть замучает? Или как? Конечно, будь ты интуитивист в полной силе, мог бы сказать тому же Ответственному секретарю, что проинтуичил мерзавцев…чего обрадовался-то?.. чего уставился на мои контакторы?.. или ты хочешь меня в это дело втравить, а потом надеешься шантажировать?.. да не пугайся так, шучу.

Бледный Карл достал трясущейся рукой платок из кармана и вытер потный лоб.

– Шутки у Вас, шеф…

– Ладно, считай, что ты меня уговорил. Ответственного секретаря и ВБ я возьму на себя. Скажу, что проинтуичил, находясь в это время в онлайн контакте с твоим фантомом, и поэтому ты тоже можешь мои слова подтвердить. У тебя есть сейчас действующий фантом?

– Семидневный…

– Вот и превосходно. Кого из своих отдельских сексотов знаешь наверняка?.. Ага, ну так вот сейчас пойдешь и на их глазах разыграешь шоу, да так, чтобы любой телетаксерный шоумен от зависти удавился.

– Какое шоу? – пролепетал совершенно сбитый с толку Карл. – Не понял.

– Ну, ты и тупица! Ты примешь в себя свой фант из семидневного фантома – непременно через большой лабораторный ментошлем, и непременно на глазах у сексотов. Почему через ментошлем, а не через контакторы? Все очень просто, ты через контакторы пока не умеешь.

– Вы забыли, шеф! Еще на прошлой неделе я… а-а… ага, ага, понял.

– Как только примешь фант, тут же схватишься за голову и опрометью помчишься ко мне. Да, смотри только не забудь сначала уничтожить своего фантома и его управляющий фант в компьютере. Это ка-те-го-ри-чес-кое условие! Сексоты обязательно влезут в твой компьютер, чтобы поглядеть, с чего это ты так всполошился. И не надейся, что твой пароль является для них тайной.

– А что я скажу ВБ? Он же спрашивать начнет?

– Черт тебя возьми! Скажешь, что сам не понимаешь, почему, но у тебя вдруг появилась железная уверенность, что Графенбергер с Изегримом на твоих глазах сговорились провести операцию по захвату модели, не дожидаясь капитан-биопши. И – такой ужас! – интересы у них самые шкурные.

– Ага… ага… сам не понял, с чего бы это я вдруг решил… вот к Вам и побежал, чтобы разобраться… фантом-то с Вами был в контакте, так что Вы уже, наверное, в курсе, вот и я сразу к Вам. Логично, логично.

– Чеши живее пятками, логик. Впрочем, стой. Что там у тебя за второе дело?

– Ах, да. Его светлость поручил мне под строжайшей тайной провести расчеты очень странные. А у меня там получается сущая белиберда. Бред какой-то.

– Что за расчеты?

– Что будет с фантом человека, просуществовавшим в фантоме год и более.

– Но это известно. Уже через сорок дней человеку будет кердык.

– Речь идет не о человеке, а о фантоме.

– Странная постановка задачи. Кому интересен такой фантом? Впрочем… так-так-так… и что у тебя вышло?

– Я же говорю – белиберда и бред. Я и так считал, и эдак, все равно ничего не получается. Какой-то бессмысленный набор формул, который просто не укладывается в концепцию фанта, как записи состояния человеческой личности.

– Не укладывается в концепцию, говоришь? – Генрик с предельным напряжением своих способностей интуитивиста начал встраиваться в эмоциональную сферу собеседника… Нет, он и в самом деле не понимал всего значения сделанного открытия. И наталкивать его на это понимание не следовало, а если и следовало, то очень осторожно. Генрик принялся с преувеличенным вниманием копаться в ящике своего стола и, как бы между делом, самым небрежным тоном спросил:

– От меня-то ты чего хочешь?

– Может, я перекину свои выкладки к Вам на компьютер, а Вы посмотрите?

– Ну, ты и балбес! – делано удивился Генрик. – А если Советник тебе специально подсунул неразрешимую задачу для проверки на вшивость? Если он смотрит, может ли тебе доверять? Он же тебе сказал – протреплешься, язык вырву. ВБ, небось, уже постарался, и твой комп жучками обвешен, как бубонная крыса блохами. Засечет твои художества, что тогда? Просто скажи хозяину, что в рамках сегодняшней науки задача, по твоему мнению, не имеет решения… что, собственно, из твоих слов и следует.

– Замечательная мысль, шеф! – с энтузиазмом завопил Карл.

– Но сначала проделай все со своим фантом, понял? Все, как договорились! Смотри только, стереть не забудь. А то ты у меня и верный, и порядочный, и очень умный парень, но дура-ак! Каких мало.

Когда обрадованный Карл убежал скрупулезно выполнять предначертания начальства, которое – какое счастье! – являлось при этом ему еще и лучшим другом и покровителем, Генрик, изнасиловав себя, уселся за отчетную документацию по второму объекту. Дело это было на редкость мерзкое, гнусное, тупое и совершенно ненужное по сути, но совершенно необходимое с административной точки зрения. Документальная отчетность существует сама по себе, ничему не помогает, а только мешает, и искусство любого руководителя – особенно научного – в том и заключается, чтобы составлять официальные технические задания и всякие прочие планы, подлежащие начальственному контролю, таким образом, чтобы они не мешали работать. И жить! Чтобы господам чинушам, которые в сути дела не понимают ни бельмеса, но желают непременно руководить и контролировать, можно было всегда выдать все необходимые отчетные документы вне зависимости от результатов. Работа идет сама по себе, отчетная документация сама по себе. А что оная документация отнимает черт знает сколько времени у дела… оставалось утешаться той самой наипошлейшей мыслью, что не ты первый, не ты и последний, раз уж таковы имперские порядки. При полном, безраздельном и абсолютно неподконтрольном здравому смыслу засильи чиновничества разве могло быть иначе? В конце концов, человек, если только он не хочет всю жизнь проходить с грязным пузом, должен выглядеть таким, каким хочет его видеть окружающее общество… точнее, начальство.

6

Конечно, знать в деталях положение на Трассе Генрику не полагалось, но плохим бы он был научным руководителем Проекта, если бы не отслеживал, насколько возможно, тамошние дела. Бывший Лис, а ныне Изегрим умотал на полюса. Вопрос, почему это вдруг объект свернул с дороги и ускорился, как будто бы не существовал в природе… во всяком случае, Генрика ни о чем подобном никто не спрашивал. Вокруг царила сплошная тишина да благость, и – ежу понятно – чем дольше они тут царили, тем громче будет "бэмс", когда грянет гром-с.

После того, как усилиями Генрика связь с телеметрическими датчиками клонфильтра была восстановлена, информации о состоянии объекта, увы, не добавилось. Магнитная буря на полюсах продолжала бушевать с прежней силой. Аппаратура ловила сигналы, по словам специалистов ЦПТМ, в совершенно неудобоваримом виде, и последние даже, вообще, не с полюсов. Никакие программы для их обработки положительных результатов не давали. Кое-кто в ЦПТМ высказывал совершенно крамольные и на редкость идиотские мысли: сигналы, мол, вообще не сигналы, и источник их совсем не объект. Графенбергер, после стандартной операции по раздаче слонов и пресловутых "оргвыводов" в адрес верхушки ЦПТМ и всяческих "сомневантов", даже не скрывал садистского наслаждения, веля передать все застрявшие в ЦПТМ записи "этому умнику из лаборатории, а то у него еще все зубы целые".

Генрик направил копии переданных ему сигналов в оба аналитических отдела и получил, как и следовало ожидать, два диаметрально противоположных результата.

Второй аналитический из трех допускающих расшифровку сигналов отбросил все, кроме последнего, третьего как "слишком короткие, чтобы нести осмысленную информацию в виде абортированных файлов типа новообразований сознания". Третий же сигнал, по отдельскому мнению, ни в коем случае не являлся продуктом вмешательства клонфильтра в развивающуюся психику объекта, а представлял собою ни что иное, как приборное эхо от разрыва бластерной энергетической корпускулы… Что касается вопроса, откуда на полюсах вдруг объявиться бластеру при полном запрещении на планете высокоэнергетического оружия, аналитики, истекая ядом самых тонких улыбок, на какие только оказались способны, высказывались в том смысле, что в таком случае на полюсах в славном городе Ахероне посреди зимы, вьюги и магнитной бури случился зверской силы разряд молнии, причем непременно шаровой.

Зато первый аналитический отдел отбросил "за полнейшей смысловой неинформативностью" именно третий сигнал, а вот из двух других сделал весьма далеко идущие выводы.

Карл Виддер со всей присущей ему скрупулезностью обработал оба "осмысленных" сигнала, сумевших пробиться сквозь все помехи магнитной бури, по его словам, в более или менее "пристойном" виде. Эти сигналы были настолько засорены помехами и так коротки, что и специалисты ЦПТМ тоже сочли их испорченными фрагментами не прошедших полностью больших передач. Зато чертов Карлуша, обладавший сверхъестественным чутьем на необычное, уловил в этих сигналах некую завершенность, что делало их совершенно не похожими на невнятные обрывки.

Основательно повозившись, Виддер сумел расшифровать сигналы, по какому случаю незамедлительно впал в ступор. Выйдя из оного, он с паническим визгом кинулся к Генрику.

Генрик только что вернулся с очередной встречи с Замом по режиму и Внутренней Безопасностью, которых он с упорством маньяка терроризировал своими садистскими прозрениями по поводу намерений мерзавца Изегрима вкупе с сэром генералом серого ордена. Оба деятеля не знали, на что решиться, как реагировать и реагировать ли вообще, пребывая по этому случаю в состоянии перманентного стресса, каковое состояние Генрик в них старательно и культивировал.

Карлуша Виддер, называемый Генриком – и не только про себя – исключительно "юным дарованием", ворвался в аквариум с жалобным блеянием.

Разобравшись в существе дела, Генрик со всей возможной унылостью вынужден был констатировать тот прискорбный факт, что основания для паники у подопечного "юного дарования" были, так сказать, самые основательные.

Результаты расчетов параметров, переданных базисными системами клонфильтра, со всей очевидностью показывали, что объект номер один находился в состоянии торможения, то есть попросту спал. Те же расчеты утверждали, что аналитические системы клонфильтра воспринимают это состояние всего лишь как пограничное с бодрствованием. Карлу это противоречие казалось абсолютно неразрешимым. Он делал отсюда вывод, что клонфильтр сломался, и в то же время неким непостижимым образом продолжал отслеживать состояние клона.

– Что-что-что такое с клонфильтром? – блеял он, глядя на шефа белыми от ужаса глазами и ожидая от него немедленных счастливых озарений, – что же это он, и в самом деле, не работает?.. он же включен – вот, смотрите, шеф, где-где-где же вычищенные фрагменты-то?

Генрик с ненавистью глядел на "юное дарование". Известие было не просто неприятное, а чреватое неприятностями, причем крупными. Заставить Карла наплевать и забыть было невозможно. То есть, одному этому гениальному кретину заткнуть пасть это бы, конечно бы, полпустячка. Но нельзя же предложить не вякать и помалкивать в тряпочку, целому отделу, тем более что – вне всякого сомнения – новость эта стала уже достоянием каждого сексота лаборатории. Умолчание было даже уже не просто чревато. Это как самому сунуть голову под топор.

– Что смотришь на меня, как дитяти на мамину сисю? – вызверился Генрик. – Давай сюда расчеты. В деталях давай, а не только выводы!

Расчеты были хороши. Экономны, красивы, местами даже изящны и трудны настолько, что самому Генрику приходилось чуть ли не напрягаться, чтобы проследить за ходом мысли даже по готовому решению. Особо не вдаваясь в подробности, Генрик довольно быстро усвоил самое главное – расчеты были точны. Противоречия, сформулированные в выводах отчета, как принято говорить канцелярским языком, "имели место быть".

Пришлось вернуться к самому началу и просмотреть их с предельной внимательностью. И вот тут-то Генрик уловил одну особенность, со всей очевидностью не учтенную аналитиками. Противоречие отнюдь не было неразрешимым. Идиоту Карлуше опять, как и в случае с фантом долгожителем, для окончательного правильного вывода не хватило одного малюсенького шага.

Во всем, что касается логических построений, гениальному придурку просто не было равных. Вцепившись в какую-то проблему, он не успокаивался, пока не высвечивал в ней прожектором своей незаурядной логики малейший затененный уголок. Но когда над горою фактов требовалось воспарить, когда, оттолкнувшись от этой горы, надо было сделать интуиционный прорыв в неведомое, этот барашек терялся, принимался в ужасе блеять и кидался к мамочке, роль которой отводил все тому же Генрику.

Клонфильтр был настроен на доминанту. Доминанта пронизывала всю мыслительную деятельность объекта. Она при торможении отключалась в самую последнюю очередь. И когда отключалась доминанта – только тогда, и никак не раньше – начиналось абортирование сознания в клонбоди.

Но в четвертой модели доминант было две.

Две!

Две, кррретины!

И для того, чтобы клонфильтр приступил к чистке, требовалось отключение обеих доминант.

Что же следовало из этого факта?

Для того чтобы клонфильтр воспринимал спящего бодрствующим, человеку достаточно было спать в объятиях женщины. Телесный контакт с женщиной вполне может воспрепятствовать отключению доминанты, если этой доминантой является сексуальная озабоченность. Обними бабу и дрыхни себе без задних ног. Чтобы клонфильтр начал давать сбои, достаточно появления в жизни объекта любой бабенки, совсем не обязательно красивой или любимой… сексуальная озабоченность и об этом позаботится.

Генрик, мысленно пожав плечами, изобразил на лице полное понимание, сочувствие и разделенную тревогу

– Вот что, парень, – сказал он, тыча в хилую грудь визави железным пальцем с такой силой, что Карл содрогался всем своим худеньким телом при каждом тычке, – твою тревогу я понимаю и разделяю. Разумеется, теоретически возможно, что сигнал в такую бурю мог дойти до нас, потеряв по дороге большой фрагмент данных. А именно – абортированные файлы. Однако чтобы таких дефективных сигналов было два… Вероятность есть, конечно, но она очень мала. Слава звездам, его светлость приказал изъять объект с трассы, так что паниковать, вроде бы, не следует, рано паниковать. Получим тело, все тут же и выясним в лучшем виде. Но подстраховаться все-таки следует. С этого момента ты лично возглавляешь группу быстрого реагирования при ЦПТМ, кто бы в нее ни входил. Это приказ. Будешь отлавливать и анализировать последующие сигналы, вдруг теолухи опять напортачат или подсунут репу.

Карл кивал головой и соглашался.

– Шеф! Д-ой! Теолухи-то? Они ж обязательно!

– Но для нас, для лаборатории, суть проблемы вовсе не в этом. А вдруг действительно сбоит клонфильтр? Если да, мы должны знать – почему это вдруг? Поэтому между делом проведи-ка ты анализ возможных причин подобных отказов клонфильтра. С чем это вообще может быть связано? Вон, второй аналитический обнаружил в районе Ахерона выстрел из бластера. А если объект был поблизости? Клонфильтр вполне мог быть если и не разрушен, то поврежден.

– Что Вы такое говорите, шеф, – завопил мгновенно разволновавшийся Карл. – Какой еще выстрел углядела там сисястая стервоза из второго? Вы на запись поглядите, там же эхо звучит впереди разряда, это выстрел, по-ейному? А даже если бы и выстрел? Вы на даты поглядите. Сначала ЦПТМ получил оба наших сигнала, и только потом ихнее эхо.

– Ладно-ладно, – отмахнулся Генрик с деланной рассеянностью. – Не выстрел, так что-нибудь еще. Если это клонфильтр, то должно же быть какое-нибудь основание?

Слово было выбрано не случайно, и сказано пусть вроде бы и рассеяно, но с нажимом. Основание… основа… фундамент… Фундаментальные основы фильтрации сознания! Вот оно! Краем глаза Генрик увидел, как дернулась и насторожилась вдруг физиономия "дарования". Генрик почувствовал, что в Карле, овладевая всем его существом, пошли – покатились мыслительные процессы, причем покатились они в нужном направлении.

Прекрасно, – подумал Генрик. – Что все дело во второй доминанте, должно стать известно его темной светлости, но – упаси боже! – не от меня. Тому, кто это ему сообщит, не поздоровится, вот пусть сексоты и постараются. Или, на худой конец, этот вундеркинд, хотя, лучше бы, конечно, сексоты. Они все равно сволочи, а парень талантливый, жалко придурка. Предложил-то вторую доминанту ввести в объект сам Советник. То есть, идею высказала фетменова биопша, но без его прямого приказа никто бы и пальцем не пошевелил. А меня еще черт дернул тогда возражать.

– Так что ты давай, анализируй фундаментально, – продолжал он рассеянно, делая вид, что мысли его заняты чем-то другим. – Да. Вот именно. Покопайся и поищи. Но имей в виду, что причина может оказать огромное, и даже решающее влияние на дальнейшую судьбу… и все такое… Да. Важное дело. Может быть, самое важное из всех наших нынешних дел. Причина должна быть обязательно найдена. Вот что, подключи-ка ты мне к этой проблеме и второй аналитический, хоть ты и считаешь тамошнюю ВрИО грудастой стервозой, выскочкой и дурой. Как только будешь у себя, копии расчетов передай туда. Обязательно. Пусть думают.

– Эта Вам придумает, шеф! У нее в теле главный орган вовсе не голова, а нижний бюст. Вот там она талант… как утверждают.

Глаза у Карлуши полыхали огнем, а рот сжался в такую узенькую щелку, что губы как бы исчезли вовсе. Что ж, – решил Генрик, – объект доведен до нужной кондиции. Он теперь землю будет рыть… придурок. Но – не объяснять же ему, в каком смысле причина эта самая будет влиять на судьбу? А подключить оба отдела, пожалуй, мысль на грани гениальности. Все будут стараться и интриговать. Кстати, это подхлестнет сексотов в обоих отделах доложить результаты напрямую Советнику, по крайней мере, сексотов того отдела, что окажется в отстающих. А этому остолопу обязательно надо будет сказать, небрежно, но внушительно, чтобы не вздумал вылезти без… скажем так, детальной проработки. Сексоты должны докладывать Темной светлости. Сексоты!

Рассеянным движением руки, со словами: "Работайте, сукины дети, работайте", Генрик выдворил Виддера из аквариума. Выдворенный сломя голову помчался к себе в отдел проверять мелькнувшую во время разговора идею о возможном-таки влиянии на клонфильтр второй доминанты. А Генрик, философски пожав плечами – аппаратные игры имеют свои законы – принялся обдумывать непростую вещь. Как бы это, себе самому не навредивши, поскольку держать Советника за дурака было чревато… да… так вот, высказаться при нем в том смысле, что и он, Советник, на достопамятном предпусковом совещании в целесообразности второй доминанты выражал… э-э… сдержанное сомнение. Нет. Нет-нет, не сомнение, слово не то. Колебался – вот нужное слово. Именно колебался. Тем более что он действительно колебался, пусть и по другой причине. И еще одно обстоятельство требовало незамедлительного обдумывания: как сообщить темному сиятельству о бластерном выстреле? Этот выстрел… или то, что было за выстрел принято, в будущем могло сослужить ему, Генрику, ха-арошую службу.

Однако в тот самый момент, когда идея начала выстраиваться в некую схему разговора, диким мявом, отличающим вызов его темной светлости, взвыл коммуникатор. Советник в категорической форме потребовал незамедлительно явиться на платформу подземки для приема очередного – уже третьего по счету – объекта воздействия.

– Я и сам там буду, – сварливничала темная светлость. – Так что не вздумай явиться в фантоме. Шкуру спущу.

Тушите свет! – в изумлении сказал себе Генрик. – Что же это должен был быть за объект, чтобы встречать его заявился сам Советник?

– Одну минуточку, ваша светлость, – торопливо сказал Генрик, пока связь не успела прерваться. – Это, конечно, не мое дело, но поверьте, чтобы спросить у меня самые основательные… эти… основания…

– Короче! – рявкнул Советник.

– Я о Брунгильде этой самой… как бы ускорить ее отбытие на отлов модели?

– Умотала еще вчера.

– Ага, ага… ну, что ж, прекрасно, – с преувеличенным облегчением вздохнул Генрик.

– А ну-ка, выкладывай, – потребовал Советник. – Хитрец. Шоумен хренов. Лох ты, а не шоумен, хоть и считаешь себя гением по этой части. Ну? Что там у тебя за пазухой?

– Мне Ваши беспочвенные свирепости странны и даже обидчивы, – Генрик подпустил в свой голос максимум обиженных интонаций. – Просто мне тут Графенбергер передал записи последних сигналов, которые в ЦПТМ не смогли расшифровать. Три сигнала. Над двумя мои лобастики еще работают, очень уж поврежденные оказались, а вот третий – тушите свет!

– Когда я тебя, сукиного сына, приучу к лаконичности? Говори по существу!

– Это не сигнал клонфильтра, ваша светлость. Мне докладывают, что это похоже на эхо разрыва энергетической корпускулы. Сам я как раз сейчас собирался запись внимательно проанализировать, но вот теперь придется отложить. Как только подумаешь, что в Ахероне кто-то мог шмалять из бластера… Непонятки там сплошные, брать, брать надо объект с Трассы как можно скорее и тащить его сюда, в лабораторию. Не-ет, ваша светлость, теолухи что-то темнят, правы Вы были тысячу раз, когда колебались вводить ли в объект вторую доминанту.

7

Едва борт вагона успел дематериализоваться, как сэр фантом-Советник от теологии птичкой выпорхнул на платформу и, галантно содрогаясь, предложил руку ее светлости госпоже эмиссар – Советнице. Выглядело это при его габаритах достаточно комично, так что сэр Советник от информации с удовольствием позволил себе иронически ухмыльнуться. Впрочем, его светлость "от мракобесия" не остался в долгу, с великолепным пренебрежением эту ухмылку проигнорировав.

Следом за леди эмиссар-Советницей из вагона вылез сэр Советник от науки, пребывать изволивший в своем обыкновенном гневливом – "черт побери вас всех! " – состоянии. Ушарив глазами в толпе встречающих Генрика, он сделал ему знак подойти, сопроводив его своим неизменным звукосочетанием "пст!". Уже в следующее мгновенье у Генрика на руках оказался очередной "чрезвычайной важности объект", теперь уже за номером три, а в голове сопроводительный файл. Объект представлял собой здоровенного малого с поверхности, которому предстояло вживить контакторы (-…смотри, сволочь, никаких тебе фифти на пятьдесят, чтобы он после операции остался жив и здоров, не погляжу, что ты не мой, кишки на палку намотаю!..). Файл же содержал задание, совершенно несуразное по степени дикости.

Вслед за вживлением контакторов, которые позволяли бы иметь с объектом номер три постоянную связь, в том числе, в режиме "онлайн", Генрику предстояло вживить в него клонфильтр, который, ни много, ни мало, должен был препятствовать развитию в объекте интуитивизма! Начальству – как выяснилось, его, Генрика, собственному горячо и даже до поросячьего визга страстно обожаемому сэру Информанту – работоспособный объект был необходим срочно, для сиюминутного использования. Оный факт начальство до сведения его, Генрика, довело небрежно и невнимательно, будучи всецело занято своей очаровательной гостьей. Как оказалось, сэр Советник не желал дожидаться организации в объекте адаптированной к контакторам личности. Его, сэра Советника, вполне устраивала работа с объектом как с отложенным фантомом, а дальнейшая судьба верзилы ничуть не интересовала, поскольку объект был расходным материалом и предназначался для одноразового использования.

Конечно, можно было бы организовать изготовление нормального клона с этой стоеросовой дубины, и дальше работать уже с ним. Но, судя по ментограмме, малый был снайпером от бога, а что в этом смысле получилось бы из клона, это был еще вопрос, может быть, нечто вполне себе заурядное.

Объект держал в руках чемоданчик со снайперскими причиндалами. Ему, как понимал Генрик, предстояло и здесь, в лаборатории, тренироваться в стрельбе, хотя на кой, извините, хрен был нужен снайпер при имеющемся раскладе заданий руководства, было не вполне даже и понятно, а, следовательно, тревожно. После незабываемого "утверждения на самом верху" Генрик полагал себя понимающим цели Координатора и, как следствие, способным предвидеть задачи, которые тот будет ставить. Неожиданности в таком деле настораживали и пугали, поскольку указывали на серьезные недостатки в знаниях и – опять же, как следствие – на возможность серьезных ошибок. Что чревато. Недостаток необходимых знаний не менее опасен, чем избыток излишних. Может, он и в самом деле угадал, и этот третий будет Ану-Сурию на мушке держать?

Общий настрой, так сказать, атмосферу встречи "заклятых друзей и соперни… – мильпар-р-рдон – соратников" Генрик счел бы подчеркнуто прохладной. Что привело все эти "светлости на службе Тьмы" сюда, да еще одновременно? Совершенно оборзевши, Генрик осторожненько приоткрыл для себя психику высоких посетителей… – хотя слово высокий в применении, скажем, к сэру Теологу звучало предельно комично – да тут же внаглую и влез в голову каждого, пусть и неглубоко, на эмоциональном уровне, глубже у него, увы, пока получалось не часто, да и чревато могло бы быть, чревато…

Однако ничего, кроме взаимной неприязни и острого, со странным оттенком болезненности, интереса к объекту номер один, он ни в ком не обнаружил. Впрочем, как чувствовал Генрик, красотку – эмиссаршу, пожалуй, больше интересовал объект номер два, с которым эмиссарша намеревалась иметь обстоятельный личный контакт. Это было более чем странно: никто не удосужился ей сообщить, что Ана-Сурия уже была окончательно сдана барону Гольденцвиксу и находилась, скорее всего, в пути на Азеру. Если не уже на Азере.

На какое-то время мысли Генрика снова оказались заняты Анной-Сурией. По безоговорочному и безапелляционному суждению Генрика, именно на Гольденцвиксе – субъекте сварливом, чванливом и, к тому же, предельно вздорном… то есть, вздорном до такой степени, что Генрику оставалось только дивиться, как это серьезные люди могут давать подобному существу серьезные поручения – так вот, именно на нем, на господине бароне, наверняка будет лежать, по крайней мере, пятьдесят процентов вины за ее неизбежный провал. С острым удовольствием Генрик оглядел всю эту, так называемую, элиту, кое-кто из представителей которой даже не имел контакторов. Погодите, ребятки, – подумал он. – Вы еще даже не знаете, что вас ждет, а мы для себя уже и соломку стелим. Да, контакторы есть ни с чем несравнимое благо для тех, у кого они есть, естественно.

С первых минут встречи инициативу захватила ее светлость эмиссар-Советница, всячески демонстрировавшая свою "главность".

Была она чуть ли не на две головы выше сэра Советника от теологии и, в отличие от него, прибыть изволила в истинном теле. Впрочем, и сэр Научник, хоть и не уступавший ей в росте, смотрелся с нею рядом много менее внушительно, чем обычно. Решительности в ней было, хоть отбавляй, категоричности и того более, весь ее облик как будто бы говорил окружающему миру: "Ну, и чего это вы все – да, да, все до единого – тут такое и почему?.. А ну-ка, сознавайтесь, паршивцы поганомордые, в чем вы тут виноватые?! А вот я всем вам – мерзавцам – сейчас тут ка-ак вставлю, ка-ак всех вас – мерзавцев – на чистую воду разом и рылом, рылом во все ваше, что у вас тут!.. " Красива она была обалденно, таких Генрик еще вообще никогда не видел, ни Манон, ни даже Жанет не годились ей в подметки. Впрочем, нет. Оригинал объекта номер два – эта да, эта, должно быть, была не хуже. Как минимум.

Что касается Генрика, то он вначале на личного эмиссара сэра Координатора практически совершенно невольно и чуть ли не автоматически сделал стойку… а напрасно. Как тут же и выяснилось, оба сопровождающих, брюнет и блондин, и по рожам, и по повадкам типичные гвардейские офицеры из "благолепий", выполняли при дамочке отнюдь не только адъютантские обязанности. Интересно, как они над нею трудились? По очереди, или оба сразу? Во всяком случае, нахмурились они оба разом и разом же свирепо зашевелили усами, а сама красуля эмиссар – Советница Генриковы поползновения надменно проигнорировала… впрочем, очень может быть, и в самом деле, просто их не заметив.

Секунды не мешкая, вся четверка господ Советников проследовала в резидентс-рум сэра Информанта, где вновь прибывшие, отказавшись от предложения хлебосольного хозяина (– Не изволите ли отобедать, господа?.. тогда, быть может, аперитив?.. кофе?.. чай?.. все натуральное, земное, господа…-) дружно изъявили желание немедленно заняться делом.

Сэр Информант весело поглядел на своих сотрудников – совершенно обалдевшего от такой чести Фетмена, Ответственного секретаря Флая, Генрика, и прочих, пребывавших рядом в полной боевой, так сказать, готовности. Генрик в ответ тоже улыбнулся, а вот Флай с Фетменом так и потянулись вперед, ловя возможные начальственные указания, и, не дождавшись оных, тем не менее, разом решительно похлопали глазами.

– Итак, с чего начнем? – обратился Информант к коллегам. – Что вас интересует? Если психофизические параметры объектов и всяческие прочие заумности вроде кривых адаптации фанта к клонбоди… и так далее… в вашем распоряжении сэр Научный актуализатор. Что касается непосредственного, чувственного, так сказать, "органолептического" контакта с объектами, то извините, господа, мне это слышать странно и удивительно. Объект номер один находится на Трассе, изымать его с Трассы, мягко говоря, нецелесообразно. Что касается объекта номер два, я вообще о нем ничего не знаю. За разъяснениями обращаться надо не ко мне, а к здесь присутствующему сэру Теологу, доверенное лицо которого, оказавшееся – как ни странно! – моим подчиненным, давно уже забрало у меня этот объект. Я полагаю, уважаемый сэр Теолог охотно обеспечит вам эти разъяснения… если сможет, разумеется.

– Но посмотреть-то на ваш "объект номер один" нам хотя бы можно, – сварливо осведомилась эмиссар-Советница.

– Для Вас, леди Боди, не существует ничего невозможного. Стоит Вам только пожелать, как все вокруг готовы тут же кинуться, так сказать… э-э… к исполнению. И это радует.

– З-зараза, – явственно пробурчал Советник от науки. – Нет, ну каков, черт побери, подлиза!

– Я не подлиза, – улыбнувшись, продемонстрировал идеальную остроту своего слуха сэр Информант. – Ни в коем случае. Я, может быть, самую чуточку льстец, но Вы, уважаемый сэр, никогда не сумеете почувствовать разницу… вот леди Боди – другое дело.

Секретарь Флай за время этой перепалки успел развернуть от стены до стены виртуальную панораму: плоской как стол снежной равнины, на которой вовсю свирепствовала снежная буря… причем гостям знать, что это всего лишь старая видеозапись, было абсолютно не обязательно.

Равнина была совершенно пустынна, только ветер, только снег и… боже, как же там, наверное, было холодно! Эни невольно содрогнулась.

– Ну, – сказала она, по-прежнему игнорируя "сервов" и обращаясь исключительно к равным по рангу, сейчас это был сэр "Льстец" – так и где же он, пресловутый объект номер один? Я его не вижу.

Господин советник от Информации поглядел на своего Ответственного секретаря и пошевелил указательным пальцем левой руки. Флай подбежал на цыпочках, суетливо суча ручками и искательно заглядывая в лица небожителей.

– Итак? – сквозь зубы процедила Эни, снисходя на сей раз и до серва.

– Вот он, – суетился Ответственный Флай, тыча пальцем в темное пятнышко в углу панорамы. – А вот это, это и это тоже, это все автоматические устройства слежения. Они там летают и информируют сюда. И картинку тоже они передают… Может быть, желаете увеличить?

– Сам-то ты как думаешь? Тут что-нибудь видно?

– Я ничего не думаю, – неожиданно показал зубы Флай. – Я только выполняю распоряжения.

Пятнышко придвинулось, разрослось и превратилось в полуодетого мужчину весьма крепкого, возможно даже могучего сложения – просто рядом не было ничего, с чем его можно было бы сопоставить. Эни шумно перевела дух. Лицо ее покрылось красными пятнами, на лбу выступила испарина.

– Да, – протянула она после долгой вязкой паузы. – Похож. Очень. На первый взгляд совершенно неотличим.

– А на второй? – со всем ему отпущенным сарказмом осведомился Советник от науки.

– А на второй отличим вполне, – кивнула головой Эни, уже успевшая вернуть себе невозмутимость. – Человек, да будет Вам известно, уважаемый сэр, это отнюдь не только тело, что бы по этому поводу ни говорила ваша яйцеголовая многомудрость.

– Просто поразительно, каких выдающихся успехов может добиться натуральная блондинка, если ей вставить… что следует! – Советник от науки по-гурмански покрутил головой. – Я имею в виду контакторы, господа. Естественно.

– Сэр! – покачал головой Информант. – Это уже лишнее. Вы, извините, переходите всяческие границы.

– Оставьте его, сэр… Льстец. Он хотел сказать глупую банальность. Что-то типа того, что мысль-де эта вполне достойная лучшего ученика младших классов гидропонной школы. Ну и пусть бы сказал. Зачем мешать человеку выставлять себя дураком? Если уж ему так хочется?

– Га-га-га, – заржал Теолог, радуясь посрамлению своего "метафизического" врага. – Ученым крысам выставлять себя дураками не надо. Они и есть самые настоящие дураки. Они без приборов даже с которой стороны на бутерброде масло не определят!

– Зато теологи выжмут масло даже оттуда, где его отродясь не бывало, хоть бы и из вакуума, – язвительно парировал Научник. – Что касается тебя, уважаемая…

– Господа! – воскликнул Советник от информации, с укоризненным пафосом вздев кверху руки. – Господа адепты первого дня! Господа приматы! – и эти самые "приматы" и "адепты" подействовали на присутствующих как ведро холодной воды, опрокинутое на разгоряченные головы. В руме тут же явственно ощутился призрак сэра Координатора.

– Давайте внесем в наши, как бы это… в наши общения и всяческие действия побольше конструктива, – продолжал Информант, очень довольный произведенным эффектом. – Мы призваны делать одно дело. Давно известно, господа, что когда долго чем-то занимаешься, у тебя как бы замасливаются глаза. Ты привыкаешь. Ты перестаешь различать мелкие детали, а в деле, которым мы занимаемся, как учит нас Его Величие, нет, и не может быть мелочей. Поэтому для меня так важен любой свежий взгляд, особенно если таких компетентных и… словом, как здесь присутствующие. Так что если у леди Боди нет вопросов к сэру Теологу по поводу столь поспешного изъятия из моей лаборатории объекта номер два, то я хотел бы…

– У леди Боди есть такие вопросы, – сварливо заявила Эни. Она, конечно, видела, что ей забрасывают наживку, но расценила слова сэра Информанта скорее как пас, чем как червячочка на крючочке. – Разве сэру Теологу не известно, что Его Величие поручил мне оценить степень готовности объекта номер два к непосредственному контакту с Рексом Азерски? Я хорошо знаю их обоих. Я и только я могу оценить степень соответствия объекта номер два прототипу – Сурие Бюллер – и, следовательно, готовность объекта к контакту. И что же? В самый последний момент я узнаю, что объект направлен на задание, не дожидаясь меня… Я удивлена. – Она вонзила в Теолога острый, напряженный взгляд, а теолог сделал самое удивленное лицо, какое только сумел. Они вместе некоторое время старательно демонстрировали друг другу и окружающим свое крайнее недоумение, а Генрику вдруг показалось, что ему лично сэр Теолог даже, вроде бы, и подмигнул. Потом Теолог, разглядывая леди Боди недоуменно, наклонил голову вправо, наклонил голову влево, и раздумчиво сказал:

– Простите, сударыня, но я, право же, представления не имею, где Вас до сих пор, миль пардон, черти носили. Разве Вы не знаете, что все отведенные на подготовку сроки уже истекли? Да и в чем, собственно, дело? При всем моем уважении к Вашему знанию и мнению, я никак не могу полагаться только на Вас. Господин Координатор меня не поймет, как бы это сказать, весьма тягостно… и не обязательно только в случае неудачи. Так что я вынужден предварительно обкатать объект на натурных испытаниях. Объект должен вжиться в обстановку, пообщаться со старыми знакомыми прототипа, ну и так далее. Бедлам, что творится сейчас в тамошних подземельях, мне только на руку, но этот бедлам отнюдь не вечен. Азерски умеет заставлять людей работать. Что же касается Вашей "высочайшей" миссии, то я объект в антивселенную, что ли, загнал? Красотка находится всего лишь на А-зе-ре. На вашей Азере. Так и где проблема? Где препятствие для Вашей миссии? Она, эта самая ваша Азера, отнюдь не состоит из антивещества. Кто мешает Вам лично посетить объект? Чай, не аннигилируете. Я поселил ее на шестом, богемном. Поживете рядышком недельку – другую, основательно все и проанализируете. Заодно бедной девочке адаптироваться поможете. Адресочек дать?

Морда у Теолога сияла радостным самодовольством, что твой начищенный биопий сапог. Эни хмыкнула. Он думает, что поставил ее в безвыходное положение. Что она, только что в ужасе с Азеры вырвавшись, ни за что не решится туда вернуться. Типичный неоконтакторенный кретин, для которого каждая работа в фантоме есть из ряда вон выдающееся событие, а работу фантома в режиме "онлайн" это ничтожество и представить себе не в состоянии.

– Ладно-ладно, – сказала она, многообещающе улыбаясь в его меднотазную физиономию, – Ваши мотивы мне предельно ясны, уважаемый сэр. Адресок ваш мне, естественно, ни к чему. Вы забыли, а может, и просто не знаете, что азерскую базу для нее готовила я лично, причем в качестве резервной я предусмотрела для нее свою собственную ячейку шестого уровня. Я с удовольствием поработаю с "бедной девочкой" на Азере… – она немного помедлила и с наслаждением выговорила чуть ли не по буквам, – в фантоме. Там у меня расположена дизайнерская студия, господа. Так что и предлога для встреч искать не надо. Рекламная дизайнерша просто работает с моделью, вот так. И еще, чтоб Вы знали. Я, собственно, только что оттуда. И занималась я на этой моей Азере как раз проблемами адаптации "бедной девочки", в отличие от Вас, именно лично. Так что – никаких проблем.

Сэр Теолог принял удар, не моргнув глазом, даже сиять не перестал… разве что глаза сузились и озлели.

– Вот и прекрасно. Что ж, уважаемая леди Боди, недоразумение можно считать исчерпанным. Не так ли?

– Не так, – отрезала Эни. – Я, конечно, подготовила почву для появления объекта на шестом уровне. Окружающие не будут особо удивлены чудачествами и промахами так называемой Сурии. Но Рекс? Что, если объект случайно встретится с Рексом, когда еще не будет к встрече готов? Кто берется предсказать, как Рекс себя поведет? И кто будет отвечать за весьма возможный провал, как Вы думаете? Ваша поспешность попахивает интриганством. Я вынуждена буду об этом доложить Его Величию.

Все присутствующие замолчали и с преувеличенным вниманием принялись рассматривать панораму снежной пустыни, где объект номер один героически боролся за собственную жизнь. Зрелище и в самом деле было захватывающее, постепенно оно полностью завладело вниманием присутствующих. И тут Генрик почувствовал, что кто-то легонько тянет его сзади за рукав. Он оглянулся. Сзади вплотную к нему стоял Теолог.

– Давно хочу выразить тебе свое восхищение, – тихонько шепнул Теолог. – Ты был очень хорош. Там, у Координатора. Очень. Я, знаешь ли, не сразу… а когда понял, по своим каналам навел о тебе справки. Думаю, ты и сам понимаешь, что с твоим хозяином у тебя скоро начнутся проблемы. А я, имей в виду, умею ценить тебе подобных. Помоги мне, и я помогу тебе. Мои высоколобые утверждают, что вживление контакторов и фильтра для третьего объекта потребуют прорву времени. Это так? Забудь про всякие научные осторожности. Сколько времени это займет у тебя? Мне это важно знать. Очень.

– Но этот объект не Ваш.

– Вот именно.

Да, дела складывались очень-очень интересно! Сэр Теолог чего-то боялся, но чего? Конкуренции он боялся, вот чего, и совсем не в Ану станет целиться верзила – снайпер, а в деле неизбежно предстоящей ротации у Генрика, похоже, мог появиться могущественный покровитель. Генрик искоса глянул на шефа, но нет, шеф не слушал, шеф увлеченно любезничал с госпожой Советницей… а вот она косилась.

– В штатном режиме два месяца, – прошептал Генрик. – Но я управлюсь максимум за неделю. Ваши ученые не учитывают одноразовость объекта. Это же, в сущности, просто фантом, отложенный за пределы девяти суток.

– Господин Теолог, – сварливо вмешалась Эни, истолковав интерес Теолога к Генрику превратно, – не одного Вас интересуют вопросы научно-технического порядка. Я вот тоже хотела что-то спросить, но успела уже забыть, что именно, пока Вы там приватизировали технических специалистов.

– Телесное оформление бессмертия, бессмертия гения, господа, – обратилась она уже ко всем членам высокого собрания, – а ведь именно об этом у нас сейчас идет речь, очень даже затрагивает каждого из нас. Я уж не говорю о том, что объекту номер один предстоит стать первой материальной оболочкой, первой, так сказать, человеческой ипостасью Темного божества.

– Эта телесная оболочка ничего существенно не добавит гению Его Имперского сиятельства, – ехидно вмешался Научник и мстительно добавил, – странно, что Вы этого не понимаете. Он и сейчас уже бог… практически.

– Практически… – мечтательно просмаковала Эни. – Теоретически он, значит, не бог. Это Вы заявили, не я. – Научник побледнел, дернулся что-то сказать, но перебить себя Эни не позволила. – Дело в том, уважаемый сэр пока-еще-адепт, что освоение Его Величием этого тела есть последняя точка в обретении им не статуса божества, статус – тут Вы правы – он и сейчас имеет, правда, не практически, а фактически… чувствуете разницу? Он обретет здесь, среди людей, истинную, полновесную и полносодержательную осязаемую божественную суть. Я сама тысячу раз слышала от Его Величия, что наука сейчас беременна божеством. В самом буквальном смысле слова. А какой отсюда следует вывод? Процесс развития и даже самого существования науки завершается к той самой матери, о которой пишут на стенах тоннелей. И завершается он рождением ею Абсолюта. Бога! – Эни злорадно хихикнула. – Парадокс в том, что эта самая наука, если она настоящая, конечно, а не псевдо, всегда была антиподом веры. Она исключала из обихода само понятие "Бог" как нонсенс и лишнюю сущность в картине мироздания. Один яйцеголовый в древности, как рассказывал мне Его Величие, так прямо и заявил: "Лишних сущностей не изобретаю". А, по мнению другого яйцеголового, гипотеза существования Бога как раз и является совершенно излишней. Он чванился, что для объяснения картины мира в этой гипотезе не нуждается. И вот – надо же – такая неприятность! Рождая Бога, наука убивает саму себя. Ибо там, где есть Бог, науке нет места… и наоборот.

– Это дилетантский максимализм! – изо всех сил не сдавался Научник. – А я, кстати, черт побери, говорю лишь, что это тело ничего не добавляет к величию Его Величия. Величие, черт побери, есть совершенство по определению! Что, черт побери, может дать тело духовной сфере?!

– Как это что? Это при контакторах-то и их возможностях? Интуитивизм, по-вашему, пустяк? У божества я вижу четыре, так сказать, атрибута: бессмертие, вездесущность, всеведение и всемогущество. Бессмертие и всемогущество – с этим все ясно. Вездесущность, я имею в виду практическую сиюминутную вездесущность – ее сейчас обеспечат старнет, фантоматоры, клоны и донорские тела, которых может быть сколько угодно, любых, не обязательно человеческих. Вы такого задания еще не получили? Советую предвосхитить. Азерски и здесь намного опередил имперскую яйцеголовость, он имеет та-акую крысу, знаете ли, сама видела!

– Дилетантизм, дилетантизм, и еще раз, черт побери, дилетантизм! – с отвращением воскликнул Научник. – Вы, милейшая, как и всякий дилетант, не можете уловить, оценить… да и просто понять, наконец… разницу между тем, что декларируется в политических целях, и абсолютной научной истиной. Всеведение и вездесущность как категории божества есть вещи не реальные, а декларируемые. Сколько и чего бы Вы ни знали, всегда найдется нечто за пределами вашего знания и разумения, даже если учитывать паразитную сеть, которую мы сейчас общими усилиями создаем для Его Величия внутри старнета. Как бы широко не распространились фанты, клоны и всякие прочие тела, всегда будут находиться места, где их нет. Черт побери! Есть некие аспекты, в которых Вы не разбираетесь вследствие простого, ха-ха, блон-дин-ства, причем не столько блондинства волос, сколько блондинства мозга! Вы, сударыня, блондинка, и этим все сказано.

– Да Вы сами, сударь мой, ничего не понимаете в деле, которым Вам поручено заниматься. Что касается Вашей горячности – дилетантизм, там, блондинство и все такое – в общем-то, я Вас могу понять. Когда цикл замкнется, когда начнет твориться – и записываться! – новая мифологическая история Вселенной, сэрам Советникам со всею очевидностью предстоит стать апостолами Темного Бога, как уже тут было сказано, адептами первого дня творения. Но вас же тринадцать, сэры! Если я не ошибаюсь, я не слишком-то сильна в теологии, вас должно быть двенадцать. Я – женщина и эмиссар, я не в счет, у меня свое предназначение. Так что по всем канонам один из вас должен стать – ну, или должен быть назначен, какая, в сущности, разница! – предателем, своего рода Иудой… а кто, по-вашему, более всего подходит для этой роли, если учесть все, что мы с Вами тут сейчас так плодотворно обсудили? Наука как таковая должна, просто обязана быть дискредитирована, а ее носители… да не трясись ты так, это будет еще не завтра. Живи. Наслаждайся жизнью… пока… ибо твое есть не царствие небесное в материальном мире, но ад или, в лучшем случае, чистилище в старнете, умник.

Эни смотрела на бледного Научника совершенно по-людоедски. Научник только беззвучно открывал рот и потел. Впрочем, все ее собеседники были совершенно раздавлены, глаз с нее не сводили и только оными глазами растерянно хлопали. Что касается Генрика, то и он стоял в абсолютном ошеломлении. Все происходящее открыло ему не то чтобы новую, неожиданную сторону картины мироздания, нет. Просто эта дефектная красотка – почему вдруг ему пришло в голову слово "дефектная"?.. а-а, потом, потом… – так вот она только что на его глазах уложила в эту самую картину мироздания ключевой, краеугольный камень, которого до сих пор ему, Генрику фатально не хватало.

Пока проходила эта немая сцена, сэр Информант наклонился к его уху и еле слышным шепотом велел немедленно пройти в ЦПТМ.

Придя в пультовую, Генрик узнал ошеломительную новость. Даже две. Во-первых, на полюсах из бластера и в самом деле стреляли. Только – как уверяли зондера Изегрима – не они, а в них. А во-вторых, объект номер один снова ускользнул. Исчез, испарился, пропал. Причем под самым носом у зондеркоманды Изегрима, которая, как уверял аббат, хотела всего лишь блокировать объект у обрыва. Однако же, к моменту появления в Ахероне капитана Брунгильды объекта на месте не оказалось. Ну, все, тушите свет!

Глава вторая

1

Как и в недавнем прошлом, пространство вокруг Азеры, снова было битком забито кораблями, и они все прибывали и прибывали. Однако теперь это были не грузовики Объединенных Компаний. Все, что в окрестностях Сола могло хоть как-то перемещаться в пространстве – от вполне современных конвертопланов до допотопных корыт – было мобилизовано для перевозки бывших эмигрантов обратно на родину.

Дул противный ветер и было холодно. Но это совсем не мешало прибывающим радоваться и восторгаться, и выражать свой восторг самыми экстравагантными способами. Они обнимались и целовались прежде, чем познакомиться. Они плясали и пели. Они предлагали незнакомцам выпить из своих карманных фляжек и кричали "ура". Они кричали здравницу Рексу Азерски и госпоже комтессе, они кричали "да здравствует чистый воздух", "слава Азере" и, наконец, они просто кричали. Кричали – и все.

Челноки опускались один за другим. Пассажирские терминалы были забиты до отказа. Транспорт планеты – как воздушный, так и наземный – не справлялся с толпами прибывающих, толчея возрастала, ликование тоже. Инфоры не работали, и это многократно усиливало всеобщий бедлам. Служащие космопорта орали в мегафоны, стараясь разбить толпу на землячества для удобства отправки людей в их родные провинции и поселения.

Подземный терминал порта во время военных действий и мятежа тоже был разнесен вдребезги, так что прибывающие в Город должны были добираться до шлюзов шахтокварталов наземным транспортом. Однако до сих пор ни Ане-Сурие, ни Гольденцвиксу не встретился ни один служитель, предлагающий поездку в Город, а сами они спрашивать туда дорогу не решались: а ну как восторженная толпа примет их за врагов со всеми отсюда вытекающими последствиями? Гольденцвикс заметно нервничал… идиот. Это ей, Ане-Сурие в случае поимки и разоблачения грозило, в лучшем случае, долгое-предолгое заключение… естественно, где-нибудь в компьютере, один Координатор, что ли, такой умный? Все они, властьимущие, одним мирром мазаны, большие и маленькие, вежливые и хамоватые. Уж в этом-то теле Рекс ее ни за что не оставит. Разве он допустит, чтобы в теле, даже просто клонированном с его разлюбезной Сурии, блаженствовала какая-то самозванка? Да он за ухо вышвырнет ее из этого тела, а после еще и руки вытрет. Об штаны. Из брезгливости. А то еще наплюет на всякие виртуалии и устроит ей смерть. Как и предупреждал Генрик – реальную смерть, с болью, ужасом и… с чем там еще? Рекс настоящий мужик, это вам не Гольденцвикс, который – вот он, трясется, как подтаявшее желе. Ему-то чего бояться? Вышлют как нежелательного иностранца, и все. Холодное, лощеное, высокомерное и напыщенное сволочное ничтожество… ах, жалко – ну, не могла она по своей воле приказывать ноготкам, ах, как жалко!

Из толпы к Ане-Сурие, размахивая руками, метнулась какая-то женщина, Знакомая прототипа? Очень может быть, не могла же Ана-Сурия знать всех ее знакомых. Ну, вот вам и незапланированная проверка. Гольденцвикс побледнел еще больше, хотя, казалось бы, куда уж?

– Сударыня! – возопила женщина, мертвой хваткой вцепившись в рукав пальто Аны-Сурии. – Какое счастье, что я Вас встретила! Вы тоже хотите домой? Вас тоже не пускают? Прекрасно, присоединяйтесь к нам, нас две, будете третьей, пара плазменных ружей у нас есть, так что не пропадем. Вам тоже предлагают погостить в Гнезде?.. нет?.. значит, еще предложат. Они говорят, что у нас там бандиты пока на свободе, и пугают. Это нас-то, тьмутараканок! Ха! Испугали ежа голой… голым цвиксом, извините! Да я еще девчонкой с сетью один на один на гамадрила выходила. Давайте объединяться. Отыщем какой-нибудь транспорт и рванем к своим мужчинам, им там без нас плохо, да и вообще, что путного могут сделать мужики без женщин?

– Боюсь, что Вы ошиблись, – сказала Ана-Сурия, несколько ошеломленная таким напором. – Я не из Тмутаракани. Я родилась в Москве, а сейчас и вообще городская.

– Да? – дама споткнулась на полуслове и очень удивилась. – Вы уверены?.. Боже, что я несу? Простите меня. Значит, Вы не из наших мест?.. не тьмутараканка? Как же так, у Вас очень-очень знакомое мне лицо. А меня не хотят пускать к мужу. Конечно, в другое время я бы с огромным удовольствием погостила в Гнезде недельку – другую. Представляете, самые, что ни на есть, сливки общества, это вам не нувориши какие-нибудь, не гламур полублатной … ох, простите, я Вас, кажется, узнала, Вы…

– Тс-с, – прошептала Ана-Сурия, прижав палец к губам. – Я бы не хотела обращать на себя внимание. Мне не нужна излишняя гласность.

– Да-да, конечно, я понимаю… я знаю, я помню, Вы еще в старые времена порвали, так сказать, и примкнули к Зеленому движению демократическому. Я читала, я восторгалась, я ставила Вас в пример! Да. И вот теперь Вы проявляете скромность, Вы не хотите обращать на себя внимание, Вы не хотите почестей, хотя, разумеется, заслужили. Ах, как это благородно, как достойно! – с пылким чувством возглашала дама, прижав руки к груди. – Я просто счастлива, что моя ошибка, так сказать, позволила мне познакомиться с Вами лично! А некоторые еще болтают и с иронией относятся к аристократам. Когда я увижу своего благоверного, он у меня инт и жутко умный, но в чем-то все мужчины редкостные балбесы, Вы меня понимаете, не правда ли? Так вот, я все ему выложу про Вас и вообще, вот мы и посмотрим, что он тогда скажет!

Дама метнулась в сторону и растворилась в толпе, успев, однако же, послать ошеломленной Ане-Сурие на прощание длинную серию воздушных поцелуев.

– Энергичная дама, – скривился Гольденцвикс. – Она и в самом деле совершала все эти охотничьи подвиги? Врет, небось. Вообще-то, такая дурища может, но чтобы с одной сетью?

– Мы, азерки, девочки специфические. Она же вообще уралочка. Там за Сибором такой невысокий хребет, называется Кремень, за Кремнем сплошные леса и болота на добрых полторы тысячи километров. Урал. Центр этой провинции – Тмутаракань, вотчина барона Айно. Народ там даже по нашим, азерским меркам еще тот. Так что, как это Вам ни странно, можете не сомневаться. Точно не врет, это там в порядке вещей. Мы…

– Ты-то куда с калачным рылом в суконный ряд? Какие такие "мы"? Ишь, размыкалась! Тоже мне, азерочка. Ты вообще не человек. Ты всего-навсего ИОЧ. "Исполняющая обязанности человека", – и, придя в восторг от собственного остроумия, Гольденцвикс нервно хихикнул.

Ана-Сурия ухватила спутника под локоть, подсунулась к самому его лицу и с острым наслаждением спросила:

– Простите, сэр, Вам никогда не приходилось… э-э… садиться на ежа?

– Что? – ошеломился Гольденцвикс.

– Ну, как же? Каждая азерка, даже ИОЧ, знает, что голой задницей ежа пугать себе дороже. А если попробовать испугать золотой задницей?

– Что-о! – Гольденцвикс так резко выдернул свою руку, что Ана-Сурия даже покачнулась. – Врезать бы тебе сейчас в рыло, с-сучара!

– Кому, з-золотко? Я же просто ИО… к счастью, человека, а не задницы, пусть и золотой. И не надо скрежетать зубками. Поломаешь, придется золотые вставлять. И будешь тогда ты у нас бош со всех сторон золотой: и задница, и зубы… говоря по бошски, ты и гольденцвикс, ты и гольденцан – с.

Ана-Сурия резко отвернулась и пошла вперед. Внимание ее все время рассеивалось. Она жадно впитывала в себя настроение и, как бы это сказать, мироощущение толпы. Вхожу в роль? – удивлялась она себе. Так что объявление увидел, все-таки, Гольденцвикс. Чуть в стороне от больших караванов разнообразнейших средств передвижения, вокруг которых кипела и бурлила жизнь, стояла одинокая пассажирская платформа со светящейся надписью "Город".

Жестко ухватив Ану за руку чуть выше локтя, Гольденцвикс, воровато оглянувшись, показал на нее глазами.

Ана-Сурия кивнула и недовольно дернула рукой, пытаясь освободиться из железной хватки куратора.

– Я вижу, – сказала она недовольно. – Пошли.

– Тише, дура, – зашипел Гольденцвикс. – Это может быть ловушка.

– Какая ловушка, кретин! У тебя совсем крыша поехала? Кому ты нужен, такая… задница?

– Зато ты, лярва, нужна! – рявкнул Гольденцвикс. – Тебя, курву, тут ждут и будут тебе жутко рады.

– Я нужна, – согласилась Ана-Сурия, язвительность Гольденцвиксову презрительно игнорируя. – И отпусти ты, в конце концов, мою руку. Синяков наставишь.

Барон не нашел ничего лучше, чем заявить все с той же язвительностью:

– Эта рука не твоя. Она для тебя слишком хороша.

Ана-Сурия посмотрела на него чуть ли не с жалостью.

– Это не повод ставить на ней синяки. Ты, может, не догадываешься, но мужчины – настоящие мужчины, не педрилы и не садомазы – не любят на женщине таких украшений.

– С-сука! – с чувством выговорил Гольденцвикс, отпуская руку.

Ана-Сурия снова рассеянно кивнула.

– Без сомнения. Мы с тобой как две сестрички, или даже, скорее, подруги и напарницы по ремеслу. Кстати, имей в виду, с этого момента мы всего лишь случайные попутчики и едва знакомы. Ты ведь однажды уже сталкивался с… э… с моим любовником, правильно? Следствие: он тебя знает, и я за компанию с тобой влипать не хочу.

Дверь платформы с шумом отъехала в сторону, и чей-то смутно знакомый голос проорал:

– Эй, вы, там! Вы намерены садиться, или почему?

Ана-Сурия и Гольденцвикс, не сговариваясь, подбежали к платформе и нырнули в дверь, причем Гольденцвикс только в последний момент сообразил пропустить даму вперед.

– Боже мой! – возопил все тот же смутно знакомый голос. – Сурия, Вы?.. откуда?.. какими судьбами? Кто это с Вами? Познакомьте нас.

Да, этот человек был ей знаком, хотя и шапочно. Юри. Его звали Юри Граб, и был он рекламщиком, по азерским меркам, довольно известным.

– Это?.. Мой попутчик, барон… э…

– Барон Гольденцвикс, к вашим услугам, – пролаял Гольденцвикс и чуть заметно наклонил голову в наиаристократичнейшем приветствии.

Юри расплылся в улыбке.

– Ну, разумеется! Ну, естественно! Если возле Сурии есть спутник, то уж никак не ниже… простите, сударь… Сурия, я так понимаю, что во время мятежа Вас в Городе не было? Ага… и даже на Азере не было? Мы так и думали. Тут ходили всякие слухи о похищении, но поскольку у вашего папы никто выкупа так и не потребовал… Правда, Эни Боди тут как-то говорила, что встречала Вас, но я ей, признаться, не поверил.

– Мы встречались, – растерянно сказала Ана-Сурия, разработанная для нее легенда трещала по швам, – но до мятежа, а не после.

– Вот дрянь! – выругался Юри. – Не может не соврать! Кстати, Вы, может быть, еще не знаете, Ваш брат Виктор нашелся! Да-да. И еще каким героем, кто бы мог подумать! Он с двумя курсантами тут наделал таких подвигов, разоблачил всяческих экономических заговорщиков, отбил целый украденный грузопоезд и все такое. Сто платформ, груженных драгоценностями, представляете? Так что теперь у Бюллеров никаких неприятностей. И даже наоборот. Ожидаются всяческие милости для вашего семейства от его величества вице-короля.

– Таких грузопоездов не бывает, – сухо перебил его Гольденцвикс. – Обычно число платформ в грузопоезде не превышает двадцати.

– Вам мало двадцати платформ брюликов? – поразился Юри. – Вы эстет, сударь, и где-то даже декадент упадочный. Мы уже практически приехали, друзья мои, то есть, еще каких-нибудь… всего ничего. Вы где остановились, Сурия? Дома? Нет? Напрасно, уверяю Вас, это ничем не грозит. Ваш папа, заметьте, даже входит в Антикризисный комитет вместе с вашими зелеными главарями, так что…

По инструкции, встреч со знакомыми Ане-Сурие следовало искать, уже оглядевшись на Бродвее. Встреча с Юри в космопорте спутала ей все карты. Юри болтал, болтал, перебивая сам себя и не умолкая ни на секунду. Впрочем, это было ей очень кстати: пока она молчала, она ничем не могла себя выдать. Начни он расспрашивать, перестраивать легенду пришлось бы на ходу. Импровизировать пришлось бы, что чревато. Кроме того, он сообщал ей массу весьма полезных сведений.

– А знаете, кто возглавляет Антикризисный комитет? Ни за что не догадаетесь. Стасик Ховрин, вот кто! Каков тихоня? Недаром говорится, что в тихом омуте черти водятся. Он тут единственный оказался такой, что в решительную минуту все возглавил и спас. Уму непостижимо. Именно Стасик тогда на открытой платформе через весь этот ужас прорвался наружу и даже через крысиные стаи с гамадрилами, отыскал курсантов училища санации, вернулся в Город во главе и навел порядок. Многие ли поступили бы так-то? Фетмен, которому все это полагалось по должности, смылся на Лиловой Звезде вместе с той самой Эни Боди, которая сейчас опять уже тут… Чрезвычайный эмиссар Объединенных Компаний, кто бы мог подумать? Бедняга Ольгерд, он ее еще так, помнится, обхаживал. Правда, она сама утверждает, что ее оклеветали, не знаю, не знаю… Да, кстати, Ваш брат все это время был с Ховриным и, как видите, даже отличился с грузопоездом. Там такие люди, по слухам, замешаны, что я лучше помолчу. У папы узнаете, если правда.

– Я Вас так понял, – вмешался Гольденцвикс, – что Вице-король не собирается ликвидировать Город? Меня уверяли, что леди комтесса спит и видит…

– Все здесь решает Рекс, то есть, простите, его вице-королевское величество. А он человек не только умный, но и практичный. Старая Дама передала ему всю полноту власти и ни во что не вмешивается. Люди из Гнезда говорят, что она занимается только своими цветами, и этому обстоятельству до смерти рада. А вице-король не стал Город даже оккупировать. Ему хватает своих проблем на поверхности и вообще. Он подтвердил полномочия Антикризисного комитета и лично Ховрина, и велел наводить порядок. А чтобы они чего не учудили эдакого, определил им в комитет свое доверенное лицо в качестве наблюдателя… точнее – наблюдательницы. Очень красивая женщина, Элизабет Дуна, в Городе ее зовут Эли, за глаза, конечно… – он со значением посмотрел на Ану-Сурию и, не дождавшись реакции, продолжил. – До Вас, конечно, не дотягивает, но тоже оч-чень, оч-чень хороша собой. По слухам, невероятно умная, а твердая такая, что алмаз отдыхает. Правда, злые языки поговаривают, что она очень даже не прочь… – Юри скорчил самую плутоватую физиономию, на которую оказался способен, – ну, Вы понимаете… но я не верю, потому что к нашим сплетникам только попади на язык. И с Ховриным-то у нее шашни, и с Кулаковым, есть в Гнезде такой толстый мозг на тонких ножках, не слыхали? Ну, как же, правая рука Рекса, умный, как я не знаю, кто. И еще с ней связывают кучу всяческого народа, в том числе, между нами, Вашего брата и двух его ближайших сотрудников, офицеров санации, с которыми он коммодора Корна гнобил, ох, черт, что это я такое несу, простите, господа, я уже приехал, мне уже надо…

Юри испарился из машины в мгновение ока. Оказалось, что платформа к этому времени совершенно опустела, они оставались в ней вдвоем, и ехали уже по центральному путепроводу шестого уровня. Именно на шестом ей и предстояло поселиться.

– Что касается твоей очаровательно кругленькой задницы, похоже, не так уж она и дорога сэру Азерски. – сказал Гольденцвикс самым хамским тоном, на какой только был способен. – И то сказать, чем одна потаскушка отличается от другой? Плевательницы, так сказать, спермоприемники у всех одинаковые, не все ли равно, в кого опорожняться… что уставилась, сучара? Твоя задача от всех сегодняшних встреч только усложняется. К сожалению, слухи о твоем возвращении дойдут до Азерски слишком быстро, если не через эту шизанутую охотницу, то через придурочного рекламщика-то обязательно. Уж больно любит поговорить. Сейчас мы расстанемся, тебе отседова вытряхиваться. Вот ключ-карта от жилой ячейки – стандартной двухрумной… на мой взгляд, тебе, быдлу, и однорумной хватило бы за глаза, но госпожа Эни Боди другого мнения, против предписания свыше не попрешь. Вот вторая от дизайнерской студии, это на всякий случай. Обживайся и лови момент. Вдруг Азерски и в самом деле приспичит тебя завалить в койку? Вдруг ему захочется после свежатинки-то сплюнуть разнообразия ради в старую плевательницу с чужими окурками внутри?.. да что там с чужими, с замызганными кучей слюнявых ртов! И помни, за тобой всегда будут следить наши глаза. Я всегда буду стоять за твоей спиной, если что – пеняй на себя. Жалко портить такого клона, но одно утешает – больно-то будет тебе. Как связаться со мной ты знаешь. И от мужиков держись подальше, стерва, пришьешь кого-нибудь с поганого своего кайфа и провалишь всю операцию. Да, вот еще что. Пальчиками, пальчиками не блуди. Поцарапаешься ненароком, потаскуха, да и сама отдашь концы. Инструктаж окончен. Все. Вылазь. А я поеду дальше. Где буду жить я, тебе знать, как у вас на помойке говорят, "без надобности".

– Минуточку, дарлинг.

Изумленный Гольденцвикс даже рот открыл от неожиданности.

– Должна же я поблагодарить тебя за все твои труды, – сказала Ана-Сурия и, коротко размахнувшись, отвесила ему смачную, полновесную, оглушительную затрещину. Гольденцвикс, сохраняя на физиономии предельно изумленное выражение, с треском вмазался головой в стенку платформы, Ана-Сурия выскользнула наружу, дверь закрылась, платформа умчалась прочь.

– Ну, что ж, – сказала Ана-Сурия с удовлетворением, – начало положено. Продолжим наши игры.

2

Тримаран неожиданно оказался отличным суденышком. Он был поразительно остойчив даже при сильном боковом ветре, маневрен, послушен и легок в управлении, да и скорость, несмотря на нелепый треугольный парус – а, может, и благодаря ему – развивал более чем приличную. Великолепную скорость он развивал, если по правде. Кувалда – главный его критик и скептик и единственный имевшийся в наличии специалист – вынужден был признать все достоинства суденышка в первые же часы речного путешествия. Все путешественники, за исключением, разве что, Люкса, готовы были выдирать кормило друг у друга из рук, чтобы хоть недолго им поуправлять.

Навес для защиты от дождя у Люкса, однако же, не получился. Мокли путешественники совершенно одинаково, что под навесом, что вне его. Увидев огорченную физиономию Люкса – все чувства тут же отражались у него на лице – Манон поспешила громогласно заявить, что вот если бы они были сейчас в пустыне Негов, навес этот "был бы самое оно"! Утешение получилось какое-то сомнительное, и она смущенно умолкла. Впрочем, дождь постепенно слабел. К полудню он прекратился совсем, и в свои права вступила та самая золотая осень, которой славятся северно-закатные области Франконата и Приозерье.

Судя по растительности, земля по берегам Роны была на редкость плодородна, вода изобиловала рыбой, которую Люкс умудрялся ловить голыми руками. Тем не менее, местность вокруг была совершенно пустынна.

– Почему? – любопытствовал Люкс.

Отвечать на подобные вопросы друзья обычно предоставляли Кувалде.

– Рона течет по самому краю большого северного леса. Еще пара-тройка дней пути и степь – у нас ее называют "Дикое поле" – будет практически рядом. Степь – это викинги. Викинги – это разбой. Так что охотиться тут или рыбачить себе дороже, а уж селиться, так это вообще надо быть психом.

– Значит, расслабляться нам никак нельзя, – тут же сделал вывод из Кувалдиных слов практичный Скаврон. – Давайте-ка мы облачимся в доспехи. А то – неровен час – схлопочет кто-нибудь стрелу в бок.

– А как же Нодь? – забеспокоился Люкс. – У нас у всех доспехи, а ему-то мы и не сковали ничего.

Друзья переглянулись и уставились на Нодя с демонстративным испугом, из-под которого, однако же, так и перли веселые ухмылки. Нодь покосился на озабоченную физиономию Люкса и смутился.

– У меня… это… кхм-кхм… я и себе, короче… вдруг, думаю…

Друзья уже откровенно ржали над – как они полагали – вполне простительной слабостью хорошего человека. Однако Люкс поглядел на них, потом на Нодя, потом снова оглядел друзей, но уже с откровенным неодобрением.

– А вот и ничего подобного, – укоризненно сказал он, – и все-то вы неправильно думаете и истолковываете. Сами, что ли, не видите? Вчувствуйтесь повнимательнее. Он с самого начала хотел с нами. А колебался потому, что боялся. Думал, мы его сочтем обузой и не возьмем, потому что он давно на полюсах и ослабел.

В доспехи облачались в молчании. Всем было не по себе, и, стараясь сгладить неловкость, Манон вдруг боднула Нодя в плечо головой и сказала смущенно:

–Да ладно тебе. Не дуйся. Откуда нам было знать? Если бы мы в тебя и в самом деле могли заглянуть.

Нодь хмыкнул.

– Ага, только мне и недоставало, чтобы в моих мозгах копались, кто ни попадя, как в собственном кошельке.

– Я, кажется, опять сделал что-то не то, – расстроился Люкс. – Извините, Нодь. Я думал, что это обычное дело. И я не знал, что это вам не нравится. Я больше никогда не… то есть я буду стараться, только это иногда получается невольно. У меня пока не выходит помнить об этом постоянно и всегда контролировать ситуацию.

Ночевать остановились на остром безлесом мысу при впадении в Рону какой-то безымянной речушки. Тримаран втащили на берег и, для верности, тщательно привязали к стволам двух мощных папоротников и сосны, под которыми и разбили свой лагерь. Впрочем, вся процедура "разбиения" свелась к сбору валежника и разведению костра. Спать решили, расстелив прямо на земле свои меховые парки, благо предусмотрительная Манон догадалась подсушить мех на ветру еще днем.

Поужинали рыбой, наловленной Люксом. Его способность ловить ее голыми руками уже никого не удивляла. Его способности вообще давно уже перестали друзей удивлять, и не только стараниями Скаврона, но и общими коллективными усилиями. Окажись вдруг, что он умеет летать, и это они бы приняли как должное.

– Ну, мужики, – сказал Скаврон, устраивая в костер здоровенный обломок сосны таким образом, чтобы тот горел, не угасая, и непременно с одного конца, – как дежурить будем? Давайте устанавливать очередь.

– И почему это – мужики? – обиделась Манон. – Меня тут, кажется, вообще уже всерьез не воспринимают?

– Что Вы такое говорите, госпожа? – Скаврон даже руками замахал от избытка чувств.

– Вы единственная женщина среди нас… – энергично поддержал его Нодь. – Мужчины мы, или кто?

– Друзья мои, спасибо, конечно, за заботу, – решительно заявил Люкс, – но я полагаю, что это просто неразумно. Вам лучше выспаться. Силы нужно беречь.

– Стоп, стоп, стоп! – перебивая общий гвалт, вмешался умный Кувалда. – Что значит – "спасибо", Люкс? Речь идет именно что о дежурстве, а не о том, чтобы лично Вам ночью бодрствовать скучно не было… Люкс намылился сидеть всю ночь один, – пояснил Кувалда друзьям, – вот он нам и спасибит.

– Это еще почему? – с редким единодушием завопили все.

– Как это? Я же спал перед самым отлетом, – удивился Люкс бестолковости друзей. – Теперь мне нельзя спать и в эту ночь, и в следующую тоже лучше бы воздержаться. События сегодня были важные. И знания пришли, навыки. Все надо закреплять в памяти. А если уж мне все равно бодрствовать, вам-то отчего не спать? Протуберанцы задницы поджаривают?.. простите, Манон…

– Я не знаю, что это за хрень такая, протуберанцы, может, поджаривают, может, нет, – вмешался Нодь, – но вашему духу нужно поберечь ваше же тело. Нам всем кажется, что Вы не вполне учитываете, что оно у Вас сейчас вполне себе материальное, и может… поломка в нем может произойти, а то и еще что, похуже. Ему надо отдыхать, по-научному, релаксировать. Правильно, Кувалда?

Кувалда в сомнении покачал головой.

– Релаксация – релаксацией, но скоро пойдут обжитые места. Там все может случиться. И времени на восстановление может просто не хватать, если восстанавливаться ему не по своему опыту, а по нашим рассказам.

– Друзья! Нам надо объясниться, – вздохнул Люкс. – Вы, похоже, навоображали обо мне такое, что у меня просто ум за разум заходит, и становится мне даже злобно. Я, конечно, и сам уже вижу, что кое-чем от вас отличаюсь…

– Ага, самую капельку, – буркнула себе под нос Манон, а Скаврон уточнил:

– Не только от нас. Вообще от всех людей.

– Но это не причина, чтобы считать меня черт знает, чем.

– Не черт знает, – снова вмешался упрямый Скаврон, – а бог.

– Вы все с ума посходили, что ли? – рассердился Люкс. Друзья, как по команде, повернулись к Кувалде. Кувалда сморщился. Кувалда вздохнул. Кувалда развел руками и почесал в затылке.

– Я лично в бога не верю, – сказал он, наконец.

– Слава богу, – иронически фыркнул Люкс.

Манон выражение "слава богу", отнесенное к словам "не верю в бога", показалось смешным. Она нервно прыснула, на что Кувалда немедленно скорчил свирепую рожу. Это, в свою очередь, рассмешило остальных.

– Может, тогда вы сами, язви вас в душу, – окончательно рассердился Кувалда и продолжил только после долгих уговоров.

– Тут вот какое дело, Люкс. Во-первых, есть легенда, которая будто бы на тебя… на Вас сшита. А во-вторых, Вы, конечно, вряд ли это помните, но там, на полюсах Вы появились уже не в первый раз.

– Ха-ха-ха, – четко выговорил Люкс, потом пожал плечами и демонстративно покрутил пальцем у виска.

– Напрасно Вы так. Нодь тогда вас видел во фраттории, разговаривал с Вами и даже пытался раздобыть для Вас проводников в долину.

Ошеломленный Люкс повернулся к Нодю. Нодь коротко кивнул головой.

– Это правда. Но я не успел. На Вас тогда напали кромешники и зондера. Они хотели Вас скрутить, но у них не получилось. И тогда они… только Вы не пугайтесь… убили Вас. Вывод делайте сами.

Какое-то время Люкс ошеломленно переваривал эту информацию.

– Неувязка. Богу полагается быть бессмертным, всеведущим и всемогущим. Вывод делайте сами, – передразнил он Нодя.

– Это духу, – нехотя сказал Кувалда. – А в земной ипостаси? В теле? Духу-то, кстати сказать, ничего и не сделалось. Вот он Вы, снова перед нами. Умерло только тело, тогдашнее тело. Что касается всемогущества, то у телесного воплощения оно выражается в способности делать чудеса. Может, поговорим в таком разрезе о Ваших способностях? Опять же насчет всеведения можем продолжить разговор. Мы его тут только что вели. В приложении к доспехам Нодя. Хватит, или еще что-нибудь надо?

– И все равно, должно быть какое-то другое, рациональное объяснение, – не сдавался Люкс.

– Хорошо бы, – вздохнул Кувалда. – Сам ищу. Но пока другой внутренне непротиворечивой гипотезы, которая бы все объясняла, я лично не вижу.

Люкс оглядел друзей. Манон сидела, обхватив руками голову, и молча смотрела на огонь. Нодь со Скавроном пялились на него во все глаза, и выражение этих глаз было такое, что Люкс свирепо нахмурился и засопел.

– Вот что имейте в виду, дорогие друзья. Во всю эту дичь… простите, если задеваю чьи-то чувства… короче, во все это я поверить не могу и не буду, даже как в рабочую гипотезу. Если я вам бог, то вы – что же, мне рабы, что ли? Что ли я сейчас с места в карьер стану вас заставлять жить не так, как вам хочется, а по своим самодурным законам, что мне в голову придут? Да вы с ума сошли! Вы мне друзья, а не рабы! Нет у меня желания никем повелевать, и уж точно я не желаю, чтобы мне поклонялись и униженно молились. Ка-те-го-ри-чес-ки! Сам себя ощущаю махровым атеистом. И если вы не прекратите, я, честное слово, рассержусь и обижусь.

– Постой, – сказал Скаврон. – Если ты увидишь несправедливость, зло, говоря высокими словами, торжество тьмы над светом, что ты будешь делать? Неважно, по отношению к кому зло, к близким, или вообще. Что?

– Как я могу знать, что буду делать, если не знаю, что увижу и при каких обстоятельствах? – удивился Люкс. – Ну, ты и спросил! Что сочту нужным и смогу, то и буду.

– Вот то-то! – Торжествующе завопил Скаврон. – И я тоже считаю, что мимо ты не пройдешь, потому я не пойду ни к каким лесным братьям, а пойду я с тобой и стану тебе помогать, что есть сил. И какое, в конце концов, тебе дело, кем я тебя считаю? Ты делаешь мне честь, называя меня другом. Я счастлив и горд и постараюсь, так сказать, соответствовать.

– Все мы счастливы и горды. И мы все постараемся, – сказал Нодь, – я правильно говорю?

Манон и Кувалда отозвались одновременно. "Да", сказала Манон. "Конечно", подтвердил Кувалда.

– Только вот что еще Вы должны сделать, дорогой друг, – продолжал Нодь с насторожившей Люкса вкрадчивостью в голосе. – Для нас. Поймите, мы не поклоняемся, не раболепствуем униженно и все такое. Мы просто считаем Вас… хорошо, пусть будет так, добровольно выбираем Вас своим верховным сюзереном. Что значит "зачем"? Как говорит наш о-очень крупный друг Кувалда: "в любом социуме должен наличествовать лидер! " Еще ничего про Вас не зная, один из нас дал Вам имя Люкс, что в переводе на любой темницкий язык, а не только на наш бошский диалект современного языка, заметьте, означает Свет. Но поскольку Вы наш сюзерен, и мы Ваши друзья, а не сервы, это значит, что мы Ваши рыцари. Рыцари Света. Однако тут есть неувязка. Рыцарем нельзя назваться самому. В рыцари надо быть посвященным своим сюзереном. Как? А для этого завтра с первыми лучами солнца мы – каждый – опустимся перед Вами на одно колено, а Вы легонько ударите каждого же палашом плашмя по плечу и скажете: "Нарекаю тебя рыцарем Света. Да здравствует Свет! ". Мы ответим: "Да сгинет тьма! ".

– Это еще зачем? – подозрительно спросил Люкс.

– Таков обычай, – пожал плечами Скаврон. – Это как бы свяжет нас с Вами взаимной клятвой. На всю жизнь. Если не верите – пожалуйста, можете посмотреть в меня и убедиться. Что касается дежурства… – поспешно зачастил он, уводя разговор в сторону, – то…

– … то мне все равно не спать, – с горячностью подхватил Люкс. – Отдых, мне обеспечивает Манон, Когда я… когда она… – он густо покраснел, покраснел настолько, что это стало заметно даже в неверном свете костра, – в общем, когда она мне массирует голову, я очень даже отдыхаю и восстанавливаю силы.

– В общем, договариваемся так, – сказал Нодь. – Если Вы, Люкс, почувствуете, что хотите спать, тут же разбудите кого-нибудь из нас. Все равно, кого. Поверьте, Люкс, если то, что мы все тут думаем, правда, самое страшное для Вас заснуть телом при… как бы это сказать… отдельно бодрствующем духе. При всем на то желании ваш дух может не суметь вернуться в тело. Место может оказаться занято.

– Не понял… – насторожился Люкс.

– Мы и сами не все понимаем, – вздохнул Нодь. – Может быть, это все чушь и глупость, но… рисковать-то нельзя.

– Что вы еще тут напридумывали? А ну, выкладывайте дальше, до конца выкладывайте, протуберанцы вам в задницы!

Друзья смущенно переглянулись и снова дружно уставились на Кувалду.

Кувалда помотал головой и опять вздохнул, в который уже раз.

– Совести у вас, паразитов, нет, до печенки достали… Люкс, дорогой, поймите, во мне самом весь мой опыт, все знания, вся моя натура сопротивляется этой идее. Но если все-таки принять это за рабочую гипотезу, все факты без изъятия укладываются в стройную и непротиворечивую картину, тысячу раз обкашлянную доброй дюжиной философских школ. Борьба добра со злом, тело демиурга – ваше тело – как поле их битвы, если напряжетесь, то наверняка вспомните все и сами. В зле отсутствует творческое начало, зло может только заявиться на все готовенькое, зря, что ли, адепты Темного бога костьми ложатся, чтобы Вас схватить? Будь я проклят! Голова кругом идет. Говорю же – сам готов поверить! Хоть бы взять физическую силу. До сих пор я еще не встречал людей, которые смогли бы выстоять против меня один на один в кулачном бою. А с Вами бороться я даже пробовать не буду. Раздолбать целую стаю кенгуров голыми руками! Да у меня и полшанса нет против Вас. А всякие другие умения и способности? А почему при встрече Скар дал Вам имя Люкс, он тогда еще ничего не знал… совпадение? Очень характерное совпадение, согласитесь. Я решил, я тоже пойду с Вами, Марсала никуда не убежит.

– И с какой же целью? – запальчиво спросил Люкс. Присутствующие дружно рассмеялись.

– Да цель свою сейчас Вы один только и не видите. Всем остальным она уже яснее ясного, и темным адептам, и нам, грешным. А сейчас давайте молчать. И спать. Завтра. Все завтра. Спокойной ночи нам всем.

Устраиваясь рядом с Кувалдой, Скаврон тихонько шепнул другу:

– И ты еще говоришь, что нет для тебя веры? Я тебя насквозь вижу. Ты веришь, что Люкс все, что надо, поймет, все, что надо, узнает, во всем разберется, да и поднимет людей против зла, тьмы и поганой сволочной серости. Скажешь, нет?

Кувалда долго возился, устраиваясь поудобнее, ворочался с боку на бок. Наконец, он улегся на спину, заложил руки за голову и буркнул себе под нос, так что Скаврон сказанное еле расслышал:

– Это не вера. Это надежда.

Ночь была тихой. Нет-нет, все, чему полагалось быть, было. И крики ночных птиц, и возня в зарослях, и шумные всплески на реке. Но все удивительным образом гармонировало с этой первой настоящей человеческой ночью в жизни Люкса, с ее тишиной, с ее безумным очарованием и с тем, что чувствовал он сам в этой ночи.

А в нем … что-то в нем случалось… что-то происходило… очень мощное, значительное. Он испытывал огромный душевный подъем, с которым самым удивительным образом не только не входили в противоречие, но с которым даже сливались – дополняя – и головная боль, и совершенно противоестественная боль в позвоночнике. Его сознание дробилось и распадалось на мелкие подвижные фрагменты, чтобы сливаться в новых, немыслимых сочетаниях, оплывать, разрушаться и воссоздаваться на сотые доли секунды в ускользающих кластерах, юрких, как ртуть. Странные, невыразимо прекрасные мелодии сминались и опадали под напором причудливых образов – зрительных?.. возможно, но, может быть, и не вполне – и трансформировавшихся в полную себе противоположность прежде, чем он успевал их осознать или опознать. Хаос усиливался с каждым ударом сердца, каждым толчком пульса в висках, он заполнил всего Люкса, и переполнил, и выплеснулся наружу, и… чьи-то легкие руки легли ему на плечи, чье-то лицо, разгоняя туман перед глазами, приблизилось к его лицу, чьи-то мягкие губы нашли его рот, и прижались, размыкая судорожно стиснутые губы. Это она! Она! Ее лицо, только что нависавшее сзади над плечом, оказалось вдруг где-то внизу, под ним, его тело – обнаженное, могучее и совершенно беззащитное тело – оказалось в плену нежных колец ее рук, ее ног, и – ах! – он провалился в… куда?

В перенасыщенный соляной раствор упал крохотный кристаллик соли. В хаосе прорезался стержень кристаллического дендрита. Центр кристаллизации. Основа нового порядка, сначала ближнего, но стремительно разраставшегося в теле – вперед, назад, во все стороны. Мироздание получило точку опоры. Правда, в плече его сидит клонфильтр. Ему, пусть уже и поврежденному энергетическим разрядом, до сих пор удавалось вовремя распознать и, если не удалить, то подавить зародыш. Но, правда и то, что с каждым разом делать это было все труднее. Да и вообще, для этой операции нужен сон. Сон и безумие несовместны. Пока длится безумие, сну места нет.

3

На то, чтобы оглядеться и освоиться, Ане-Сурие отводилась ровно неделя и ни днем больше. Времени катастрофически не хватало, его было нужно экономить и всячески уплотнять, поневоле приходилось жалеть, что ты отложенный фантом, а не самый обычный с жидкокристаллическим телом. Тогда можно было бы работать все двадцать четыре часа в сутки и не тратить прорву времени на сон и отдых.

Оказалось, что упорная дрессура Генрика принесла-таки свои плоды. Все ей здесь, на шестом, было привычно и знакомо: места, обстановка и даже люди… да-да, именно так, даже люди. И линия поведения, которую он для нее разработал, и которую вдолбил ей в плоть и фант бесконечными упорными тренировками, была теперь для нее чем-то вроде родной кожи – без боли и крови не отодрать.

Два дела, по словам Генрика, были для нее абсолютно приоритетны. Во-первых, она должна была определить "тихарей", которых Гольденцвикс наверняка приставил к ней для слежки. Во-вторых, ей надо было подыскать себе "аварийное лежбище". Однако пока тихари ей неизвестны, заниматься устройством "лежбища" было бессмысленно даже и пытаться.

Обе ячейки, ключкарты от которых вручил ей Гольденцвикс, оказались выше всяческих похвал. Особенно вторая, снабженная кроме обычного инфора еще и мощнейшим дизайнерским компьютером – сущая зверюга, мощи хватит чуть ли не для копирования человеческого фанта, если человек этот, конечно, не запредельный интуитивист. Этот компьютер умудрялся одновременно поддерживать прямо в ячейке сразу несколько сложнейших фантом-рекламных заготовок, отчего с нею приключился комический казус… то есть, это потом он показался ей до слез смешным, а вот когда в темноте ячейки мощные лапы ухватили ее за бедра и принялись лапать за, так сказать, "все на свете", ей было совсем не до смеха.

Уже на второй день пребывания в Городе Ане-Сурие нестерпимо захотелось пройтись по памятным местам. Как ни смейся сама над собою, но приходилось признать, что замучила ее именно ностальгия. Причем – такая вот странность! – ей с одинаковой силой хотелось как на поверхность, в район космопорта, в родные места Аны, так и в нижние уровни Города, места, близкие Сурие… что было, воля ваша, не вполне понятно. Наверное, влияние тела в отложенном фантоме даже на базе клонбоди было много больше, чем полагали высоколобые теоретики.

Первое, чем ей удалось хоть как-то насладиться, так это, разумеется, Бродвеем. Неприятно одно: шагу не удавалось ступить, чтобы тут же к ней не начинали "клеиться" всякого рода любители спелой клубнички. Оказалось, что жизнь красавицы имеет свои – и многочисленные! – теневые стороны.

Нет, она совсем не была бы против кое-кого из таких любителей. Тем более что вся ее натура настойчиво требовала мужчину. Но ей приходилось все время помнить о своих ноготках, она вынуждена была постоянно сдерживаться и на пушечный выстрел не подпускать к себе мужиков, хотя бы и из боязни засветиться раньше времени… а это было совсем не просто и очень досадно.

Старые знакомые Сурии теперь видели ее либо в кафе, сидящей над хайболом с дринком в одиночестве и в глубоком раздумье… из которого вывести ее было совершенно невозможно никакими усилиями… либо в седле турбоцикла, уносящейся на бешеной скорости черт знает куда, зачем и почему.

Чтобы не засыпаться в первые, наиболее опасные дни пребывания на Азере, Ана-Сурия грубо и резко отшивала от себя всех знакомых, пытавшихся заговорить или в том или ином виде пообщаться. Она с яростью набрасывалась на старых друзей Сурии по зеленому движению, которые пытались привлечь ее к работе по восстановлению Азеры. Но с особенной тщательностью она избегала встреч с кем-нибудь из знакомых с десятого уровня, со всяческими "друзьями дома", которые, как она предвидела, будут с завидным упорством наставлять заблудшую овечку на путь истинный. Свидания с "родными", естественно, в ее планы не входили. Уж они-то точно раскусили бы подделку в единый миг. Ей нужен был только один человек. Только Рекс Азерски, ради которого все и затевалось. Но вот он, как раз, и не предпринимал для встречи никаких шагов. Не доложили ему, или… почему? Оно, конечно, неплохо, пока она была к встрече совершенно не готова, но все-таки? Забыл он меня… то есть, ее, что ли? Очень может быть, что и забыл, раз у него есть теперь эта самая Эли. В то, что "отдыхающий алмаз", по словам Юри, до нее не дотягивает, Ана-Сурия не слишком-то верила.

Все наработки Генрика, Ана-Сурия выполняла самым скрупулезным образом, однако тихари вычисляться не желали. Вначале она подумала, что они с Генриком ошиблись, и никакой слежки за нею никто не устанавливал. Однако по зрелому размышлению Ана-Сурия решила, что в этом случае Гольденцвикс лично измозолил бы ей глаза. А он после памятной оплеухи глаз не казал. Не тот это был человек, чтобы простить и забыть. Отложил, сволочь, расплату на потом. А раз так, он должен был глаз с нее не спускать, чтобы исключить всякое "вдруг". Нет-нет, слежка была. Просто она была профессиональной и очень качественной. Методам "сбрасывания хвостов" Генрик ее обучил, но, не видя этого хвоста, как она могла быть уверена, что избавилась от него? Она и не пыталась.

Среди прочих советов Генрика был один, как нельзя лучше подходивший к сложившейся ситуации. Генрик советовал поставить тихарей в условия, когда они поневоле вынуждены были бы раскрыться. Для этого ей нужно было постоянно оказываться в малолюдных местах и проводить "фейсконтроль" окружающей публики, фиксируя в памяти всех оказывающихся поблизости людей. Вряд ли этих тихарей к ней приставлено было много, так что рожи, что будут попадаться ей часто, именно им и будут принадлежать.

Совмещая приятное с полезным, она первым делом посетила свой родной поселок на поверхности планеты вблизи космопорта, где жили с незапамятных времен докеры и, вообще, вся портовая обслуга.

Картина, открывшаяся Ане-Сурие, как только платформа пересекла створ шлюза, потрясла ее до глубины души. Разница с тем, что она увидела в день прибытия, была поразительная. Вместо удушливого ржавого тумана ее встретил чистый воздух, которым вполне можно было дышать. Немногочисленные пассажиры платформы даже не стали надевать респираторы… впрочем, наружные карманы, в которых по требованиям техники безопасности эти респираторы следовало держать, у всех до единого явственно оттопыривались. Противный запашок в воздухе, конечно же, ощущался, но был вполне терпимым, а персональные газоанализаторы, которыми снабжался каждый человек, покидающий Город и выходящий на поверхность, ни малейшей тревоги не проявляли.

Как ни странно, поселок отнюдь не был совсем заброшен, как она ожидала. Ана-Сурия прошлась по улицам, постояла у родного дома, не удержавшись, поздоровалась с родной теткой, с которой во время оно находилась в весьма сложных отношениях, и даже выпила порцию дринка в крошечной кафушке у хорошо знакомого по прежней жизни бармена.

Поселок изменился. Очень. Когда-то он утопал в зелени. Сколько Ана себя помнила, одним из самых трудных и насущных дел его обитателей была борьба с наступающей зеленью. Стоило только зазеваться, как лес врывался в улицы поселка и занимал все не забетонированное пространство внутри городской черты. Впрочем, справедливости ради, следовало отметить, что это была не борьба с зеленью, а попытка отстоять право расти на улицах для иномирных латаний – красивых пальм с широкими разлапистыми листьями на вершинах – по азерской легенде, они были завезены аж с самой Земли еще первыми поселенцами.

Сейчас в поселке не было никакой зелени. О растительности напоминали только черные обугленные стволы деревьев. Впрочем, нет – кое-где из-под земли уже снова пробивалось нечто зеленое и живое.

– Сейчас-то жизнь налаживается, – говорила тетка любознательной незнакомке. – Работы навалом, платят хорошо благодаря комтессе, храни ее все звезды вселенной. А уж как про нее тут врали, вы бы слышали, особенно эти Старкоффы, дурили нам головы, паразиты. Недаром они все смылись с Азеры и эмигрировали, да еще и деньги все с собой утащили. Я так считаю, что кто был против Гнезда, не надо, конечно, хватать их и сажать, тут молодой комт, в смысле, вице-король прав. Но вот имущество ихнее следовало конфисковать для целей раззагаживания поверхности и на нужды пострадавших.

Тетка, естественно, давно уже позабыла, или делала вид, что позабыла, как когда-то в уличных перепалках с пеной у рта отстаивала идею строительства города, а комтессу ругала эгоисткой и жлобкой. Теперь она, конечно же, "всегда говорила", что Город – это жульничество и обман… которые должны быть непременно наказаны.

– Комтесса бы точно это сделала и всем влепила, но командует у нас сейчас Рекс. А он – мужик, что с мужика взять, мужики отходчивые, не в пример нам, бабам. Он на эти мои слова отвечает в том смысле, что нужно уметь прощать, если человек искренне повинился. Прощеный человек, говорит, из кожи вон вывернется, чтобы все исправить и сделать, как лучше. Не удалось мне его убедить, а жаль.

– Вы с ним разговаривали лично? – удивилась Ана-Сурия.

– Конечно. И не один раз. Мы с ним старые знакомые. Он подростком в космопорте дневал и ночевал, за ним тогда еще племянница моя… девки местные, короче говоря, дуры, все норовили под него пристроиться… простите за вульгарность. Он чуть ли не всех в нашем поселке знает по именам. Даже сейчас, когда тут бывает, разговором со старыми знакомыми не гнушается, хоть и вице-король, и занят выше головы.

Ана-Сурия, изображавшая собой любознательную туристку, сочла необходимым изобразить вежливое недоверие.

– И когда же он прибудет в следующий раз? Я бы не отказалась разочек на него взглянуть.

Тетка снисходительно рассмеялась.

– Ну, кто ж это может знать? Он сюда ездит по делам, и про свои дела никому не докладывает. Вы, я так понимаю, туристка?.. из Старых Миров?.. Интересуетесь посмотреть, кто это так Объединенным Компаниям задницы надрал? Порядков Вы наших здешних не знаете, вот и удивляетесь. А у нас с людьми из Гнезда договориться всегда было не в пример легче, чем с любым мелкотравчатым чинушей из самой занюханной канцелярии при Совете.

Ана-Сурия направилась дальше, с наслаждением играя в "туристку из Старых Миров".

Еще разговаривая с теткой, она обратила внимание на двух зевак, явно не азерцев, пялившихся на все окружающее с восторженным видом завзятых бездельников, дорвавшихся до экзотики. Мужички были на редкость незаметные, способные бесследно раствориться в любой толпе. Собственно говоря, она и в бар зашла не столько выпить, сколько поглядеть, не окажутся ли они рядом и в баре. С удовольствием отметив их появление в дальнем углу у дринкомата, она сделала вид, что тутошняя экзотика ей успела осточертеть, и направилась к транспортной стоянке. Шла она совершенно одна, так что даже засомневалась, не ошиблась ли. Однако парни оказались вместе с нею на одной платформе, возникнув при посадке, будто из-под земли. Сердце Аны-Сурии забилось в сладостном предвкушении.

Далеко идущие выводы делать было рано, но имелось еще одно памятное место, которое она очень хотела посетить, и которое – уж обязательно – должно было оказаться пустыннее некуда. Это был санаторий при Центре управления перевозками, из которого когда-то ей удалось совершить свой дерзкий побег.

Ана-Сурия справедливо полгала, что вряд ли санатории во время беспорядков продолжали исправно функционировать как пенитенциарные давилки для кишок. Разгулявшиеся люмпены наверняка выпустили подсанационных на свободу. Ей представлялось совершенно очевидным, что для городских властей восстановление санатория, обеспечивавшего грузоперевозки для Объединенных Компаний, совсем не являлось первоочередной задачей. Ана-Сурия решила попробовать, если удастся, проникнуть внутрь – ностальгия заела, что поделаешь! – а заодно и посмотреть, не окажутся ли поблизости во время этой ее прогулки знакомые гнусные рожи тихарей.

Ни турбоцикл, ни любой другой персональный транспорт для ее целей не годился, не та у нее была антисыщицкая квалификация, чтобы в движении засечь слежку. Человеку, не имеющему опыта, наблюдать за окружающими удобнее было, не отвлекаясь на управление машиной. Она решила воспользоваться общественным транспортом.

И здесь ей сопутствовала удача. Вначале она заметила одного из своих знакомцев в межшахтном экспрессе. Второго поблизости не оказалось – если это были тихари, то они, возможно, разделились, чтобы наблюдать по очереди и не мозолить объекту слежки глаза. На межуровневых эскалаторах вблизи оказался второй ее знакомец. Ана-Сурия обрадовалась этому обстоятельству чрезвычайно. Во-первых, стало совершенно очевидно, что она в них не ошиблась. А во-вторых, у нее появился шанс определить, сколько тихарей к ней приставлено. Если в какой-то момент окажется, что вблизи нет знакомых рож, это будет означать, что она вычислила не всех своих "опекунов".

В гидропонном экспрессе второго сменил снова первый тихарь, у самой поверхности рядом оказался второй, Ана-Сурия ликовала: это тихари, она их вычислила, и их всего двое. Ее рабовладельцы отнеслись к ней не вполне серьезно, и этим дали шанс на жизнь.

Как и следовало ожидать, тихари за нею на территорию санатория не пошли, расположившись таким образом, чтобы гарантированно перехватить ее при возвращении. Ана-Сурия видела их насквозь: она для этих самодовольных самцов была всего лишь красивой блондинкой, то есть существом тупым по определению, относиться к которому серьезно было просто нерационально. Что она может вернуться другим путем, воспользовавшись санаторными лифтовыми клетями, этим кретинам и в голову не пришло. Еще бы! Для этого она должна была уметь думать, а этой способности они в ней и предположить не хотели.

Вообще-то, во время их упорных тренировок Генрик предостерегал ее от недооценки интеллекта тихарей. Он говорил:

– Ни в коем случае нельзя просто стряхивать их с хвоста. Они тут же поймут, что ты их вычислила, и это создаст тебе массу проблем.

– Но ведь это так приятно – щелкнуть сволочей по носу.

– Да, приятно, – соглашался Генрик. – И только тебе решать, стоит ли минутное удовольствие целой кучи проблем. Во-первых, начальство их вздрючит, отчего их рвение многократно возрастет. Во-вторых, они почувствуют себя оскорбленными, что их провела блондинка, и это тоже создаст тебе дополнительные проблемы. В-третьих, Гольденцвикс к тебе начнет относиться серьезно и в лучшем случае пришлет тихарям подмогу, а в худшем их просто заменит… оно тебе надо все начинать сначала? Ну и, наконец, все заинтересованные лица задумаются: а на кой черт этой мерзавке понадобилось рубить хвосты? Как ты думаешь, к какому выводу они придут?

Он был, как всегда, чертовски убедителен. И Ана-Сурия невольно задалась вопросом, откуда ему, яйцеголовому научнику, известны все эти сыскные премудрости?

Генрика эта ее озадаченность так развеселила, что хохотал он долго и вкусно.

– Ну, ты спросила! Я же говорил тебе, что довелось мне в моей жизни поокаянствовать на ниве киллерства. Как считаешь, много бы я накиллерствовал, не зная повадок санаторов?

Генрик был прав, опять же, как всегда, и его совет – избавление от хвоста должно выглядеть а-абсолютно естественной случайностью – был Аной-Сурией воспринят не только как истина в последней инстанции, но и как руководство к действию.

Ана-Сурия была намерена войти через портал санатория, а выйти назад в Город через порталы ЦУПа – если удастся, разумеется – и посвятить остаток дня обзаведению парочкой надежных лежбищ.

За санаторным порталом ее встретила гробовая тишина. Все внутренние порталы были открыты, все румы, даже кордегардия и помещения канцелярии санатория были абсолютно пусты, биопьи посты, на которых, как она помнила, всегда торчала парочка – другая мордоворотов, были вертухаями брошены, причем, судя по всему, весьма поспешно.

Ана-Сурия проходила коридор за коридором, заходила в румы, в которые во время оно и одним глазочком не посмела бы заглянуть, нигде не было ни единого человека. Все вокруг носило следы поспешного бегства охраны и последующего чудовищного разгрома, что учинили ворвавшиеся толпы люмпов. Все охранные киберсистемы, информационные сети и хранилища информации были основательно и с полным знанием дела разгромлены, в чем Ана-Сурия лично убедилась, попытавшись к ним подключиться. Электронные системы слежения и контроля – в том числе система глобального внутреннего видеонаблюдения (ура!) – были выведены из строя с не меньшей основательностью. Ане-Сурие было очень трудно себе представить, что подобный разгром, уничтоживший все следы информации о содержавшихся здесь подсанационных, мог быть проведен озверевшей толпой бесноватых гидропонщиков. "Впрочем, что это я?.. – удивилась она собственной глупости. – Сами подсанационные и громили. Они-то точно знали, что к чему, где и для чего. Тут и оконтакторенные сиживали. Попробуй-ка их теперь отловить, да засадить обратно. Вспотеешь доказывать, что они – беглые".

Впрочем, когда она добралась до мест былого обитания руководства санатория, до "белых румов", то увидела, что некую уборку – пусть и самую поверхностную – тут проводили.

Ана только теперь сообразила, что нынешние городские власти вряд ли могли оставить санатории вообще без охраны, или, хотя бы, без наблюдения, и тут же почувствовала себя неуютно. Место было абсолютно пустынное, и если нарваться на вертухая… черт его знает, что может придти в тупую биопью башку?

– Опять кого-то принесло на мою голову! Что тебе тут надобно, стервочка? Любопытствуешь, или ищешь чем поживиться?..

Голос был знаком. До жути. Ана-Сурия повернулась, уже зная, кого увидит.

Да. Это была она. Та самая фельдшер-биопша, Жаба, лесбиянка и садистка, что так издевалась над Аной в последние дни перед побегом.

– Госпожа Бюллер? – в голосе биопши имело себя быть безмерное удивление, смешанное с испугом. – Простите мне мою дерзость, отсюда то и дело приходится вышибать всяких оглоедов и поодиночке, и группами… но что Вы-то здесь… еще раз простите, Вы, возможно, не знаете? На Вас разослана ориентировка. Ваш брат, папаша, да что там – сам Координатор Ховрин лично требуют разыскать Вас, во что бы то ни стало.

– Ай, да пошли они, – перебила Жабу Ана-Сурия. – Если бы ты только знала, как они все меня достали! Я надеюсь, что мы с тобой найдем общий язык: ты не видела меня, я тебя, и все довольны. Ты, во всяком случае, уж точно останешься довольна.

Жаба растерялась. Глазки у нее бегали, рожа покраснела и приняла потешное умоляющее выражение.

– Но, госпожа Бюллер, и Вы меня поймите. Ориентировку разослала сама полковник Флери, а она будет похуже генерала Жарко. Ей ничего не впаришь, она меня как муху! Видеонаблюдение здесь, внутри санатория, не восстановлено, но по периметру вполне себе функционирует. Так что Ваше появление записано. Как ни кинь – всюду клин, или я прозевала, или… и того хуже. Все записи раз в неделю просматриваются внутренней безопасностью седьмого уровня, а там сейчас заправляют мальчики этого выскочки Гронкса. С ними не договоришься. Они по молодости, по отсутствию положительного примера и от общей дефективности ума благодарность воспринимают только в виде почетных грамот и прочих умозрительностей, которые по своей идеалистической неосязательности вовсе ничего не дают нам в ощущениях.

Пока Жаба с предельно страдальческим видом изливала из себя эти философические соображения, Ану-Сурию озарила счастливая идея, чуть не заставившая ее завизжать от радости.

– Но и ты меня пойми. Отцу вперлась в башку мысль выдать меня замуж. Меня! – Ана картинно передернулась. – Я при одной мысли о мужике в моей постели впадаю в лютость! Чтобы по моему телу шарили гнусные мужские лапы волосатые? Я от омерзения на месте сдохну. Я привыкла к нежному обращению!

Глазки Жабы явственно замаслянели.

– Нет, – продолжала Ана-Сурия с горячностью, как бы не замечая реакции собеседницы, – Нет, нет и нет! Никогда. Ходят вокруг, выпятив грудь, и тем, что считают своими мускулами, выпендриваются… сволочи. Нет у них и в помине женской тонкости чувств, гладкости и нежности женской кожи, грубые, примитивные скоты. Возьмем, например, тебя. Разве у тебя мало силы? Да боже ж мой, ты любого мачо согнешь в бараний рог! – Ана-Сурия обеими руками ухватилась за бицепс биопши, – Вон он какой! Вон какой! Да у них нет и тени чего-нибудь подобного. Ты вся состоишь из мышц. Ты просто олицетворение мощи. Представляю себе, как приятно прижаться к такому телу. А кожа! Какая у тебя кожа! Разве у мужиков бывает такая кожа?! – Теперь Ана-Сурия уже вцепилась правой рукой в ладонь Жабы, а самыми кончиками левой медленно и нежно погладила ее запястье и полезла в рукав. Жаба закатила глаза за лоб и забыла дышать. Ана-Сурия тоже изобразила тяжелое дыхание и прижалась к биопше бедром.

– Слушай, – жарко шептала она, вовсю охальничая пальчиками, – сколько ты тут получаешь? Гроши, небось, какие-нибудь? Бросай-ка ты свою службу и иди ко мне в бодигарды. Платить буду впятеро против твоего оклада, и служба у меня для тебя будет не лишенная приятности. А насчет стероидов не беспокойся, чепуха это, хватит тебе стероидов выше крыши, собственноручно всю задницу исколю.

Жаба, не в силах сказать ни слова, от избытка чувств часто моргала и соглашалась, кивала головой. Она осторожно положила свою лапу на талию собеседницы, потом, решившись, осторожно передвинула ее пониже. Ана-Сурия с готовностью прижалась к ней всем телом и, глядя на биопшу снизу вверх, прошептала жарким шепотом, – Так, говоришь, видеокамеры внутри периметра отключены? Слушай, я всегда мечтала посмотреть… покажи мне ваши карцеры, а? Говорят, это нечто. Они же сейчас пустые, и по путепроводам никто не ездит. Покажи, а?..

– Конечно, госпожа, Вы прямо сейчас хотите?

– Ну, раз уж я все равно тут, зачем откладывать? – удивилась Ана-Сурия и, с наслаждением посмотрев на свои ногти, сунула их прямо под нос биопше. – Красивые у меня ногти, правда?

4

Приняв слева Дордонь, а справа Арну, и без того многоводная Рона превратилась в ту широченную красавицу, которую франконцы с гордостью называют Матерью вод.

Могучее течение и само по себе было достаточно быстрым, а под парусом, да еще при попутном ветре, тримаран мчался со скоростью, приводившей путников в изумление. Исключение составлял, разве что сам Люкс, которому за отсутствием опыта просто не с чем было эту скорость сравнивать.

Лодка скользила вдоль правого крутого берега реки. За рулем сидел Кувалда. Скаврон с Нодем пристроились рядом и ревниво следили за тем, как ловко он управляется с судном. И то сказать – опыт есть опыт, когда лодкой правил Кувалда, шла она ничуть не хуже, чем у самого Люкса. Манон и Люкс перебрались на нос тримарана, где Манон, по уже сложившейся привычке, устроила голову Люкса на своих коленях и осторожно массировала ему виски и переносицу.

Вскоре должны были начаться обжитые места, однако пока еще они плыли среди нетронутой, чуть ли не девственной природы, хотя сказать, что нога человека здесь не ступала, было бы явным преувеличением. Люди тут бывали, и, видимо, достаточно часто. Друзья встречали на берегу кострища, иногда даже и обустроенные. А несколько часов назад между двух островов видели парусную лодку не то рыбаков, не то охотников, при виде тримарана удравшую и спрятавшуюся с быстротой, поразительной для столь неуклюжей на вид посудины.

И берега реки, и острова, встречавшиеся на пути достаточно часто – местность вокруг была холмистая, и полноводная Рона, обтекая холмы, превращала в острова их вершины – так вот, все это сплошь заросло гигантскими деревьями. Такие деревья, по словам Кувалды, нельзя было встретить не только во Франконате или Гегемонате, но даже и в Свенланде, их повсюду давно уже вырубили люди на свои хозяйственные нужды. Земля тут была на редкость плодородна, а климат, пусть и не свенландский курортный, был, тем не менее, вполне себе ничего. Однако места эти до сих пор оставались дикими и необитаемыми. Даже лес здесь не валили, хотя и Франконат, и Свенланд очень нуждались в приозерском корабельном и мачтовом лесе.

Объяснение этому факту было предельно простым: викинги.

Если селиться в Приозерье было равносильно самоубийству, то попытки проводить лесоразработки предпринимались отчаянными головами неоднократно. Вот только удавались эти попытки только тогда, когда власти франконата давали для прикрытия лесорубов воинские отряды, что делало лесоразработки абсолютно нерентабельными. Приозерский лес, можно сказать, пропадал зря, и когда Рона проносила мимо понимающих людей какие-нибудь плюхнувшиеся в нее от старости необъемные стволы сосен, пальм или стройные звенья хвощей, представлявших собой готовые великолепные трубы, с ними, особенно с франконцами, поголовно знающими в дереве толк, приключалась чуть ли не истерика.

Плавучие бревна, между прочим, в воде случались нередко. Тримаран с его матерчатыми поплавками и сам по себе был сооружением достаточно хрупким, а учитывая поврежденный левый поплавок, можно сказать, чудом держался на воде. Так что способность Люкса безошибочно "радарить" в полной темноте воспринималась друзьями как нешуточное благо, поскольку позволяла не останавливаться на ночлег. Все равно Люкс категорически отказывался спать ночами и отдыхал днем, вот так же устроившись головой на коленях Манон.

Манон по-прежнему действовала на Люкса лучше любых лекарств. Стоило ей положить голову Люкса на свои колени и начать поглаживать ему виски и переносицу, как боль у него тут же стихала, он впадал в дрему, практически спал… почти… и просыпался, насколько друзья могли судить, без существенных прорех в памяти.

Если раньше и были сомнения в целительности для Люкса подобного отдыха, то после первых же дней пути они полностью развеялись. Впрочем, циничный Кувалда склонен был отнести целебные эффекты на счет отнюдь не примитивного массажа, а несколько иных гимнастических упражнений, которым эта пара предавалась каждую удобную минуту… в каковом мнении и был энергично поддержан практичным Скавроном.

Отношения, которые завязались между Люксом и Манон после памятной первой ночи на Роне, разумеется, никакой тайной для спутников не были, да и быть не могли. Безусловный лидер и непререкаемый авторитет, в каком-то смысле Люкс выглядел – да, в сущности, и был – большим ребенком, для которого Манон стала женщиной во всех возможных смыслах: и любовницей, и подругой, и даже чуть ли не матерью. Люкс смотрел на нее восторженно – ошалелыми глазами, кидался немедленно исполнять любое ее желание, любой каприз. В сексе она, опытная и зрелая женщина в полном расцвете красоты и женственности, вначале взяла на себя ведущую роль. Впрочем, ученик оказался талантлив. Люкс и в этом смысле развивался настолько стремительно, что вскоре Манон смогла с радостью свалить с себя бремя лидерства. Она отдавалась Люксу так пылко и безоглядно, с такой страстью и откровенной радостью, что и у значительно более опытного мужчины в любовном угаре не возникло бы сомнений в силе ее ответного чувства. Впрочем, судя по всему, остальные на этот счет особо не обманывались. Кувалда смотрел на Манон философски – понимающе. Практичный Скаврон поглядывал не менее философски, однако же, в его взгляде присутствовала изрядная доля одобрения. Что касается Нодя, то его сложившаяся ситуация явно тревожила и огорчала. Выждав удобную минуту, он тихонечко шепнул управлявшему лодкой Кувалде.

– Я что-то не пойму, Манон в жены ему надеется?.. Или как?..

– Думаю, что "или как", – пожал плечами Кувалда и покосился на нос тримарана.

– Спросил бы на правах старого друга. Жалко девочку.

– Спрашивал.

– И что?

– А она мне задала встречный вопрос. Как я полагаю, можно ли простой франконке, кроме длинных ног других достоинств не имеющей, быть женою бога? Богу, она считает, можно отдаваться, но надеяться жить с богом в супружестве – идиотизм… И понять ее можно.

– Женою – оно конечно, – вмешался Скаврон. – Но Манон девочка умная, детей у нее нет, она знает, что делает.

– Не понял?!

– Чего ж тут не понимать?

Нодь посмотрел на Скаврона ошеломленно и перевел вопрошающий взгляд на Кувалду. Кувалда криво усмехнулся и сказал.

– Утверждать не берусь.

– А если он в нее заглянет? – ужаснулся Нодь.

– Без ее позволения – никогда, – уверенно заявил Скаврон. – Да если бы и заглянул? Что она делает такого осудительного? Кто сказал, что человеческая… э-э… женщина не имеет права на сына от бога? Такое и раньше случалось.

И в этот момент Манон с коротким вскриком исчезла из поля их зрения, лодку сильно тряхнуло, Люкс оказался уже стоящим на ногах и ревел багамутьим ревом:

– К берегу! Живо!

В кулаке у Люкса была зажата красная стрела викингов. Обитаемый мир напомнил о себе самым обескураживающим образом.

Кувалда уже развернул тримаран носом к берегу, выцеливая ближайшую песчаную отмель.

– Манон! Где Манон! – истошно вопил Скаврон, тоже вскочивший на ноги.

– Да тут я, тут, – сдавленно выкрикнула со дна лодки невидимая с кормы Манон, – Люкс, сними с меня колено, ты меня раздавишь!

– Да-да, только ты не вставай… пожалуйста.

Нодь ошеломленно пялился на стрелу, все еще зажатую в его кулаке:

– Ты… поймал?!

Люкс непонимающе перевел взгляд на кулак, кулак непроизвольно сжался, стрела, хрустнула и разломилась сразу на три части. Люкс выбросил ее за борт и брезгливо вытер руки о штаны.

С берега сорвались одна за другой еще две стрелы, обе нацеленные в управлявшего тримараном Кувалду. Стрелок был классный. От первой Кувалде удалось уклониться, но вторая поймала его в броске, гулко щелкнув о нагрудную пластину панциря. Панцирь полностью подтвердил свою славу несравненного защитного оружия, стрела с визгом отлетела в сторону. Но Кувалда на несколько мгновений потерял контроль над тримараном. Тримаран вильнул в сторону, и его многострадальный левый поплавок врезался в торчавшую из воды корягу. Тримаран резко развернуло, из-за чего четвертая стрела настырного стрелка "ушла в молоко". Левый поплавок стремительно уходил под воду, однако отмель была уже рядом, собственно, их уже вынесло на нее, и злополучный левый поплавок тримарана ощутимо цеплялся за песок.

Лицо у Люкса было заострившееся, глаза прикрыты, он резко выбросил руку в сторону Скаврона.

– Арбалет!

Скаврон торопливо сунул в протянутую руку арбалет с уже натянутой тетивой. Люкс поднял руку с зажатым в ней арбалетом, не открывая глаз, повел головой слева направо, тетива арбалетного лука басовито вжикнула, и вниз по косогору с шумом и треском покатилось чье-то – теперь уже, вне всякого сомнения, мертвое – тело.

– Дозорный, – сказал Скаврон и покачал головой. – В этих местах степняки по одному не ходят. Ай-яй-яй, совсем еще мальчишка. Сопляк, опыта нет. Отличиться захотел, дурачок. Но и остальные, я думаю, где-то поблизости.

Кувалда одним рывком вытащил на отмель тримаран и с сокрушенным видом рассматривал разодранный поплавок.

– Хватит корчить жалостные рожи, – рассердился Нодь. – Никто тебя ни в чем не упрекает, да ты и не виноват, правда, Люкс? А торчать нам тут нельзя. Нельзя, чтобы викинги нас нашли. Мы пешком, а они на гиппах, нам от них не отбиться. Нападать надо первыми, врасплох.

– А если их много? – усомнился Скаврон.

– Тогда в дозоре был бы не один этот щенок, – возразил Нодь. – И мы давно уже изображали бы из себя подушечки для иголок. Манон, ты цела? Осторожнее там, как бы еще не стрельнули. Люкс бросил на него бешеный взгляд, сорвался с места и стремительно помчался вверх по косогору.

– За ним, – крикнул Кувалда. – Растягиваемся цепочкой, у каждого в поле зрения должны быть оба соседа. Кто первый заметит викингов, сообщит остальным. Действуем по обстановке. Присматривай за Манон, – шепнул он, пригнувшись к уху Нодя.

Скаврон и Кувалда, стараясь не отставать от Люкса, карабкались вверх по косогору.

– Видишь, как он взбеленился с Нодевых слов,– шепнул Скаврон другу, – а ей… промолчал.

Он повел головой в сторону широченной Люксовой спины и снова зашептал в ухо Кувалды.

– Он же, можно сказать, не то чтобы дрых без задних ног, но уж точно был в полной отключке. И все-таки успел. И проснуться успел, и госпожу на дно уложить, и стрелу поймать. Нет, ты, конечно, можешь сомневаться, а у меня насчет него нету никаких сомнений.

– Ш-ш! – зашипел Люкс, повернувшись к спутникам, и Кувалда со Скавроном, послушно умолкли.

Люкс снова закрыл глаза и медленно повел головой слева направо. Потом оглядел столпившихся за спиной друзей, с особым неудовольствием задержавшись взглядом на Манон, и покосился на стоящего к ней вплотную Нодя.

– Сюда, – сказал он, указывая направление, и первым скользнул в заросли хвощей.

Через несколько минут сумасшедшего бега им открылась обширная поляна. Посередине поляны торчал высокий, выше человеческого роста обломок ствола обгорелого дерева, в который когда-то, видимо, ударила молния. К стволу был привязан человек. Тут же сновали некие личности, деловито ломая и наваливая вокруг привязанного хворост и вообще всяческий сухостой. Рядом лежало бревно – скорее всего, верхняя часть того же самого пораженного молнией дерева, на котором примостился, командуя, покрикивая и вообще распоряжаясь, средних лет викинг, одетый с варварской роскошью. Сапоги на нем были снятые с гегемонатского малинового гвардейца. Штаны с пуфами раньше принадлежали франконскому придворному шаркуну. Кафтан на скрабьем меху был явно сдрючен с франконского же купчика, а шляпа с перьями и рубаха с жабойным воротником – черт знает, почему, пышный кружевной воротник получил такое неблагозвучное название – вообще были женскими, и происхождение свое вели, скорее всего, из Бразила. Был это, по всей видимости, ярл, один из властителей Великой Степи, а то и – поднимай выше – сам племенной конунг.

Эти, на поляне, ничуть не таились и шумели как багамуты. То ли надеялись на дозорных, то ли – что вероятнее – просто считали себя круче кенгуров. Было их здесь поболее десятка, и компания была странная до помрачения ума. Кроме длинноусых разбойников в нее входило еще несколько особей совсем другого сорта, ожидать появления которых в одной компании с удальцами из Дикого поля было, кажем так, крайне маловероятно.

Длинные до земли грязно-серого цвета рясы, препоясанные веревкой, глубокие капюшоны, не позволяющие рассмотреть лица… так вот они какие, кромешники. Впрочем, у одного, в отличие от прочих совсем не суетливого, капюшон был отброшен на спину, открывая на всеобщее обозрение скрабьеобразную рожу типичного свена. Этот присел на бревно рядом с ярлом и, насколько можно было рассмотреть на таком расстоянии, перебирал в руках четки, благостно поглядывая на четверку ободранных, и избитых пленников, явных купцов, понуро стоявших перед ним на коленях.

Пленник, которого честная компания деловито собиралась поджарить, был человеком совершенно другого рода. Как ни странно, был он тоже викингом, хотя и не имел еще длинных висячих усов – не выросли, вероятно, по причине крайней молодости. В происходящем безобразии он принимал посильное участие, громогласно, обстоятельно и – главное! – очень изобретательно излагая расфуфыренному викингу свое мнение о его генеалогии, сексуальных пристрастиях самого викинга, его родительницы и прочих членов почтенного викингового семейства. Особенно он налегал на постельные достоинства дочки. Если верить воплям привязанного крикуна, с сексуальным образованием юной благонравной девицы у ее высокоблаголепного супруга в первую брачную ночь не возникнет ни малейших проблем… когда таковой отыщется, конечно, поскольку нынешний жених, экая досада, получил стрелу в пах, и бабы ему теперь вследствие этого прискорбного события оказались без надобности на всю оставшуюся жизнь.

– Я сам оттачивал ее мастерство! – орал юный нахал на всю поляну. – Я работал и старался! А она вся в тебя, она способная! Твоя дочурка теперь по части всяческих постельных изощрений не то, что свенскую гулену, но и любую франконскую шлюху бордельную за пояс заткнет, будь та хоть бы и из самого Арля!

Расфуфыренный, не выдержав оскорблений, выхватил нож. И если бы не кромешник с четками, привязанный добился бы своего – столь желанной легкой смерти. Монах с неожиданным проворством вцепился в расфуфыренного.

– Стойте, стойте, друг мой, он этого и добивается.

– Я не буду его убивать, – орал расфуфыренный. – Я ему отрежу эти его причиндалы, которыми он блудил, и его поганый язык заодно!

– А языком я, по-твоему, что ли не блудил? – глумился и улюлюкал привязанный. – Еще как! И дочка твоя старалась изо всех сил! Нету на наших с нею телах такого местечка, которым бы мы всласть не наблудились для взаимных удовольствий и утех нас обоих, можешь не сомневаться, уж это-то точно!

Расфуфыренный рвался из рук монаха, но тот держал его мертвой хваткой.

– Друг мой, он просто истечет кровью, – рассудительствовал кромешник. – Нет-нет, не нужно торопиться. Он орет от наглости, а надо, чтобы от боли.

– Они хотят сжечь человека живьем? Я правильно понимаю? – повернулся Люкс к друзьям и, не дожидаясь ответа и уже не прячась, неторопливо направился к главарям бандитов, на ходу вытаскивая палаш из ножен. Скаврон с Кувалдой переглянулись и двинулись следом, причем Кувалда со вздохом тоже обнажил оружие, а Скаврон принялся с лихорадочной поспешностью менять в верхнем луке арбалета обычную стрелу на разрывную – врагов было слишком много. Слева из кустов доносилось громкое фырканье гиппов и азартные вопли, там очевидно шарашили купеческий обоз. Нодь с Манон, повинуясь властному жесту Люкса, ломанули напрямик сквозь заросли в ту сторону.

Кромешники и викинги побросали хворост и уставились на непонятно откуда явившихся чужаков.

– Это что еще за чудо природы, друг мой? – картинно удивился монах – Я полагаю, эти идиоты пришли составить компанию нашему жарко́му?

Расфуфыренный викинг плотоядно облизнулся и поманил Люкса пальцем.

– Цып-цып-цып…

– Вам нравится причинять людям боль, сэр? Я правильно понимаю? – Люкс не напрягал голоса, но слышно его было великолепно, причем во всех концах обширной поляны. – Ну, что ж. Сейчас больно будет Вам.

– Взять их! – взревел расфуфыренный.

Более опасными Скаврону показались кромешники, и именно по ним он выпустил из арбалета разрывной болт. Болт прошил первого кромешника насквозь, причем, не причинив ему, по видимости, ни малейшего вреда. Однако, угодив во второго, он почему-то взорвался со страшным грохотом и совершенно противоестественным эффектом.

Во-первых, всех находившихся поблизости бандитов разметало взрывом в разные стороны. А во-вторых, к паническому ужасу уцелевших, фигуры кромешников вдруг странно оплыли, вздулись уродливыми пузырями, лопнули и растеклись по земле бесформенными кляксами вязкой, быстро испаряющейся жидкости. Уцелевшие викинги с воплями ужаса кинулись наутек, ломясь сквозь кусты как стадо перепуганных багамутов. Спустя несколько мгновений за кустами к стремительно удаляющимся воплям степняков примешался разъяренный рев Нодя и азартный визг Манон.

Впрочем, убежать удалось не всем. На пути у расфуфыренного вождя, как и следовало ожидать, оказался Люкс, сгребший его за грудь левой рукой. Он оторвал викинга от земли и встряхнул с такой силой, что у бедняги чуть не отвалилась голова.

– Так значит, Вы любите делать людям больно?.. Ну, так сейчас я покажу Вам, что это нехорошо.

Монах, оказавшийся у Люкса за спиной, сунул руку в карман рясы и выдернул оттуда матовый цилиндр. Из открытого конца цилиндра выскочила раздвоенная молния, двумя изломанными ослепительно яркими зигзагами коснулась земли и, следуя движению руки, заскользила по траве, превращая ее в белый, рассыпающийся прах.

– Люкс, сзади! Сзади! – истошно вопил набегающий Кувалда, с ужасом видя, что не успевает. Кромешник вскинул руку и наискосок полоснул Люкса молниями по спине. В ту же секунду Кувалда в немыслимом прыжке обрушился на него, сминая, давя и заламывая руки. "Живьем, бери сволочь, живьем", – откуда-то сбоку ревел Скаврон, а вокруг Люкса вдруг закрутилось, как вода в водовороте, сверкающее облако, громыхнул оглушительный разряд и викинг, вспыхнув в его руках ослепительным белым светом, подобно задетой лучом траве рассыпался в прах.

5

Да. Именно так дело и обстояло. В Ахероне объект найден не был. Нет, что объект тут был, это сомнений не вызывало. Стража, пусть и пьяная до потери пульса, при одном его имени начинала пугающе трезветь, но несла при этом такое, что проще было поверить в ее коллективное помешательство, чем в россказни. Самым мерзким было то, что перепроверить рассказы стражи не представлялось возможным – бушевавшая над Ахероном буря разогнала всех жителей по их собственным норам, так что пришельцев, кроме стражников, ни одна живая душа так и не видела.

Клонфильтр по-прежнему слал какие-то ублюдочные сигналы, совсем не похожие на фрагменты абортированного сознания. Но – что характерно – шли эти сигналы отнюдь не с полюсов, а снизу, из Приозерья, а то и вовсе из междуречья Роны и Фуги – сущий бред по любым разумным меркам, сбрендила вся высоколобная аппаратура, не иначе.

ЦПТМ в полном составе пребывал в состоянии постоянного ужаса, поскольку его сотрудники совершенно не понимали, что же они должны делать. Зам по режиму и Внутренняя безопасность паниковали, поскольку проигнорировали сигналы яйцеголовых о предосудительных с любой точки зрения поступках трассовиков. Трассовики во главе с Графенбергером в толк взять не могли, куда подевался объект, и пребывать изволили в широчайшем диапазоне, так сказать, отрицательных эмоций – от полного ступора до зверской, совершенно неподконтрольной разуму ярости. Все понимали, что "большой бемс" отнюдь не за горами.

Известие о том, что в Приозерье кто-то снова шарахнул из бластера, погнало сквозь "сферы" сущую волну цунами.

Связать этот факт с таинственным совещанием, которое затеял у себя сэр Главный научный актуализатор, было совсем не трудно. Поскольку все следили за всеми, вызов к Генрику яйцеголовых, приписанных к ЦПТМ и находившихся там в момент получения сигнала, а также руководителя службы внешнего наблюдения над Трассой и Фетмена, взбудоражил всех прочих заинтересованных лиц до трудно передаваемого состояния.

Не успели вызванные появиться в коммандер-руме – "аквариуме", плававшем под потолком гигантского зала научных операционистов, как эти самые "заинтересованные лица" со всех сторон весьма решительно в оный "аквариум" и полезли. То, что Фетмен, как в былые времена, заявился в сопровождении своей великанши, никого не удивило, хотя все думали, что она не ошивается в столице, а давно уже на полюсах. Но вот что Графенбергер ввалился в сопровождении аббата Изегрима, которому по любому раскладу надлежало носа с Трассы не казать, вот это было, и в самом деле, удивительно. Для полноты картины не хватало, разве что, самого "его темной светлости" сэра Советника. Однако, как понимал Генрик, дело это было наживное, лабораторные сексоты коим – уж будьте покойны! – всенепременно должны были озаботиться.

Внизу в операционном руме царила мертвая тишина и какое-то вязкое удушливое напряжение. Каждый яйцеголовый сидел, пялясь в экраны собственного инфора. Ничего прочего они, естественно, своего высоколобого внимания не удостаивали. Да и то сказать – пусть бы только попробовали! Работали, сволочи, в поте лица. На малых экранах их инфоров, с калейдоскопической быстротой сменяя друг друга, мелькали какие-то цифры, формулы, цветные графики и прочие яйцеголовые премудрости. А большие мониторы каждого инфора, коим надлежало показывать сам объект номер один в режиме "онлайн", демонстрировали то же самое, что и огромный панорамный голограф, зависший в торце зала перед аквариумом, а именно пустой(!) черный(!) экран(!)… вот так.

На всех сбежавшихся в аквариум это действовало самым деморализующим образом, а если учесть, что они и без того готовы были вцепиться друг другу в горло, следовало признать, что к деловому сотрудничеству обстановка аквариума не располагала.

– Может, выключите, наконец, это безобразие, черт Вас побери совсем! – нервно тыча в экран крючковатым пальцем, завопил, не выдержав, наконец, этой пытки, сэр Внутренняя Безопасность. – Мы и так все прекрасно знаем, что никакой связи с объектом у нас не имеется.

– И рад бы оказать Вам любезность, сэр, – со всей возможной ядовитостью немедленно отреагировал Генрик, – да не могу. Не имею права.

– А вдруг картинка появится? – визгливо поддержал начальство Карл Виддер. – А? Что тогда?.. Вдруг эти идиоты из службы внешнего наблюдения все-таки объект найдут?

– Еще один умник на мою голову, – вздохнул ВБ. – Откуда тут появиться картинке? От сырости?

– Извините! – с запальчивой энергичностью замахал пухлыми ладошками Фетмен. – Что значит – от сырости? Я, по-вашему, зря старался, добывал беспилотники, то, сё?.. Не надо, господа! Трасса снабжена всем необходимым! В избытке! И я не виноват, что кое-кто не умеет всем этим богатством с толком распорядиться.

– Если верить сигналу от клонфильтра, объект давно уже находится внизу где-то в междуречьи Роны и Фуги, – заорал начальник службы внешнего наблюдения. А вы знаете, какая это площадь? Вы хоть понимаете, сколько надо беспилотников, чтобы ее перекрыть? Их все надо туда направить, а кто бы мне позволил убрать их с полюсов? Ах, Вы не знаете? Вот и помалкивайте в тряпочку.

– И сколько? – вопил Фетмен. – Сколько вам надо еще аппаратов, чтобы перекрыть все это ваше промежречье? Пять? Десять? Их есть у вас, уважаемые, а понадобится – заказывайте еще, достанем хоть пятьдесят!

– Мой бог! – картинно схватился за голову Генрик. – Сэр Фетмен! А то Вы не знаете, с кем имеете дело? Если Вы будете дожидаться от них заявок, непременно угодите в какую-нибудь гнусную историю. Заказывайте, не дожидаясь, пока еще не поздно, а то эти жуки Вас же еще и обвиноватят.

– Спасу нет от дилетантов! – изо всех сил изображая презрительность и пренебрежение, сплюнул Графенбергер через нижнюю губу. – Мы попали в нынешнее затруднительное положение потому, что наблюдения с орбиты были невозможны по погодным условиям, а аппараты сопровождения служба воздушного наблюдения, поддавшись панике, потеряла еще на полюсах.

– Что бы вы делали на нашем месте, интересно, – вскинулся руководитель службы воздушного наблюдения, – если бы получали приказы от своего прямого начальства отправлять аппараты, невзирая на бурю… а начальство – это вы и есть, между прочим?

– Ты имеешь в виду, что бы я делал в случае несогласия? Потребовал бы письменный приказ и выполнил его, разумеется, – хладнокровно ответил Графенбергер, – но тотчас написал и направил бы высшему руководству докладную со своим прогнозом развития ситуации. И при этом был бы готов ответить головой как за ошибку в прогнозе, так и за правильный прогноз, разумеется… Именно это я сейчас и делаю.

– Здесь и у меня? – злобно ощерился Генрик. – Я одного не могу понять, какого рожна вы все сюда приперлись? Я, извините, звал только сэра Наместника. Ну, Безопасность еще куда ни шло. А все остальные мне, извините, без надобности. Вам здесь нечего делать, господа! Приперлись, набились в коммандер-рум, орут, мешают работать. Па-автаряю! Я никого из вас не звал, вы все мне тут нахрен не нужны, уматывайте отсюда, да поживее, не путайтесь под ногами.

– Ну, нет, дорогой мой, – сэр Графенбергер источал мед пополам с ядом. – Вас с вашими выдающимися способностями по части подсовывания начальству материалов для оргвыводов в адрес других людей… при полном отсутствии объективных данных, заметьте… вот именно… Вас, уважаемый сэр, никак нельзя выпускать из поля зрения. Смотрите, что происходит, господа! – обратился он к остальным. – А заодно поглядите, как все это истолковывается нашим уважаемым актуализатором от науки. Итак, дела на Трассе идут наперекосяк, кое-кто, не будем показывать пальцем, кто именно, уже заранее присматривает кандидатуру в козлы отпущения, и при этом…

– А Вы-то чем занимаетесь, уважаемый? – со всем отпущенным природой на его долю сарказмом осведомился Фетмен. Графенбергер дернул носом, но сдержался, пренебрег и продолжал, оставив реплику Фетмена без внимания.

– … и при этом господин научный актуализатор истолковывает факты заранее в самом неблагоприятном смысле. Отвечайте прямо, господин яйцеголовый, Вы считаете, что объект вышел из повиновения, не правда ли? Что ж Вы молчите? Отвечайте прямо! Да или нет? Вы так считаете?

Генрик презрительно сплюнул ему под ноги прямо на пол собственного коммандер-рума.

– Я, может быть, и яйцеголовый, но она, голова, у меня, по крайней мере, наличествует, в отличие от кое-кого другого. И я ничего по этому поводу не считаю. Это не мое дело. Мое дело анализировать поступающие сигналы и докладывать, если с ними что-нибудь не так. Именно этим я пытаюсь заниматься и сейчас, а мне мешают.

– А вот я считаю! Я считаю! У объекта не работает клонфильтр, вот что я считаю! Он толком не функционирует, сэр научный актуализатор!

– Очень даже может быть. При том, что рядом с объектом кто-то уже во второй раз шмаляет из бластера, а ваши службы, вместо того, чтобы делать свое дело и в темпе изъять объект с Трассы, занимаются интриганством, и если бы только против меня! Они интригуют и против сэра Наместника!

Фетмен подпрыгнул на месте и впился в Графенбергера яростным взглядом.

– Ты что такое несешь?! – ревел Графенбергер раненным багамутом.

– А с чего бы иначе твой Изегрим так спешил опередить в Ахероне наместникову капитаншу? Почему он сейчас торчит в моем командер-руме, а не разбирается на Трассе кто и в кого там стрелял из бластера?.. Ах, так это в твою бедненькую группу захвата кто-то стрелял из бластера? Ай-яй-яй!.. ай-яй-яй!.. Хотел бы я посмотреть, как этот самый "кто-то" стрелял бы в Фетменову Брунгильду. Твои люди фактически сорвали ей операцию, причем из чистейшего интриганства, а теперь ищут, на кого бы свалить вину. Вот и весь вывод, который может сделать моя яйцеголовая высоколобость! И скажи спасибо, что моего мнения по этому поводу не спрашивают… пока!

– Клонфильтр твой поганый не работает, вот и вся недолга. А ты все валишь с больной головы!

– Твоим гоблинам уже декаду назад полагалось изъять объект с Трассы и предоставить в лабораторию. Вот когда они, наконец-то, это сделают, тогда и определим, что это за странная поломка такая, при которой клонфильтр умудряется обдолбиться о своем функционировании, и о том, что находится объект внизу, в Приозерье. А ты говоришь, что этого не может быть, потому что не может быть никогда, и ловишь его на полюсах, где его, между нами, девочками, давным-давно – тю-тю, нетути. Кстати сказать, разрушения клонфильтра от энергетических разрядов ни с чем не перепутаешь… так что подожди, посмотрим, пусть только объект в наши руки попадет. У тебя все еще впереди, милейший.

– Господа силовики! – Графенбергер изо всех сил старался взять себя в руки. – Сэр научный актуализатор изо всех сил вбивает между нами клин, и, надо сознаться, довольно ловко! Он самым превратным образом истолковал действия моего полномочного представителя на Трассе аббата Изегрима. Ничего такого, что ему приписывают, аббат делать не хотел. Он и не думал о захвате объекта, тем более что объекта в Ахероне не оказалось. Объект исчез. Телеметрических данных объект не передает давным-давно, и я совсем не уверен, что из-за магнитных бурь. Господин научный актуализатор, а за ним следом и чуть ли не все остальные, все вы смотрите на объект как на сверхчеловека, вооруженного силой, свойствами и умениями самого, так сказать, суперменистого супермена из телетаксера. Вы смотрите на него снизу вверх, да еще из положения лежа на брюхе. Но можно поглядеть на всю картину и под другим углом зрения.

– Это под каким же? – раздался в руме негромкий, чуть тягучий, никому ничего хорошего не обещающий голос, и в рум вступил неспешным прогулочным шагом – руки за спиной и нос в потолок – его темная светлость сэр Советник от Информации. Как и следовало ожидать, господа сексоты не даром ели свой хлеб.

– Ну-с, продолжим наши игры, – под собственный свой красивый нос пробурчал сэр Советник, устраиваясь поудобнее в кресле начальника лаборатории, которое тут же с весьма похвальной поспешностью покинул Генрик. – Итак, что это еще за необычный угол зрения? Впрочем, постойте. Этим мы займемся чуть позже. А пока, сэр научный актуализатор, объясните-ка мне, как это Вы набрались такой наглости, чтобы собирать у себя подобные совещания?

– А я ничего и не собирал! Я и не думал собирать, а вовсе даже и наоборот! Я говорил – идите к чертовой бабушке отсюда, не мешайте работать. А они все орут и лезут, лезут и орут, и мешают, что характерно.

Советник тонко улыбнулся.

– Ты хочешь уверить меня, что не в силах выставить из лаборатории нежелательных вторгантов? Или я не помню, как ты вышибал отсюда Гольденцвикса? Ты кому пудришь мозги?

– Ваша светлость! Да, я… да, ой… Вон их сколько тут набилось, ваша светлость, да поодиночке они у меня и пикнуть не успели бы. Я сюда позвал сэра Наместника. И Безопасность мне нужна, хотя звать ее к себе я и, так сказать, не приглашал. У меня сумасшедшей важности дело по поводу сигналов, ваша светлость, а эти мне тут работать не дают и мешают.

– Ладно. Твои объяснения приняты. Послушаем теперь сэра Графенбергера.

Советник повернулся к начальнику Трассы и улыбнулся ему самым людоедским образом.

Однако Графенбергер отнюдь не собирался сдаваться.

– Давайте просто попробуем рассмотреть существо дела беспристрастно и со всей возможной объективностью, – сказал он.

Сэр Советник безмерно удивился и даже покопался указательным перстом в собственном затылке.

– Э-э… – сказал он, с трудом приводя в порядок мысли, в панике разбежавшиеся от столь необыкновенно сплетенных словес. – Ну, да. С беспристрастностью! Объективной! Конечно – конечно.

Графенбергер, похоже, закусил удила.

– Вы поглядите, что происходит, – в ажитации вопил он. – Излагаю факты. Объект десантирован на полюса в период осенних бурь. Почему – вопрос особый, касаться которого мы с вами не будем. Это данность. Обстоятельства сложились так, что возможности контроля за объектом отсутствуют. Мы и о том, что объект еще функционирует, знаем только по редким сигналам клонфильтра, пеленговать которые бессмысленно за явной чушью и бредом самого, так называемого, "факта" его работы. Но главное совсем не в этом, господа совещанты. Да, сэры. Па-автаряю. Вы смотрите на объект как на сверхчеловека, вооруженного силой, свойствами и умениями самого, так сказать, суперменистого супермена из всех телетаксерных суперменов, и именно что, как я уже сказал, из положения "на брюхе".

– А Вы так, разумеется, сверху вниз, – перебил Графенбергера Генрик, но сэр Советник зыркнул на него так свирепо, что Генрик тут же и прикусил язык.

– Вы истолковываете факты заранее в самом неблагоприятном смысле, – продолжал Графенбергер. – Обстоятельства сложились так, что возможности контроля за объектом… э… как я уже тут раньше неоднократно говорил, ограничены. Однако я надеюсь, все наладится, как только прекратится магнитная буря.

– Вы забываете, что вторая модель просто вырезала из плеча клонфильтр. Ножом! – осторожно косясь на Советника, вякнул юный Карл.

– А вы бы там в своих лабораториях вживили его объекту в голову, голову-то себе резать никто не будет, – сказал Графенбергер с выражением бесконечного презрения на физиономии и повернулся к Советнику. – Наверное… э-э… не будем отвлекаться, и я, с Вашего позволения, продолжу?

Советник медленно кивнул.

– Итак, факты в том виде, в каком мы их имеем. Вначале операция развивалась почти по плану. Новшества, введенные в файловую систему фанта, позволили объекту значительно быстрее приспособиться к обстановке.

Генрик насторожился, ему очень не понравилась вкрадчивость, появившаяся в голосе Графенбергера… или это взыграла мнительность?.. может, показалось?.. впрочем, неважно. В любом случае, следовало быть настороже.

– Объект приспосабливался к обстановке с опережением по отношению к модели номер три, причем это опережение все время наращивалось. Судя по анализу удаленных из него фрагментов, связные и вполне себе логичные мыслительные процессы возникли в его мозгу в первый же день функционирования. В третьей модели это произошло только к концу следующего дня. А у четвертой модели к этому времени появились уже отвлеченные мысли.

Графенбергер оглядел присутствующих и твердо выдержал пристальный взгляд Генрика.

– И это несмотря на клонфильтр.

– Почему "несмотря"? – картинно удивился Генрик. – Клонфильтр и должен способствовать адаптации модели к окружающей среде, а вовсе не мешать. Что он и делает, судя по Вашим словам, сэ-эр, вполне себе успешно.

– Разумеется, сэ-эр, я, видимо, не совсем удачно выразился.

– Совсем неудачно, сэ-эр, вы уж постарайтесь в другой раз. Кстати, сэ-эр, вживление клонфильтра в голову объекта совершенно невозможно по очень банальной причине. В Вашу голову вживить можно запросто хоть десять штук, а в его нельзя. У него там нет пустот, все занято мозгом.

Советник, пресекая пикировку, хлопнул ладонью. Графенбергер встрепенулся, поспешно отвернулся от Генрика и, откашлявшись, продолжил.

– Э-э… Объект вскрыл один за другим три тайника. Ни один не пропустил, заметьте, не то, что раньше. Это позволило ему, во-первых, быстро восстанавливать силы, во-вторых, блокировать простудное воздействие холода, – это все за счет питательно-лечебных таблеток, и, в-третьих, вооружиться. До сих пор все хорошо. А вот дальше пошло не то чтобы наперекосяк, но не вполне по актуализированному плану. Ветер достиг ураганной силы, таким образом, объект лишился прикрытия с воздуха. Но в функции воздушных аппаратов в зоне операции входило также и отгонять от объекта кенгуров. В это время полюса накрыла магнитная буря и блокировала передачу телеметрических данных. Связь с объектом была утеряна. Неблагоприятное стечение обстоятельств, господа.

А ведь культуристка опять оказалась права, – подумал Генрик. – Она предлагала направить по параллельному маршруту группу сопровождения. Снимать с маршрута модель, конечно, было нельзя, но хоть от кенгуров прикрыли бы. Графенбергер, между тем, продолжал, выражение лица имея самое похоронное.

– Ценой гибели последних аппаратов было установлено, что объект подвергся атаке кенгуров. В схватке с хищниками он хотя и вышел победителем, но, вероятнее всего, был сильно ранен и не вполне контролировал свои действия. Во всяком случае, он утратил кинжал и термостат. Что происходит дальше? Он почти не движется. Весь его путь в течение … ну, пусть и не известного нам, но, судя по всему, достаточно длительного времени исчисляется считанными километрами. Оно и понятно: он ранен, он голоден, он замерзает. И вдруг все изменяется самым удивительным образом. Мы получаем телеметрические данные, и оказывается, что он движется, во-первых, с огромной скоростью, чуть ли не со скоростью ветра, сэры, обратите на это внимание, а во-вторых, он отклонился от маршрута, вбитого в его психику в качестве безусловной доминанты. А вот этого, сэры, не может быть, потому что именно не может быть никогда! Далее. Магнитная буря разыгрывается, так сказать, вообще. Телеметрия опять накрылась этим самым… простите… Но если продлить по карте маршрут нашего торопыги, то он упрется в Ахерон. Туда немедленно направляется группа… э-э… наблюдения, но – увы – никого не обнаруживает, кроме запертых в камеры вертухаев.

– И тут же происходит таинственный, необъяснимый и весьма даже странный бластерный разряд, – ввернул Генрик, и, перехвативши сердитый взгляд начальства, торопливо добавил: – Я всего лишь хотел бы уточнить, кто в кого стрелял?

– Вертухаи подтверждают, что объект тут был, узников освободил, их запер, а сам куда-то делся, – продолжал Графенбергер. – Причем, такая странность: вертухаи, видите ли, не знают, сколько времени сидят под замком – они, видите ли, вусмерть пьяны, счет времени ими потерян. Тем не менее, мы им верим, ищем объект на полюсах, теряем время. На полюса прибывают биопы из группы захвата госпожи капитана, а телеметрический сигнал тут же вдруг и обнаруживается, но не на полюсах, а в долине. Причем сигнал показывает, что объект не на юг движется, а плывет-себе по Роне в сторону Дикого Поля. Между тем, доминанта требовала бы от него если и плыть, то не по Роне, а по Фуге, ее русло проходит гораздо южнее. И при вот таком наборе фактов и фактиков кое-кто умудряется сделать вывод, что, как и предыдущая, четвертая модель объекта обзавелась преданными соратниками, и даже полностью свободной волей.

Графенбергер поглядел на Генрика и ухмыльнулся с подчеркнутым высокомерным пренебрежением.

– По-твоему, это невозможно? – спросил Советник.

– Допустим, что это так. Но как, в таком случае, объект оказался внизу, и какого черта он не идет на юг, а плывет, к Дикому Полю?

– Твои объяснения?

– Мне придется начать издалека. Всем известно, что викинги совершают свои набеги на Свенланд и, особенно, закатные области Франконата, невзирая на время года. Летом – ладно, это они верхом. Но зимой-то степь засыпана снегом. Как же они передвигаются по степи зимой? Для "не темняков" поясняю, что викинги это наши степняки, попросту говоря, дикари. Разбойники.

Глаза сэра Графенбергера горели нездоровым блеском, физиономия была предельно вдохновенная. Он поднял кверху указующий перст и победительно оглядел совещантов.

Генрик громко зевнул и сказал, обращаясь к Советнику: "Вы позволите? ", после чего заговорил напористо, резко и крайне неуважительно.

– Все уже давно поняли, к чему Вы клоните. И о том, как передвигаются зимой степняки, мы все тоже имеем представление. Нет на Темной такого студиозуса, который не гонял бы на лыжах под парусом. Вы ответьте, пожалуйста, на три вопроса. Первый: за каким чертом степняки поперлись на полюса, не за объектом же?

– За костью!

– Ерунда! Ответ не принимается за нецелесообразностью предлагаемого решения. Кость они шарашат у контрабандистов внизу – и проще, и эффективней. Ну, а на кой черт им понадобился объект? Зачем они волокут его на себе чуть ли не тысячу километров?

– Чтобы продать как раба.

– Чушь! Ответ не принимается за явной нелепостью. Никакой раб, даже самый выдающийся, не оправдает таких усилий.

– Хорошо-хорошо, скажи тогда нам ты, как объект мог попасть на Рону? На крылышках слетел?

– А как викинги могли попасть на полюса? На крылышках взлетели?

– Значит, там есть путь, о котором мы не знаем. Тоннель какой-нибудь.

Генрик рассмеялся.

– Ну, вот Вы, сэ-эр, сами и ответили на собственный вопрос.

– Но это полная ерунда! – не выдержал Фетмен. – Как Вы выражаетесь, ответ не принимается за откровенной глупостью, нет там никакого тоннеля. А если бы был, то по нему летом пошла бы вода, а зимой все льдом бы заросло к раздолбанной бабушке.

Советник хлопнул по столу ладонью. Все умолкли.

– Что там происходит, твое мнение? – обратился он к Генрику.

– Думаю, что положение крайне серьезное. Крайне! Эти господа, – он дернул подбородком в сторону Графенбергера, – оставили объект в бурю без прикрытия и малейшей подстраховки. Он вынужден был не спать. Во-о-бще. Иначе бы его там просто сожрали. Ну, а когда он потерял нож и термостат – тушите свет, полный амбец. С такого стресса у него, небось, и вообще позвоночник спиралью Бруно закрутился (– во, даю! -). Если это так, то клонфильтр не абортирует неообразования сознания. Он на это просто не рассчитан, для правильного функционирования ему нужен сон объекта. И еще мне не нравятся все эти странные бластерные разряды возле него. Кто стрелял? В кого стрелял? Нет-нет, я ничего не спрашиваю. Если мне не полагается знать, то и не надо… но все-таки о клонфильтре-то стрелявшим следовало бы подумать. Так его и разрушить к чертовой бабушке ничего не стоит.

– Что рекомендуешь? – нетерпеливо перебил Советник.

– Я твержу – и пишу! – об этом силовикам черт знает, сколько времени, ваша светлость, но все бестолку. Надо немедленно и любой ценой изъять объект с Трассы и абортировать ему сознание здесь, в стационаре. Подчеркиваю – немедленно, а то поздно будет.

– Как его найти? – завопил Графенбергер. – Ты, умник, может, подскажешь?

– И подскажу. Почему же нет? Где следующий странный бластерный разряд случится, там и будет объект. И ваши мальчики, кстати сказать, тоже будут там. Всенепременно и обязательно, иначе откуда бы там взяться бластерным выстрелам?

Советник смотрел на него немигающим взглядом, и под этим взглядом Генрик невольно занервничал. Наконец, Советник спросил:

– Как его брать?

– А вот этого у меня спрашивать не надо, – замахал руками Генрик. – Я не специалист. У Вашей светлости хватает профессионалов. Вот, хоть у нее спросите, – и он ткнул пальцем в культуристку. – Она до сих пор, как правило, всегда была… в общем, она санатор-профессионал, а я – простой яйцеголовый, мое дело думать, а не всяких там отлавливать, каждый должен нести свой портфель.

Советник повернулся к капитан-санаторше и вопросительно поднял бровь. Капитанша побледнела, однако, невзирая на печальный опыт, четко отрапортовала:

– Силовикам нечего делать на полюсах. Они должны быть немедленно переброшены в верховья Роны. Со всей возможной скоростью. Флаттерами, нехрен время терять. И не надо на меня коситься, господа теологи. Сами-то вы на чем шмыгаете то и дело туда и обратно, да и меня на чем возили? Я готова немедленно отправиться на полюса за своими людьми. Люди Изегрима должны объект немедленно найти и обложить. Если мои поспеют раньше, группу захвата надо будет делать смешанной. Изегримовы люди в ней совершенно необходимы, они знают обстановку, мои нет. Теперь о бластерных разрядах. Сэр актуализатор совершенно прав, реакция на разряд должна быть немедленной. На захват идти всей массой, никого не жалеть. Группу захвата вооружить помимо штатного оружия реактивными иглометами с оптическими прицелами. Иглы должны быть парализующими, мгновенного действия. Группа захвата не должна ввязываться ни в какие сомнительные рукопашные. Надо просто утыкать иглами всех подряд, забрать парализованный объект и доставить его в лабораторию сэра актуализатора.

Графенбергер негромко хихикнул и прошептал, но так, чтобы культуристка это непременно услышала:

– Госпожа капитан боится, что объект подпортит ее смазливую рожицу, вот и заботится о снайперках.

– Уважаемый сэ-эр изволили позабыть, – со всем доступным ему сарказмом сказал Генрик, не понижая голоса, – что объект не так давно уделал голыми руками целую стаю кенгуров. А вот госпожа капитан об этом помнит и правильно делает… А что будет со спутниками объекта, кстати сказать?

– Это кого-нибудь интересует? – насторожилась культуристка.

По руму прошелестел смешок.

– Сильно подозреваю, что это заинтересует Его Величие.

– Предложение принимается с одной поправкой, – сказал Советник, – флаттеры использовать, но по минимуму. Полеты вблизи объекта запрещены лично Его Величием. Что касается спутников объекта, их тоже доставить в лабораторию по возможности живыми.

– Ну-с, а теперь ты, – Советник ткнул пальцем в мгновенно побледневшего Генрика. – Ты тут несколько раз осторожненько провякал, что лазерные разряды возле объекта были странными. Так и что такое ты имел в виду? Что в них было такого странного?

– Видите ли, ваша светлость, обычно эхо разрыва бластерной корпускулы выглядит так: сначала мощный разряд, а за ним более или менее длинный угасающий шлейф вторичных гармоник, наведенных разрядов и все такое. Так вот, тут все происходит наоборот. Сначала шлейф, а потом уже разряд.

– И что это означает с точки зрения высокоумной яйцеголовости? – ядовито встрял Графенбергер.

– Да уж бравым силовикам, возможно, и лучше знать, что это означает. Мы-то просто головы себе чуть ли не вывихнули, а потом взяли, да и проделали такой эксперимент. Взяли обычную запись бластерного разряда, перезаписали наоборот, да и прокрутили. С конца в начало. И получился у нас сигнал точь в точь, как тот, что силовики передали нам на анализ. Я никого не обвиняю, ваша светлость, что кое-кто тут намерено пудрит всем мозги, но дуболомы и есть дуболомы, может, перепутали как-нибудь начало записи с концом?

Советник задумался, взгляд его ушел в себя, в руме повисло тяжкое молчание, прервать которое не решался никто.

Ну, вот и все, – думал Советник, – приехали. В четвертой модели – это было уже совершенно очевидно – полным ходом организовывается новая самостоятельная личность. Проект "Полигон" с треском провалился. Правда, пока это ясно только двоим из здесь присутствующих, ему самому и этой гнусной крысе, этому глазастому лемуру, которого он, Советник, собственными руками двигал наверх, и которого сейчас этими же самыми руками более всего на свете хотелось придушить. Однако в самое ближайшее время это станет ясно всем и – что главное – самому проклятому Его темному Величию Дохлой Гниде. О том, какие отсюда проистекут последствия, без содрогания и подумать было невозможно. Хорошо еще, что в подготовке информационной поддержки переворота и прочих старнетных делах все шло без сучка и задоринки, за теми делами труп следил лично. Но что могло вдруг втемяшиться в трупову башку, этого предвидеть было нельзя. Кризис мог наступить в любой момент и… хорошо, что пока еще контроль над ситуацией не был потерян окончательно. Перед ним, информантом, было аж целых три дороги, на каждой из которых он мог попытаться спасти свою драгоценную шкуру.

Во-первых, он мог исчезнуть. Призрак ротации, витавший над его головой, давно уже заставил его проложить дорожку для собственного экстренного исчезновения. Смущало здесь только два обстоятельства: до сих пор не было известно ни об одном таком успешном случае дезертирства с самого верха, да вот еще и Лысый куда-то запропастился. А именно Лысый был ответственен у сэра Советника за эту сторону его подпольной деятельности.

Во-вторых, он мог переметнуться к врагам уважаемого дохлого трупа. Таких врагов было два: Азерски и Верховный Санатор. Но и обе эти дороги для сэра Советника отнюдь не были усыпаны цветами. Азерски самому бы от трупа отбиться, ему не до беглых Советников. Да и предложить новоиспеченному величеству взамен за спасение было нечего. Другое дело Санатор. Санатору можно сдать заговор кандидата во вселенские боги, однако поверит ли он тебе? Вся фишка была в этом. Ишь, ты, – скажет, – умник сыскался! Ты намекаешь, – скажет, – что я у себя в ведомстве ситуацией не владею?! Да и подходы к Санатору нужны такие, чтобы шли мимо его зама-заговорщика, а их еще и отыскивать вспотеешь.

Во всяком случае, сидеть на Темной и хлопать ушами по щекам было абсолютно бессмысленно, ничего хорошего из этого получиться не могло. Советник энергично тряхнул головой.

– Мне придется на какое-то время покинуть вас, сэры. Помимо Полигона есть еще и другие дела, которые должен делать Информант Его Величия. Общее ведение дел на планете я поручаю сэрам Фетмену и Флаю. Инструкциям следовать скрупулезно, уважаемые мои, но не забывать и о разумной инициативе. Сэру Графенбергеру заниматься только Трассой. Исполнение обязанностей генерала ордена временно, до подтверждения этого распоряжения канцелярией Его Величия, ты, – Советник ткнул пальцем в Графенбергера, – сдашь своему заместителю. Есть у меня ба-альшой соблазн назначить комиссию по расследованию твоей деятельности, да не время еще, пожалуй, к сожалению. Не время. Сэр Фетмен! Сэр Флай! Не думайте, что Трасса вас не касается. Она и за вами тоже, имейте в виду. Графенбергеру не мешать, но руки держать на пульсе. Смотрите у меня, если что. Работайте, сукины дети, работайте.

В воздухе отчетливо запахло жареным, – подумал Генрик и невесело усмехнулся. Про себя.

6

Из кустов доносились горестные вопли купцов, которые первым делом, даже не поблагодарив своих избавителей, кинулись "ревизовать" обоз.

Викинги бежали в совершенной панике, бросив на месте не только добычу, но и собственных "заводных" – запасных, то есть – гиппов, что было, как единодушно убеждали Люкса спутники, делом совершенно неслыханным. Перепугаться для этого они должны были до полусмерти… что, собственно, и произошло. Впрочем, удивляться этому обстоятельству не приходилось. Когда на твоих глазах племенной вождь сгорает и обращается в пепел в руках как с неба свалившегося гиганта, а твои союзники на твоих же глазах вдруг превращаются в лужи мерзкой жидкости, что это, как ни самое запредельное колдовство? А от колдовства палашом не отмахаться. Тут разумному человеку остается одно – "делать ноги" с предельной скоростью, и черт с ними, с добычей и гиппами, это есть дело наживное, а жизнь – она одна. Вот так-то.

Нодь с Манон уже успели прибрать гиппов к рукам, и теперь истошными воплями подзывали к себе Люкса. Самые красивые кони были, увы, далеко не самыми мощными. Всего их было десять штук, не какие-нибудь степные дички, отменные экземпляры со свенландских племенных заводов, и это было хорошо, потому что даже этим огромным зверюгам тащить на своих хребтах Люкса и Кувалду будет совсем не пара пустяков. Люкс тотчас ловко – откуда только умение взялось? – взлетел в седло и пустил коня с места в карьер, благо местность позволяла.

Ну, что ж, о верховых конях теперь можно было не волноваться, раздобыть оставалось рабочую скотину под вьюки. Верховые гиппы под вьюками не ходят, а кость-то не бросишь.

Пока Кувалда освобождал пленника, Скаврон нещадно костерил друга, и в выражениях при этом совсем не стеснялся.

– Ах ты, оглобля такая, дубина ты стоеросовая и пень! Я тебе кричал, чтобы ты брал монаха живьем, так нет же! Свернул языку шею, и как нам теперь узнать, скажи на милость, что это за странный такой вдруг наметился союз и дружба между орденскими людьми и викингами?

– Так ведь он, паразит, нацелился в Люкса со спины чертовым кнутом! – оправдывался Кувалда.

– И что из того? – ярился Скаврон. – Тебе, дубине, сколько раз рассказывали, что не берет чертов кнут костяной доспех. Как мы теперь узнаем такую важную тайну про союз степи и ордена? У этого мальчишки? Так он и сам наверняка знает меньше нашего, кто ж рядовому палашнику доверит государственное дело?

– Сам ты рядовой палашник! – неожиданно обиделся юный викинг. – А я прошлогодний абсолютный олимпионикон, вот так вот! – парень задрал левый рукав и гордо продемонстрировал на предплечье татуировку в виде так называемого "мальтийского креста", высшего знака отличия олимпиоников. – А что касается орденских монахов, то они, кроме конунга, ни с кем в степи не общаются. Так что шиш бы вы чего у ярла узнали, он и сам ничего не знал.

– Смотри-ка, – не без уважения сказал Кувалда, разглядывая татуировку. – И в самом деле, абсолютный олимпионикон. Это, видишь ли, – повернулся он к Скаврону, – обычай такой в степи. По осени, перед тем, как разойтись на зимовье, роды собираются в междуречье Итиля и Жиронды и устраивают большой спортивный смотр молодняка. Соревнования такие называются олимпиада, а самих участников зовут олимпиониками. Скачки, бег, борьба, стрельба из лука, палашный бой, кулачный бой и еще много чего. Победители называются олимпиониконами, и становятся эти парни командным резервом конунга, верховного правителя степи. А чтобы стать абсолютным олимпиониконом надо выиграть больше половины состязаний, и во всех остальных не получить ниже третьего места. Так что абсолютных олимпиониконов в степи можно пересчитать по пальцам, известны они поименно чуть ли не с начала времен. Барды о них песни слагают. Как звать-то тебя, парень?

Викинг нахмурился.

– Истинное имя кроме семьи и ярла не должен знать никто. А прозвище мое как раз Олимпионикон, сокращенно Оле.

– Ну, парень, – вмешался в разговор, подошедший к собеседникам Нодь, – история твоя, в общем-то, понятная. Слюбился ты с дочкою ярла, но почему же он ее за тебя не отдал, за абсолютного олимпионикона? Ты у конунга на виду, и будущее тебя ждало самое радужное.

– Она красивая, – хмуро сказал юный викинг. – И сначала папашка совсем не возражал, даже наоборот. Но когда на нее положил глаз Сигурд, а он третий в старшей ветви рода Бьернов, я тут же и стал неугодный. Сигурд конунгу внучатый племянник. Так что, сами понимаете, все при нем для молодой жены. И не надо дожидаться, пока твой муж добьется славы, добычи и положения при владыке. Дочка захудалого ярла захудалого рода, став его женой, попадает сразу на самый верх. Что с того, что как воин он пустое место? Это даже лучше – нету риска остаться молодой вдовой.

– Вон оно как, – присвистнул Кувалда. – Значит, вас не силой разлучили, а она от тебя отказалась вполне-себе добровольно? То-то, я гляжу, ты ее в словах своих совсем не щадил, я было даже плохо о тебе подумал. Извини.

Юный викинг скрипнул зубами, и глаза его подозрительно заблестели. Однако же, справившись с собой, он продолжал.

– Я думал, что ее неволей за Сигурда выдают. Предложил вместе бежать во Франконат. У Франкона в Арле викинги в гвардии служат испокон веков. В гвардейской конной але дядя мой в десятниках, да и без него абсолютного олимпионикона взяли бы с радостью даже в кавалергарды. Так вот и узнал я, чего она стоит, эта самая женская любовь до гроба.

– Женщины бывают разные, – строго сказал Нодь, оглянувшись на Манон. Юный викинг, все так же глядя в сторону, криво ухмыльнулся и пожал плечами.

– Это правда, – покивал головой Кувалда. – Но Оле с того не легче.

– Ну, а дальше что? – полюбопытствовал Скаврон. – Я знаю, что у вас на свадьбах бывает такая охрана, что любо-дорого. Засаду ты на жениха устроил, чтобы стрелу ему в пах всадить?

– Зачем засаду? Никаких засад. Ворвался на пир на полном скаку и одной стрелой как бритвой срезал ему погремушку.

– Как же они тебя, такого ловкого, взяли? – не без враждебности осведомилась Манон.

– От погони я не отрывался специально. Уж очень хотелось, чтобы кое-кто догнал меня на прицельный выстрел. Вперед толком не смотрел, только назад, вот и впоролся в стоянку купеческую. А эти идиоты коня стрелами подшибли. Хороший был гипп, подарок конунга за абсолютное олимпиониконство. Жалко – до не могу. А самого меня скрутили, навалясь скопом, прежде чем на ноги сумел подняться. Прямо вот так и преподнесли меня ярлу в подарочек, идиоты… да и себя тоже. Если бы не вы, и они стали бы добычей, пожгли бы и их. Или порубали.

– Сейчас Люкс подъедет и решит, как с тобой быть, – задумчиво сказал Кувалда и тут же торопливо добавил, – ты не подумай чего, на свободу твою никто не посягает. Я имею в виду насчет гиппа для тебя. Думаю, дадим мы тебе коня. Не лучшего, естественно, но дадим. А вот куда ты теперь подашься? Во франконскую кавалергардскую алу?

– Какая свобода, какая ала? – удивился юный викинг. – Ваш ярл спас меня от смерти и, главное, от позора. Моя жизнь теперь принадлежит ему три года, это закон степи. И я обязан служить верой и правдой и не щадя себя.

– Ни больше, ни меньше, – язвительно хмыкнула Манон.

– Больше – это, пожалуйста, – пожал плечами юный викинг. – А вот меньше, только если повезет, и я сам спасу ему жизнь. Кстати, вы, мужики, не надейтесь, что сквалыги-купцы дадут вам гиппов под вьюки в благодарность. У них даже поговорка такая есть: оказанная услуга не оплачивается. Про то, что вы их спасли, они уже успели позабыть, зуб даю.

Юный викинг оказался тысячу раз прав. Купцы не были бы купцами, если бы и тут не принялись торговаться. Их старшина вертелся, как свежепойманный гарм на веревке, хватался за голову, хватался за сердце и чуть ли не проливал горючие слезы оттого, что вынужден отказать своим благодетелям в их совершенно понятной и даже где-то законной просьбе.

– Ах, милостивцы! – взвопливал и причитал он. – У нас нет ни одной лишней рабочей скотины. Конечно же, мы очень высоко ценим, что вы, пусть и случайно, оказали нам столь, так сказать, неоценимую услугу. Но мы отвечаем головой перед пославшим нас торговым цехом за каждый самый маленький тючок товара, который везем.

– Вот что, господа хорошие, – не выдержал, в конце концов, Скаврон. – Видывал я сквалыг, но таких… Вы что, свои жизни и все достатки, что мы вам сохранили, центе дешевле пары – тройки рабочих гиппух? Добро бы, мы у вас просили дорогих верховых коней, но мы же просим дешевую рабочую скотину.

– Ради бога не считайте нас неблагодарными животными, не помнящими оказанных им благодеяний, – купеческий старшина просто корчился и содрогался от раскаяний и сожалений. – Мы готовы заплатить вам… конечно, в разумных пределах. Ну, скажем, по пять ойронов за каждого спасенного человека, и по три ойрона за каждого вьючного гиппа. Отдать или даже продать вам гиппов никак невозможно. Вот, разве что, если бы такие великие воины, как вы, согласились поступить к нам на службу в качестве охранников, тогда мы, поднапрягшись, согласились бы, наверное, на такой отчаянный риск – отдать гиппов в качестве оплаты.

Скаврон с Кувалдой дружно встрепенулись и уставились друг на друга.

– А? – спросил Скаврон.

– Ну… – протянул Кувалда.

– Так ведь все равно по пути, – сказал Скаврон.

– Это, конечно, верно… – протянул Кувалда, и оба они все с той же удивительной синхронностью посмотрели на Оле – проницателен, умен и опытен парень не по годам.

– Не надо, – жестко сказал юный викинг, в голосе Оле звенела настоящая сталь.

– А ты чего лезешь не в свои дела? – злобно накинулись на викинга купцы. – Жалко, не успели тебя сжечь твои дорогие родичи. Не слушайте его, добрые люди, мы вам еще и провизии подкинем, да и кость вашу можем перекупить по хорошей цене.

– Во-первых, я понял так, что вы спешите, а они повиснут у вас на ногах, как гири, – хладнокровно игнорируя купеческие вопли, продолжал викинг, – у нас повиснут, я хотел сказать. Ну, а во-вторых, я сейчас сделаю так, что они не только дадут нам гиппов под вьюки, но и умолять будут, чтобы мы их взяли.

– Эй, эй, ты это что такое удумал? – насторожился купеческий старшина. Прочие купчики разом умолкли и глядели на юного викинга кто не без испуга, а кто и с откровенным ужасом.

– Вас мне спасибить не за что, вовсе даже наоборот. Спасители у нас общие, только у вас, жмотов, оказанная услуга не оплачивается. Так я вам хочу помочь не взять на душу греха неблагодарности. Вот ты, как звать тебя?.. Скар?.. Спутники твои, я вижу, народ все больше умственный, а то и благолепный, ты же человек земной, свой ты человек, и сразу ты все поймешь, как говорится, с полунамека. Основная поклажа у наших купцов в больших таких мягких тюках. Так вот возьми ты, Скар, ножик и взрежь-ка ты один такой тючок…

Глазки у купеческого старшины забегали, морда стала до приторности умильной, а голосок предательски задрожал.

– Д-ой, ну, что вы! Если вы спешите, так разве мы что? Мы со всем нашим удовольствием для своих спасителей и благодетелей всегда и во всем!

Купцы подхватили Скаврона под руки и потащили выбирать гиппов. Купеческий старшина забегал вперед, искательно заглядывал кузнецу в лицо и старательно раздвигал на его пути кусты, дабы не хлестнула уважаемого господина по личику какая-нибудь дерзкая веточка.

– Так они травку везут? – догадалась Манон.

– А иначе кой черт принес бы купеческий караван в такое время года на границу со степью? – пожал плечами юный викинг. – Поплатиться за это дело можно жестоко, если перехватит их конная франконская стража. Но и выгода при удаче такая, что их даже виселица не пугает.

– Ты, как я понимаю, при вашем владыке, извини, не знаю его благолепного имени и звания… короче, ключник ты, – шипел, между тем, старшина на ухо Скаврону. – Нам бы с тобою обсудить еще одно дельце. Обоюдовыгодное. И нам, и вам надо переправляться на тот берег Роны. Ваша лодка, как мы понимаем, накрылась медным тазом, и переправляться вам не на чем. А у нас есть плоты. Неподалеку. Но переправа место опасное, вот ведь какое дело. В этих местах степные шарашат чаще всего именно что на переправах. А нас, купцов, грабят далеко не всегда случайно набежавшие. Бывает, того же рода мальчики, что с тобою сделку заключил, тут тебя и подстерегут. Пока ты на их земле – ни-ни, это свято, а вот как только ты с их земли убрался, следи в оба. Рейсов через реку придется делать несколько, а я совсем не уверен, что степняки не выследили место, где мы припрятали плоты. Волей-неволей охранять придется оба берега. Вы нам охрану, мы вам место на плотах. А на той стороне разбежимся в разные стороны, ни мы вас, ни вы нас отродясь не видали, и знать друг друга не знаем. Все мы люди, все человеки, у кого травка, у кого кость, кто на этом свете без греха?

7

На счастье, в кордегардии санатория после разгрома была расчищена и даже как-то обустроена не только комната отдыха, но и отремонтирован ионный душ. А поскольку столь желанная Ане-Сурие встреча прошла, как это принято говорить, "на высшем уровне", все работы в помещении теперь требовалось проводить заново. Даже верхняя одежда Аны-Сурии, предусмотрительно положенная ею в сторонке, оказалась заляпана кровью.

Несмотря на то, что ионный душ основательно "обламывал кайф", Ане-Сурие, чтобы отчиститься от крови, пришлось самой дважды пройти стандартную процедуру и несколько раз на полной мощности обработать одежду. Но и после этого ей никак не удавалось обрести прежний утренний облик беспечной любопытной туристочки. Скорее уж, она походила на ночную бабочку, ставшую жертвой группового насилия.

Дело было сделано, санаторий можно было со спокойной душой покидать. И все бы ничего, да вот тут Ане-Сурие – признаться, несколько запоздало! – пришло в голову соображение, заставившее ее похолодеть. Черт побери, как говаривал незабвенный Советник от науки, где была ее голова? Ведь Жаба на чистейшей космолингве говорила ей, что не работает только внутренняя система видеонаблюдения. Внешняя-то в полном порядке! Она работает! Работает! И, следовательно, уже зафиксировала, в каком виде она, Ана-Сурия, в санаторий вошла, а теперь ей предстоит зафиксировать, в каком виде она отсюда выйдет.

Экзотическая смерть Жабы, разумеется, не оставит равнодушной местную санацию. Расследование будет самым тщательным, похоже, она нагрузила себе на шею немалые проблемы и поставила на грань срыва свою основную цель. Самое досадное, что Генрик предостерегал ее от подобных эскапад – так нет же! Вляпалась все-таки в дерьмо по самую шею.

Ана-Сурия медленно брела к отсекам в лифтовые клети, ведущие в ЦУП, и лихорадочно искала выход из положения.

Выходов просматривалось два.

Первый: замаскироваться. Замаскироваться так, чтобы оказаться на видеозаписи совершенно неузнаваемой. Идея была хороша, вот только как ее осуществить, Ана-Сурия не знала. Кроме того, раз уж она в санаторий вошла, значит, где-то должна и выйти, верно? Поиски начнутся. Сопоставления.

Второй тоже включал в себя элемент маскировки, но абсолютно не требовал от нее анонимности. Наоборот! Она должна была оставаться подчеркнуто узнаваемой, самой собой. Взбалмошная девочка с шестого, решившая на часок-другой вообразить себя подсанационной санаторкой, да заодно и прихватить для похвастать среди подруг и любовников ши-икарный сувенир – настоящую полосатую санаторную робу.

А вот это, пожалуй, могло бы и сработать. Надо было только поскорее обзавестись этой самой полосатой робой, напялить ее поверх собственной одежды – собственную одежду ей еще предстояло потом собственноручно уничтожить – и… вперед!

Ана-Сурия решила сделать небольшой крюк до склада санаторной одежды, справедливо рассудив, что уж этот-то склад ни один самый дурной люмпен грабить не станет, так что соответствующий маскарадный костюм она там отыщет с легкостью, тем более что электронные замки порталов для нее проблемы не составляют.

Место, где был расположен этот склад, было ей хорошо известно. Склады находились в нижних уровнях санатория в туннелине, примыкающем к кордегардии отделения биопов, что охраняли шахты лифтовых клетей. Именно сюда, в третий от начала туннелина портал водили в свое время вертухайши санаторок – управленок для получения одежды.

Как ни странно, эти отсеки санатория разгромлены были менее всего. Впрочем, что ж тут странного? Расположены они были на отшибе, грабежом и погромами занимался народ пришлый, которому план санатория был, естественно, неизвестен. Что касается тутошних подсанационных, они были заняты разгромом баз данных и прочих информационных премудростей. Тутошним было не до складов – уничтожить, стереть информацию о себе, да и смыться поскорее подобру-поздорову. Впрочем, это соображение, безусловно верное в целом, могло допускать и некие частности.

Ана-Сурия, знающая санаторий как свои пять пальцев, добралась до места очень быстро. Разумеется, вероятность обнаружения останков Жабы до смены караула была невелика, но – береженого, как говаривали у них в порту ее детства, и звезды берегут.

Она даже перешла было на бег, но металлические прутья пола подняли такой грохот, что Ана-Сурия тут же свою избыточную прыть пресекла, сочтя проявлением избыточной же гласности и, вообще, вопиющим волюнтаризмом. Однако сам момент перехода на шаг совпал с еще одним событием, настолько грозным и знаковым, что событие это заставило Ану-Сурию круто изменить всю манеру ее дальнейшего поведения.

Она споткнулась.

Значение имело, разумеется, не столько само событие, сколько предмет, его вызвавший, а именно блок биопьего шоколада, застрявший между двух прутьев настила.

Приехали.

Шоколад этот – приличная дрянь по ее теперешним понятиям – был, однако же, любимым… во всяком случае, самым доступным лакомством ее босоногого детства. Собственно, это был, конечно, не шоколад, а всего лишь напоминающая его сладкая субстанция. Его выменивали и перекупали у биопов, которые пожирали эту дрянь килограммами. Наряду с уколами, она обеспечивала им быстрое наращивание мышечной массы.

Упаковка блока была основательно разодрана, сквозь прорехи проблескивала жирная коричневая ничуть не окисленная масса. Ана-Сурия вздохнула.

А с чего она, Ана-Сурия решила, что грабежи остались в прошлом? Даже и сегодня уцелевшие склады санаториев, до которых у Городских властей не доходили руки, для энергичных предпринимателей… нет, предприниматели – это не то слово, предприимщиков… нет, опять не то, в общем, для всяких энергичных человеков, для сбежавших подсанационных, да и для самих вертухаев-биопов это же, так сказать, кладезь неограниченных возможностей. И предприимщикам этим самым лишние глаза тут совсем ни к чему.

Ана осторожно заглянула в туннелин. Вроде бы пусто. Она скользнула к нужному порталу, наложила руки на замок, напряглась и… портал раскрылся. Ана проскользнула внутрь.

На ее счастье, коробки с брюками стояли с краю. Она быстро надела их на себя, пролезла вглубь, отыскала и поверх куцего своего платьишка напялила подходящего размера робу и, нацепивши на голову полосатую шапочку, почему-то носившую у санаторок смешное имя "скуфья", попыталась рассмотреть себя в прилаженный тут биопшами охранницами осколок примитивного стеклянного зеркала, правда, довольно крупный.

– Ну, чего вертис-си, сучара, – будто продолжая собой этот импровизированный "вечер воспоминаний" раздался вдруг от входа опять-таки до жути знакомый голос. Ана вскинулась… – так и есть! – загораживая корявым телом выход из рума в проеме портала торчала, подбоченясь и радостно скалясь в предвкушении, та самая ветеранша санаторных баталий и зачинщица драк, с которой она имела столкновение перед побегом.

– Ххараша ты ххаррашааа, да слишкаам адееетааа, сичас будим раздиваать сучку через еетаа! – взвыла ветеранша дурным голосом и вдруг, круто прервав свои музыкальные изыски, заорала голосом вполне уже нормальным: – Братва! Вали сюдой! Я тут такой кадр изловила! Пальчики облизывать – самое оно!

Не помня себя от страха и ярости, Ана в единый миг перемахнула через ящики, и ветеранша во второй раз в жизни испытала на своей голове знаменитый "докерский" удар – вдоль тела снизу вверх кулаком в подбородок… причем, следует признать, что на этот раз удар был нанесен, может быть и менее умелой, но зато значительно более сильной, тренированной рукой.

Тело ветеранши вначале дернулось вверх, чтобы тут же кулем смятых тряпок – мешком дерьма, как подумалось Ане – рухнуть под ноги набегавшим подельникам.

Не теряя ни одной драгоценной секунды, Ана круто развернулась и помчалась к лифтовым клетям.

Ей в полной мере удалось воспользоваться той форой во времени, что она получила, пока подельники поднимали и приводили в чувство свою товарку. Впрочем, они не затратили на этот процесс так уж много времени – череп-то у мадам был, без сомнения, не просто ударопрочный, нет, оплеухоустойчивый.

Во всяком случае, не успела занятая Аной клеть двинуться вниз, как весь вестибюль заполнился грохотом металлического пола и возмущенными воплями разъяренной братвы. Братва была вполне способна запустить соседние клети, так что считать себя спасенной было несколько рановато и, вообще, это был бы тот самый сплошной и махровый волюнтаризм, почвы под собой не имеющий.

Ана застегнула на груди робу и мысленно самым тщательным образом проиграла все свои дальнейшие действия, самым узким местом в которых было время, потребное на открывание выходного портала изнутри. Все подобные порталы открывались с некоторой задержкой во времени, так что "братва" получала реальный шанс ее догнать. Грохот клетей, наверняка забитых преследователями, и их истошные вопли доносились до нее вполне себе отчетливо. Нельзя было исключить и наличия у подонков оружия.

Ана мчалась изо всех сил, пустив на полный мах свои – свои? – длинные тренированные ноги. Преследователи отставали метров на двадцать – тридцать, и шансов догнать ее до створа портала у них не было ни малейших. Да и в спину ей из какого-нибудь игломета никто не палил.

Когда впереди замаячил створ портала, сердце Аны не дало такого для себя привычного длинного сбоя, оно просто чуть не выскочило из груди от радости. Мембрана портала была полностью раскрыта, и в створе его два юных разнополых существа запечатляли себя на фоне столь предосудительного места на цифровую галокамеру – селфи, всенепременно для сегодняшних друзей, а может быть, и будущего совместного потомства.

Ана, впрочем, пожалуй, уже и Ана-Сурия, вихрем налетела на юных "нарушантов", и, ухвативши их за руки, с воплем: "Скорей, бежим, где ваша машина? ", поволокла спотыкающихся "нарушантов" за собой.

Когда "нарушанты" сообразили, что им грозит, они включились в процесс "дера" с весьма похвальными энергией и энтузиазмом. Время, однако, было упущено и фора значительно потеряна. Преследователи значительно сократили отставание, по каковому случаю азартно орали и улюлюкали. Машина – моденстар кабриолет – по счастью, оказалась рядом, за углом, Все трое ввалились в нее, причем Ана-Сурия умудрилась оказаться на водительском месте, Машина рванула прямо на набегающих преследователей, заставив их всех брызнуть в разные стороны, и, набирая скорость, исчезла в ближайшем магистральном тоннеле.

– Смотри-ка, Ван, а девушка сделала это! А ты – невозможно, невозможно! Вот тебе и невозможно.

– Ты, дорогая, забываешь, что с девушкой случилось бы, не окажись портал открытым, и не будь в портале нас, – возразил рассудительный Ван. – Спроси-ка у нее, захотела бы она повторить это приключение?

– Ни за что на свете, – содрогнулась, все еще находящаяся "под впечатлением" Ана-Сурия.

– Вот видишь, – укоризненно сказал рассудительный Ван.

– Во всяком случае, я-то смогу теперь сголографироваться в санаторной робе, ведь Вы мне потом позволите, правда?.. А ты – фиг тебе. Вот так вот, рассудительный мой!

Глава третья

1

Как оказалось, купцы не зря боялись переправы. Засада была, и избежать ее удалось исключительно благодаря юному викингу. Когда их "караван" пришел в бухточку, в которой были припрятаны купеческие "плавсредства", Оле нахмурился, покрутился вокруг, разглядывая нечто, абсолютно неразличимое остальными, пробормотал "я сейчас", и исчез.

В скором времени он появился снова, но уже не один, а в сопровождении нескольких степняков, старший из которых по варварской роскоши одеяния ничуть не уступал сгоревшему ярлу, и, увидев которого, купцы пришли в неописуемое волнение.

Разряженный оценивающе оглядел Люкса с друзьями и, не обращая никакого внимания на купцов, обратился к Оле.

– Значит, полагаешь, не договоримся?

Оле отрицательно покачал головой.

– У Господина одно слово, и он его уже дал.

– Как у тебя, олимпионикона, появился господин?

– Светлый спас мне жизнь и честь, и теперь они мне не принадлежат.

– Но он уже приходил сюда с полюсов?.. Нет-нет, я ни о чем не расспрашиваю. Просто степь полна слухами, и о твоем господине мне, конечно, известно. Люди достойные доверия видели его смерть.

– Как видишь, он жив, и он тут.

– Он и вправду так хорош в бою?

– У тебя нет даже полшанса. С ярлом Кнутом кроме дружины были еще орденские монахи с чертовыми кнутами. Твой дядя при осаде Сегалы пришел на выручку брату моего деда. В нашем роду помнят добро. А у меня свой интерес в этом деле. Ты не захочешь потерять честь перед своими воинами и не отступишься. А я должен сражаться на его стороне. Мой род проклянет меня за твою смерть, и пути назад в Степь у меня уже не будет.

Разряженный в задумчивости покрутил головой.

– Что ж, Оле сын Карла внук славного Баядра, так распорядилась судьба. Похоже, нет у нас другого достойного выхода, кроме как скрестить оружие.

– Есть. Подожди минутку.

Оле подошел к Люксу и, не глядя на купцов, сбившихся в кучку возле стремени Люкса, показал рукой на степняков и громко, так чтобы всем наверняка было хорошо слышно, сказал:

– Господин, я знаю этих людей и дорожу дружбой с ними. Позволь мне все уладить, не прибегая к оружию?

Люкс, подыгрывая, оглядел степняков, повернул голову к Кувалде и поднял бровь. Кувалда с важным видом кивнул. Люкс повернулся к Скаврону, тот тоже утвердительно покивал головой, правда, слегка помедлив. Люкс повернулся к Оле.

– Прошу как о милости, – торопливо добавил тот.

– Хорошо, – отрывисто сказал Люкс и тотчас рявкнул на купцовых работников, – что стоите? Кто за вас будет готовить переправу?

Прислужников как ветром сдуло, под приказами хозяев так-то не бегали.

Оле отвел купцов в сторонку.

– Вам решать, – сказал он с явственной угрозой в голосе. – У викингов нет ни одного шанса, но им проще погибнуть, чем потерять лицо. Они и погибнут, но тогда вся Степь станет вашими кровниками. Все будут знать, что вы загнали их в западню, и выйти из нее с честью не дали.

– Они сами загнали себя в западню! – запальчиво прошипел купеческий старшина. – Сами товар продали, а сами пришли грабить.

– Это обычаев не нарушает, – холодно сказал Оле. – Вы сейчас можете откупиться, как это у вас говорят, за символическую плату. И все будут довольны – и они, и вы, и мы. Вам решать. Только я бы согласился на вашем месте. Ярла с его дружиной мы, конечно, покрошим в лапшу, но вам дорога в степь будет заказана навсегда.

– А то тебе не будет заказана.

Оле оскалился в очень неприятной улыбке.

– Вот именно. Так что, я думаю, вы лишитесь не только степных доходов, но и жизни. Степные кровники, знаете ли, и во Франконате достанут, можете быть уверены.

Купчики сникли и заскучали.

Разговоры велись громкие, никто ни от кого не таился, всем все было прекрасно слышно. У ярла явно полегчало на душе, он шумно отдувался и крутил ус, а Скаврон пихнул Кувалду в бок локтем и, восхищенно цокая, высказался в том смысле, что мальчишка – талант, пойдет далеко, и покойный ярл во всех смыслах прогадал, променявши Оле на того бездельника конунгова блюдолиза.

– Да разве мы что? – выдавил из себя купеческий старшина. – Мы всегда и со всей возможной радостью…

На той стороне реки пути Люкса с друзьями и купцов должны были разделиться. Друзья собирались двигаться в сторону Арля, то есть вдоль Роны. Купцы же по поводу своих дальнейших намерений напустили такого тумана, что даже видавший виды Нодь только головой крутил в изумлении.

После переправы купцы, не утруждая себя церемониями и даже не попрощавшись, наладились восвояси. Друзья остались одни, правда, уже не только при верховых конях, но и при вьючных рабочих гиппах. Надо было двигаться дальше, и тут молодой Оле снова показал, насколько ценным приобретением он является для их сообщества. Всю местность вдоль Роны до самого Шенбурна на Юге и Лиона на западе он знал, как свои пять пальцев, о выборе пути можно было не беспокоиться и отсутствием проводника не озабочиваться.

Вначале дорога была ничуть не лучше, чем на правом берегу. Местами переплетения хвощей были настолько плотными, что каравану проходилось буквально прорубаться сквозь них, что делало дорогу не только запредельно трудной, но и очень опасной: обрубки молодых побегов торчали сущими пиками и грозили как самим путешественникам, так и – что было, пожалуй, поважнее и пострашнее – гиппам.

Юный викинг нашел выход и из этого положения. Руководствуясь одному ему понятными признаками, он несколько раз заставлял отряд сворачивать в стороны, причем, казалось бы, бессистемно и бессмысленно, но вывел его, в конце концов, в сосновый бор. Сосны были расположены довольно далеко друг от друга и уходили голыми смолистыми стволами на немыслимую высоту. Там, на самых их верхушках, покачивались кроны, состоящие их пучка гигантских ветвей с их расположенными в одной плоскости огромными иглами. Бурелом в таком бору практически отсутствовал. Передвигаться здесь было не в пример легче. Однако путники за этот тяжелый день вымотались настолько, что двигаться дальше они все – за исключением Люкса, ну и, может быть, Кувалды – были просто не в состоянии.

Люкс, который весьма старательно изолировал себя от внутреннего мира своих друзей, не замечал этого и пер вперед сущим багамутом.

– Люкс! – негромко окликнул его Кувалда и показал глазами на друзей.

– Привал! – немедленно отреагировал Люкс, и на лице его тут же отразилась целая буря душевных мук и терзаний по поводу собственной невнимательности и черствости.

Расположились на открытом пространстве на поляне между высоченными старыми деревьями, высоко в небе раскинувшими в стороны свои веерообразные ветви. Хотя шишки с деревьев уже отпадали, и за целостность голов и прочих костей можно было быть спокойным, однако же, стояла осень, и сосны уже начали сбрасывать с себя старые иглы. А если посреди ночи в тебя воткнется свалившаяся черт знает с какой высоты полуметровая иголка, то пробуждение твое, естественно, будет лишено особой приятности.

Стоянка была оборудована в мгновенье ока: зажжен костер, оборудованы спальные места, причем Оле соорудил свое как можно дальше от Люкса и Манон, на которую он не мог посмотреть, не вспыхнув до корней волос. От ужина все дружно отказались и тут же завалились спать.

На дежурство первым заступил Кувалда.

Ночь была светлой и тихой. Бревно хвоща, которое было заложено в костер для всенощного поддержания огня, горело слишком быстро, вероятно, его трубчатая форма создавала дополнительную тягу. Кувалде приходилось то и дело вдвигать его прогорающий конец в костер, на всю ночь его, пожалуй, могло и не хватить.

Кувалда, зажав арбалет подмышкой, отошел в сторонку приискать еще одно подходящее бревнышко, а когда вернулся, на его месте уже устроился Нодь, хотя до его смены было еще довольно далеко.

– Не спится? – добродушно хмыкнул Кувалда.

Нодь швырнул в костер палку, которой ковырялся в углях и в свою очередь спросил:

– Ну, как, ты и после сегодняшнего не уверовал?

Кувалда пожал плечами.

– Слышь, Кувалда, я вот чего не могу понять, – задумчиво продолжал Нодь. – Почему ты с нами весь?

– Не понял?..

– Ну, как же, – пояснил Нодь. – Не веришь ты ни в бога, ни в черта, ни в сон, ни в чох. Ни во что ты не веришь и, если по правде, ты вообще верить не умеешь. Я понимаю так: ты умеешь знать, ты умеешь не знать, ты умеешь быть между этими крайностями в любой точке… не знаю, как сказать…

– Убежденности? – подсказал Кувалда.

– Вот-вот, – обрадовался Нодь. – Именно, что убежденности. Но не веры. Вера смысла не ищет, иначе какая же она вера? Ну и почему ты, в таком случае, принимал клятву верности, как рыцарь света? Ты же не веришь ни в светлого бога, ни в темного. Получается вообще какая-то ерунда! – вдруг взорвался он. – Ты, неверующий человек, объясняешь нам, верующим, про нашу собственную веру, потому что мы сами разобраться в ней не в состоянии. Да ты и Люксу все вынужден объяснять, потому что он и сам в себя не верит. Как так может быть, чтобы бог не верил в то, что он бог? Я понимаю, спасибо тебе, что дух в телесном мире может действовать только через тело. Но уж раз он создал себе тело и в него вселился, как он может чего-то не знать или забыть?

Кувалда вздохнул.

– Ты думаешь, что дух влез в тело, как лис в нору, расположился там со всеми удобствами, да и велит теперь этому телу делать то и это, крушить зло направо и налево, прямо и наискось и в мелкие дребезги? Но если он в это тело вселился и в нем обосновался, значит, в других местах его теперь больше нет? А ведь он должен быть вездесущий?

Нодь озадаченно молчал.

– Все это не так просто, дорогой, и не все мыслители и отцы церкви тут согласны между собой. Если очень грубо и примитивно, то выходит так: есть мир идей, идеальный мир, который есть вместилище бога, а некоторые говорят, что сам этот мир и есть бог. И есть мир материальный, который есть несовершенное, искаженное отражение идеального мира в грубой плоти материи. Мир идей существует по идеальным божественным законам высшей гармонии, а мир материальный по законам поневоле искаженным да, к тому же, еще и нестабильным.

– Не понял…

– Если законы существования искажены, в мире происходят и накапливаются изменения. И все зависит от того, в какую сторону эти изменения направлены – в сторону божественной гармонии совершенства, которая есть свет и добро, или в сторону дисгармонии к хаосу, который есть тьма и зло.

– Ну, да, конечно, – Нодь даже руками всплеснул от восхищения. – Потому-то в материальном мире и идет постоянная борьба между добром и злом. Я понял. Ты мне теперь про Люкса расскажи, почему он, земное воплощение бога, про себя ничего не знает и не помнит?

– Представь себе, что изменения идут в сторону зла. Если зло в материальном мире заходит слишком далеко, и накопившиеся изменения уже готовы ввергнуть мир в хаос, светлое божество создает в мире свое отражение для того, чтобы возглавить людей и подвигнуть на борьбу со злом. Но чем дальше зашли изменения в материальном мире, чем сильнее исказились законы, этим миром управляющее, тем несовершеннее будет отражение божества. Почему? Да потому, что создаваться это отражение в материальном мире будет по управляющим этим миром законам. А в чем будет проявляться такое искажение и несовершенство? Нарушены-то законы духовные, физические законы остались в неизменности, так что тело будет великолепное…

– Я понял! – в полный голос заорал Нодь в восхищении и тут же, спохватившись, продолжал уже чуть ли не шепотом. – Так вот как оно это все! И мы все должны Люксу помочь… но, постой… ты сам-то в Люксову божественность не веришь. Вот и опять я тебя спрашиваю, почему же ты с нами как рыцарь света?

– Почему-почему, – рассердился Кувалда. – Достали вы меня с этим вашим "почему". Сейчас все имеющиеся у нас факты непротиворечиво укладываются лишь в эту гипотезу, гипотезу его божественности, вот почему. Даже предположение о иномирном происхождении Люкса этой гипотезе не противоречит. Во-первых, кто сказал, что наша планета единственное отражение мира идей в материальном мире? Кто сказал, что наше собственное иномирное происхождение есть всего лишь легенда? Кто сказал, что появление на Темной пришельцев есть всего лишь вздорные слухи? Я склонен этим слухам верить, это многое бы в нашей жизни объяснило. А во-вторых, почему материальное отражение божества, предназначенное для какого-нибудь мира, непременно должно появляться именно в этом самом мире, а не явиться в него из другого, как говорят наши студиозусы, более продвинутого? Совершенное тело надо еще уметь создать. Мои знания неполны и несовершенны, вот почему я с вами весь в материальном мире, а в духовном как бы и не весь. Вековой научный опыт показывает, что гипотеза о божественном вмешательстве идет в ход только тогда и только до тех пор, пока не собраны и не систематизированы вполне материальные научные факты.

– Ну, уж материальнее Люкса и придумать себе что-нибудь трудно. Он, пожалуй, и поматериальнее тебя, оглобли, будет, – нервно рассмеялся Нодь, и в ту же минуту оба собеседника дружно запрокинули головы, тревожно оглядывая небо. Налетел порыв ветра, взвихрив над костром столб искр и разбрасывая головешки. Сосны вокруг закачались, натужно загудели, с их вершин на землю дождем посыпались иглы… слава богу, чуть в стороне.

– Ты видел?.. видел?.. – нервно выкрикнул Нодь – Что это было?

– Черт его знает. Пролетела над головой какая-то хрень. И низко. Чуть верхушки сосен не посшибала. Ты ее разглядел?.. На Люксову летательную машину – планер совсем не похоже. Давай-ка наших будить. Уходить надо отсюда. Не нравится мне это все.

2

Напарники ругались и матерились с фантастической изощренностью. Проклятая девка, которая, судя по рылу, в конспирации должна бы разбираться, как крыса в голографии, сделала их, как салажат – подготовишек с детской простотой и изяществом. И ведь не поймешь, то ли это принцип сработал, что дуракам везет, то ли они ее по-крупному недооценивают. Скорее, конечно, первое, а там кто ее знает, самое главное, где потом эту блондинистую красулю черти гоняли чуть ли не целые сутки, и чем она все это время занималась? Вопрос, однако… хотя, с другой стороны, обнаружилась-то она за столиком в кафушке вблизи запасной квартиры в компании с какой-то парочкой, причем все трое были явно с приличного бодуна, от симптомов которого и лечились. Так что, посовещавшись, агенты решили начальству об инциденте не докладывать и дали себе твердейшее слово более с этой блондиночкой не расслабляться, несмотря на всю ее блондинистость. Причем парни еще не знали, что в своих блондинных хлопотах "прохлопали", так сказать, еще одно немаловажное обстоятельство – слежку за самими собой. А Снайпер ходил за ними, как привязанный.

На тихарей из конкурирующей конторы Снайпера вывел человек, назвавшийся его непосредственным куратором. Когда Снайпер впервые появился в своей конспиративной ячейке на шестом уровне, куратор там его уже и дожидался.

– Задача твоя понятная? – спросил куратор полуутвердительно. Снайпер пожал плечами. – Вот и ладненко. Следят они только за этой, держат ее за лохастую чувырлу, подвохов не ждут и расслабились. Но ты все равно ходи возле них внимательно, не подставляйся. Им о тебе знать без надобности. Конкуренты, – добавил он значительно и философски сплюнул на пол ячейки. Смотри, паря, держись с ними осторожнее, они крутые профи и у каждого личное кладбище, на кой тебе хрен там еще лишнюю могилу добавлять, тем более, свою? А что они с объектом лопухнулись, это случайность, это из-за расслабона.

Потом он полез во внутренний карман куртки, достал крохотную коробочку в яркой упаковке.

– Тут наушные коммуникаторы последней яйцеголовой разработки. Специально для оконтакторенных. Ты у нас, надеюсь, не декадент какой-нибудь и уши каждый день не моешь? А то молодежь нынче пошла такая, как только ему контакторы вживили, пускай он внутрях чувырла – чувырлой, но имидж на морде лица хочет представить как бы сплошной засахаренный гламур в шоколаде. – К философскому плевку на полу добавился еще один. – Где им, идиотам, понять, что если вдруг пальцы пусть даже и наманикюренные, то все равно они ж у них веером растопырены, – он покрутил головой и снова плюнул от избытка чувств… философ хренов. Если дело пойдет так и дальше, – грустно подумал Снайпер, – придется вызывать сюда киберуборщика и раскошеливаться.

– Ты, случаем, не дальтоник? – озабоченно спросил куратор.

– Да, нет, вроде бы, – удивился Снайпер, – а что?

– Тут два типа коммуникаторов. Красный для левого уха и коричневый для правого, не перепутай. В красный будет поступать оперативная информация о девке, в коричневый о самом объекте. От кого?.. какая разница? То есть, о девке информация будет идти практически постоянно, хоть и цена ей – грош, а об объекте… как только он объявится на Бродвее, его тотчас начнут вести мои люди. И информация обо всех его перемещениях, направлениях и все такое будет идти в два, как бы это сказать, источника, в смысле – тебе и мне.

– Но объект же интуитивист, круче не бывает, он все единым духом просечет, и прости – прощай ценный кадр наблюдатель.

– С какой стати? – удивился Куратор. – Думаешь, появись объект на Бродвее, возле него окажется хоть один человек, который им не заинтересовался бы до полного оборзения? Да ты этот называешься, как его, примитив, будто бы учился не на санатора, а в каком-нибудь бла-ародном колледже на ученую яйцеголовую крысу, и в реальной жизни ни уха, ни рыла. Не того нам надо бояться, а чтобы объект на тебя случайно не навести. Вот тогда действительно – тушите свет, да и прощай ценный кадр. Тебе же волленс-неволленс главное держаться поближе к бабе и выбирать позицию для выстрела. Бабу объект не минует, его к ней притянет как магнитом. Психология! Высоколобые все рассчитали до тонкости. И помни, времени тебе будет отпущено только на один выстрел.

– Больше и не потребуется.

– Эт` харррашо бы. На второй он те времени не отпустит точно. А там – делай ноги и молись, чтобы не поймали. Вон у инфора кейс. В нем автоматическая бесшумка. Пули в ней и разрывные, и нацианиденные, но ты все равно целься в голову, чтобы уж наверняка. Ох, сердце у меня не на месте. Помню, так же места себе не находил, когда на Галаксе работали посла, вот и рассуждай тут за мистическую связь охотника и цели. – К луже философских плевков на полу добавился очередной. – Ладно. Вечер инструктажа пополам с воспоминаниями объявляется закрытым. Обживайся, оглядывайся. И помни – ты полностью в автономном плавании. Никто тя за ручку водить не станет, следить за тобой и подсказывать тебе не собирается никто. Только передают сведения. Выбор места и времени проведения акции за тобой. Мы и увидимся-то теперь, разве что, когда буду обеспечивать и прикрывать твой отход. И то вряд ли. Все понял? Места, где для тебя расставлены турбоциклы, ты должен запомнить, и все схемы отхода проработать и изучить назубок. Все. Покедова, – и, наладив на пол теперь уже свое последнее философское послание, куратор удалился.

Слова куратора звучали достаточно убедительно. Начальство на самом деле могло настолько трепетать перед объектом, чтобы и думать забыть обо всей и всяческой страховке. Однако Снайпер совсем не был настроен доверять новым хозяевам безоговорочно. В нем сидело сильное подозрение, что самому "покушанту" на жизнь вице-короля суждено пережить свою жертву, разве что, на не слишком длинную череду секунд. Таких рассказов среди курсантов – снайперов ходило превеликое множество. Поэтому первое, что он сделал в новой своей самостоятельной жизни, так это провел основательную проверку границ собственной свободы.

Проверка заключалась в том, что в течение нескольких дней он с завидной регулярностью и обстоятельностью делал вид, что напивается в дым, в стельку, в доску и вообще до положения риз, справедливо рассудив, что ни один наблюдатель – если таковой в наличии имеется – подобного поведения у своего "наблюданта" не потерпит под угрозой начальственных оргвыводов в собственный адрес.

Убедившись, что наблюдение за ним, и в самом деле, отсутствует, Снайпер резко вывел себя из запоя – не такого уж, понятно, и обстоятельного, как это им демонстрировалось на внешний мир – и включился в значительно более приятный для себя процесс наблюдения за красоткой.

Для начала он принял участие в сопровождении красули во время ее экскурсии по космопорту и санаторию. Наблюдающих за девкой филеров он срисовал бы сразу, даже если бы ему их заранее и не показали. Действовали они открыто и нагло до последней крайности. Потом он решил по неким неуловимым, но почему-то показавшимся бесспорными признакам, что поступающая ему в его левое ухо информация – очень точная, объективная и толковая – исходит именно от них… по крайней мере, от одного из них, от того, что пониже. Хотя, конечно, кто его знает?

Не будучи человеком, предубежденным против блондинок вообще и Сурии в частности, Снайпер сразу же заподозрил, что девица всего-навсего проверяется насчет слежки. Поэтому, когда красуля намылилась в санаторий, он, знакомый с устройством оного пен-учреждения отнюдь не понаслышке, предположил, что смыться оттуда она намеревается именно через порталы ЦУПа, и, ничтоже сумняшеся, отправился вниз, на ходу прикидывая, через какой именно портал он предпочел бы смываться сам.

Он угадал и оказался, таким образом, свидетелем бегства трех божьих коровок от толпы озверелых мародеров, а уж от внешнего вида подопечной чуть было не впал в ступор, что – исходя из привходящих обстоятельств в лице той же самой озверелой банды – было бы совсем уж некстати.

Арестантская роба, напяленная на роскошные телеса подопечной, чуть ли не лишила Снайпера веры в умственные способности прекрасной половины человеческого рода… по крайней мере, в лице ее белокурых представительниц. Лишь чудовищным перенапряжением собственных умственных способностей ему удалось сохранить в себе жалкие остатки былой веры. Проверяется, проверяется, проверяется, – твердил он себе с упорством маньяка, но убеждение это действовало плохо, поскольку наличие напяленной на объект арестантской робы с какой бы то ни было конспирацией и – уж тем более! – проверкой на слежку в его голове сочетаться никак не желало, а выглядело простой – и сплошной! – блондиньей дурью.

Постепенно он начал понимать и принимать отношение к красотке приставленных к ней филеров. Похоже, и в самом деле, был тут не тонкий расчет с ее стороны, а именно что дикая пруха по принципу – дуракам везет.

Из разработанных для него легенд поведения он, опираясь на выдающуюся даже для блондинки глупость объекта, решил избрать наиболее простую и – чего уж там! – наиболее приятную. Не прятаться, не конспирировать, не ходить под постоянной угрозой разоблачения, а надеть на себя личину нерешительного поклонника – маячить на глазах, садиться в кафушках за соседний столик, пялиться, вздыхать и даже краснеть… если получится, конечно.

Как ни странно, Ана-Сурия никакого внимания на нового поклонника так и не обратила бы, если бы не ее новые приятели, Дина и Ван, с которыми она, спасаясь от устрашающего одиночества, время от времени встречалась в какой-нибудь забегаловке "на Броде" просто чтобы поболтать и отвести душу – компьютер в студии был, конечно, хорош, но не сидеть же за ним круглосуточно, на самом деле? Ван был клерком с четвертого, а Дина курсисткой "Фабрики Звезд", где весь их выпуск готовили на роли второго – третьего плана в намеченном к выпуску телетаксерном сериале "Счастливая Маня".

– Каждый выпуск "фабрики" предназначен для конкретного сериала, – важно разглагольствовал Ван, – изначально задуманного как азерский ответ имперскому мылу. Если повезет, сериал понравится и закрепится в эфире, как Пауки Вселенной или та же Планета пирамид, сниматься можно из сезона в сезон всю жизнь… – Ван изо всех сил давал понять, что заслуга в том, что Дина попала в шоу-бизнес, целиком принадлежит ему.

– А твой-то вздыхатель опять тут, – сообщила Ане-Сурие Дина, воспользовавшись тем, что Ван отошел к стойке бара. – Смотрит на тебя, чуть ли не облизывается.

– Да? – удивилась Ана-Сурия. – Кто таков? Я и не вижу.

– Ну, ты даешь, подруга. Оччень даже ничего кадр. Рослый такой, крепкий. Оглянись, только осторожненько, второй столик слева за твоей спиной.

Парень и в самом деле был ничего, только простоват на вид и, пожалуй, излишне скромен. По крайней мере, встретившись с нею глазами, свои глаза торопливо отвел в сторону.

– Ну, как? – оживленно спрашивала Дина. – Годится? – а потом, смущенно хихикнув, добавила: – И инструмент у него, я думаю, тоже вполне себе. Оттрахает в лучшем виде.

Дина оглянулась на застрявшего у стойки бара Вана и вздохнула.

– У Вана, видишь ли, в этом смысле… как бы тебе сказать… В общем, у меня есть некоторый опыт. Шоу-девочка все-таки. И до Вана, и потом… опыт, короче, есть, есть с кем сравнить, хотя знать Вану об этом совсем даже и не обязательно. – Дина нервно хихикнула. – Замуж зовет.

– А те, другие? – спросила Ана-Сурия, снова оглядываясь на застенчивого верзилу. – Они не зовут? Шоумены не женятся?

Дина изящно передернула плечиками.

– Ну, почему же, если с рекламной целью, то вполне себе. Молодые на старухах, старики на молодых. Надо, чтобы интерес к тебе у публики был все время подогретый. О тебе постоянно должны говорить, и неважно, что именно, чем скандальнее, тем лучше. А Ван очень положительный, целеустремленный. Перспективный, как говорится, и далеко пойдет. Страховой полис, можно сказать.

– Ну, так и в чем дело? Вот и выходи за него. Сама же говоришь, что и до него устраивалась, и при нем теперь тоже не теряешься. В чем проблема?

– Честно говоря, не знаю, я и сама так думаю, но все равно как-то… А тебе самой-то этот рослый нравится?

– Видишь ли, – чересчур поспешно сказала Ана-Сурия, у которой насчет верзилы уже зашевелились в голове некие мыслишки. – Через мою жизнь прошел такой мужчина, после которого, так сказать, "допуск к телу" других мужиков просто не получается.

У Дины даже глазки заблестели.

– Ой, расскажи!

– Как-нибудь в другой раз.

А Снайпер за соседним столиком мысленно поздравил себя с очень даже возможной удачей: в глазах приманки он прочел явную заинтересованность. В конце концов, личного знакомства с приманкой пусть ему никто не разрешал, но ведь и не запрещал, что характерно. А при известной осторожности можно устроиться так, чтобы их личный контакт – дай бог, чтобы максимально тесный! – остался для наблюдателей неизвестным. Полезное надо, по возможности, всегда совмещать с приятным, – наставительно сказал он себе.

3

До сих пор путь друзей пролегал лесами по самой границе бурелома по зыбкой линии, отделявшей холмы, поросшие соснами, от приронских сырых низин с их зарослями древовидных папоротников и отвратительной колючей путанкой хвощей. Вел их Оле, который, несмотря на свою крайнюю молодость, успел облазить все франконское приозерье. Однако настал момент, когда Оле весьма решительно сложил с себя обязанности проводника, поскольку, как объяснил он, дальше не бывал и места пошли ему сплошь незнакомые. Так что за проводника теперь был у них Нодь, пару раз посещавший закатные области франконата, правда, не пограничье, но на безрыбье, как известно, выбирать, в общем, не приходится.

Походный порядок у них был теперь такой. Впереди ехали Нодь и Оле, реквизировавший у Скаврона арбалет. Любую реальную опасность юный викинг был способен почувствовать чуть ли не острее даже, чем Люкс – опыт вещь великая – так что Скаврону пришлось-таки, скрепя сердце, расстаться с этим очень полюбившимся ему оружием. Следом, ведя в поводу вьючных гиппов, ехали Манон со Скавроном. А замыкали этот походный порядок Люкс и Кувалда – основная ударная сила их маленького отряда, дойди дело до какой-нибудь заварушки.

Несмотря на то, что путь их теперь пролегал по левобережью, земле искони франконской, близость Дикого поля накладывала на эти края свой отпечаток. Одно слово – пограничье. Край суровый, и люди тут жили суровые, не склонные к сантиментам и благодушной доверчивости, а, напротив того, привыкшие во всяком постороннем человеке видеть врага. По незнакомцам, путешествующим вне дорог и караванов, здесь сначала стреляли, а потом уж разбирались, кто они такие, и чего ради сюда приперлись.

Передвигаться по здешним трактам любые – даже местные – путешественники предпочитали только в составе охраняемых караванов, только днем и только от одного укрепленного поселения до другого, очень уж дурной славой пользовались здешние леса. Зазеваешься или просто расслабишься – непременно угодишь в неприятности. Добро бы просто ограбят, так ведь и убьют, не моргнувши глазом. Шастало по этим лесам великое множество разного специфического народа, и отнюдь не только "лесные братья", которых здешняя воля притягивала к себе как магнитом. Просто на них, лесных братьев, здешние власти привычно списывали в своих донесениях все приграничные происшествия, от последствий набегов викингов – в донесениях все набеги, естественно, героически пресекались героическими подвигами героических приграничных гарнизонов – до "шалостей" на торговых трактах пакаторских дружин и просто шустриков из местных жителей. Ну, а ночевка под открытым небом вне странноприимных домов была делом уж и вовсе диким для любого здравомыслящего человека. Если на правом берегу друзьям опасаться приходилось главным образом зверей, то теперь на первое место в перечне опасностей вышел человек, а от него костром не отгородишься. Вот только Люкс никак не желал этого понимать.

Нодь со Скавроном и примкнувший к ним Кувалда все уши ему прожужжали о необходимости быть более осторожным, однако же Люкс, совершенно ошалевший от близости Манон, прислушаться к друзьям был не в состоянии, пропускал все мимо ушей и искал малейшую возможность с нею уединиться. С памятью у него потихоньку налаживалось, вот только в левом плече вместо зуда теперь появилась и с каждым днем принялась усиливаться непонятная дергающая боль, как от нарыва. Кувалда хмурился, время от времени принимался больное место осматривать и мять, бормоча себе под нос – хорошо хоть, что с вопросительной интонацией – непонятные: "абсцесс?.." "операция?.."

Было и еще одно очень даже тревожившее друзей обстоятельство, та самая летучая "хрень", что напугала в свое время Кувалду с Нодем. Вначале друзья к их рассказу отнеслись не вполне серьезно, Мало ли что может привидеться людям в темноте бессонной ночью? Однако летучая штуковина появлялась еще и еще и, в конце концов, единственным человеком в отряде, которому так и не довелось ее увидеть, оказался Люкс. Летучка, как на грех, появлялась только во время его сна, не то, вполне возможно, и опознал бы ее. Что именно может всплыть в его удивительной, непонятно откуда берущейся памяти, нормальному человеку было и не представить себе.

Первое поселение, на которое они, в конце концов, вышли, оказалось крепостью Бонанзой, при одном взгляде на стены которой Нодь издал радостный вопль – здесь он бывал, тутошний народец приторговывал добываемыми в окрестностях золотишком и вполне приличного качества полудрагоценными камешками. Причем брать все это в пограничье, да еще без посредников, было не в пример выгоднее, чем в цивилизованных местах, где цена взлетала до небес.

Бонанза стояла на "Кнутовом перелазе" – удобной для степной конницы переправе через Рону, имела сильный гарнизон и постоянное сообщение со столицей департамента Фарсалой, куда, по крайней мере, раз в месяц ходили караваны.

Нодь вгорячах предложил было друзьям войти в город и присоединиться к первому же каравану – "Я тут кое-кого знаю, мужики…" – однако рассудительный Скаврон идею эту сходу забраковал.

– Ну и как мы объясним властям, да и тем же караванщикам, откуда мы, такие ловкие, взялись, да еще при багамутовой кости? Что мы тут, извините, делаем, и где наши паспорта?.. о подорожной я уж и вообще молчу. Вряд ли, конечно, сюда успели дойти вести с полюсов, но если где-нибудь поблизости кого грабанули, а как же такому не случиться, обязательно грабанули кого-нибудь, как пить дать… да… так вот я и говорю, что если грабанули, тут же это дело на нас и навесят.

Кувалда энергично поддержал Скаврона.

– Это точно. Стоит здешним чиновникам кость увидеть, пиши пропало – глаза разгорятся так, что любой костер отдыхает. Охнуть не успеем, как окажемся и душегубами, и кровопийцами, бывали прецеденты, наслушались историй на полюсах. Мы то, конечно, отобьемся, но единственное, чего в нашем положении не хватает, так это вселенского шмона и идущей по следу погони.

Решение было принято единогласное: крепость обойти стороной по лесу. Километрах в двадцати за нею выйти на фарсальский тракт и двигаться на столицу провинции, но осторожно, чтобы не влипнуть ни в какую историю. За Фарсалой начинались места спокойные и обжитые, там можно было уже и расслабиться… наверное. В ошибочности своих рассуждений им предстояло убедиться, однако же, очень скоро.

Чтобы двигаться дальше, надо было переправляться через текущий под стенами крепости приток Роны, называвшийся Бонанза, по имени которого получил название и сам город. Несмотря на то, что по сравнению с Матерью Вод приток смотрелся несерьезно, он имел довольно внушительную ширину и быстрое течение. Здесь, напротив города переправа была, судя по всему, достаточно удобной. По всей видимости, пользовались ею часто и усердно. Однако же с городских башен переправа, вне всякого сомнения, отлично просматривалась. Пришлось искать другую, выше по течению, а она, как на грех, находиться не желала.

Наконец, после долгих поисков двое "самых бывалых" – Оле и Нодь – пришли к согласию относительно места переправы. Оба берега были подходящие, а вода – она и есть вода, не все ли равно, где плыть?

Переправлялись по всем походным правилам. Шедшие впереди Оле и Кувалда тщательно обшарили противоположный берег, обращая особое внимание на места возможных засад. Вывод дозор сделал двоякий, но неутешительный: сейчас никакой опасности поблизости не наблюдалось, однако же, совсем недавно люди здесь были – причем, люди именно что "специфические" – и были в немалом числе. Ушки следовало держать на макушке и беречься, что существенно, поскольку пока дозор работал, Люкс с Манон умудрились, так сказать, "отвлечься"… обманувши бдительность оставшихся. Впрочем, о Скавроне этого с уверенностью сказать было, пожалуй, и нельзя. На свирепое Кувалдино: "А ты куда смотрел? " кузнец отмалчивался, но – что характерно – глаза при этом прятал.

Путь в обход крепости предстоял немалый, особенно если учесть, что местность была даже Нодю незнакома, а пройти ее следовало совершенно незаметно. Друзья рассчитывали выйти на тракт под вечер и двигаться по нему всю ночь, чтобы, во-первых, уйти подальше от города, а во-вторых, сделав дневной привал, понаблюдать за движением по тракту: оживленное ли, а также кто и в каком числе шлындрает тут по дороге. Однако же человек предполагает, да есть над ним, человеком, судьба.

"Стой" скомандовали одновременно и Люкс, и Оле. Отряд тут же остановился, мгновенно выстраиваясь так, чтобы в случае схватки не мешать друг другу и держать спины. Люкс пустил гиппа в с места карьер и в несколько прыжков своего могучего скакуна оказался рядом с Оле.

– Ну, и что вы там засели? – Люкс совершенно не напрягал голоса, но слышно его могучий бас было, наверное, по всему лесу. – Что засели, спрашиваю? Грибы ищете, или нас ждете?

Из кустов вылетело две стрелы, одна из которых, направленная в грудь Люкса, ударившись о панцирь, с визгом отлетела в сторону, а другая, предназначавшаяся Оле, затрепыхалась в кулаке Люкса… что было очень кстати, поскольку Оле был единственным в отряде человеком, не имевшим костяного доспеха.

– Ну, и дальше что? – благодушно спросил Люкс. Ответом ему было озадаченное молчание. Однако пойманная человеком стрела, видимо, ошеломила не всех нападающих.

– Эй, ты там! – Люкс погрозил пальцем кому-то невидимому в зарослях – Не балуй!.. Не балуй, я тебе говорю! – и с силой метнул пойманную стрелу в кусты справа от Оле. В кустах послышался крик боли, невнятная возня и истошный вопль: "Допрыгался, дурак?! Не стрелять! Не стрелять, говорю – это Он!"

Потом кусты раздвинулись, и из них вылез человек в грязно-зеленом балахоне. Человек держал руки на виду – показывал, что безоружен. Он осторожно приблизился к Люксу и, не дойдя нескольких шагов, вдруг повалился на колени.

– Виноват, сразу не… глазам не поверил. Вот когда Вы стрелу поймали… Вы, стало быть, живой?

– Ну, начинается, – вздохнул Люкс. – Что, я и тут наследил? А ну-ка, братец, поднимайся ты с колен и зови сюда своих, очень уж я не люблю, когда люди стоят на коленях. И засевших в кустах не люблю. А потом все и расскажешь. Я имею в виду, что тебе про меня известно от и до. Все-все, что видел, что слышал.

Из кустов бочком-бочком выбиралась лесная братия, на ходу обмахиваясь большим пальцем. Вид братия – кроме одного зеленобалахонщика, баюкавшего раненную руку – имела обалделый, но скорее уж обрадованный, чем испуганный.

– Все это прелестно, – хмуро сказал Кувалда Скаврону, – вот только бы поскорее нам хоть до какой-нибудь завалящейся кузницы добраться. Мы-то все в кость закованы с головы до ног, а у мальчишки даже задрипанной стеганки нет. Надо было содрать с купцов для него хоть временную кольчужку.

– Это точно, – Скаврон, соглашаясь, покивал головой. – Люксу стоило бы, конечно, запретить мальчишке лезть поперед батьки в пекло, только ведь не удержится парень. Отчаянный.

–Это что же получается, – тихо сказал Нодь. – Смотрите, мужики. Если я правильно понимаю, Люкс и тут побывал. Ведь правильно? Ведь верно? И тогда он тоже, наверное, шел не один?

В воздухе повисло угрюмое молчание.

– Ты хочешь сказать, что он воскрес, а те, что с ним шли в прошлые разы, они погибли навсегда? – окрысилась вдруг Манон. – Я тебя правильно поняла? И какой ты отсюда делаешь вывод? Может, разбежимся все к чертовой матери и бросим его одного? Что ты смотришь на меня? Уставился… Я прекрасно понимаю, что ты обо мне думаешь. Ты думаешь, что я хочу от него забеременеть и тут же отвалить в сторону? Что меня честолюбие заело, что моя цель одна – стать матерью сына божьего? Да, честолюбие! Да, хочу! Но чего-чего, а спокойствия и тихого счастья эта роль мне не принесет. И если ты этого не понимаешь, то ты просто пошлый дурак. Ты меня еще спроси, зачем оно мне надо? Да-да, именно для этого, ты все правильно понял. Пока мы идем за ним, у каждого из нас за плечами стоит смерть. Но моя-то подобралась ближе всех. Вы будете стоять рядом с Люксом до самого конца… чтобы его защищать? Правильно, но и под его защитой тоже. А мне очень скоро придется вас покинуть. Может быть, это его предназначение – оставить семя в чреве темнянки? А какая охота на меня поднимется, когда темные узнают, чьего ребенка я в себе ношу, это вы все понимаете? Уставились…

– Все это прекрасно, – тихо сказал Нодь. – Чувства твои всем понятны и объяснимы. Но обидны. Ты забыла, чья это идея – рыцари света? Она моя. А сказать я хотел всего-навсего, что уж коли нам суждено победить, мы должны будем узнать поименно всех людей, что помогали богу Света в борьбе с тьмой. Чтобы по праву воздать им честь за их дела. Никого мы забыть не должны, сами должны разыскать каждое имя, тем более что Люкс нам в этом деле не помощник.

– Эй, друзья, – махал руками Оле из толпы лесных братьев. – Идите все сюда. Тут такие интересные дела проклевываются.

4

Было похоже, что наблюдатели в отношении Аны-Сурии несколько успокоились. Наблюдение за нею велось ни шатко, ни валко, с расслабленной ленцой, тем более что инструкции она соблюдала железно. Причем не только и не столько данные Гольденцвиксом, но – прежде всего! – Генриком.

Ни разу больше она не позволила себе не только сбросить своих филеров с хвоста, но и вообще не допускала с ними никаких шалостей. Разве что встречное наблюдение, которое позволило установить еще одну пару "наблюдантов", страхующих основных и, вообще, обретающихся у них на подхвате. Щелкнуть филеров по носу иногда хотелось совершенно нестерпимо, но она держалась, понимая, что от способности исчезнуть в решительный момент будет зависеть вся ее дальнейшая судьба.

Те десять часов, на которые ей удалось оторваться от наблюдателей в памятный день расправы с Жабой, она сумела использовать с максимальной эффективностью.

Первое, чем она за это время сумела обзавестись, были две тайные, или, как она с удовольствием себе говорила, "конспиративные" ячейки, где можно будет отсидеться и "когда", и "в случае чего". Она самым тщательным образом изучила все возможные "пути следования" к этим ячейкам. Ввела в себя расписания всех видов общественного транспорта, имеющего остановки вблизи этих ячеек. Разместила на всех ключевых бродвейских стоянках турбоциклы, которые время от времени по очереди "прогуливала", отыскивая все новые и новые – позаковыристее – пути исчезновения с Бродвея. Причем, как Генрик и советовал, выезжала с Бродвея и возвращалась на Бродвей она всегда через один и тот же магистральный тоннель вне зависимости от того, где ее черти носили. Это, как утверждал некогда Генрик, создает у "наблюдантов" здоровую иллюзию стабильности ситуации.

Памятуя о предстоящих ей сорокадневных мучениях, Ана-Сурия внесла в стандартные ионные души своих конспиративных ячеек все те изменения, что советовал Генрик. По его словам, видоизмененный душ должен был хотя бы немного облегчить ей жизнь в самые критические дни. Генрика она вообще – чем дальше, тем больше – вспоминала с самой настоящей нежностью и, может быть, даже с любовью… может быть… Ей нравилось тешить себя мыслью, что когда-нибудь потом, когда все будет позади, когда и мания ее тоже будет позади, она, богатая, молодая, счастливая случайно встретит его где-нибудь на роскошных курортных пляжах Земли… пошлость, конечно, несусветная, но почему бы и не помечтать немного, пусть и по телетаксерному глупо?

Но настоящее потрясение и чувство совершенно сумасшедшей благодарности Генрику она испытала однажды вечером, когда решила рассмотреть своего вздыхателя поближе. Поглядим, обнюхаем, сказала она себе, а там и… чем черт не шутит.

Они втроем с Диной и Ваном сидели в "Морском дне" и болтали, как всегда, ни о чем, когда Дина подтолкнула Ану-Сурию локтем и плутовато сморщилась. В кафе появился ее "робкий вздыхатель", который по обыкновению своему, подойдя к стойке бара и опершись об оную спиной, так и застыл со стаканом в руке и взглядом, упертым в стену возле предмета воздыханий. Положительный Ван, ничего не заметив, продолжал излагать девушкам всякие свои глубокомысленные измышления о функционировании "Фабрик Звезд" и качестве выпускаемой ими "продукции" – как ни странно, но совсем даже и не глупые, оконтакторенная Ана-Сурия могла судить об этом с полным знанием дела. Вот только девушки и раньше слушали его вполуха, а теперь и вовсе слушать перестали.

– Что ты торчишь на месте как рекламный щит? – зашипела подруге Дина, снова толкая ее локтем. – Подойди к нему, постой рядом, грудью зацепи, в конце-то концов. Так и будете друг с другом в гляделки играть, или чем посущественнее займетесь?

– Не очень-то он меня и интересует, – скромничала Ана-Сурия. – Разве что, рассмотреть получше, – и, поднявшись с места и шепнув так, чтобы это расслышал Ван: "Я сейчас…" походкой манекенщицы направилась к стойке.

Верзила у стойки не задергался, не заметался, как следовало бы ожидать. Отнюдь. Как стоял застывшим собственным голографическим изображением в полной неподвижности и с взглядом, упертым в противоположную стену бара, так и остался стоять. Только на губах его зазмеилась чуть заметная жесткая усмешка… что-то не то было с мальчиком, и следовало к нему, к мальчику, приглядеться повнимательнее.

Ана-Сурия приближалась, шагая медленно, аффектированно, медленно же и аффектированно разминая в тонких длинных пальцах сигарету с черным атарским табаком. Подойдя к верзиле вплотную, она сунула сигарету в рот и выжидающе посмотрела ему в лицо. Верзила неторопливо поставил стакан на стойку, достал из кармана зажигалку и поднес к сигарете огонь. Никакой робости в нем и близко не ощущалось, глаза смотрели твердо и даже несколько насмешливо, но Ана-Сурия смотрела отнюдь не в его глаза и вообще даже не в лицо. А смотрела она на его руку, в пальцах вертевшую зажигалку в форме крохотного иглометика. Вот об эти пальцы и споткнулся ее взгляд.

Нет, вообще-то, она имела полное право себя искренне зауважать и собою искренне же завосхищаться.

Насколько она могла судить, в ее лице при виде его пальцев ни один мускул не дрогнул. А ведь было отчего! Генрик предупреждал, что узнать людей, которые по завершении ею акции должны будут выстрелить ей в спину, можно, прежде всего, по характерным "снайперским" мозолям на подушечках пальцев.

Ах, ты, сволочь! – ахнула она мысленно. – Ишь, устроился, "скромный воздыхатель", не знать, так и не подкопаешься. Ну, погоди же ты у меня! Посмотрим еще, кто кого сумеет к ногтю взять! – последнее замечание показалось ей настолько, как говорится, "в жилу", что она прыснула, круто развернулась и пошагала к своему столику.

– Ну, что мальчик? – с любопытством спросила Дина, как только Ана-Сурия плюхнулась на стул.

– Что?.. А-а, мальчик… пованивает мальчик, пованивает основательно, – не вполне отдавая себе отчет в том, как могут быть истолкованы ее слова, ответила Ана-Сурия.

– Да-а, – разочарованно протянула Дина. – Жалко. Я тоже терпеть не могу, когда от мужика воняет, как от козла. Под душ, что ли, залезть лень? Совсем оборзели. Хотя, вот говорят еще, что некоторые бабы с того запаха тащатся. Как так это может быть, не понимаю, извращенки какие-то.

Ана-Сурия старалась усесться так, чтобы верзила не попадал в поле ее зрения, боялась себя выдать. Ах, Генрик, Генрик, бог мой, что бы я без тебя делала, – думала она растроганно. – Пропала бы, вот и все. А теперь у нее было весьма даже существенное преимущество. Охотничек, мать его! Даже и не подозревает, что раскрыт. А предупрежденный – вооружен, как говаривала эта сволочь, ее феодалша! Теперь она, Ана-Сурия, имеет возможность нанести упреждающий удар. Лучше всего было бы прикончить бедолагу накануне акции. Только бы не ошибиться с временем, ни раньше и ни позже, чтобы замену не успели прислать. Какая все-таки замечательная вещь эти ее ноготочки.

От этих мыслей ее отвлек очередной толчок Дининой ноги.

– Эй, глянь-ка, куда это твой козел намылился?

Ана оглянулась. Верзила, воровато оглядываясь на бродвейский вход в кафе, торопливо юркнул в заднюю дверь бара. Ана перевела взгляд на вход и… чуть не подпрыгнула на месте. В дверях, не в силах сразу приспособиться к светомузыкальным барным изыскам после относительно нормально освещенного Бродвея, стоял Виктор Бюллер в сопровождении двух крепких парней крайне хищного облика – посмотришь, и сердце в пятки.

– Опаньки, – шепнула она Дине. – Я исчезаю. Мне с этим фруктом встречаться ни к чему. Не надо это мне, лишнее это, и вообще.

– Стой! – возбудилась Дина. – Это кто?

– Братец мой. Достал, собака. Если что – вы меня знать не знаете.

– Какой братец?.. Ты с ума сошла? Это же этот, как его, это же Виктор Бюллер, ты что, из Бюллеров, что ли?

Однако Аны-Сурии уже и след простыл.

5

– Нет, – сказал зеленый, – недели не прошло, как я к нему присоединился, потому и известно мне немногое. Оружие у кромешников было, я так понимаю, не из нашего мира, самое подлое – летающие ядовитые иголки. Часовых наших они взяли бесшумно. Да и Светлый, – зеленый покосился на Люкса и понизил голос, – был измучен до последней крайности. Кто бы еще смог сам себе ножом руку резать, а потом в ране пальцами копаться? Самому себя оперировать, это ж с ума сойти!.. Сеча была жестокая. Не знаю, остался ли в живых кто-нибудь, кроме меня.

После встречи с лесными братьями отряд существенно вырос. Кроме самого предводителя, звали которого Джон Ячменное Зерно, к ним присоединилось еще четыре человека – люди бывалые, битые, но разбойной жизнью, тем не менее, тяготившиеся, и безмерно обрадованные возможностью не только с нею покончить, но еще и послужить правому делу. Приняли новичков благожелательно и дружелюбно все, разве что за исключением Нодя.

Рассказ Джона был уже неоднократно прослушан, но друзья, тем не менее, все время к нему возвращались, уточняя подробности и пытаясь как-то рационализировать всю эту историю, не желавшую укладываться в головах.

Люкс и Оле ехали впереди, остальные сгрудились вокруг Джона, стараясь не пропустить ни единого слова. Люкс в разговор не вмешивался, ехал, бросив поводья, и был он нахохлившийся, угрюмый и какой-то отрешенный.

– А Ячменным Зерном меня прозвал один бывший школяр из отряда, – продолжал Джон – во-первых, потому что я из рода пивоваров, хотя сам пивоваром не стал. А, во-вторых, он говорит, что был некогда в дальних краях среди лесных братьев такой мужик, как и я из поварского семени, который лихо управлялся с луком, ну и баллады пел тоже.

– Ты хороший стрелок? – хмыкнул Нодь с подчеркнутым насмешливым недоверием.

– Испытай! – с вызовом отозвался зеленый. – Растопырь пальчики, да и приложи ладонь к сосне, если не побоишься. Я тебе с пятидесяти шагов между каждой парой пальчиков положу стрелу впритирочку к ладошке.

– Ладно-ладно, мы тебе верим, – с неудовольствием покосившись на Нодя, сказал Скаврон. – Ты дальше рассказывай и на Люкса не косись. Рассказывай просто как о третьем лице. Он этого всего, к сожалению, не помнит.

– Еще бы ему помнить, – сварливо огрызнулся Джон Ячменное Зерно. – Доведись в такой переплет попасть кому угодно любому, давно бы уже косточки гнили в безымянной могиле, как у товарищей моих, светлая им память. А он – вот он, жив, здоров, окружен верными соратниками, и никакие силы тьмы ему дорогу в университетскую библиотеку не загородят.

Друзья ошеломленно переглянулись, а Нодь, которому Джон Ячменное Зерно с первого взгляда крайне не понравился, круто развернул гиппа, загораживая ему дорогу.

– А ты откуда знаешь, куда мы идем? А ну, колись, зараза, не то…

– Эй, мужики, уберите от меня этого толстосума, я за себя не ручаюсь! Напялил драгоценный доспех и думает, что он кум Гегемону. Купчишка хренов. Мало ли я таких жирногубых настырнников жадных подержал пальчиками за кадычок по укромным местам?

– Не знаю, как ты, а я четверым таким лесным шаромыжничкам лично вот этой своей рукой снес тыквы с плеч, – немедленно отозвался Нодь.

– Прекратите, идиоты! – сердито зашипела Манон, показывая глазами на Люкса. – Обоим мало не покажется. Рассказывай все по порядку, Зернышко, а вы, друзья, не мешаете ему говорить, а то он так никогда до сути дела не дойдет.

– Он, Светлый, мне поверил сразу, слышишь ты, купеческое рыло? – никак не мог успокоиться Джон Ячменное Зерно. – Он, между прочим, людей сразу видит насквозь и поперек, ты еще не успел что подумать, а ему все уже известно до донышка твоей души.

Джон Ячменное Зерно покрутил головой, пересиливая себя, и продолжал уже относительно спокойно.

– Гнали нас, как охотники секача. Нам еще как-то удавалось подремать, хоть бы и в седле, а Светлому глаз было не сомкнуть…

– Называй его Люкс, – сказала Манон. – Это одно и то же, но мы так привыкли.

– Темные висели у отряда на плечах, малиновые гвардейцы из Гегемоната, орденская шваль и кромешники, а это тот еще народец, и оружие у них, я же говорю, самое подлое. У вас вон костяные доспехи, а у нас никакой защиты, кроме собственной шкуры, не было. Командовал погоней человек Ордена, аббат Изегрим. Сволочь редкостная. Шли по следу, как привязанные. Мы и так старались запутать следы, и эдак – ничего не выходило. Что бы мы ни делали, все равно они у нас висели на загривке. В отряде уже начали подозревать предательство. Косились друг на друга.

– Очень даже может быть, – пробурчал Нодь как бы себе под нос, но так, чтобы все слышали. Джон Ячменное Зерно задергал ноздрями, но, пересиливши себя, пренебрег.

– Но тут Светлый… в смысле – Люкс… объявил, что метка черных сидит у него в левом плече, отчего оно чешется и болит, и что надо нам зайти в ближайший странноприимный дом. Он эту метку будет из себя вырезать, а в лесу этого сделать никак нельзя, потому что ему надо много кипятка и крепкого вина.

– Что-что? – возбужденно заорал Кувалда. – В левом плече? Что ж ты раньше этого не говорил, зараза?

– Не спрашивали, вот и не говорил. Откуда мне знать, что это важно?

– В Светлом сидит метка черных, а ты не понимаешь, важно это, или нет? Все важно. Самый мелкий фактик. Люкс, ты слышишь?

– Слышу, – угрюмо отозвался Люкс. – В ближайшем странноприимном доме мы с тобою этим и займемся.

– Нельзя в странноприимный, – заорал Джон Ячменное Зерно. – По крайней мере, в этих местах. Тогда все так и было. Вы велели… Светлый велел накипятить воды, прокипятить ножи, подать вина и проутюженной холстины. После велел выскоблить с кипятком стол. Потом застелил его холстиной, сел за стол, а ближние его люди – командовал ими, как сейчас помню, лысый Пьер – начали вокруг суетиться и колдовать с веревками, вином, холстиной и ножами. Столько их там толклось, что толком ничего и видно не было. Я, к тому же, был у самой двери. А потом как-то вдруг все от стола отпрянули, и я вижу – Люкс взял нож, да как полоснет себя по плечу! Жуть. Кровища, Люкс бледный, как смерть, ножик выронил, запустил пальцы в рану и выдрал оттуда какую-то… не знаю, как сказать. Да я и не разглядел толком, потому что ворвались малиновые, орденские монахи и кромешники. И пошло у нас тут веселье. Кромешники подняли свои трубки изогнутые, вроде Скарова арбалета, только без лука, и принялись поливать наших летучими иголками. И в кого иголки попадали, те падали замертво. Я думаю, что если бы не они, да еще при здоровом Люксе – хрен бы у них все так лихо получилось бы.

– Сам-то ты как уцелел? – угрюмо осведомился Нодь.

– Так и уцелел. Была у меня за пазухой книга баллад Батара. Единственное, что сохранилось от прежней жизни… Грешен, люблю стихи, – добавил Джон с кривой улыбкой. – Вот она и защитила меня от летучих иголок. Переплет у нее – деревянная доска, обтянутая кожей. В ней иглы и застряли. И еще хорошо, что драться пришлось с орденскими монахами – троих завалил и вырвался. Доведись мне схватиться с малиновыми, вряд ли уцелел бы. Но они-то как раз все навалились на Люкса.

– Значит, летучие иголки? Как же, как же, слыхали. – Манон покивала головой скорее самой себе, чем окружающим.

– Отравленные! В кого попала игла, валился оземь не копнувшись. Наших они практически всех взяли в иглы. Палашами посекли только посторонних: хозяев, слуг и прочих постояльцев.

– Всех перебили?

– До единого человека. А странноприимный дом сожгли. Дотла. Я в кустах притаился, все видел.

– И тело Люкса сожгли? – спросил Нодь.

– Ты что, совсем дурак? А это, по-твоему, кто?

– Ты думаешь, что у него то же самое тело? Сам ты дурак и невежда, хоть и говоришь, что любишь Батара.

– Оба вы… – Кувалда даже сплюнул от досады. – Не надоело бодаться? Ты лучше расскажи, что с телом стало.

– Выволокли они его из дома и засунули… как вам объяснить… Мы вырвались вдвоем, как раз с Лысым Пьером. Он был впереди, а я держал спину – там за нами малиновый увязался. Морда посечена, бок пропорот палашом в двух местах, весь в кровище, шатается, но упрямый, сволочь! Когда я выскочил на крыльцо, Лысый Пьер уже валялся истыканный иголками, а чуть подальше она и стаяла, эта хрень. Ни на что не похожая, я ее даже описать не могу. А возле торчал кромешник, как я понимаю, он Пьера и завалил. Он и в меня всадил летучие иголки, но они застряли в переплете, я же говорил. Я шарахнул его от души палашом поперек тела, и вот тут… как хотите, мужики, верьте, не верьте, только оказалось, что кромешники – это нежить. Как в сказках. Он просто исчез. То есть, в каком смысле исчез – растекся вонючей лужей, а вот она-то тут же и исчезла. Испарилась.

Нодь хмыкнул.

– Вы, конечно, можете не верить. Но лучше поверьте, нам с ними еще встречи, я думаю, предстоят. Стрелять в них бесполезно, бесполезно и тыкать палашом. Насквозь пробьете, а ему хоть бы хрен по деревне. Их лучше всего бить чем-нибудь тяжелым: дубиной какой-нибудь, камнем, можно и палашом, но не колоть, а бить, непременно поперек и точно посередине тела. Вот тогда им наступает качественный кердык.

– Может, есть смысл большим пальцем обмахнуться? Для верности? – сказал Скаврон и добавил, смущенно хекая и на друзей не глядя: – Я имею в виду – свободной рукой.

– Ты лучше за дубину схватись обеими руками. Удар крепче будет. А пальцами пусть старухи в WWW-храмах обмахиваются, – укоризненно сказал Кувалда и повернулся к Джону. – Расскажи про летучую хрень. И про Изегрима. Что дальше было?

– А что я про хрень расскажу? Говорю же – ни на что не похожа. А дальше у малиновых объявились гиппы, они расселись по седлам, забрали своих раненных и убитых, да и поехали себе. Орденскпе выволокли тело Светлого и запихали его в хрень. А потом она улетела… Как-как, вот так. Улетела и все. Залез в нее этот самый Изегрим, хрень тут же и вознеслась. Я его, сволочь, очень хорошо тогда рассмотрел. В первый раз. Он, когда залазил, капюшон с головы откинул, вот я постарался, хотя уже смеркалось.

– Что значит – в первый раз? Ты его, что ли, и после видел? – насторожился Кувалда. – Когда, где и при каких обстоятельствах?

– Здесь, на Фарсальском тракте, с неделю назад. Дело у нас в ватаге поставлено солидно… то есть, было. Бедный народ мы вообще не трогали, даже делились, чем могли. Оттого местный люд всегда был готов нас выручить при нужде и предупредить насчет облавы. Вот нас и предупредили, что по всему тракту разъезжают орденские люди, кое-где по странноприимным домам устроены засады. И еще – что, похоже, все содержатели стрнноприимных домов у них на крючке. Что касается убийств мирного народа, то они за нами не числится,

– Не завирайся, – демонстративно расхохотался Нодь. – Как это может убийств не числиться при вашем-то ремесле?

– А вот так и не числится, – отрезал Джон Ячменное Зерно. – Я, чтоб ты знал, в лесу оказался не по своей воле, по профессии золотых дел мастер, а по душевной склонности бард. Голова у меня работает, и для себя я давно уже решил, что невинной крови на мне не будет.

– Ах ты, гад! – Нодь был вне себя от ярости. – Совсем заврался! То ты пивовар, а теперь уже и ювелир! Ты себя еще и поэтом назови, стихолюбец хренов. Я жулье и за горизонтом одной левой ноздрей чую.

– Помолчи лучше, чувствительный мой. Да, я из рода пивоваров. Да, я по профессии златокузнец. И баллады мои, между прочим, по всем трактам менестрели распевают. Вот так вот. Как вышло, что на мне нет крови? – он возвысил голос, чтобы слова его Люкс расслышал наверняка. – Засаду я всегда подготавливал тщательно, и не на аж бы кого. Разведка в ватаге была поставлена, ну, скажем, неплохо. Мы всегда знали – сколько, куда идут, что везут и какая охрана. И не грабили подчистую, а предлагали поделиться в пользу бедных. Вроде как пошлину брали за проезд. Пошлина была, конечно, чувствительная, но в смысле драки положение у купчишек было всегда безнадежное. Так что сопротивление оказывать резона не было.

– А что ж в нас стреляли, Зернышко?

Джон досадливо скривился.

– Новенькие. Днями пристали к ватаге, привычки к нашим порядкам еще не имели.

– Да погодите же вы все с глупостями! – взревел вдруг Кувалда, да так, что все остальные вмиг захлопнули рты и воззрились на него с нешуточным испугом. – Помолчите минутку. Дайте поговорить о деле. Ты начал рассказывать, что недавно видел здесь неподалеку этого аббата, как его…

– Изегрим.

– Вот именно. Ну, и где ваши дорожки опять пересеклись?

– Я же говорю, подготавливали мы свои, как бы сказать, "таможенные посты" очень тщательно. Вот в порядке такой подготовки оделись мы поприличнее и зашли под видом бродячих менестрелей в странноприимный дом в городке Бурже, отсюда это, если по тракту, лье, наверное, сорок. Пристроились с друзьями у барной стойки – мы были, как и положено, втроем, при виолонах, – распиваем, болтаем, как бы ждем заказов на спеть балладу или что поигривее, а сами приглядываемся и ушки держим на макушке. Вдруг я вижу, хозяин за стойкой аж в лице изменился и побледнел, будто он за нашими спинами увидел привидение. Оглядываюсь – тушите свет! – в дверях несколько орденских монахов при доспехах и оружии, а впереди собственной персоной аббат Изегрим. Он с головы капюшон откинул, чтобы хозяин сразу понял, кто к нему пожаловал. Только ведь глаза есть не только у хозяина. Я его, сволочь, сразу узнал. Ну, думаю – хана, полетят сейчас клочки по закоулочкам. А Изегрим на всех окружающих ноль внимания, впился взглядом в хозяина и идет к нему от двери. Ме-едленно так. Хозяин – по всему видно – чуть в штаны не наделал, а для Изегрима этот испуг просто бальзам на душу, купается в нем, сволочь, и наслаждается. Подошел к стойке, и ест хозяина глазами, не говоря ни слова. А тот бормочет лихорадочно: "Не было, не было, никого похожего не было, клянусь", и для убедительности обмахивается большим пальцем. Аббат постоял-постоял, зубом цыкнул, развернулся и, ни слова не сказав, потопал к выходу. Вот так я с ним, Изегримом, встретился второй раз. И как вас увидел, сразу понял, что это он снова за Светлым Люксом вышел на охоту.

– Даже имя у подонка какое-то дурацкое, – с ненавистью сказала Манон.

– Изегрим – это люпус, персонаж из древней книги, называется "Роман о лисе", – хмуро сказал Люкс. – Да, понятно теперь, почему это темные нас все время так ловко находят. Ну, дорогой Кувалда, как же ты эту темную метку совместишь с моей, так называемой, "божественной сущностью"?

– Тоже мне, нашел проблему, – Кувалда хмуро пожал плечами. – Запросто. Сотни лет умный люд на подобные темы размышлял и спорил, и все свои размышлизмы и дискуссии тщательно записывал, что характерно. Доводы найдутся в большом избытке.

– Лучше бы над чем полезным размышляли, мыслители. Оставлять метку в плече нельзя. И резать плечо придется прямо в лесу. Слышишь, Кувалда? Резать тебе, так что командуй, кто у нас лекарь, в конце концов? Вина нет, обходись одним кипятком, раз уж странноприимные дома на этом тракте для нас закрыты.

– У нас есть вино, – торопливо сказал Джон Ячменное Зерно. Потом он повернулся к Нодю и с вызовом сказал:

– Ты, конечно, полезешь проверять, не отравленное ли?

– Проверять я точно полезу, но не яд в вине, а какой ты златокузнец… Вот, скажем, слыхал ли ты, золотых ты дел мастер, такое имя – Нодь?..

6

За закрытым порталом послышалась какая-то возня, шум, возмущенные крики: "Куда прешься без доклада, солдафонское рыло! " Мембрана портала раскрылась, и в кабинет ввалился краснорожий и донельзя рассерженный Стратег, на плечах которого чуть ли не висела не менее краснорожая и рассерженная Ответственная секретарь-референтша Виктора. Стратег был твердо намерен войти в начальственный кабинет, а ОСР не менее твердо была намерена ему в этом воспрепятствовать.

Стратег стряхнул, наконец, с себя возмущенную девушку, в два прыжка подскочил к столу начальства и тут же запустил начальственный компьютер.

– Смотри! Смотри, что я накопал!

Виктор смотрел на экран и ничего не мог понять. На экране отображалось какое-то помещение, сплошь заляпанное красной краской, с разбросанными по нему… позвольте!.. что это?.. это же…

Сзади раздался сдавленный писк. Виктор оглянулся. ОСР, зажимая обеими руками горло, неверными шагами покидала помещение, изо всех сил пытаясь подавить рвотный рефлекс.

– Ты с ума сошел! – заорал Виктор, скандализованный до пределов возможного. – Ты что себе позволяешь?

– Я позволяю? Я?! Я позволяю себе думать и сопоставлять! Смотри сюда. Растерзанное тело, что у тебя сейчас на экране, обнаружил биопий развод при смене караула в санатории при ЦУПе. Работал явно маньяк…

– Один?!

– Откуда мне знать? Так вот эти останки, это была биопша, здоровенная бабища, к тому же в прошлом спецназовка. Убедительная картинка? Но это еще семечки. Что я себе позволяю… Не отделываться рассылкой дурацких ориентировок я себе позволяю. Ты только не волнуйся и обещай держать себя в руках. Запомни, ничего плохого не произошло, и мы все сделаем, чтобы… Вот, гляди сюда. Это в тот же день, и место действия то же самое. Практически. Тот же санаторий при ЦУПе. Я решил просмотреть записи с камер наружного наблюдения. На всякий случай. Вдруг что увижу. И увидел. Смотри.

Стратег переключил экран и… Виктор вскочил, с грохотом опрокинув стул.

На экране две девушки и чуть приотставший от них парень со всех ног удирали от банды мародеров. Преследуемым очень повезло, что дожидался их открытый кабриолет "моденстар". Девчонки просто впрыгнули в машину и за руки втащили в нее своего приотставшего кавалера, после чего "моденстар" рванул с места с такой скоростью – каскадеры телетаксерные отдыхают! Одним словом, компаша очень вовремя дала деру.

Самое же главное во всей этой истории заключалось в том, что девица в полосатой санаторной робе, так лихо управлявшаяся и со спутниками, и с машиной, вне всякого сомнения, была Сурия.

…О зубы Виктора больно стукал стакан, который кто-то назойливо совал ему в рот. В кабинете было полно народу, все орали и размахивали руками. Сам Виктор почему-то даже не мог пошевелиться, единственное движение, которое было ему сейчас доступно, так это отворачивать голову от назойливого стакана. Сзади в ухо тоном, каким, наверное, успокаивают идиотов в психбольницах, чей-то знакомый, но никак не идентифицируемый голос умиротворяюще бухтел:

– Виктор, Виктор, все в порядке, с нею ничего не случилось, и мы ничего не допустим, не волнуйся…

И тут Виктор понял, что сзади его крепко держат, что на экране компьютера торчит все та же страшненькая картинка из биопьей кордегардии, что стакан запихнуть ему в рот пытается его собственная ОСР – повезло ему с девочкой, очень повезло, и совсем не в постели дело. Главное, что верная она, как цепная собака, любого в клочья порвет, только укажи – а распоряжается в его кабинете и всех гоняет не кто-нибудь, но сама Полномочный представитель вице-короля в Городе госпожа Лиза Дуна, тушите свет, откуда она-то тут взялась? Впрочем, Лиза при малом конверторе, так что вопрос отметаем, как глупый.

– Отпустите меня, болваны! – взревел Виктор, окончательно приходя в себя, – Немедленно! Вы что тут все рехнулись, что ли? И уберите с экрана эту гадость.

Экран монитора послушно потух. Госпожа Дуна мановением руки удалила из кабинета всех не то, чтобы посторонних, но излишних, при этом стакан из рук ОСР ей пришлось буквально выдирать силой.

– Я тут заглянула на шум, – сказала она Виктору с извиняющейся улыбкой. – Ты что это так разбушевался?

– Разбушуешься тут, – буркнул Стратег из-за Викторовой спины. – Это я, дурак, виноват. Взял с большого ума, да и сопоставил ему две картинки. Но я-то подумал, что меры надо принимать немедленные. С такими маньяками шутки плохи. Нельзя доверять расследование третьему управлению санации, хоть генерал Жарко и уперся – маньяк, мол, прикончил их человека. По части начистить кому рыло или демонстрацию какую несанкционированную разогнать – самая биопья работа, тут гоблинам цены нет, но в этом-то деле работа нужна ювелирная. Тут нужна даже не безопасность, а четвертое управление, то есть контрразведка. Интуитивистов надо пристегивать.

Лиза пожала плечами.

В кабинет с видом решительным и непреклонным – плевала я на ваши секреты! – снова вплыла ОСР, вооруженная огромным подносом с кофейником и кофейными чашками. Она водрузила перед Виктором огромную фарфоровую чашку, налила в нее – до краев – даже на вид кошмарно горячий и крепкий черный кофе и повернулась к Стратегу, демонстративно игнорируя Лизу.

– Виктор Карлович пьет кофе без сахара. Если кому-то, – она пренебрежительно дернула ноздрей в сторону госпожи "Представителя", – нужны сладости, скажите. Я распоряжусь.

Помедлив в ожидании распоряжений – совсем чуть-чуть, какую-то долю секунды – она круто развернулась и решительным шагом вышла из кабинета.

Виктор сидел, свесив нос над чашкой в глубокой задумчивости, и ни на что не реагировал. Лиза, проводив госпожу Ответственного секретаря веселым взглядом, повернулась к Стратегу и, кивнув ей вслед, сказала:

– Это даже как-то трогательно. Я даже, пожалуй, слегка завидую. Эй, Виктор, слышишь? Завидую я тебе, мне бы такого ОСРа… Что касается банды маньяков, я думаю, ты, Стратег, сгущаешь краски. Задачка как раз для биопов. Рожи бандитов на экране вполне себе различимы. Охранка сейчас весь город, извините, мальчики, за грубое выражение, раком поставит. Нет-нет, поимка банды дело ближайших дней, а может быть, даже и часов.

Стратег покосился на Виктора.

– Боюсь, что все не так просто. С чего Вы решили, Лиза, что это, – он ткнул пальцем в экран монитора, – обязательно дело рук той банды?

– Вот именно, – хмуро пробормотал Виктор.

– Но… мне казалось, что это очевидно, – растерялась Лиза, но Стратег отрицательно покачал головой.

– Это не очевидно и, может быть, даже неверно. Мы в училище проходили. В Городах то и дело появляются подобные маньяки, причем не только наверху, но и на нижних уровнях тоже, да-да. И – заметьте! – их далеко не всегда удается поймать и обезвредить. Должен Вам сказать, Лиза, что, как правило, это одиночки. Возможно, есть и исключения, но мне они не известны. Разве что секты какие-нибудь?

– Мальчики, давайте будем друг с другом полностью откровенны. Дело не только в этом убийстве. Маньяк или маньяки – это страшно, он или они должны быть пойманы как можно быстрее, пока не натворили тут черт знает, чего. Я немедленно потребую от Жарко, да что там от Жарко, от самого Стаса Ховрина организации в системе санации специальной группы "целевым назначением", так сказать. Но заниматься эта группа должна будет не только маньяком, но и поисками Сурии. А то разослали ориентировку и успокоились. В конце концов, это не только дело Бюллеров, и не только им нужно. А в начальники этой группы предложу назначить капитана санации Владимира Стратега, даже – если потребуется – отложивши в сторону все его прочие контрразведывательные сверхважности. Кстати, Володя, рада тебе сообщить, что со вчерашнего дня тебя зовут "Стратег" совершенно официально. Курсантскому прозвищу за особые заслуги его носителя, то есть тебя, специальным указом Антикризисного комитета, подписанным его председателем, Координатором Ховриным, присвоен статус фамилии.

Стратег вспыхнул от удовольствия.

– Можешь взять к себе в группу кое-кого из старых корешей.

– Дюбеля и Банзая.

– Ну, ты совсем оборзел. Может, тебе еще и Гронкса выделить?

– Гронкса не надо, ну его, Гронкса, он капитан, не нужны нам капитаны, а вот лейтенантов Дюбеля с Банзаем обязательно.

Лиза повернулась к Виктору.

– Не нервничай, Витя, не знаю, как маньяка, но Сурию эти парни теперь отыщут на счет "раз". Зацепки есть. Вот увидишь, все будет тип-топ.

– Я ничего не понимаю, – горячо и возбужденно заговорил Виктор. – Раньше, это ладно. Мы были по разные стороны баррикад. Но теперь-то? Теперь? Все как будто поменялось до наоборот. Она же вернулась в Город, мне Юри Граб все уши прожужжал. И – на тебе! Живет форменным анахоретом, ни с кем не общается. Вы знаете, что у нас дома делается? Беспредельный кавардак и бедлам. Отец бегает по потолкам, спотыкается о люстры и вопит нечленораздельное. Мать кувыркается из обморока в обморок. Но хуже всего это Лайана. Если она и раскрывает рот, то только чтобы разъяснить мне какой я бесчувственный, бессердечный, безразличный и безжалостный тип, что до сих пор не поставил на уши всю городскую санацию и самого вице-короля. Причем в выражениях она не только не стесняется, но и ни разу еще не повторилась, представьте, докеры отдыхают, где она только такого набралась? По-моему, она уже просто забыла все приличные слова. Я отказываюсь понимать Сурию. Зеленое движение сотрудничает сейчас с новой городской администрацией весьма охотно, не говоря уже об администрации вице-короля. В чем дело?

Лиза поглядела на Виктора, перевела взгляд на Стратега, вздохнула и сказала с комическим отчаянием в голосе.

– До чего же вы, мужики, народ тупой, заскорузлый, нечуткий и… бестолочи вы, вот и все о вас. Я не спрашиваю, куда подевались ваши мозги, но ведь уши-то у вас есть, вот они, ваши уши торчат, я их вижу и, признаться, очень хочу по ним надавать или надрать их, на худой конец. Что вы хлопаете глазами? Все рассказы о Рексовых приключениях в Городе мы слушали не раз. И вместе, и по отдельности. Что вам непонятно, олухи? Пересеклись тогда их дорожки самым тесным образом, вот и все. Здесь. В Городе.

– Чьи? – тупо спросил Виктор.

– Рекса и Сурии, дубина! Не знаю, что уж там между ними вышло, но, судя по всему, что-то она тогда сделала не то, за шпиона его приняла, может быть, я знаю? Короче, отказалась она ему помогать, когда он в этой помощи больше всего нуждался, не сладилось у них тогда. Пришлось ему, чтобы вниз попасть, прибегнуть к помощи Боди. А поскольку эта особа по части мужиков кому угодно даст сто очков вперед… да-да, именно сто очков и именно кому угодно, так что нечего тут мне иронически скалиться… то вот Сурия и навоображала себе черт знает, что. Теперь они оба в растрепанных чувствах, первого шага никто сделать не желает. Ей и стыдно, и ревниво, и… башку бы себе, кажется, разбила от обиды и злобности, и не понимает она, почему он ничего не предпринимает со своей стороны. Откуда ей знать, в самом деле, что нету его сейчас на Азере, и появится он тут не раньше конца нелели, да и это еще совсем не факт? Ну, что вы уставились на меня, как слопсы на сковородку? Думаете, я вам репу за пазуху сую?

Лица обоих ее собеседников представляли собою зрелище настолько обалдело – комическое, что Лиза, не выдержав, расхохоталась в полный голос. Отсмеявшись, она заявила:

– Ладно. Придется мне брать проблему в свои цепкие женские руки. Если оставить все на самотек, или на вас, мужиков… что, впрочем, одно и то же… девочка устанет ждать, окончательно разочаруется и вообще умотает с Азеры к чертовой матери. Володя, ты мне только эту красотку… извини, Виктор, я нечаянно, я не хотела… ты мне только ее отыщи. А там уж я найду способ столкнуть этих двух упрямцев. И не только лбами, совсем даже вовсе и не лбами, и нечего мне тут понимающе скалиться, говорю, чем надо, тем и столкну… пошляки!

7

Ресторан был забит до отказа: ни одного свободного столика, к обеим автопоилкам – не говоря уж о вип-баре – протолкнуться нечего было и думать. Бродвейская праздношатающаяся публика не желала пропустить ни единого штришка из разыгрываемого перед нею бесплатного шоу: за сдвинутыми посреди зала столиками пила, жрала, орала фьюты (немузыкально?!) и в промежутках во все горло с шиком материлась элита и эксклюзив тутошней рекламы и культурки, азерские шоу-звезду́ли и звездюки, так сказать, соль, сахар и чупи-чупс планеты.

В эпицентре бродвеетрясения находилась эстрадная звездуленция местного разлива Анабель Гламурофф, по-эстрадному Аба, владычица подиумов, императрица клипов и аудиокоролева. Певица гуляла.

Певица гуляла давно, обстоятельно и очень-очень шумно. Что именно отмечалось, не помнил уже никто, включая и саму виновницу торжества, особу основательно зрелую формами, крупными не столько от природы, сколько от пластических хирургов, несколько обделенную вокальными данными, зато на всю Азеру прославленную экспрессивностью лексикона и скандальностью нрава. День рождения? Возможно. Юбилей какого-нибудь прославленного рекламой и давно забытого публикой фьюта? Не исключено. А возможно это был и просто-напросто рекламный трюк, долженствующий подогреть угасающей интерес публики. Время от времени звездуля принималась орать на весь зал: "Гуляю всех! " Впрочем, в реальную выпивку для этих самых "всех" сии вариации для голоса без оркестра отнюдь не трансформировались.

Дина и Ван переступили порог и нерешительно остановились. Эстрадное гулевание спутало им все карты. Договориться-то о встрече они договорились, да разве в таком бедламе можно было кого-нибудь отыскать? Кто ж ожидал, что этот обычно тихий ресторанчик вдруг заделается средоточием бродвейской ночной жизни? Глаза слепли от перекатывающихся по залу цветных вспышек умопомрачительной яркости, перемежающихся чуть ли не полной темнотой, а в ушах, забивая и подавляя музыкальные всхлипы, грохотал голос певички, пусть и – по уверению конкурентов – противный, зато, без сомнения, очень сильный.

– Ты че, Юри, с хвоща упал? Как это – сколько наливать? У стаканà кррраев не видишь?

– Аба, я тебя умоляю, – пыталась соответствовать бородатая гнутость с бутылкой в дрожащих руках. – Любовь без дыма, то здесь, то мимо, неутолима, тысызыть, моя любовь!.. за Абу! Два крррротких один длннннный, урррра!

– Лей, зараза, – мегаорательствовала звездуля, правда, другими, более экспрессивными словами, – гуляю всех!

– Ну, и что нам теперь делать? – сказала Дина, растерянно глядя на Вана, но в это время неведомо откуда вдруг материализовался давешний офицер с удивительным именем Стратег и подхватил Дину под локоток, а Вану довольно ощутимо вцепился в бицепс.

– Слава богу, вы пришли, – сказал он с видимым облегчением и поволок их вглубь зала. – Мы уже начали волноваться. Тут такая накладка получилась, – он кивнул головой в сторону разгулявшегося "эксклюзива". – Но столик мы-таки захватили. Где Сурия?

– Придет, не волнуйтесь. – Дина уже оправилась от смущения, и вся сияла от приобщенности к тайнам сильных мира сего. – Она, знаете, какая? Ее никакая Аба не испугает и даже не смутит.

А звездуля орала, надсаживаясь:

– Юри, ты гений! Я тащусь с твоей рекламы чипсов. Эт-т-о что-т-то! А песенку про отравиться и видом, и вкусом я – да! Я – пела! Это правда, но знал бы ты, за сколько. Даже "Мухобойка", даже "Заголись, баба", и то меньше бабок принесли … если не учитывать дисков, понятно. Горррдись!

Столик был неподалеку от эпицентра, не отдельный, правда, но прочие, сидевшие за ним, были настолько поглощены гулеванием элиты, что появление новых соседей прошло для них совершенно незамеченным. Вся троица офицеров была улыбчивой, дружелюбной и тут же – тушите свет! – выставила выпивку.

Вообще-то, парни сразу понравились Дине, особенно самый большой из них со свойским усатым лицом. Нет, хороши были все трое, но этот особенно. Лапищи у него были впечатляющие. Такими бы лапами, да к тебе бы в… м-да. Приходилось все время гнать от себя разные вольные мысли. Тем более, что и возрастом парни были не старше Вана, а – поди ж ты – вон какие поручения выполняют. Правительственные. Усатый и второй, что с раскосыми глазами, уже старшие лейтенанты, а третий, который Стратег, и вовсе капитан. Этого, впрочем, Дина даже не пробовала к себе примерить – и ухватишь, так не сумеешь удержать. Всякой девушке следовало знать свой потолок. Дина полагала, что свой она знает.

– Не могу поверить, – сказала она, подсунувшись к парням вплотную. – Конечно, Сурия необыкновенная девушка, это сразу видно, но чтобы такой человек был к ней… неравнодушен?

– Это точно, – вторил ей Ван, простая душа, – у меня с вашего рассказа башка кругом идет, как в центрифуге, и от перегрузок мозгả зашкаливает.

– Она, вообще-то, говорила, что был в ее жизни мужчина, после которого подпустить к себе близко другого просто не получается… – с мечтательной завистью вздохнула Дина.

– Это когда-это? – подозрительно насторожился Ван. А Дина, напропалую кокетничая, и, как бы случайно зацепив под столом коленом ногу усатого, с комическим отчаянием вздела кверху руки.

– У девушек свои секреты, дорогой.

– Что-то она запаздывает, – не без нервозности сказал капитан. – Она точно придет?

– Не сомневайтесь, – с важностью изрек Ван. – Мы договорились, а Сурия слово держит.

В кармане у капитана мяукнул коммуникатор. "Это Лиза, – забился в ухе знакомый энергичный голос. – Только что обнаружена вторая жертва маньяка. Почерк тот же самый. Это неподалеку от вас на Бродвее. Жертва, похоже, наемный убийца. Стратег, будь другом, смотайся туда, вот адрес. Осмотришься, может, найдешь зацепку. Говорят, там видели какую-то женщину. Скажи парням, что я буду с минуты на минуту, пусть задержат Сурию как угодно, хоть силой. Ох, не мне бы с нею разговаривать!..

Стратег сунул коммуникатор в карман.

– Второй случай, парни. Здесь, поблизости. Я побежал, у меня приказ. Самого ждут на планете с минуты на минуту, Кулакофф вот тоже вдруг куда-то пропал. Дюбель, до прихода госпожи Дуны ты за старшего, она вот-вот появится. Смотрите, появятся они тут, не появятся, но Лиза должна встретиться с Сурией, костьми ложитесь.

Пробормотав все это на одном дыхании, Стратег исчез.

– Что он сказал?.. С кем встретиться?.. Дуна?.. он сказал Лиза Дуна?.. – сомнамбулически бормотала Дина, а в голове ее билось обалделое: куда?.. на какие такие заоблачные высоты забросил тебя, красотка, счастливый случай?

И тут она увидела, что оба офицера смотрят куда-то поверх ее головы с выражением туповатого восторга на резко поглупевших лицах. Что тот, усатый, со странным именем Дюбель вскакивает с места и отодвигает от стола так тщательно оберегавшийся до сих пор свободный стул. Что второй, со слегка раскосыми глазами и не менее странным именем Банзай, начинает вдруг откровенно облизываться. И тут над ее головой знакомый, но какой-то удивительно безжизненный и бесконечно усталый ломкий голос произнес:

– Я, кажется, немножко припоздала? Извините. Что это тут творится такое? Гламур пропивает ноту си?

Ана-Сурия опустилась на придвинутый ей Дюбелем стул, даже не заметив всех его стараний… и, боже мой, какой у нее был вид! Пару-тройку раз Дина попадала в компании, баловавшиеся наркотиками. Так вот, рядом с сегодняшней подругой любой ширянт из этих компаний мог отдыхать. Полное впечатление, что подруга была под кайфом, да еще каким! Заторможенная, расслабленная, развинченная даже… но особенно поражали ее глаза. Они совсем не имели зрачков. Точнее, зрачки были расширены чуть ли не на всю радужную оболочку. Как она умудрялась еще что-то видеть?

– А тебя тут ждут, – пробормотала Дина и снова поразилась, на этот раз перемене, что за какую-то долю секунды произошла в облике подруги. Сурия вскинулась, подобралась, насторожилась – даже зрачки ее мгновенно сузились до размера булавочной головки – и вонзилась взглядом в обоих офицеров, ну, прямо, как ножом.

– Санаторы? – Ана-Сурия с кривой ухмылкой покачала головой. – Ну, и оперативность.

– Это мои люди, – раздался за ее спиной женский голос. – Искала Вас я. Нам с Вами очень нужно, просто необходимо поговорить. Банзай, друг мой, организуйте мне стул, пожалуйста.

Ана, разумеется, видела ее на экранах инфора и телетаксера, но чтобы вот так, глаза в глаза… Лиза Дуна, полномочный представитель вице-короля в Городе, и так далее, и так далее, и так далее, очередная околорексовая красотка. Правда, эта красуля имела умные и жесткие глаза, непростая была девица, это точно. И как это так чертов Рекс всегда умудряется устроиться, чтобы лучшие бабы вселенной смотрели ему в рот и готовы были повыпрыгивать из трусиков по первому знаку?

Обе девушки смотрели друг на друга открыто, прямо, ничуть не маскируя одна – острого и жадного интереса, другая – резкого и непримиримого отторжения.

– Вы, как я понимаю, для его величества ближайшая и довереннейшая… как бы это выразиться… ах, да, слово такое есть хорошее на все случаи жизни, сотрудница. Идеальная дефиниция для разнополых, если так можно выразиться, партнеров, – сказала Ана-Сурия, выделяя слова "сотрудница" и "партнеров" со всей возможной ядовитостью. – Ведь Вы – Лиза Дуна, правильно? Я не ошибаюсь?

– Ну, заранее я знала, что разговора не получится, – досадливо скривилась Лиза. – Не будет в таком деле женщина слушать женщину, а этих чертовых мужиков никогда нет на месте, если они позарез нужны. И где только их черти носят, ведь оба уже на Азере, просила же срочно разыскать и прислать сюда хоть кого ни будь? Вот они-то сумели бы все объяснить и про Ваши закидоны, и про… про все Вам вдолбят, одним словом. Прямо в голову Вашу глупую красивую запихнут, какая Вы, простите, ненормальная дура. И сопротивляться не советую, все равно не получится, неоднократно проверено на собственном несуразном примере и опыте… Слава богу! Наконец-то. Эй! – замахала она руками, углядев кого-то в толпе. – Рекс! Мы здесь! Сюда! Сюда!

Рекс?!

По Ане прокатилась резкая, острая, пьянящая волна возбуждения. Каждая жилка, каждый нерв, каждое нервное окончание сладостно завибрировали в бешеной силе чувственной разрядки, волны которой, наплывая друг на друга, странным образом трансформировались и вздымались всепоглощающими валами новых нестерпимых возбуждений и разрядок, давящих, сминающих, в клочья рвущих сознание и даже всяческое – малейшее! – соображение. Внешний мир отключался, оплывал, гас, и судорожно скрючились пальцы, готовые вонзить ногти в мягкую податливую плоть, бороздить ее рваными ранами, терзать ее и рвать, рвать, рвать! Все вокруг вдруг окрасилось нестерпимой яркости красным цветом, уходящим на периферии зрения в глубокое бордо. Ана дернулась, глаза ее остекленели, увидев наконец-то, вблизи, здесь, рядом заслонившее весь мир огромное красивое такое милое лицо самого ненавистного в мире и такого притягательного для нее человека. Пальцы со страшной скоростью рванулись к этому лицу и… ничего не произошло. Ана прекрасно видела, как открылся рот и вытаращились глазищи у сердечной подружки Дины, как инстинктивно рванулись заслонить Его собою оба санатора, Рекс был прямо перед нею, но вот руки, ее руки почему-то пролетели его тело насквозь. Ее ядовитые ногти встретила пустота.

Пустота.

Пустота везде, снаружи, внутри, ошеломляющая пустота, лишь легкая дрожь ее собственного тела, сменившая чудовищную бурю чувственных содроганий.

И слабость.

Руки в бессилии падают на стол. И вдруг…

Вдруг, вдруг, вдруг – как озарение, как… Все. Приехали. С чего она взяла, что сможет убить его? Эти, вокруг, они еще ничего не поняли, рты имели открытые и вытаращенные глаза, впрочем, у красотки Дуны в буркалах ее волооких уже появлялось осмысленное выражение.

Ах, Генрик, Генрик, не дошло до тебя мое послание, мой крик о помощи, мой призыв… Не дошло… Когда-нибудь, возможно, Координатор вновь оживит меня… ее… и даст новое тело – убийцы были, есть и будут в цене у сильных мира сего. Но та "она" ничего не будет помнить и знать о единственном человеке на свете, который был к ней добр. Как это горько! Что ж, Генрик, пусть тебе повезет больше.

Ана вскинула руки к голове, вцепилась пальцами в… нет, не в волосы, откуда у фантома волосы, в парик-компьютер она вцепилась и рванула его, как учил Генрик, вперед и вверх. Со всех сил. Последнее, что ей довелось услышать перед щелчком в ушах, подведшим итог всей ее многогрешной неправедной жизни, был истошный вопль эстрадной звездуленции: "Гуляю всех! "

Глава четвертая

1

В Фарсале они оказались в разгар осенней ярмарки, и это было просто здорово. На ярмарку съехалось великое множество всякого разного народа, среди которого было немало пакаторов с дружинами, а также и других лиц благолепного и даже высокоблаголепного облика. Друзья прошлись по ярмарке, а поскольку денег они не жалели – один из камней Скаврона был ими здесь же переведен в деньги – то и произошла с ними совершенно удивительная метаморфоза, в результате которой отряд превратился дружину очень богатого, может быть, весьма знатного, но – увы! – без сомнения, провинциального и даже захолустного барона.

Как ни странно, за барона ярмарочный люд принимал отнюдь не Люкса или Кувалду. Оба гиганта воспринимались как баронские личные телохранители. За барона же купчишки и приказчики дружно принимали Скаврона. И дело тут было не в какой-то особой благолепности кузнецова облика. Отнюдь. Просто еще с полюсов он присвоил себе обязанности казначея, а по понятиям рынка, кто платит, тот и хозяин.

Друзья мгновенно оценили выгоду происходящего и тут же с удовольствием принялись подыгрывать, естественно, в меру отпущенных им артистических способностей. Увлеченный закупками, Скаврон долго ничего не замечал, вел себя со всеми возможными естественностью и непосредственностью, что делало картину происходящего абсолютно достоверной.

Одно было плохо. Захваченная с полюсов рыбная кожа за время путешествия под действием кислоты весьма поизносилась и должна была вскоре прийти в полную негодность, а здесь, на ярмарке, замену ей в нужном количестве найти не удавалось. Перевозка закисленной кости грозила превратиться в серьезную проблему. В крайнем случае, можно было, конечно, спасая конские бока, перейти с вьюков на телеги, но тогда отряд полностью потерял бы мобильность, что было крайне нежелательно, да и попросту опасно. Конечно, после удаления из Люксова плеча метки черных, подозрительная летучка больше ни разу их не беспокоила, да и самый опасный – безальтернативный – участок дороги остался позади, но мобильность, все-таки, очень желательно было бы сохранить.

Из Бонанзы вглубь Франконата вела одна приличная дорога. На Фарсалу. А вот из Фарсалы двигаться можно было уже в любом направлении. Кратчайшая дорога к границе Гегемоната и далее на Вупперталь – Лионский тракт – была для наших друзей совершенно неприемлема, поскольку оставляла далеко в стороне замок Манон Монпари. Самым удобным для них был бы, разумеется, Турский тракт, однако на этом пути было весьма проблематично приобретение рыбной кожи. На военном совете практически единогласно – при одной воздержавшейся – было принято решение идти кружным путем. Вначале вдоль Роны на Арль, где уж точно можно было бы достать злополучную кожу, из Арля пойти на Тур, разобраться с предателями, вернуть Монпари Манон, и уже после всего этого свернуть на Вупперталь.

Смотрелся их отряд весьма внушительно. Барон с красавицей дочкой при трех благолепных рыцарях – пакаторах, все в драгоценной багамутовой кости при багамутовой же кости ювелирной красоты оружии, и кнехтах при арбалетах, бронь и оружие имеющих металлические, но такого качества, которому позавидовали бы и иные пакаторы. Впрочем, один из кнехтов, явный викинг, брони не имел вовсе и щеголял голой грудью под степной безрукавкой-размахайкой. Дело в том, что Оле, все воинские доспехи которому были обещаны костяные, категорически отказался, как он выражался, "вводить друзей в лишний расход", и заявлял, что если купят доспех металлический, то совесть ему не позволит брать еще и костяной… так что он уж лучше подождет.

Тракт на Арль был великолепный, все имели заводных гиппов – Люкс с Кувалдой даже по два – все были полны сил, сгорали от нетерпения, и ехать были готовы до полного изнеможения. Гнать приходилось еще и по той причине, что рыбная кожа уже просто начала расползаться, еще немного, и кислота доберется до конских боков.

Места пошли насквозь цивилизованные. Ночевать на природе, не вызывая подозрения, было уже невозможно. Да и погода хмурилась, небо то и дело разражалось дождем.

Остановились в странноприимном доме. Порядок действий был оговорен заранее. Джон Ячменное Зерно, изображавший собою баронского ключника, тут же принялся командовать своими "кнехтами", устраивая и обеспечивая кормом гиппов и организовывая охрану груза. Пятерка "костяных", не удостоив никого даже мимолетным взглядом, прошествовала сквозь общую обеденную залу в залу "чистую ", где уже ужинало несколько почтенного вида пакаторов из числа ранее прибывших путешественников. Пакаторы тут же встали, почтительно приветствуя вошедших, а тот из них, что полагал себя самым важным, а посему восседал посередине "парадного" стола, стремительно подвинулся к краю, освобождая почетные места.

Не успели друзья обосноваться за столом, как в зале материализовался сам хозяин в окружении прислуги, готовой рыть землю от усердия.

Хозяин принял заказ, немедля отправил одного из своих людей на конюшню кормить баронских кнехтов, пожелавших провести ночь у лошадей и поклажи, убедился, что господину барону и его уважаемым пакаторам подавать начали все-все-все и самого наилучшего качества, и тут же умчался готовить для почтенных гостей наилучшие апартаменты. Друзья, все последнее время питавшиеся всухомятку, да еще и за день прилично проголодавшиеся, с удовольствием приступили к трапезе.

Подвинувшийся пакатор, проявляя чудеса куртуазности, испросил у Скаврона разрешения обратиться к одному из его спутников, коих, очевидно, полагал равными себе. Скаврон, рот которого был набит жареной слопсятиной, пробормотал невнятное "угум" и снисходительно взмахнул вилкой. Пакатор повернулся к Кувалде.

– Позвольте представиться, Лебель, к Вашим услугам, милостивый государь.

– …Э-э… Хаммер, – в свою очередь представился Кувалда.

Лебель подсунулся к уху Кувалды и сказал вполголоса, подмигнув с понимающим одобрением:

– Вы, господин Хаммер, как я понимаю, возвращаетесь с прогулки?

– Да, – покивал головой Кувалда. – Что-то вроде того.

– Дикое поле?.. Приозерье?

Кувалда скорчил плутовскую рожу и пожал плечами. Лебель завистливо вздохнул.

– Удачно?

– Сверх всяких ожиданий.

– Рад за вас. – Лебель снова вздохнул. – Мы тут с двумя соседями о прошлом годе тоже неплохо прогулялись. Вот подумываем опять…

Остальные пакаторы, ровней себя никому из новеньких не считавшие, внимали беседе с таким почтительным видом – слово каждое ловили, иначе и не скажешь – что Лебель просто раздулся от спеси.

– И что же, беглецов не видели? За них такая награда назначена – закачаешься.

Кувалда насторожился.

– Каких беглецов?

– Вы ничего не знаете?.. Ах, да, вы давно не были в цивилизованных местах, да и вообще вы не наши, а гегемонатские. Тут такие дела, извините!

Друзья немедленно прекратили все "междусобойные" разговоры, а Лебель, позабыв о еде и размахивая руками о т возбуждения, принялся просвещать "гегемонатских гулянтов" относительно последних событий и посвящать в тонкости сегодняшней франконской политики.

– Тут у нас группа заговорщиков – аристократов устроила попытку государственного переворота. Они подобрали самозванца очень похожего на нашего государя. Двойник, просто двойник. Лицо, фигура, голос, повадки. Сам Франкон Луи девятнадцатый убит. Вся его семья вырезана до единого человека. Ужас, ужас. Однако верные присяге вельможи, войска и даже монахи серого Ордена при помощи… ну, этих… Вы понимаете, кого я имею в виду… да… Так вот они разгромили мятежников. Зачинщики заговора схвачены. Однако сам узурпатор – никто не знает, кто он такой, представьте себе – он бежал, и сейчас его ловят по всем дорогам. Верноподданным приказано схватить означенного узурпатора и, не вступая с ним ни в какие разговоры-переговоры, немедленно передать его в руки монахов Ордена. Вознаграждение за него обещано сказочное, одним словом – гасите факелы, готовьте свечи.

– Даже так? – Кувалда изобразил нешуточную заинтересованность.

– Именно! – взвизгнул Лебель.

– Простите, месье, – вмешался в разговор Нодь, – в Арле на бульваре Фонтанов есть веселое заведение с красным фонарем под вывеской "Лебель и Постуар", это не Ваше ли?

– Да, это мой порнай, – со скромной гордостью сказал Лебель. – Лучшие девочки Франконата. Захаживали?

– Случалось, – покивал головою Нодь. – Девочки и в самом деле неплохи. Товар свеженький и, я бы сказал, м-да. Даже девственницу можно прикупить, если не жалеть денег. Нет-нет, не штопаную, настоящую, меня не проведешь, уж как-нибудь!

– Р-разговорчики! – рявкнул Скаврон, косясь в сторону Манон и Люкса, но они, занятые исключительно друг другом, похоже, ничего не слышали.

Лебель понимающе закатил глаза и прижал сразу обе ладони к сердцу – как же, баронская дочка, а тут словеса плетут такие фривольные, а Нодь достал из кармана платок и вытер вспотевший лоб, с опозданием представив себе, какая реакция со стороны Люкса могла последовать, прислушайся он ненароком к этому разговору.

– Э-э… а-а… Зернышко, друг мой, – зачастил он, круто меняя даже не тему беседы, а общее направление застолья, – не споете ли нам что-нибудь лирическое, балладу какую-нибудь подходящую к моменту?

Совершенно обалдевший Джон кивнул головой, ухватил купленный в Фарсале виолон – великолепный инструмент, не чета тем, которыми приходилось довольствоваться в бытность лесным братом – да и запел вполне приличным и даже довольно-таки приятным баритоном черт знает, почему вдруг пришедшую на ум песенку:

Ячмень, чтоб быть под мухой,

Везли с самой Земли.

Сухим оставить брюхо

Нам совесть не велит.

Гони, хозяин, пиво.

Здесь пиву всякий рад.

Пусть морщится спесиво

Эстет – аристократ.

Мило лесному брату

Ячменное зерно.

Вино – аристократам,

Их кислое вино!

Пускай наш век коро́ток,

Но пиво нам – дано!

Из всех пропитых глоток

Восславлено оно.

Смахни, девчонка, пену

С прекрасных алых губ,

Усядься на колени

К тому, кто больше люб.

Пусть славится простое,

Известное давно,

Тугое, налитое,

Ячменное зерно!

Текст ее для именно что аристократического застолья мог бы и показаться несколько странноватым, больше он подходил, скорее, для студиозной пирушки или для зеленого братства, однако же – мало ли какие вкусы были присущи сэру барону? Может быть, он и был как раз горячим поклонникам уголовной лирики? Всякое, знаете ли, бывает, особенно в элитных кругах. Так что все присутствующие приняли песню вполне себе благосклонно и певцу даже поаплодировали, может быть, и не слишком бурно, но охотно.

Оба последующие дня вплоть до прибытия в Арль друзья обсуждали услышанное на все лады и совсем другими глазами смотрели на то и дело попадающиеся навстречу отряды военных и монахов. Сами они внимания стражей порядка не привлекали. Во-первых, их отряд двигался по направлению к столице, а не от нее. А во-вторых, никого похожего на Франкона, девятнадцатого Луи, среди них, естественно, не наблюдалось.

Наконец, утром четвертого дня с вершины очередного холма друзья увидели высокие стены, грозные башни и утопающие в зелени великолепные пригородные дворцы Арля, столицы Франконата – красивейшего города Темной. В городе явно что-то происходило. Даже отсюда можно было разглядеть, что из бойниц башен свешиваются какие-то флаги, а все пространство перед ближайшими воротами в город заполнено возбужденной толпой. Вдоль тракта были выстроены войска, надежно отсекавшие народные толпы от дороги, где гарцевали всадники, носились верхами курьеры и, вообще, царила всяческая суета.

– Что это там? – озадаченно спросил Скаврон.

– Готовятся, – оскалился Нодь.

– К чему? – удивился Скаврон.

– Ну, как… встречать и чествовать славного барона Скара после его славного похода.

– Болтун ты, – беззлобно отругивался Скаврон. – Э, мужики, может, переждать? Явно кого-то важного несет. Вон на той дороге, видите?

Впереди, не далее, чем… в общем, в пределах видимости не только Люкса, но и простой человеческой, их приозерский тракт вливался в более широкую и даже, вроде бы, в мощеную дорогу. По ней неспешно и торжественно приближался большой кортеж под… Люкс напряг зрение… да, это был, несомненно, черно-красный свенский королевский штандарт. Откуда ему, Люксу, могли быть известны свенские королевские цвета – такие пустяки давно уже перестали всех удивлять.

– Как бы там стражи порядка лютовать не начали. Начнут всех подряд шмонать, документы проверять, и вообще, – озабоченно покачал головой Кувалда. – Нарвемся.

– Могут, – Джон Ячменное Зерно, согласно покивал головой – Но и останавливаться нельзя. Подозрительно. Ехали люди, ехали, а увидели стражу, и в кусты. Поехали потихонечку, а, Люкс?

– Кувалда? – повернулся Люкс к школяру.

– Поехали, – махнул рукой тот. – Вон там, где наш тракт сливается с той дорогой… это тракт свенский, верно?.. там придержим гиппов, И разумнее будет особо не медлить. Какой провинциальный барон пропустит такое зрелище? Скаврон, ты давай вперед, а мы с Люксом по бокам от тебя, чтобы зеваки расступались.

Зеваки и в самом деле расступились, пропуская всадников аж до самого свенского тракта. Здесь "господин барон" и евонная баронова челядь с охраною встали, как вкопанные, и принялись пялиться во все глаза на кортеж, на каждую кортежную карету, повозку и каждого всадника. А когда самая роскошная колымага – вся в золоте и тончайшей резьбе – влекомая парным цугом аж десятью огромными белыми гиппами свенской могучей породы, проплывала мимо них, на окошке ее отдернулась в сторону парчовая занавеска. Из окна выглянула чертовски красивая девушка с надменно оттопыренной нижней губкой, и ее огромные даже для темнянки глаза с нескрываемым интересом уставились на Люкса.

Рот Люкса приоткрылся, и взглядом он остекленел.

Манон нахмурилась. И в этот момент вдруг оглушительно взревели трубы, прикрытые до сих пор ворота города распахнулись, и из них выехала встречная процессия, во главе которой находились – тоже верхами на белых гиппах, между прочим – два в пух и прах разряженных кавалера, сущие павлины, право слово, особенно один, весь в белом с золотом и с белыми же перьями на шляпе. Не доезжая до запряженной цугом кареты, оба кавалера и их свита соскочили с коней и направились к ней пешком, вздымая кверху ноги при каждом шаге медленно и торжественно и даже с замиранием в самой верхней точке.

Когда они приблизились к уже гостеприимно распахнутой дверце колымаги, в ней показалось лицо той самой красивой дамы, и еще какие-то важные лица, и вся пешая процессия за исключением белого кавалера, прижимая обеими руками шляпы к сердцам, склонилась в низком поклоне. Белый же, держа правую руку на отлете и чуть позади корпуса, а шляпой, зажатой в левой перьями вниз, выделывая перед собою изящные финтифлюндии, заскакал по дороге, поднимая тучи пыли. Красивая дама милостиво склонила голову, умудрившись, тем не менее, продемонстрировать скуку, скуку и еще раз смертельную скуку, а потом, как бы защищаясь от поднятой скакуном пыли, демонстративно приложила к носику кружевной платочек. Толстое важное лицо откровенно зевнуло и исчезло из вида, но Белый, ничуть не смутился и, напротив того, проорал на всю дорогу:

– Ваши величества! Ваше высочество, блистательная и несравненная принцесса Свена! От имени и по поручению сэра Наместника Вас встречает и приветствует сэр Брандис, владетельный маркграф Суомский.

Белый попрыгунчик еще что-то верещал, глазастая девица, оказавшаяся – ни много, ни мало – аж свенской принцессой, откровенно скучала, ревели трубы и били барабаны, но друзья всего этого уже видели и не слышали.

Справедливо рассудив, что в эти ворота им въехать еще долго не удастся, они развернулись и направились к другим воротам, которые по случаю свенского, так сказать, "нашествия" должны были быть совершенно свободны и, возможно, даже не охраняемы.

2

Все вопли, все людское бродвейное мельтешение – да что там мельтешение, простое движение прекратилось, как по мановению волшебного жезла Фароаноса из телетаксерной "Планеты пирамид". Весь Бродвей замер на месте и упялился в экраны, лишь только на них появилась черная от усталости, небритая и очень-очень злая физиономия Ховрина. Пресс-конференция по поводу покушения на вице-короля. Наконец-то.

По левую руку от Председателя антикризисного комитета утвердился во всем блеске своих регалий и устрашающего террянского рыла генерал-майор Жарко. А вот справа уселась она, та самая, по поводу которой добропорядочные Горожане уже и вообще отказывались что-нибудь понимать. Заявилась тут, созналась, что есть она сама засланная шпионка, тут же вытащила непонятным образом из имперской тюрьмы вице-королевского друга и бывшего шефа, который стал теперь на Азере главный высоколобый директор научного института, а сама уселась на государственную безопасность заместо Стратега, в свою очередь, заделавшегося теперь у Черного Барона чуть ли не правой рукой. Одно только и утешало добропорядочных и верноподданных горожан – судя по всему, вице-король ей доверяет, а его-то уж точно не проведешь.

Фантом-Эни, как и все прочие бродвейские "шатанты" соляным столбом замерла у ближайшего экрана. Наконец-то городские власти решились-таки разродиться официальной версией случившегося.

Весть о провалившемся покушении на вице-короля разнеслась по Азере в мгновение ока. Поскольку официального сообщения ни Гнездо, ни контрразведка Города долго не делали, весть эта обросла со всех сторон самыми чудовищными домыслами и вымыслами. Поползли слухи – один нелепее другого – о целой армии шпионов и убийц, и о не вполне понятной, но, по всей видимости, все-таки неблаговидной роли во всей этой истории семейства Бюллеров. Ситуация усугублялась еще и тем, что охваченные горем Бюллеры заперлись у себя внизу и вообще на людях не показывались.

Гнездо поначалу вообще не обратило внимания на народную реакцию. Сказывалось полное отсутствие полицейского опыта. Обитатели Гнезда находилось в полном раздрае – что делать с телом несостоявшейся убийцы? Сохранить его более девяти дней было невероятно трудно, практически невозможно, а уничтожить ни у кого рука не поднималась. Что это была не Сурия, умом-то понимали, разумеется, да вот чувствам как это объяснить? Переваливать решение на Рекса представлялось чудовищным, но и без него как можно было здесь что-то решать? К тому же, Рекс умотал к своим разлюбезным аталанцам, указаний никаких не оставил, и… была еще семья, в конце концов! Правда, никто из Бюллеров не только клона не видел, но и стремления такого пока не проявлял.

И в Гнезде, и в городской контрразведке быстро разобрались в сути преступного замысла, и то, что убийц было два, тоже поняли очень быстро. Действовали убийцы явно автономно и несогласованно, друг о друге они не знали. Тут организаторы гнусной акции перехитрили сами себя, вот и вышло у них прямо по старинному присловью – хотели, как лучше, получилось как всегда… словом, явная всегдашняя имперская дурь. Судя по всему, маньячка, что находилась в теле клона Сурии, приняла второго убийцу за собственного ликвидатора и позаботилась о нем на свой маньячкин манер.

Между тем, вокруг начиналась настоящая шпиономания. Город, который ожидал своего уничтожения, но был не только помилован, но и прощен, преисполнился к вице-королю такой, пожалуй, даже истерической любви вкупе с благодарностью, что… горе и трижды горе тому, кто покусится! Назревал взрыв, и крайне обеспокоенный Ховрин вместе с Жарко и Флери примчался в Гнездо для координации действий и принятия мер.

Серж Кулакофф, которого они рвались увидеть, как оказалось, неотлучно находился при Рексе. Горожане попросили встречи с Эли Дуной, однако она была на Райне. Кто ж сейчас тут доступный есть? – в отчаянии вопрошали горожане, и слышали в ответ, что, кроме Лайзы Старкофф разговаривать в Гнезде было совершенно не с кем.

Дело приходилось брать в собственные руки согласно собственному же разумению. Вот городское руководство во главе с Ховриным и устроило грандиозную пресс-конференцию, дабы довести до сведения обеспокоенных компатриотов несколько препарированную и приглаженную – в целях сохранения общественного порядка, разумеется – версию покушения, и хоть как-то сложившуюся ситуацию облагообразить и успокоить.

Известие о провале покушения застало Эни Боди на "Лиловой Звезде" во время инспекционной поездки на Терру в лабораторию, как раз и занимающуюся массовым производством клонбоди. За прошедшее время у нее успел уже выработаться настоящий ритуал. В поездки, имеющие некий личный, неофициальный оттенок, она отправлялась обычно на своей яхте, подарке Всегда Правого Величия. А вот если ей предстояла "миссия", она предпочитала шип из "Звездного отряда" – стремительный, мощный, очень-очень грозный и – как ей казалось – невероятно элегантный и даже женственный, а потому более всего соответствующий ее личности. Изо всех цветных Звезд она всегда выбирала Лиловую, командир которой при одном ее виде так очаровательно впадал в полуобморочное состояние, начинал так мило заикаться и чуть ли не диареить в штаны, что на всех окружающих и инспектируемых это производило дополнительное стимулирующее воздействие… очень, очень глубокое… Она – это "Она! " И об этом не следовало забывать никому.

Эни немедленно приняла решение посетить Азеру в автономном фантоме. Почему в автономном, а не онлайн? Так ведь Рекс – он тоже "и есть Рекс", давняя мысль о том, что от него фантомом не отгородишься, запала ей в душу как истина в последней инстанции. Велит заявиться на Азеру в истинном теле, дабы предать себя правосудию, так ведь и заявишься, и свой кулон-игломет, вместо в ход пустить, сама же, с шейки снявши, азерским санаторам предъявишь и сдашь! Да и вообще, сегодня игломет далеко не гарантирует решения всех насущных проблем. Разрядишь его в кого-нибудь, а оный окажется фантомом, так и что с того, что яд в твоих иглах предельно убойный?

Разумнее всего было бы появиться в фантоме с внешностью, к ее собственной никакого отношения не имеющей. Но фишка-то в том и была, что делать этого Эни пока не умела, в ее собственном окружении такого умельца тоже не имелось, а отыскивать оного, объяснять ему задачу и все такое, ей было, как сейчас стало модно выражаться, "западло" и "влом". Брандис, конечно, справился бы, хорош мальчик, во всех смыслах хорош, но был он сейчас далеко, формировал ее собственные боевые отряды быстрого реагирования. Вот Эни и приняла для себя самое твердокаменное решение: запускать в мозг фант – в случае непосредственного контакта оного с Рексом, разумеется – только и исключительно через ментоскоп Всегда Правого Величия и непременно под наблюдением его же личного ментоскописта. Береженого и Звезды берегут.

Тем временем, Ховрин и Жарко с экрана исчезли. Теперь на нем контрразведчица в полковничьем мундире беседовала с невероятно экспрессивной красулей, явной уралочкой и, может быть, даже тмутараканкой. Уралочка с жуткой экспрессией и в мельчайших подробностях излагала обстоятельства своей встречи в космопорте с некоей "крайне подозрительной особой", выдававшей себя за Сурию Бюллер – ветерана зеленого демократического движения, аристократку и участницу легендарного похода вице-короля вниз к банковским терминалам, который поход "прежнее руководство Города тщетно пыталось выдать за бесчинства хулиганствующих топарей".

– Она никого не хотела видеть и общаться! – кричала уралочка в обличительном праведном гневе. – Она конспирировала, да! Она отказывалась от контакта с Гнездом, и вообще!

– Это еще почему? – удивился кто-то рядом с Эни. – Если она хотела убить вице-короля, ей в Гнездо была прямая дорога.

– Без подготовки? Без разведки? – галдели рядом.

– Она была не одна! – пылко втолковывала контрразведчице уралочка. – С нею был еще такой типчик. Крайне неприятный. Высокомерный, заносчивый. Лощеный весь из себя и с гонором… при имперской баронской звезде, между прочим.

– Уважаемые компатриоты, обратите внимание! – полковница смотрела теперь с экрана глаза в глаза каждому зрителю, пронзительно смотрела, остро, жестко… великолепно смотрела, гипнотизирующе смотрела, и, как самокритично сказала себе Эни, так смотреть она сама – увы! – не умеет, а следовало бы обучиться.

– Благодаря наблюдательности моей собеседницы, – продолжала контрразведчица, – мы имеем словестный портрет спутника преступницы. У нас есть все данные полагать, что он проводил техническое, в том числе разведывательное обеспечение преступной акции. По нашим данным, этому человеку не удалось еще покинуть Город. Всем, кому хоть что-нибудь о нем известно – его имя, местопребывание и все такое – следует немедленно связаться с органами санации.

На экране появилось изображение мужчины, и Эни внутренне ахнула. Это был абсолютно точный портрет молодого барона Гольденцвикса… ай, да уралочка, портрет-то рисовался с ее слов! Барон был обречен, и меры на его счет следовало принимать незамедлительные.

Эни, стараясь не привлекать к себе внимания, осторожно выбралась из толпы. В одном месте ей пришлось пережить несколько крайне неприятных минут, когда она оказалась притиснута к тому самому "восхитному" герою-бизнесмену, что прилип к ней хуже липучки во время прошлого посещения Бродвея. К счастью, "восхитный мэн" был так увлечен происходящим на экране, что не удостоил соседку даже беглого взгляда.

В первом же укромном туннелине Эни немедленно связалась с бароном по коммуникатору, благо контактный номер в ее базе данных нашелся мгновенно. Физиономия у барона была перепуганной до крайности, и кретинская радость, нарисовавшаяся на ней при виде Эни, вызвала у нее даже не столько презрение, сколько раздражение и откровенную злость. Эни резко прервала его восторженные вопли и жестко заявила:

– Собирайтесь. Быстро. Я вытащу Вас с Азеры, но, как Вы, надеюсь, сами понимаете, если Вы не совершенный идиот, вытащу я Вас не бесплатно. С этого момента Вы будете принадлежать мне душою и телом. Безраздельно. Весь. Мне и только мне. Согласия Вашего я не спрашиваю, я даже подписку с Вас брать не буду. Просто раздавлю как червяка, если что. Все понятно?

Кретин, не скрывая радости, прижал руки к груди и энергично закивал головой.

– Куда мне ехать? – рявкнула Эни. – Скорей! Где мне найти Вас, черт побери?!

Ячейка Гольденцвикса располагалась на шестом уровне, однако в совершенно противоположном конце от места, где находилась сейчас сама Эни, да еще на пару десятков этажей выше. Добраться до него эскалаторами или лифтами нечего было и думать. Эни, ругаясь с экспрессией даже не гидропонщика, а эстрадного элитария – Аба отдыхает! – помчалась к стоянке, на которой еще с прошлого посещения Азеры находилась ее "лайма". Спешить следовало изо всех сил. Было совсем не исключено, что уже сейчас кто-нибудь из бдительных горожан сообщает остроглазой полковнице место, где скрывается незадачливый заговорщик. Взять его могли в любую минуту, а это означало немедленный выход ненормального Рекса на Его Всегда Правое Величие, допускать чего было никак нельзя. Разумеется, каждый псих во вселенной догадывался, кто стоит за покушением, но догадываться и иметь тому неоспоримые доказательства есть совсем не одно и то же.

Разумеется, она не полезла в ячейку Гольденцвикса очертя голову. Гордясь собой, Эни проверила все подступы к ней, и лишь после этого снова связалась с ним по коммуникатору.

– Вы готовы? – взревела она, как только увидела на экране баронову кретински счастливую рожу.

– Да, да, – завопил барон. – Говорите, куда идти…

– А отпечатки пальцев в ячейке уничтожены?.. Нет?.. Вы идиот, милейший!.. Кто говорит про вытирать, у Вас, что ли, облучателя нет? Нет? О чем ты думал, болван, когда ехал сюда? Открывай ячейку, я сама ее облучу.

Огромный как дверной портал примитивных миров, люк широко распахнулся. Эни шагнула внутрь и с острым наслаждением посмотрела в лицо барону.

– Что это у тебя со щекой, милейший? – спросила она, потом вскинула руку с зажатым в ней кулоном-иглометом и разрядила его прямо в застарелый уже полуистлевший синяк под бароновым глазом.

Ну, вот и все, – сказала она себе и, подумав, добавила историческую фразу как бы за грядущих биографов. – Сейчасные дела на Азере ей можно было считать завершенными полностью и успешно.

Эни вышла из ячейки и захлопнула за собою люк.

Функционирование фантома можно было бы пресечь прямо здесь… что и очень хотелось сделать, если по правде. Но тогда вблизи от ячейки с трупом сообщника покушантки остался бы ее скриммер, а это, если и не улика, то ниточка. Нет-нет, скриммер надо было поставить обратно на стоянку. Эта полковница выглядела очень-очень компетентной. Рекс стремительно обрастал соратниками, и это не то чтобы вот так уж прямо до полусмерти пугало, но беспокоило, надо сознаться. Да. Тревожило даже. Со времени последнего посещения Азеры времени прошло – всего ничего, а какая разница поразительная!

Эни села в скриммер, набрала координаты места назначения и включила внутренний телетаксерный экран. На экране продолжалось обсуждение чрезвычайного происшествия. Какая-то девица – особа довольно вульгарная, на взгляд Эни, но позиционирующая себя как шоу-герл из телесериала "Моя прекрасная Маня"… это что еще за сериал?.. – взахлеб рассказывала довольно симпатичному парню… очень даже, пожалуй, симпатичному парню в форме капитана санации подробности из жизни клона-убийцы, с которым оказалась накоротке знакомой. Ну, все. Хватит. Пора. Эни, не дотерпев до прибытия скриммера на место, перевела его на автоматическое управление и выключила фантом. В конце концов, даже если лайма будет поставлена на стоянке не в ее обычной наглой манере… ну так и черт с ней.

3

С восходной стороны небо начало понемногу светлеть. Было по-утреннему прохладно и росисто. Над песчаным обрывом нависали неподвижные разлаписто иглистые кроны сосен. Невдалеке над черной и тоже абсолютно неподвижной водой заводи вздымалась темная громада замка Монпари. Дорога к замку шла по искусственной насыпи поверх песчаной косы, намытой Луарой. Уткнувшись в Монпари, дорога круто сворачивала влево, огибала замок и прямо под нависающим над нею донжоном – основным укреплением замка, мощной башней, сложенной из огромных валунов – упиралась в подъемный мост, за которым находились въездные ворота. Строители свое дело знали. С одной стороны Луара. С остальных трех заводь – широченная и глубокая, чуть ли не озеро. А дорога идет вдоль замковых стен, и идти тебе по ней, повернувшись к стенам правым боком, так что от подарков, что будут тебе оттуда валиться, даже щитом не прикроешься. Замок казался абсолютно неприступным.

Манон, напряженная как струна, стояла на краю обрыва и молча смотрела на свой дом, путь к которому был так труден и долог. Руки ее, прижатые к груди, нервно вздрагивали. Друзья стояли рядом и озабоченно переглядывались. Дело выглядело абсолютно тухлым… да почему, собственно, выглядело? Оно и было тухлым. Тухлее некуда.

– М-да, – сказал, наконец, Кувалда и с надеждой посмотрел на Люкса. – Может, что-нибудь придумаем? Хитрость какую-нибудь?

Люкс повернулся к Скаврону.

– Там за воротами есть еще стены? Укрепления, рвы, ловушки?

– Нет-нет, – поспешно зачастил Скаврон. – Раньше там от задней стены донжона отходила еще одна стена, и образовывала как бы внутренний дворик, и в нем тоже были ворота с надвратной башенкой, как снаружи. Так что если бы кто ворвался через внешние ворота, то оказался бы в ловушке. Но еще в прошлом веке после семилетней войны, начавшейся, как потом дружно утверждали обе стороны, по недоразумению, тогдашние Гегемон с Франконом во всех прилуарных провинциях организовали объединенную администрацию. Во избежание. А все феодальные замки были из крепостей превращены в чуть ли не в простые жилища.

– Ага, – хмыкнул Нодь. – Совсем простые. Проще некуда.

– Так ведь от шаек разбойничьих обороняться надо, или как ты считаешь? Опять же, если вдруг бунт какой-нибудь? Главное, чтобы бароны и пакаторы не могли за стенами укрыться от властей. При мятеже, я имею в виду. Так что внутреннюю стену разобрали, разломали все баллисты и катапульты. Никакой тебе смолы. Никаких камней. Теперь у обороняющихся есть только луки и стрелы.

– Интересно, чем же это бунт отличается от мятежа? – ехидно осведомился Нодь.

– Ну, это-то, как раз, проще простого, – усмехнулся Джон Ячменное Зерно. – Бунт, это когда жрать нечего, а мятеж, это когда зажрались.

– Вот видишь, только луки и стрелы, – Кувалда ободряюще подмигнул Манон. – Стрелами они нас не достанут, а ворота мы с Люксом уж как-нибудь вышибем.

Скаврон с сомнением покачал головой.

– Как-нибудь не получится. Вот, разве что, если Люкс молнией шардарахнет, как тогда, в Ахероне…

Друзья переглянулись и дружно повернулись к Люксу.

– А что, – оживился Люкс. – Чертов кнут у нас есть. Зарядиться есть чем.

– …но это опасно, я думаю, – закончил свою мысль Скаврон.

– Ничего опасного, – весело заявил Люкс. – Потому что уже дважды испытано. Доспехи работают как универсальный накопитель и преобразователь энергии. Энергия аккумулируется, сосредотачивается в концентраторе напряжений – наиболее узкой и заостренной части доспеха. Если в руках палаш, как раз в нем… почему это так – долго объяснять, вы уж поверьте на слово. А разряжается в виде энергетического импульса… ну, молнии… от малейшего толчка. Так что достаточно направить палаш острием в нужное место и топнуть. Пошли, друзья. Все, кроме тех, у кого костяные доспехи, остаются на берегу у начала насыпи… Тихо, тихо, – Люкс поднял руку, прерывая поднявшийся гам. – С сувереном не спорят. И вообще, кто, по-вашему, будет держать нам тыл и охранять Манон?

– Что я в тебе больше всего ценю, дорогой… суверен, так это умение ясно выражаться. "Универсальный накопитель и преобразователь"… "концентратор напряжений"… С ума сойти! – со всей возможной язвительностью заявила Манон. – И вообще, с сувереном, естественно, никто и не спорит, однако у меня есть костяные доспехи. Так что никакая особая опасность мне под стенами не угрожает. И я бы хотела, чтобы суверен принял во внимание одно существенное обстоятельство. Кто вы все для обитателей замка без меня? Налетчики и даже, возможно, разбойники и убийцы. А со мной? Друзья и защитники интересов и прав законной владелицы замка от узурпаторов и преступников. Для замковых кнехтов сопротивляться вам, когда вы без меня – священный долг. А вот сопротивление мне – преступление. Так что, миль пардон, уважаемый суверен, я иду с вами… разумеется, все бездоспешные должны оставаться на месте, держать тыл, как ты изящно выражаешься, ну и ждать дальнейших… развития событий, одним словом.

– Это очень важное дело, – сказал Кувалда, обращаясь к новым соратникам. – Правильно, Люкс? Никто вас не отстраняет от дела, упаси боже. Чего нам сейчас не хватает для полноты удовольствия, так это оказаться зажатыми между замком и двумя – тремя десятками кромешников.

– Старшим среди остающихся я назначаю Джона Ячменное Зерно, – сказал Люкс. – Перегородите дорогу баррикадой у самой кромки воды, никого к замку не подпускайте, и оружие держите наготове.

Люкс оглядел остающихся. В основном – кроме зеленых, присоединившихся к друзьям с Джоном – это были окрестные крестьяне, которых новый хозяин уже успел совершенно замордовать. Так что теперь, узнавши Манон, в похвальном стремлении вернуть во власть старую хозяйку они схватились за топоры, вилы и – что было очень даже неплохо – охотничьи луки и арбалеты.

– Баррикаду сооруди поосновательнее, Джон, – сказал он. – Чем черт не шутит, принесет нелегкая не орден, так кромешников. И вот еще что. Запаситесь-ка вы дубинами, друзья. Против кромешников ни вилы, ни стрелы, вообще колющее оружие не работает. Их надо бить чем-нибудь потяжелее. Причем, непременно поперек тела. Опыт у тебя есть, Джон, вот и займись обучением новеньких. И озаботься защитой от игл. Тут что угодно сгодится. Помнишь, как тебя самого книжка спасла?

Диспозиция, как говорят военные, была совершенно ясная – действовать по обстановке. Впереди неторопливо шагал Люкс, Следом шла Манон, а за нею, держась как можно ближе к ее спине, шел Кувалда. Замыкали группу Скаврон и Нодь, причем Скаврон, снова завладевший своим любимым арбалетом, зарядил его луки последними разрывными болтами.

Мост оказался поднят, так что ворота от дороги отделялись довольно широкой полосой воды, а дно в этом месте – предупреждал Скаврон – было утыкано множеством кольев, и усеяно шипастыми ежами, валунами и всяческой прочей колюще – режущей и ноголомной дрянью.

Никто в замке не проявлял и признаков жизни. Кувалда поднял с земли внушительных размеров камень и, отправив его в бойницу надвратной башенки, сказал, вроде бы и особо не напрягаясь, но основательно и убедительно:

– Э-эй, засони! Хватит дрыхнуть, открывайте ворота.

Кричать он, конечно, не кричал, тем не менее, прозвучал его бас в окружающей тишине просто громообразно.

В амбразуре появилось заспанное лицо "бдительного стража".

– Кто это тут безобразит ни свет, ни заря? Вот я вас сейчас стрелой.

– Я тебе покажу стрелу, – заорала Манон срывающимся голосом. – Это так вы хозяйку встречаете? А ну, спускай мост и открывай ворота!

В башне явственно охнули, и тотчас над заводью поплыл заполошный звон колокола.

– Долго мне тебя дожидаться? – кричала Манон вне себя. – В яме сгною мерзавца!

В бойницах донжона замелькали всполохи огня, по замковой стене с шумом и криками побежали люди. "Вы что, сдурели? Госпожа мертва, Скар госпожу убил! " – надсаживаясь, орал кто-то, – Стреляйте в них, стреляйте!

– Я тебе покажу – Скар убил! – орал Скаврон, – дай мне до глотки твоей лживой добраться, падла. Спускайте мост!

Скаврон рванулся вперед, вскинул арбалет и всадил стрелу точнехонько в цепь, державшую на весу подъемный мост. Грянул оглушительный взрыв, и мост с грохотом обрушился вниз. Путь к воротам был свободен. "Эй, эй, Люкс, смотри" – вопил Нодь. Люкс оглянулся. По дороге к замку галопом летел верховой… Оле. Это был он, и это означало, что не удержался парень, все-таки, и полез в драку. Люк сунул Кувалде чертов кнут и отвел в сторону руку с зажатым в ней палашом.

– А ну-ка, быстренько, полосни меня по груди… что смотришь! Живее, черт!

– Ты с ума сошел! – ужаснулся Кувалда.

– Заряжай меня!

Кувалда ткнул кнутом в самую крупную костяную пластину на груди Люкса, зажмурился и нажал кнопку. Как и тогда, в Ахероне Люкса окутало странное мерцающее сияние, А подлетевший Оле на скаку соскочил с коня и кинулся к друзьям, размахивая палашом и вопя во все горло:

– Сопротивляются, сволочи?

И в этот момент из бойницы донжона вылетела стрела, скользнула по шлему Манон прямо над забралом – открытым! – и с визгом ушла в сторону.

Люкс подпрыгнул на месте. С его палаша сорвалась молния и с чудовищным грохотом ударила в заводь прямо впритирочку к надвратной башне. В башню из воды ударил столб огня, пара, грязи и камней. Люкс кинулся к Манон и сгреб ее в охапку.

– Ты цела?.. Ты не ранена?.. Ты цела?.. да не молчи ты, отвечай!

– Цела я, цела… вроде бы… отпусти меня, ты сам меня, скорее, сломаешь.

Люкс опустил на Манон забрало и повернулся к надвратной башне.

– Эй, вы, там. Открыть ворота и предоставить мне стрелявшего. Даю минуту. Не выполните – ворота вышибу, и всех до единого повешу на стенах замка.

И в этот миг позади него на землю повалился Оле. Скользнувшая по шлему Манон стрела торчала у него под левой ключицей.

В донжоне, в надвратной башне и на стенах слышались крики и лязг палашей, Впрочем, они тут же стихли, запорная решетка взвилась вверх, и ворота распахнулись, Путь в замок был свободен.

– Скаврон, идешь первым и смотри в оба, – скомандовал Люкс. – Потом Мадлен с Нодем. Нодь, я тебя умоляю, смотри там… Потом я понесу Оле. Парнишка очень плох, я его жизнь еле держу. А ты, Кувалда… где Кувалда?

– Поскакал к баррикаде, – отозвался Нодь. – Там какая-то дрымба летучая плюхнулась. Прямо по воздуху прилетела. Там бой идет!

– Вот… трах-тибидух и протуберанец мне в глотку! Стою, как… в раскорячку. И Кувалде надо б помочь, так тут Оле. Умрет парнишка. Ладно, надеюсь, Кувалда с Зернышком справятся. Нодь! Пошли туда кого-нибудь. Станет худо – пусть отходят к замку. Все в замок, и осторожнее там.

Однако за воротами их ожидала полная благодать и совершенное благолепие. Прямо посредине двора валялось несколько раскромсанных палашами тел, а чуть подальше корчился на земле связанный по рукам и ногам человек с белыми от ужаса глазами. Человек мычал что-то невнятное и дергал ногами, одна из которых была в ботфорте, а другая босая – видно, содрали, когда вязали.

Замковые кнехты вперемешку с челядью толпилась по обе стороны от надвратной башни. При появлении Манон все они повалились на колени – челядь с радостными воплями, кнехты с покаянным стенанием. На ногах остался один только кряжистый седоусый кнехт с шеей, наспех перевязанной окровавленной тряпкой – видно, ткнули сзади ножом. Седоусый хотел что-то сказать, но только скривился, пожал беспомощно плечами, тоже опустился на колени и положил под ноги Манон окровавленный палаш.

– Эй, кто-нибудь! Живо, в трапезную кипяток, вино, жаровню с углями, утюги и чистое полотно, – Манон явно понаторела в медицине за время путешествия и командовала с полным знанием дела. Челядь со всех ног кинулась исполнять приказанное.

Скаврон неприязненно ожег глазами седоусого.

– Оружие подбери, что ж ему, благородному, в пыли валяться? – пробурчал он. – После расскажешь, как дошел до жизни такой. Сейчас не до тебя.

Седоусый беспомощно пожал плечами, но с колен поднялся и палаш подобрал.

Манон медленно приблизилась к пленнику и нагнулась над ним, чуть ли не ткнувшись лицом в его перекошенную от страха физиономию, и все ее чувства явственно отражались на ее лице.

– Ну, слуга мой доверенный, честный, неподкупный, как жизнь течет с молодой женой? Ты, я слышала, уже себя сейчас так и называешь – пакатор Монпари?

У бедняги от ужаса закатились глаза.

– Госпожа… госпожа… – предостерегающе зачастил Скаврон, – Ты иди, госпожа, Посмотри, как там Оле, может, Люксу надо что-нибудь? Конечно, Люкс есть Люкс, но – мало ли. А с этим, с пакатором новоиспеченным и счастливым молодоженом мы тут сами разберемся. По-свойски.

Манон опомнилась, судорожно перевела дух и оглянулась на двери трапезной, в которые Люкс с Нодем как раз вносили неподвижное обмякшее тело Оле.

– Ладно, – сказала она. – Ты, наверное, прав. Только сперва вы его допросите. Пусть все расскажет в подробностях. И прилюдно. Записывать кого-нибудь посади. И свидетели чтобы после расписались.

Манон круто развернулась и пошла к трапезной.

– Госпожа… – сказал ей в спину седоусый. Манон остановилась и, не поворачиваясь, буркнула:

– Что тебе?

– Обо мне суди, как считаешь нужным. Что присудишь, то и приму безропотно. А у парней перед тобой вины нет. Мы думали… они думали ты мертвая. Вот перед Скаром мы все виновны до единого.

– Кому Скар, а кому Скаврон, – вскинулся кузнец.

– … Скавроном, – соглашаясь, кивнул седоусый. – Перед Скавроном есть наша вина. Большая. Поверили мы, что это он тебя убил. Очень уж все было убедительно представлено. Вот и сейчас тоже. Глядим – как же так? Вроде бы ты, но ведь ты мертвая? Нежить, что ли? Да еще и Скаврон с тобой, о котором нам было сказано, что его повесили. Вот когда эта сволочь в тебя из лука стрельнула, да еще в лицо твое незащищенное целясь, тогда у нас будто пелена с глаз свалилась. Тут уж мы… ребята взяли его с приспешниками в оборот. А уж как нам перед тобой, Скаврон, свой грех замолить – ума не приложим. Прости нам наши злые про тебя мысли и слова, если сможешь.

Манон, не отвечая, пошагала к донжону, а Скаврон посмотрел на седоусого исподлобья и пробурчал, ткнувши пальцем в сторону трапезной:

– Как говорится, Он простит. Он светлый и милостивый, кому и прощать, как не ему? Если бы не он, нас с госпожой уже в живых не было бы. А я обыкновенный человек. И крики ваши у меня забыть не получается. Все, что в яму мне кричали, помню, и что вслед вопили, когда уводили меня отсюда в цепях, тоже помню. А мысли мои бессильные там, на полюсах, бессонными ночами были такие: как же это они все так? Они же меня с детства нашего общего босоногого знают? Как они могли поверить, что я предатель и душегуб?

Скаврон махнул рукой и отвернулся, пряча заблестевшие глаза.

– Подымайте гада и волоките в донжон в оружейную палату. Пусть выбирает, сволочь, какой смертью умирать. Все туда идите, чернила несите, бумагу, чтобы все было честь по чести… А ты, сволочь, подскажи-ка мне быстренько, где она, женушка моя любящая? Что ж она так скромничает, на глаза супругу не показывается? Да, мужики, кляп-то у него из пасти выньте.

– Это не я! – завопил тот истошным голосом, как только рот его освободили от кляпа. – Не я! Это все она! Она меня подстрекала и запутала. И договоры-переговоры со злодеями вела она. Я ни при чем, я только исполнял. Она и меня, падла, кинула, в Вупперталь усвистала, и с тамошней какой-то шишкой запредельной, говорят, теперь живет в любовницах, а я… я… я не хотел…

Во двор галопом влетел Кувалда, кубарем слетел с гиппа и заорал:

– Скаврон! Бросай это дело, потом, все потом, где Манон?

– В трапезной. Там Люкс при Оле раненом, а она на подхвате, когда надо что-нибудь организовать. Ты что заполошный такой, будто привидение увидел?

– Если бы привидение. Помнишь, мы с Манон рассказывали тебе о нашем общем пронырливом друге?

– Генрике, что ли?

– Генрик не проныра. Проныра – это Лис. Так вот, прилетели сюда десятка два-три орденских монахов и кромешников, а командовала всей этой шоблой некая личность в рясе аббата.

– Этот… Лис? – ахнул Скаврон.

– Он, паскуда.

– А он тебя узнал? Хотя тебя не узнать невозможно. Ну и что с ним?

– Ушел, поганец. На летучке и ушел.

– А что с теми, как ты говоришь, с шоблой?

– Зернышко молодец. Он там из местных крестьян засаду устроил – любо-дорого. Как ударили с тыла по сволочам. Так, где, говоришь, Манон? В трапезной? Где это?

Скаврон повернулся к седоусому.

– Начинай допрос подонка, я сейчас приду. Все записывай по его словам. – Скаврон пнул пленника в бок. – Рассказывай все, как есть. И не виляй, вонючка. Я скоро вернусь. И если мне твои слова не понравятся – пеняй на себя. Не просто убью, в мешок с голодными крысами посажу.

4

В смутном свете ночника ее тело отливало перламутром и было не красивым даже, нет, а именно что роскошным. Да. Роскошным. Иначе и не назовешь.

Она лениво играла пальцами его правой руки, а потом потянула его ладонь вниз и возложила ее – именно возложила! – на себя, на свое тело, прижала ее к себе так, что пальцы провалились внутрь, во влажную и теплую глубину.

– Тебе будет меня недоставать, – сказала она тихо.

Фетмен молчал. Разговор назревал с самого Брандисова отъезда, разговор был неизбежен, он был, в общем-то, к нему готов, хотя и старался насколько возможно оттянуть.

– Говорят, принцесса Свена очень красива. И она девственница. Так что твоему Малышу предстоит искупаться в девичьей крови. Лестно?..

Фетмен молчал.

– Конечно, лестно, – она покивала головой. – Вы, мужики, относитесь к этому слишком уж серьезно, не то, что мы, женщины. Странно… я вот своего первого практически и не помню. Знаю только, что надоела мне уже тогда моя девственность горше горькой редьки. Была ночь, была луна и был стог сена на берегу Луары. Ночь я помню. И помню луну. Даже запах сена помню. А вот его толком не помню. Было ли мне хорошо? Наверное, было. Даже наверняка. Но я не помню крови. А ведь она должна была быть. И я должна была отмывать ее потом со своих ног, правильно? Я же специально привела его тогда к стогу именно на берегу реки. Понимала, что мне после всего вода понадобится.

Фетмен молчал.

– Сэр Брандис поехал ее встречать, правильно? От твоего имени. Он привезет ее сюда, и будет свадьба, и ты станешь королем Свенланда. И ты почему-то думаешь, что в той твоей новой жизни для меня не будет места. Правильно?

Фетмен молчал.

– Так вот. Это совсем не правильно, в смысле – неверно, потому что ты не понимаешь, кто ты есть для любой здешней женщины, любой! Во дворце ничего ни от кого не скроешь, тут все обо всех все знают. И все знают, что ты всегда расплачиваешься. Щедро. Ты не жлоб, ты не шаромыжник, и у тебя так не бывает, чтобы оказанная услуга не оплачивалась. И поэтому я твоя. Ты пойми, что я – вся твоя. От и до. Если уж мне посчастливилось под тебя пристроиться, так я хочу, чтобы тебе на мне было комфортнее, чем на любой другой. Сначала ты будешь наслаждаться молодой женой, которая девственница и все такое. Но! Вот то-то и оно, что но! Она прин-цес-са! Плевать ей на плотские радости мужика. И дело не только в том, что она никогда не примет тебя вот здесь и здесь, и никогда не выдоит тебя всего, до донышка, без остатка, как я. Для нее всегда будет западло, что ты не королевской крови, хоть ты и пришелец чуть ли не с самого имперского верха. Она будет витать в благородных эмпиреях, и до тела твоего снизойдет только ради размножения наследников. А я, и когда состарюсь, когда сама тебя уже и возбуждать не буду, все равно буду служить твоему Малышу. Я сама стану подкладывать под тебя девчонок, хоть бы и невинных, появись у тебя такая блажь. Сама же их обучу, как доставлять тебе удовольствие и наивысшую радость. Не надо тебе от меня отделываться и отсылать куда подальше. Ты наградишь, секунды не сомневаюсь, хоть бы и баронессой, но… Пойми, я человек разумный, место свое знаю и никакого беспокойства не причиню. Всякие попытки распустить язык буду пресекать самым жестоким образом, кем бы этот распускант языкатый ни оказался. Тот же Брандис мне и поможет, он тоже умный…

Шум за дверями раздался так внезапно, и показался он в ночной тиши настолько заполошным и оглушительным, что Фетмена на постели будто пружиной подбросило.

Перегнувшись через свою перепуганную красивофилейную подругу, он ухватил со стоявшего у изголовья кровати стула палаш и дагу – ай, да Брандис!.. не прошла даром, как видно, вся эта его фехтовально-дворцовая муштра – и, как был нагишом, спрыгнул с постели так, чтобы кровать с подругой оказались между ним и дверью. Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулся дежурный шаркун с факелом в одной и палашом в другой руке.

– Ваша милость! – верещал шаркун насмерть перепуганным голосом. – Тут серый аббат Изегрим и с ним еще какой-то, я его не знаю, но о-очень важный, и серого аббата тыркает, как муху. Они требуют Вас будить именем Советника и кричат! Я думаю, этот из пришельцев, ваша милость, уж больно такой!

Фетмен в сердцах швырнул обратно палаш и дагу. Перепуганная красавица, ойкнув, отскочила в самый край постели и, прикрываясь, потянула на себя одеяло.

– Зови, – буркнул Фетмен, потом, покосившись на красотку, крикнул уже дернувшемуся бежать шаркуну: – Стой! Эта подруга сейчас пойдет к себе. Отправь кого-нибудь проводить ее, а то нравы у нас здесь, во дворце, простые до безыскусности. Еще завалит кто-нибудь в темном уголочке, и хорошо еще, если один… Давай, давай, милая, хватай поскорее свой пеньюар с туфлями, за дверью оденешься… Да, огня мне сюда пришлите, темень – глаз выколи!

Вошедших – это были Ответственный секретарь Советника сэр Флай и аббат Изегрим – Фетмен встретил вполне себе одетым, оказывается, и этому он как-то незаметно для себя самого уже успел обучиться. Оглядевши обоих неприязненным взглядом, он буркнул:

– Садитесь, уважаемые. Да не гремите вы тут этими своими железками, снимите вы их с себя и положите, вон, хотя бы, на стол. Ну, и что там такое стряслось? Объект объявился у вас дома и вашу бабушку изнасиловал?

– Не хамите, сэр, – ледяным голосом сказал Флай и уселся на стул, демонстративно смахнув фетменовы железяки на пол небрежным движением руки. – Объект действительно объявился, и, похоже, этот умник и сволочь научный актуализатор оказался опять кругом правым и белым до полной пушистости. Во-первых, объект чуть ли не вовсе свободен от внешнего нашего влияния, и на всякие там научные клонфильтры он диареил. Во-вторых, из бластера шмаляет направо-налево именно сам объект… сам-сам, сомнения в этом теперь нет, и вот только не надо у меня спрашивать, где и у кого он этот бластер раздобыл.

– А в-третьих, у него с собою чуть ли не целая армия сподвижников, – пронзительным визгом ввинтился в размеренную речь Секретаря серый аббат, – в которой армии, кстати сказать, и викинги есть. Поневоле вспомнишь сэра Графенбергеровы слова, что…

– Прелестно-прелестно, – перебил его Фетмен самым противным гнусавым голосом, на который только оказался способен. – Почему же его, в таком случае, до сих пор не взяли? Или, когда этот вопрос будет задан его светлостью, в ответ он тоже услышит предложение не хамить?

– Перестаньте, сэр Фетмен, – устало отмахнулся Флай. – Положение чревато для нас всех, да-да, для Вас тоже, хотя непосредственно за Трассу Вы и не отвечаете. Сотрудничать нам надо, а не конфронтовать, хотя вот эту серую сволочь бестолковую, – он ткнул через плечо большим пальцем в сторону аббата Изегрима, – я бы охотно отправил не на Трассу, где он только и может, что изображать собою бледную немочь, а к биопам в кордегардию для милых плотских биопьих развлечений. Вот уж там-то он развернулся бы во все свои способности, причем раком!

– Вас бы на эту Трассу вместо меня, – окрысился серый, – вот и поглядел бы я.

– Может быть, вы и меня, все же, просветите насчет… что произошло, раз уж ввалились посреди ночи?

Флай скривился, как от зубной боли, и дернул подбородком в сторону аббата.

– Этот умник умудрился продиареить весь свой отряд до последнего серого, да вдобавок еще и добрый десяток боевых фантомов. Так что объект не только с Трассы не изъят, но на вооружении у него теперь помимо бластера еще и прорва иглометов.

– Сэр Наместник! Да, мы попали в засаду, но на разведку нам, как всегда, времени взять откуда? Кто мог ожидать, что объект умудрится собрать такие силы? Войдите в положение, мы несколько раз засекали беглецов с беспилотников внешнего наблюдения. Но флаттерами нам пользоваться не позволяют же-ж. Пока мы доберемся до места, беглецов уже и след простыл. Смывались, сволочи, да так ловко, что всякое новое обнаружение происходило в совершенно неожиданном месте. Господин секретарь Флай о сигнале с клонфильтра все время вспоминает, но мало поймать сигнал, надо понять, что это именно нужный сигнал. Вы знаете, сколько их, этих сигналов в эфире? Несмотря на запрещение? Да если и поймешь, что с того? Я же говорю, они на месте не сидят, сволочи. Мы перекрыли все возможные дороги, но все бестолку. Скорость нужна. Скорость.

– На этот раз серая сволочь права. А сэр Графенбергер на флаттеры для группы захвата своего единоличного согласия не дает. Требует коллегиального решения. "Братская могила" ему на таком приказе требуется в виде кучи наших согласующих подписей.

– Хозяин флаттер категорически не запрещал, – вмешался Фетмен. – Он только велел быть осторожнее и не навредить.

– Я-то это понимаю, – взвыл аббат, – да надо мною начальников сколько? И все нельзякают.

– Для Хозяина это оправданием не послужит.

– Я понимаю. Но что делать-то? Отследить объект я сумел. Я посадил человека следить за эфиром… этот научный актуализатор, я его знаю, он и на самом деле умный, сволочь. Помните, он говорил, что объект обязательно окажется там, где стреляют из бластера?

– Вот заладил, придурок чертов! – в сердцах рыкнул секретарь Флай. – Ты что, не слышал, как он это говорил? Он над нами издевался.

– Я, может быть, и придурок, а может быть и все наоборот, и придурок как раз не я. Актуализатор специально говорил так и провоцировал, чтобы его послали подальше. Чтобы когда все выйдет по его словам, оправдаться нам, трассовикам, было ой-как затруднительно. Он-то снова будет белый и пушистый, орать будет, я-мол, предупреждал! Я его знаю, как облупленного, и точно вам говорю, так и будет. Этот гад умен и хитер, и контакторы как-то ухитрился себе вживить, сволочь.

– В словах аббата есть резон, – задумчиво сказал Фетмен.

– Отследить объект мало. Даже перехватить, пока он смыться не успел, и то мало, как оказалось. Я и так с флаттером насвоевольничал. Без приказа. Своих людей с боевыми фантомами набил во флаттер, сколько влезло, и велел быть наготове в любую минуту. Вот и получилось, что мы были на месте через, можно сказать, считанные минуты после бластерного выстрела. Но нас оказалось мало. Мало! Объект нас ждал, перехитрил и подстроил ловушку. Может, он и стрелял-то нарочно, нас приманивал. Смотрите сюда.

Изегрим – даром, что глазастый лемур – довольно ловко опространствил участок карты: берег Луары у самой франконской границы. Посреди обширной заводи, можно сказать, почти озера, располагался франконский феодальный замок, к которому от берега шла длинная извилистая коса.

– Это замок Монпари, бывшее владение … в общем, одной пакаторши. Орден замок у нее изъял, а саму наладил на полюса, где она с объектом, по всей видимости, и снюхалась. Эта любвеобильная сучка всегда любила крепких мужиков… только не надо у меня спрашивать, откуда я все это знаю. Знаю, и все. Так вот. Объект притворился, что штурмует замок, и саданул из бластера в воду. Да-да, то-то и оно, что не в стену, не в ворота. В воду. Что ж ему замок своей сучары корежить? Мы купились и примчались вот сюда, – Изегрим ткнул пальцем в основание косы. – Однако косу от воды до воды объект перегородил здоровенной баррикадой. То есть, из корпускулярной пушки, да даже из бластера ее разнести в щепки раз плюнуть, но флаттер у нас – транспортная платформа, бластеров, как вы понимаете, как раз и нету, а от иглометов в таком деле никакого толку. Мы пошли на баррикаду штурмом, а объект и это все предусмотрел. Вот тут и тут в зарослях расположил засады, сволочь такая. Так что, когда мы на баррикаду насели, из засады нам в спину и ударили. А чтобы лишить нас огневой мощи, первым делом навалились на фантомов – иглометы-то у них. Подготовились, сволочи, – любо-дорого, знали заранее, с кем будут иметь дело. Никаких стрел, даже и иглометов. Всякие там палаши, луки с арбалетами – только против людей. А боевые фантомы они взяли в дубины, здоровенные такие, причем свежесрезанные трубчатые хвощи, которые для утяжеления с одного конца набиты песком. Взмахнуть такой дубиной пара пустяков, а удар у нее совершенно убойный, что характерно. С полным знанием дела били – поперек тела на уровне груди, фантома иначе и не возьмешь. Мы охнуть не успели, как лишились их всех до единого. А следом пришел и наш черед.

– Ну, ты-то, положим, вполне себе уцелел, – презрительно сморщился Флай.

– А Вы бы хотели, чтобы объект еще и флаттером разжился в дополнение к бластеру и иглометам?

– Флаттер вел пилот, а не ты.

– А кто бы пилоту отдал приказ улетать? Или Вы думаете, что он сам догадался бы? Ну-ну! Из засады объектовы мальчики к флаттеру уже скакали почище кенгуров! Прежде, чем пилот понял бы, что происходит, эти кенгуры уже и кишки его по веточкам развесили бы для провяливания. В засаде у объекта сидели такие обломы, что ваши имперские биопы отдыхают.

– Простите, я чего-то, видимо, не понял, – удивился Фетмен. – Какого черта, удравши оттуда, ты не поставил на уши всю безопасность и не организовал налет на этот замок?

Изегрим посмотрел на него настолько откровенно неуважительно, что Фетмен невольно поежился.

– Скажите, сэр, Вы то сами стали бы там сидеть и нашего налета дожидаться? Нет, сударь, Вы бы смылись из замка немедленно… да еще бы так все организовали, что ни у кого постороннего и сомнений не появилось бы, что Вы сидите в замке и владелицу оного пользуете, со всем возможным тщанием с нею кувыркаясь… каковое о себе представление он и старался нам впарить. Нашел дураков верить в такую чушь, я ее даже проверять не стану. Смылся он оттуда сразу после взятия замка, естественно. Смылся, как всегда смывался, в самую неожиданную сторону. Куда? А мне откуда знать, куда? Черт его знает, куда!

Фетмен обозлился, причем не столько тем, что его ткнули носом в очевидность, сколько тем, каким тоном это было сделано.

– Значит, кроме черта, этого не знает никто? Но, как я понимаю, на совещании его светлость распорядились, что знать это именно твое дело и есть. Именно твое дело есть разведка, наблюдение, отсечение объекта от… так сказать… окружающего окружения. Всякие люди из окружения объекта и прочие посторонние остальные лица есть твое дело. Брать объект должна капитан Брунгильда Чухонь, как человек в этом деле несравненно, так сказать, искушенный и, вообще, специалист. Ты же все время норовишь не глаз с объекта не спускать, а выпендриться, коммандос хренов недоделанный.

– Если бы я стал госпожу капитана дожидаться, то вы оба первые меня в землю по пояс вколотили бы и закопали, – язвительно ответил Изегрим. – Враг оказался сильнее, и я был разбит. Но сейчас я уже перебрасываю в тот район три центурии кнехтов ордена, да вот еще сэр Ответственный секретарь Флай обещает в мое распоряжение полсотни кромешников… простите, боевых фантомов. И, однако, я считаю, что этого недостаточно. Не за несколькими беглецами с полюсов нам теперь предстоит гоняться. Там теперь большой и прекрасно вооруженный отряд. Чтобы не дать объекту опять улизнуть – как только он отыщется, конечно – мне надо еще хотя бы две алы малиновых гвардейцев верхами и с запасными гиппами. В преследовании верхами, как и в рукопашной, малиновым цены нет.

– Черт вас побери! – заорал Фетмен в полный голос. – Я хочу, я перебрасываю, я выделил, мне надо! Тебе мало уже не один раз надранной задницы? Ты все эти силы, которые требуешь, хочешь запихнуть в один флаттер? Или, может, тебе целую эскадрилью выделить?

– Именно этого он и хочет, – ввернул секретарь Флай со всей возможной язвительностью, – а его и за прошлый провальный раз Графенбергер назначил в крайние и хочет скормить крысам.

– Где капитан Чухонь, я тебя спрашиваю? Это ее с ейными биопами надо во флаттеры сажать, а не тебя с твоими размазнями. Без нее ты все равно ни хрена путного не сделаешь.

– Капитан Чухонь умотала на полюса за своими багамутами. Здесь сейчас только примерно треть ее людей. Остальные все там. Если мы будем их дожидаться…

– Немедленно послать вдогонку флаттер. Мало одного – посылай сколько надо. Пусть забирают капитаншевых биопов, отловят по дороге саму капитана, если она еще до полюсов не дотрюхала… я не знаю, как отловят! Это не мое, это твое дело!.. и назад! Сюда! На все про все даю три дня! Если на третий день капитана с ее гоблинами здесь не будет, а вы до конца недели со своими загонщиками не найдете и не обложите объект, лучше бы тебе на свет не родиться вообще. И не думай, что буду тебя опять прикрывать от твоего Графенбергера, я еще сам ему тебя гнобить помогу! Службу внешнего наблюдения переподчинить капитанше! Флаттер передать в ее полное и безраздельное распоряжение! Все! Выполняйте!

– Вы, наверное, забыли, что Графенбергер требует коллективного решения, поскольку его светлость… – перебил его Флай, явно страхуясь.

– Да не дергайтесь Вы так, – презрительно прищурился сам себя не узнававший Фетмен. – Считайте, что распоряжение исходит от меня единолично. Приказ его светлостью отдавался, чтобы флаттер не повредил клонфильтр. Но, по вашим же собственным словам, объект уже давно полностью самоуправляем. А это означает, что клонфильтр давным-давно уже накрылся к той самой матери, что и не удивительно, раз идиоты-силовики допустили, что в руки объекта попал бластер, и он из этого бластера шмаляет теперь почем зря направо и налево. Да и вообще, победителей не судят… как учит нас именно его светлость.

– Малиновых я получу или нет? – угрюмо спросил Изегрим.

– Считай, что уже получил. Обратись к Брандису… ах, черт!.. Брандиса нет в Вуппертале… ну, кто там его замещает, к тому и обратись, скажи, что я велел. Отловите объект, парализующих игл не жалеть, и имейте в виду, что сопротивляемость объекта яду может оказаться самой, так сказать… вот именно! И немедленно, вы слышите, немедленно высылайте флаттер за Брунгильдой. Если кто и способен взять объект, так это только она. Если бы вы лично знали человека, с которого сделан этот клон, как я его знаю, вы бы мне тут все покои обдиареили с пола до потолка, его даже яд рибартоновских скрыплов не брал… что вы тут торчите, черт вас раздери! Расселись, понимаете ли! Почему вы еще здесь?

Оба посещанта испарились из покоев сэра Наместника с похвальной и вполне-себе объяснимой скоростью.

Фетмен, отдуваясь, подошел к бару, налил себе целый фужер крепчайшего дринка и вылакал его единым духом.

Какие идиоты! – сказал он себе. – Если бы не гонялись за объектом с таким усердием, он, небось, сам давным-давно явился бы в Вупперталь и сам же себя тутошним яйцеголовым на операционный стол уложил.

Он снова налил фужер дринка и опрокинул в себя, как воду, даже не почувствовав ни крепости, ни вкуса. Что за приказы он тут наотдавал! Как бы не пришлось теперь за них… Эх, жаль, что наладил отсюда свою красивофилейную подстилку. Невелика барыня, переждала бы за дверью, ни хрена с нею не случилось бы, а вот ее филейчики сейчас пришлись бы очень кстати для приведения в чувство всей его, Фетмена, так сказать, внутренней разбудораженности.

Фетмен сунул пустой бокал обратно в бар и полез в постель.

Неужели я и в самом деле ошибся? – думал он. – Может, прав Стасик Ховрин, и не противиться надо было однокашнику своему суперменистому, а вовсе даже и наоборот? Но ведь с другой-то стороны была Империя, вся ее мощь, вся сила? Госссподи, да ведь разве я что? Я хотел, как лучше. Мне же, как тут говорят, до факела, кому служить. Ты приказывай, я буду выполнять со всем усердием. Этим Гнездовым птенчикам легко чистоплюйствовать при ихнем хозяине. Они, что же, всерьез думают, что всем вокруг нравится подличать? Что все мы тут законченные мерзавцы и негодяи? Отнюдь! Мы просто делаем, как нас заставляют. Мы делаем, что от нас ждут. Мы подчиняемся системе. Или обстоятельствам. Иные даже воруют, чтобы просто не быть белыми воронами. А уж что касается добрых дел… их и сейчас делают многие, заметьте, несмотря на насмешки и нахлобучки, а ведь, в принципе, это иногда и самому добродию может так аукнуться, что… Вот и получается, что для кого-то ты негодяй, а кто и поминает тебя исключительно добрыми словами. Поведение людей внизу определяют находящиеся на самом верху, понятно вам, идиоты? Ты сделай так, чтобы мне быть сволочью было нецелесообразно, я и не буду. Охотно. Люди всегда стараются оправдывать ожидания тех, от кого зависят… Ах, ну кто же, кто мог ожидать, что этот слюнтяй и чистоплюй с тетушкой своей придурочной может оказаться так необоримо силен? Что делать-то, госссподи?

Сна не было ни в одном глазу. До утра было еще далеко.

5

Известие о том, что замок и власть над округой госпоже вернул не кто-нибудь, а сам Светлый, облетел окрестности с пугающей быстротой. Поверили в это известие все без исключения и безоговорочно, не только и не столько потому, что Он мог извергать из себя молнии – убивать все горазды! – вот воскрешение мертвых, это совсем другое дело. А что Он сделал с юным степняком, иначе, чем воскрешением, и не назовешь.

Когда под стенами замка Люкс схватил раненного викинга на руки, то сразу же понял, что рана его очень тяжела и, может быть, даже смертельна. Он прижал Оле к груди и… вдруг будто бы протек в него, слился с ним. Люкс воспринимал тело юноши как свое собственное и знал – откуда, черт побери? – что и как надо делать, чтобы удержать в нем жизнь и залечить рану. Первым делом, чтобы Оле не умер от болевого шока, Люкс замкнул на себя все его страдания, всю боль, судорожно перехватил управление жизненно важными функциями и, поскольку клеточные процессы в живых организмах полностью автономны, лихорадочно искал – и нашел! – способ запустить регенерацию поврежденных тканей.

Связь с раненным нельзя было прекращать ни на минуту даже после того, как рана полностью затянулась. В нем все время возникали и тут же начинали лавинообразно разрастаться всяческие изменения и искажения, то и дело грозя перейти в состояние, несовместимое с жизнью. И их надо было вовремя отловить. И купировать. И убрать причину. Люкс вынужден был не только забыть о каком бы то ни было отдыхе, он вообще не мог позволить себе расслабиться ни на минуту… а тут еще боль – своя боль, в позвоночнике, и боль от Оле, которая везде вообще.

Проводить несколько суток подряд без сна было для Люкса, в общем-то, делом привычным, правда, сейчас дополнительным грузом давила на него ответственность за чужую жизнь. К счастью, юный викинг обладал крепким закаленным организмом, так что к концу второго дня всем стало ясно, что жизнь его была уже вне опасности. А на третий день рана практически зарубцевалась, и неугомонный Оле попытался подняться с постели – впрочем, неудачно, крови им было потеряно слишком много, и слаб он был как новорожденный котенок.

Напряжение, так долго не отпускавшее Люкса, к вечеру второго дня несколько ослабло. К этому времени он практически полностью вернул Оле управление телом, оставив за собою только контроль. Люкс даже позволил себе немного вздремнуть. А когда проснулся, то с тревожным недоумением и растерянностью почувствовал в себе странную пустоту, дискомфорт какой-то странный, причем чувство это было отчетливо связано с Манон. Привычно покопавшись в себе, он обнаружил отсутствие того душевного контакта, что возник между ними еще там, на полюсах, и не разрывался до сих пор ни на единую секунду. Если раньше что-то ставило его в тупик, он тут же обращался за советом к друзьям, причем в человеческих взаимоотношениях он больше всего доверял именно Манон, мужчины казались ему в этом смысле не то чтобы более примитивными, но более прямолинейными, что ли. Конечно, у него всегда была возможность завладеть сознанием окружающих, но за время путешествия он твердо усвоил, что они воспринимают это крайне болезненно. Так что теперь это стало табу, причем настолько жесткое, что ему требовалось сделать над собою нешуточное усилие, чтобы начать копаться в человеческом мозгу, даже когда его об этом просили. Люкс интуитивно чувствовал, что важен не только сам факт изменений в нюансах их взаимоотношений с Манон, но и – пожалуй, даже в большей степени – те выводы, которые так и норовили лезть ему в голову. Однако беспомощная растерянность не могла завладеть Люксом надолго. Момент истины был не за горами.

Пока Люкс бессонно и бессменно дежурил у постели раненного, друзья тоже не теряли времени даром.

Манон придирчиво ревизовала хозяйство, вся была в делах и заботах. К Люксу она не то, чтобы охладела, нет, вовсе нет. Просто с тех пор, как Манон почувствовала в себе зарождение новой жизни, все ее внимание, все чувства понемногу переориентировались с внешнего мира внутрь себя, концентрируясь вокруг будущего ребенка. Талия ее – теперь, без доспехов это было уже вполне отчетливо видно – заметно округлилась. Изменения, происходившие с нею, были столь разительны, что не видеть их умудрялся, разве что, только сам Люкс. Взятие замка привело к появлению у нее обширного круга собственных забот, которые и были только ее заботами, и в которых ее друзьям не было места. Но главным в ее жизни был теперь ребенок. Так что выглядела Манон отстраненной не столько от Люкса или друзей, сколько от всего остального мира. Даже ходила теперь, чуть склонив голову к левому плечу, как бы вслушиваясь в нечто, происходящее внутри нее. Скаврон понимающе кивал головой, Нодь ужасался, Кувалда с тревогой косился на пока еще ничего не понимающего Люкса, у которого – что делать! – не было простого житейского человеческого опыта.

Скаврон занимался расследованиями всей цепи преступлений, приведших госпожу на полюса, причем весьма в этих расследованиях преуспел. Все расследования были им проводимы с полным соблюдением законов и всяческих процессуальных тонкостей, для чего он то и дело бегал за консультациями к Люксу, оказавшемуся – к собственному несказанному удивлению – тончайшим знатоком местной юриспруденции.

Нодь и Джон тоже вымотались до последней крайности. На все эти дни они получили в полное и безраздельное распоряжение замковую кузницу со всем ее персоналом. Так что Нодь сумел в полной мере оценить профессионализм Джона Ячменное Зерно и проникся к нему даже некоторым уважением. Плодами их коллективных стараний стали два полных комплекта костяных доспехов, один из которых предназначался Оле, а второй самому Джону, после боя на баррикаде по единодушной просьбе друзей тоже посвященному Люксом в рыцари Света.

Кувалда, во главе замковых кнехтов и окрестных крестьян занимавшийся укреплениями замка – друзьям в ближайшие дни предстояло покинуть его, и следовало обеспечить Манон максимально возможную безопасность – вначале выгадывал любую свободную минуту, чтобы забежать в кузницу размяться с молотом и полюбоваться работой настоящих мастеров. Однако когда Кувалда понял, куда ветер дует во взаимоотношениях Манон и Люкса, и чем этот "ветродуй" может для Люкса обернуться, то стал держаться, по возможности, к нему поближе, чтобы оказаться рядом в нужную минуту.

Момент истины для Люкса наступил как раз на третий день, когда стало окончательно ясно, что за Оле можно было уже не волноваться, и его полное выздоровление есть только вопрос времени.

Несмотря на всеобщую занятость и усталость, перемену в Люксе все почувствовали практически одновременно. Люкс выглядел подавленным, задумчивым и все время молчал. Нодь с Джоном попробовали увлечь его кузнечными делами, под предлогом "для посоветоваться" затащили в кузницу. Люкс обвел ее отсутствующим взглядом, рассеянно похвалил новые доспехи и ушел, ища одиночества. Однако у дверей кузницы его уже дожидался Кувалда, которому "надо было – кровь из носа! – посоветоваться насчет установки на стенах баллист и катапульт".

Друзья совершенно достоверно знали, что с момента взятия замка Люкс с Манон ни разу не оставались наедине. Хорошо, что хотя бы головная боль у него практически прекратилась, да и провалы в памяти последнее время если и случались, то не такие глубокие и стойкие, как прежде. В этом смысле он, конечно, уже не зависел от Манон, от ее коленей, ее рук, но весь тот мир, что с трудом выстроился вокруг него за время их совместной одиссеи, рухнул в одночасье. "Вчера" у него не было, и когда вдребезги разлетелось его "сегодня", он не мог найти себе даже той опоры, что черпают люди в прошлом, проецируя его на будущее.

На развалинах его мира, так сказать, "поверх всего", для будущего оставалась только агрессивное и навязчивое стремление в Вупперталь, причем сила этого стремления на фоне расставания с Манон начала его самого несколько удивлять и даже озадачивать.

Кувалда, то и дело оказывавшийся рядом, прицокивал языком, шумно восхищался то одной, то другой из сновавших по замку особей женского пола, стараясь обратить на них внимание друга. Но – думал Люкс – глаза у друга были не соответствующие словам, настороженные были глаза и острые, не лезть же к нему в душу, не враг, и так видно, что старается ради пользы его, Люкса… как эту самую пользу понимает.

Главное дело, из-за которого пришлось сделать такой большой крюк, было сделано, и – полагал Люкс – можно было двигаться дальше. Вот только Скаврон куда-то подевался, и у кого ты про него не спроси, все отговариваются незнанием… глазки прячут… Конспираторы!

Скаврон появился в замке к ужину несколько бледным и устало – пресыщенным. Бездарно изображая крайнюю озабоченность, на все вопросы – чего бы они ни касались – отвечал однообразно и большей частью невпопад, что злодей и подлец своей благодетельницы и госпожи мерзавец ключник пропал бесследно.

– Нашлись, ох, нашлись люди, что сумели его схоронить… никаких следов, хоть обыщись! – орал он на весь замок, и при этом явно старался усесться за столом как можно дальше от Люкса.

Кувалда с Нодем переглянулись так выразительно, что даже незнакомому с сутью проблемы Джону Ячменное Зерно все тут же стало ясно. Скаврон обмер, косясь на Люкса, однако же, пронесло – Люкс сидел, глубоко задумавшись, и застольные разговоры не слушал.

Уходить решено было утром. А ночью, вопреки всеобщим ожиданиям, Манон к Люксу не пришла.

Наутро перед друзьями предстал совсем другой, незнакомый им Люкс. Он осунулся, заметно посуровел, лоб его пересекли две резкие вертикальные морщины.

Не терпящим возражения голосом он заявил, что оставляет в замке с Манон для охраны двух рыцарей Света – Оле, который, будучи раненным, ехать все равно не может, и Джона вместе с его парнями.

– Раз уж назвались моими рыцарями, – пресек он попытки возражений, – выполняйте приказания. Ты, – сказал он, ткнувши пальцем в Джона, – будешь комендантом Монпари и отвечаешь передо мной за безопасность замка, его обитателей и, прежде всего, Манон. – Люкс сделал внушительную паузу и повернулся к Оле. – Теперь ты. Тебя я назначаю личным телохранителем Манон на все время беременности.

– Хранитель чрева, – пробормотал себе под нос Скаврон. Люкс пристально посмотрел на него долгим взглядом, потом одобрительно кивнул головой, соглашаясь.

– Да. Именно так – хранитель чрева. А когда она родит, будешь дядькой малыша, его тенью и телохранителем. Такова моя воля, и менять ее никто не вправе… даже Манон.

– И о Манон не забывай, – снова встрял Скаврон. – Чтобы все ее желания, высказанные и невысказанные…

Кувалда резко ткнул его локтем в бок, и Скаврон, поперхнувшись, умолк. Люкс снова посмотрел на него все тем же пристальным долгим взглядом, потом покивал головой … скорее, собственным мыслям, чем словам кузнеца, и сказал тихо:

– Пора, друзья. По коням.

И когда уже все усаживались по седлам, разбирали вьючных гиппов и выстраивались в походный порядок, Кувалда нагнулся к уху Манон.

– Будь, пожалуйста, осторожнее. Даже если ты права, а я ошибаюсь, и этот самый Изегрим с Лисом разные люди, но нападением на баррикаду командовал точно Лис. Не ненормальный же я, в самом деле! Я его узнал. И он меня тоже узнал, я думаю, потому и слинял вовремя, не стал дождаться, пока мы этот его отряд разнесем в мелкие дребезги. Ах, жалко, Зернышко его не заметил. Душевно тебя прошу, не доверяй ни Лису, ни его посланцам. И если он к тебе заявится под любой личиной, пусть на него незаметно Зернышко посмотрит. Лиса он не знает, зато дважды видел Изегрима, а я что хочешь готов поставить об заклад, что это один и тот же человек.

6

Рекс появился на людях совершенно внезапно, как буря, смерч, торнадо какое-нибудь. Чуть ли не сбив с ног оказавшуюся у него на дороге Лину Флери и, не узнавая бывшую секретаршу своего бывшего шефа, он рявкнул своим оглушительным басом:

– Где она?

– Э… ах, ну да… – сказала несколько растерявшаяся Лина. – Госпожа Дуна увезла ее на Райну. Все-таки у них там есть опыт работы с клонами, пусть и не человеческими. Надо блокировать неконтролируемые изменения. Серж велел добыть в Империи оборудование для глубокой гибернации, хоть бы для этого пришлось разорить любую имперскую лабораторию. Шульц со своими парнями этим занимаются, но когда еще они его привезут? А если гибернации не сделать, из нее через пару недель ничего, кроме олигофрена не получится. Не обрекать же несчастную на такую жестокую судьбу, она, в известном смысле, сестра…

Рекс шумно перевел дыхание, покивал головой и пристально взглянул в лицо собеседнице. В глазах его промелькнуло узнавание.

– Лина? Вы здесь? С нами?

– Доктор Сальм… – Лина в свою очередь посмотрела на него не менее пристально, – Вальтер тоже здесь. Мне кажется, Вы в курсе, так сказать, "тончайших нюансов" наших с ним взаимоотношений. Вальтер уже занимается организацией на Азере научного центра вроде Корпуса пространщиков. Вы вообще удивитесь, Рекс, сколько наших с Вами бывших коллег по Корпусу сюда уже перекочевали.

– Что там такое с Шульцем? Что за оборудование его парни… Вы ведь имеете в виду спецназ, правильно?.. так вот, что за оборудование для клона они должны привезти и откуда?

– Что за оборудование, этого я Вам в деталях объяснить не сумею, это к Сержу, пожалуйста, а еще лучше к госпоже Советнику райанского Совета. Я только знаю, что при его помощи в мозгу клона пресекаются всякие нежелательные процессы. Чтобы это оборудование добыть, Шульц ушел в налет на ту лабораторию Координатора на Терре, что занимается массовым производством клонов. А наводку сделал Спирос. Вот у кого разведка – обзавидуешься. Целыми кланами, говорят, работают. И даже не в одном поколении. Потомственные шпионы, можно сказать. А уж пролезли просто всюду. Вот только как терряне посмотрят на Шульцевы художества? Они народ самолюбивый и заносчивый, а оборудование мало добыть, его еще надо и доставить.

– Благодарю на добром слове, – церемонно раскланялся неслышно подобравшийся к собеседникам Спирос. – Здравствуйте, ваше величество. А за реакцию террян можете особо не беспокоиться. Их планета за военными, курирует ее комитет начальников штабов, где сэра Координатора по делам колоний не особо жалуют. Скорее уж наоборот. Налет, по моим сведениям, Шульцу удался, не волнуйтесь. Нет, террянские власти о-очень сочувствуют лабораторному руководству, и личному эмиссару Координатора по делам колоний госпоже Эни Боди тоже выражают сокрушенное сочувствие, еще бы, появись леди Боди на Терре со своей инспекционной поездкой самую малость пораньше… Словом, сплошное "ай-яй-яй! " и "да кто же это все вытворяет?! " Но вот предпринимать что-нибудь против налетчиков терряне не спешат.

– Я с утра не видел Кулакоффа, – сказал Рекс. – Он на Селене? Аннигилятор запускает?

Лина переглянулась со Спиросом и смущенно хмыкнула.

– Дело в том, что Серж тоже на Райне. Там страшное дело, Рекс. Девочке под ногти вживили паучьи ядовитые железы, Вы в курсе. Но дело в том, что вживили небрежно. Пока ею управлял фант, все было более или менее в порядке. Но теперь по телу пошла интоксикация, надо немедленно принимать меры. Иначе она просто погибнет. Нет-нет, Эли одной без Сержа с этой проблемой не справиться.

– Серж мог бы поручить близнецам провести пробный пуск. Или они тоже умотали на Райну?

– Почему умотали? – делано обиделась Лина. – Что значит "умотали"? Видели бы Вы компьютер, в котором сидел управляющий девочкой фант! Это нечто! Совершенно потрясающая вещь! Во-первых, надо проанализировать его устройство, а на Райне, оказывается, чем-то подобным занимаются, их госпожу Советника от Науки чуть кондрашка не хватила, когда она этот комп увидела. А во-вторых, Василий хочет попробовать все-таки с управлявшим девочкой фантом с райанской помощью повозиться, хоть он и самоуничтожился. Фант много чего знает, что и нам бы знать не мешало. Хотя, конечно, шансы на удачу невелики. Совсем, можно сказать, нету шансов.

И без того еще не вполне успокоившийся Рекс снова начал закипать.

– Значит, и эти тоже там, причем оба?

– Но, ваше величество, – вмешался Спирос, – справедливости ради я должен Вам напомнить, что близнецы есть некое неразрывное двуединство. Если Василий – мозг, то вся энергия этого, двуединства весь его, так сказать, "исполнительный механизм" есть Алексей. Что они могут поодиночке? Друг без друга это есть всего лишь два чуть ли не пустых места… ладно-ладно, согласен, тут я немного увлекся. Но зато вместе это уж точно нечто!

Рекс пожевал губами, вздохнул и сказал:

– Об остальных, я так понимаю, и спрашивать бессмысленно, где все они, черт возьми, находятся. Это я, пожалуй, и сам сейчас увижу.

Рекс сделал шаг в сторону от своих собеседников, раздался легкий хлопок, отчетливо пахнуло озоном, и он исчез.

…Когда впоследствии, уже отошедши от шока, Рекс устроил всем жесточайший разнос за "полностью заброшенные дела", никто и слова возражения пикнуть не посмел, хотя справедливым этот разнос считать было никак нельзя… как, впрочем, и несправедливым тоже.

Исключением стала только старая Лайза, которая для такого случая даже отвлеклась от своих цветов.

– Рекс, – заявила она своим прежним, чугунным голосом, который присутствующие уже успели основательно позабыть, – ты не прав! Какие такие дела ты тут нашел заброшенными? Айно со своими на месте, так что с безопасностью все, что надо, делается. Стратег этот самый, которого он посадил у себя на оперативно-разведывательный отдел, очень умный мальчик, просто золото. Конечно, ему не хватает знаний и опыта, но это дело наживное. Да и господин Спирос обещал помочь со стажировкой и все такое. И еще я тебе хочу сказать, тут тебе сейчас наверняка на мозги начнут капать, но Стратег совершенно прав, что посадил себе замом по всяким научным заумностям парня, которого зовут Отнюдьнет. Пусть всякие идиоты называют его идиотом, потому что идиот не он, а вовсе даже наоборот, они сами. У него не замасленные глаза, оригинальное мышление и наплевательское отношение к авторитетам, что в таком деле, как я понимаю, самое оно. – Спирос энергично и предельно одобрительно закивал головой. – А если Отнюдьнет что-то там в игломете даже и потерял, так его дело не с иглометом бегать, а думать идеи. Вон у меня фалисамприсы рибартоновские отказывались цвести. Специалисты с контакторами на полфизиономии, извините, все уши мне прожужжали про микробных козявок и вирусов, и про невозможность их травить. А он пришел, походил вокруг, похекал, помекал, потыкался со своими научностями, да и заявил, что не хватает моим цветам какой-то соли с таким названием, что язык сломаешь выговаривать. Принес, посыпал… подите-ка, поглядите теперь, они и на самом Рибартоне так не цветут. Но я отвлеклась. Это я всего лишь к тому, что никуда не годятся руководители, которых если на месте нет, то и все дела тут же стопорятся и встают. Вот ты, Рекс, друзей своих по стенке размазываешь, а это напрасно и несправедливо. И у Сережи на Селене тоже все в порядке… насколько это вообще возможно. Во всяком случае, аннигилятор практически готов к пробному запуску, это даже мне известно. Когда запуск, Лина?.. На той неделе?.. Вот видишь, а ты его готов, так сказать, и в хвост и в гриву. Проблема скрыплов тоже почти решена, мальчики генерала Жарко стараются. Доктор Сальм в Северном шахтоквартале уже институт свой начал обустраивать. Да о чем мы тут говорим? У нас есть только два вопроса, требующих незамедлительного решения и твоего, Рекс, личного вмешательства.

Рекс, меривший нервными неровными шагами кабинет, резко остановился и глубоко вздохнул. Он хотел что-то сказать, но Лайза не позволила себя перебить.

– Да, Рекс, да, – продолжала она с прежней чугунностью в голосе. – Именно так. Речь идет о судьбе двух девочек. Сурии Бюллер и ее клона. Вот о чем мы сейчас должны говорить и думать. И ни о чем другом.

– У меня только что был контакт с Шульцем, – сказал Айно. – Ланс раздобыл какое-то корыто. На него уже погрузили добытое оборудование. Завтра к полудню, самое позднее – к вечеру, оборудование будет доставлено на Райну. Госпожу Советника мы уже предупредили. Она заверила, что все будет тип-топ. Тебя и Лину райане ждут у себя послезавтра с утра.

– Что значит – "раздобыли какое-то корыто"? – угрюмо осведомился Рекс. – Я надеюсь, обошлось без пиратства? Предупреждаю…

– За кого ты нас принимаешь? – обидчиво, хотя и не без некоторой доли смущения в голосе, сказал Айно. – Сначала ребята на корыте помогать отказались наотрез. У нас, мол, контракт, и все такое. Но как только узнали, кому требуется помощь, согласились с жизнерадостным визгом и всяческими энтузиациями. Бесплатно, говорят, не сможем, не хозяева, но и доходы на вас делать не будем. Вы, говорят, нам только расходы оправдайте… я не к тому, что парням платить не надо. Заплатим, естественно, как положено. Это я просто к вопросу о пиратстве.

Рекс хмуро оглядел Айно и Спироса.

– Что-то вы, друзья мои, темните, – сказал он, наконец. – Одно дело лабораторию разгромить, Шульц у нас по этому делу большой знаток и мастер, но совсем другое провести демонтаж оборудования. А погрузка его на это, как вы выражаетесь, "корыто"? Так я вам и поверил, что терряне допустили несанкционированную посадку спускаемых модулей на свою территорию, да еще вне космопортов? Выкладывайте-ка все начистоту, не сердите меня.

– А мы все и выложили, и именно начистоту, – пожал плечами Айно. – На кой черт сдались Шульцевым парням спускаемые модули? Они захватили с собой силовую конверторную установку со списанного звездолета. Без систем управления и энергетических усилителей это вполне транспортабельная вещь. Энергии в лаборатории навалом, а точность конвертирования для этого мероприятия Шульцу ни к чему, не в спускаемые же модули грузить? Оборудование сняли и просто вышвырнули в пространство, куда глаза глядят. Ну а определить, на каких орбитах вокруг Терры оно болтается, да после и загрузить в нанятое корыто – это дело техники. Я, конечно, волновался, как оно это в итоге получится, но раз сэр Спирос говорит, что все прекрасно… Вот только, к сожалению, это всего лишь половина дела, да еще и не самая трудная.

– Рекс, – сказала до сих пор угрюмо молчавшая Лиза. – Ты только не подумай, что я лезу не в свое дело. Но все, что касается Сурии, забота не только твоя, в конце концов. И даже не только Бюллеров. Многие здесь ее знали и любили. Вон хоть маму Лайзу возьми. Всем давно ясно, что девочка в лапах у этой сволочи Координатора. Должны же мы что-то предпринять, чтобы ее найти и освободить? И опыт какой-никакой уже есть.

Рекс побледнел и сжал кулаки.

– Держи себя в руках, пожалуйста, – тихонько сказал Кулакофф. – Я и сам в первую минуту тут истерику закатил, орал "раздавлю, сволочь!.. по стенке размажу! "

– Кого? – хмуро сказал Рекс.

– Вот именно! Этот покалеченный искусственный интеллект? Одно утешает, теперь мы знаем, что Сурия жива. Жива, Рекс, и это главное. И мы ее обязательно освободим. Надо только узнать, где ее держат. Но тут сэр Спирос обещал помочь с разведкой.

– Одна, беспомощная, отчаявшаяся, во власти рехнувшегося виртуального маньяка, а я тут только развожу руками. Нельзя было ее тогда отпускать одну. Я же ее просто бросил на произвол судьбы, видел ведь, что охотится кто-то именно за ней. Я, только я виноват в том, что произошло. – Рекс с трудом справился с волнением и продолжал уже несколько более спокойным голосом. – Я совсем не мстительный человек, но по отношению к этой сволочи… Схватка с ним предстоит насмерть. Жесточайшая. Ни богом, ни чертом вселенной ему не быть. И я его не просто вытру из сетевой памяти. Я этой сволочи такое устрою, что старый добрый ад с его чертями покажутся милым добрым детским садиком. Если ты, Сережа, откажешься мне помочь – сам справлюсь.

– Обижаешь, – вскинулся Кулакофф. – Мы с Лизой, как только поняли, что происходит, прониклись такими же чувствами и… есть идеи, одним словом, и мы в этом направлении давно работаем, а теперь и доктор Сальм подключился. Ты сам только потом не пойди на попятную. А то ты у нас такой, слишком правильный. Ты до сих пор про око за око понятия не имеешь, а вещь это, знаешь ли, сладостная.

– И вот что еще, – голос Лайзы как-то странно хрустнул и прямо посреди фразы стал внезапно хриплым, ломким и очень-очень тихим. – Только, чур, никому не обижаться, ладно, друзья? Я попрошу сейчас всех удалиться, кроме Лизы, Сережи и Черного Барона, потому что речь у нас тут с Рексом пойдет о вещах запредельно интимных. О таких вещах, о которых… в общем, чтобы хладнокровие сохранить, так это вряд ли. Эмоции будут хлестать через край, я знаю, что говорю. Еще раз простите, друзья.

Как у всех перечисленных, так и у большинства лично не поименованных физиономии были насупленные и возмутительно понимающие. Вопросов – ни лишних, ни не лишних – никто не задавал, уходили молча, старательно избегая встречаться друг с другом взглядами. Похоже, чуть ли не для всех присутствующих тема предстоящего совещания особого секрета не представляла.

– Не думаю, чтобы она согласилась, – сказал Кулакофф, как только за последним из уходящих закрылся дверной портал.

– А почему бы ей и не согласиться? – Лиза пожала плечами и с вызовом оглядела остальных.

Рекс с силой тер лицо обеими руками, выражение на нем имея самое мучительное.

– Ты, что это?.. не согласен?.. – набросилась на него Лиза.

– За счастье счел бы, – с трудом выговорил Рекс, – если бы смог.

– С мамой Лайзой все ясно, а ты что думаешь, Айно?

– Это было бы идеальным решением проблемы, – среди всех присутствующих Черному Барону единственному удавалось сохранить хладнокровие. – Но, боюсь, что Рекс прав.

– В чем таком он прав? – голос Лайзы вдруг снова обрел всю свою чугунность. – В чем эта его правота заключается, если он вообще ничего не сказал?

– Он боится, что она не согласится, – пожал плечами Айно.

– Этого мы все боимся. На нее надо насесть! Всем! Скопом! Ее надо заставить, в конце концов. Это тело просто создано для Калерии, и она должна быть в него инсталлирована. Ты меня слышишь, Рекс? А ну, вытаскивай ее в фантом-контакт сию же минуту!

– Да, – с редкостным единодушием взревели все остальные, – тащи ее сюда!

– А что меня тащить? – перекрывая общий шум, раздался вдруг язвительно спокойный голос Старой Дамы. – Я и так тут.

Старая Дама появилась из-за фантоматора, неспешно подошла к столу и чинно уселась на первый же попавшийся свободный стул. В кабинете стояла гробовая тишина.

– Вы думали, что если я сижу в компьютере, как подсанационная в санатории, то я ваши штучки в реальном мире по вашим же компьютерным следам в мире виртуальном уж и отследить не в состоянии? Тем более что старнет ничем другим, кроме этого на редкость дурацкого покушения, и заниматься не желает? Вы всерьез полагаете, что можете застать меня врасплох? Я вас всех вижу насквозь. Ну, ладно, эти вечные недоросли еще куда ни шло! Что с них взять, с детей-переростков, почему-то вообразивших, что способны без присмотра старших заниматься взрослыми делами? То, что их всех посетила подобная дурацкая идея, я еще как-то могу понять. Но Вы-то, Сережа, Вы? Вы умный, серьезный, а-абсолютно здравомыслящий человек. Вы тоже вообразили, что я позволю инсталлировать себя в тело любовницы собственного племянника?

Произнося эту длинную тираду, Старая Дама понемногу распаляла и накручивала себя. К концу монолога, малейшую попытку прервать его она встречала столь яростным взглядом, что у пытавшегося тут же пропадало всякое желание вообще открывать рот.

– Тетя! – взревел Рекс.

– Молчи, безответственный, инфантильный, безмозглый идиот! Да как тебе даже мысль такая в голову могла прийти? Чтобы я при каждой встрече с тобой тут же и вспоминала, что твои чертовы лапы обшарили каждый уголок на этом теперь уже моем теле? Что ты… ты…. Извращенец! Все вы тут чертовы извращенцы, если думаете, что я способна сделать это тело своим.

– Что ты несешь! Что за дурь, бред и несусветность! – орал, в свою очередь, Рекс. – Голову включи! Мозги! Какое отношение я имею к этому телу?

– Ты с ним спал!

– С кем я спал? С кем? Боже мой, нет, вы только послушайте, что она несет! Разве это Сурия? Это вовсе не Сурия. Это совершенно другое тело. В том смысле, о котором ты говоришь, оно к Сурие не имеет ни малейшего отношения. Это ее сестра… может быть, еще куда ни шло. Я ни разу в жизни не дотрагивался ни до одного атома, составляющего это тело, понятно тебе?

Старая Дама несколько растерялась. Взглянуть на проблему под таким углом зрения ей до сих пор не приходило в голову. Впрочем, ей тут же пришел на ум один, вроде бы, бесспорный довод.

– Но генетически-то, генетически! Это тело повторяет тело твоей любов… Сурии в мельчайших подробностях и деталях.

– Ну, ты и сказанула, а еще умный человек! – вздохнула старая Лайза. – А я-то еще всегда глядела на тебя снизу вверх. И что тогда такое, по-твоему, однояйцевые близнецы? Тебя послушать, так у них одно тело на двоих?

– Калерия, – Кулакофф значительно поднял кверху палец. – Если честно, когда мне впервые пришла в голову идея, что этот клон может стать идеальным решением Вашей проблемы, я предвидел возможность такого развития… э… разговора. В этой связи, я бы хотел напомнить Вам одно обстоятельство. Вы по крови не Азерски, правильно? Вы урожденная Старкофф. Но и старкоффской крови в Вас всего лишь половина, и та по мужской линии. А вот к какому роду принадлежала Ваша мама? По женской линии Вы – Бюллер!

Все присутствующие дружно взревели.

– Каждый из здесь присутствующих, и те, прежде всего, кто занимается у нас здесь сейчас проблемой кардинального избавления человечества от смерти, неоднократно заявляли, что первым человеком, излечением которого мы займемся, будете Вы. Тело принадлежит Вам по праву, именно как генетически ближайшему родственнику… это чувствуется даже интуитивно. Что мы знаем о глубинной совместимости человеческого тела и инсталлируемого в него фанта? Да ни-че-го мы не знаем! Проблема, благодаря этому балбесу моему другу и Вашему племяннику, захватила человечество врасплох. С одной стороны, теоретически, исходя из наших сегодняшних знаний, вроде бы, мы можем использовать любой клон, но с другой стороны и ежу ясно, что лучше всего генетически родственный.

Лиза хотела было что-то сказать, но энергичный Кулакоффский пинок под столом заставил ее захлопнуть рот и только тихо шипеть от боли сквозь зубы что-то неодобрительное в его, Кулакоффский адрес.

– Вы могли бы выразиться яснее? – пробурчала Старая Дама сварливо. – А то все как-то туманно у Вас.

– Ясно же, что наши знания ограничены не только сейчас, мы еще очень-очень долго кучу всякого-разного об этом деле знать не будем. А ведь воскрешенные нами люди должны жить полнокровной жизнью. Они потомство должны оставлять, черт побери! Вы представляете себе, какую это ответственность накладывает на нас и на них? Одно дело, когда деваться некуда, и совсем другое, когда имеется клон, выращенный на генетическом материале оригинала. И вот еще что Вам следует иметь в виду. Когда еще мы научимся делать клоны? А уж клоны такого качества, как имеющийся сейчас в нашем распоряжении клон Сурии, мы и вообще научимся делать еще ой-как не скоро…

– Я подожду, – с нажимом ввернула Старая Дама.

– Так вот, Лера, дорогая, я тебя уверяю, я тебе даже клянусь, что ожидание это окажется ненужной и бестолковой, я бы даже сказал, преступной тратой времени. Потому что нам все равно придется обращаться к Бюллерам за генетическим материалом. К той же Сурие, черт побери, к тому времени, когда мы научимся делать такие клоны, мы ее уж точно отыщем. Или Вы окажетесь настолько щепетильны, что откажетесь от генетического материала, взятого у супруги своего племянника?

Старая Дама растерялась, сидела, приоткрыв рот, и только хлопала глазами. И тогда Рекс, закрепляя достигнутое, заявил голосом непререкаемой чугунности.

– Вот что, тетя. Я долго терпел, и больше терпеть не намерен. Ты лучше соглашайся добровольно, потому что я все равно тебя в этот клон инсталлирую. Я ни за что не допущу, чтобы самые для меня дорогие люди… – и тут же охнул, получивши под столом по ноге основательный Кулакоффский пинок.

Глава пятая

1

Люкс скакал, бросив поводья, и ни на что вокруг себя внимания не обращал, а если Кувалда приставал к нему с разговорами уж особенно настырно, принимался что-то бормотать не по делу и невпопад. Кувалда, однако же, не отставал, наседал с такой настойчивостью, что сам себе становился противен до последней крайности, да что же делать? Выводить надо было друга из жуткого состояния, в котором тот находился, и отвлечь от мыслей о Манон. Вот он и старался, терзал Люкса вопросами, приставал, тормошил, ни на минуту не оставляя в покое… и так при этом становился сам себе противен, что, кажется, рожу бы собственную разбил своими же пудовыми кулачищами.

Наконец, Люкс не выдержал.

– Откуда мне это знать? Отвечаю: нет. Я этого не знаю. Почему я не пробовал раздобыть нужные знания в Арле или Туре? Во-первых, считал знания и университет тождественными понятиями… наверное. А во-вторых, я до самого последнего времени не мог удержать в голове даже те знания, которые в ней откуда-то всплывали… Нелогично?.. Ну, дорогой мой логик, ты мило устроился. С одной стороны, ты, вроде бы, как трезвый материалист и естественник, а не схоласт-теолог, не считаешь меня богом – творцом этого мира. И, следовательно, не считаешь ответственным за все безобразия, которые тут творятся … за что тебе нижайший мой поклон и огромное спасибо, благодетелю. А с другой…

– Но творец и не может быть за них ответственным. Если допустить, что акт творения имел место… ну, допустим, не перебивай меня, допустим в качестве рабочей гипотезы… творец просто обязан был наделить человека свободной волей. Иначе из него получился бы не венец творения, а никчемная марионетка. А что есть свободная воля человека, как не поле борьбы добра и зла, если он волен поступать, верить, думать, как ему заблагорассудится?

– Вот! – заорал Люкс. – Именно это я и имею в виду в своем "во-вторых! " Ты, материалист и атеист, ученый, именно ты превратил легенды, факты, которые пока – подчеркиваю, пока! – не имеют объяснения, и всяческий прочий несусветный вздор в такую стройную систему, что еще немного – и я сам, кажется, готов буду в нее поверить. Будь ты жулик-идеолог, который хочет на чужой вере пожировать, я бы тебя еще понял.

– Ты опять не прав. То есть, ты, конечно, прав в том, что создатели всяких идеологических и религиозных систем, в большинстве своем слишком умные люди, чтобы просто верить в собственную конъюнктурную риторику. Оно и понятно: они, как тут Нодь недавно выразился, могут знать, не знать, или находиться в любой точке убежденности между этими двумя понятиями, но верить?.. кому?.. чему?.. с какой стати? А вот насчет их мотивов, тут все не так уж и однозначно. Я убежден, что далеко не все, даже не большинство из них откровенные жулики. Их среда есть тоже поле приложения сил добра и зла. Что есть вера с этой точки зрения, ты не задумывался? Вера есть самый простой, самый доступный способ встать на сторону добра для любого человека, пусть даже не слишком умного и образованного. Это факт! Я с большим уважением отношусь к искренне и глубоко верующим людям. Среди них есть грешники, но нет негодяев. Они всегда на стороне добра.

– Пока не появится какой-нибудь идеолог-ловкач, да и не назовет добро скверной, а зло благом. Поменяет, так сказать, местами плюсы с минусами. Бывали прецеденты, сам ты и рассказывал.

– А мы-то на что, дорогой? Мы-то на что! Мы ему, подонку, так поменяем, что небо с овчинку покажется! Ах, дорогой мой Люкс! Ты тут меня в мыслители производишь, а я, следует признаться, далеко не соответствую. Вот в студиозные годы был у меня приятель, звали его Генрик. Вот он – да, это был мыслитель. Пропал куда-то парень. А жаль. Его бы сейчас нам сюда в теоретики.

Путь друзей лежал к знаменитому Турскому тракту, соединявшему Вупперталь с Туром, а знаменит тракт был тем, что являлся, по общему мнению всех темнян, лучшей дорогой планеты. Дорога, соединявшая Тур с Арлем – со столицей собственной страны! – в подметки турскому тракту на Гегемонат не годилась. Турень была самым богатым департаментом Франконата, а потому отличалась стойкой склонностью к сепаратизму, каковой во все времена поощрялся и поддерживался властями Гегемоната, не оставлявшими надежду как-нибудь наложить на него лапу. Намерения эти для туренцев тайны не составляли, но гегемонатские заигрывания с собой они принимали весьма охотно, постоянно используя в качестве, то туза в рукаве, то разменной монеты в своих – очень непростых – взаимоотношениях с Арлем. Во всяком случае, во всех вооруженных конфликтах между Вупперталем и Арлем Турень умудрялась держаться особняком. Бароны и пакаторы Турени, если и не переходили открыто на сторону врага – лапа Гегемонов была ничуть не легче, а, пожалуй, даже и потяжелее, чем у Франконов – но воевали эти самые туренские бароны и пакаторы из рук вон своеобразно… что Гегемонатом, естественно, учитывалось и поощрялось. Даже во время последней "субконтинентальной" войны, когда против экспансии Гегемоната объединились не только Франконат со Свенландом и прочей континентальной мелочью, но даже далекая Чина прислала свой флот им на помощь, так вот тогда при рейде на Марсалу гегемонатская конница проделала крюк чуть ли не в сотню лье, только чтобы не вытоптать виноградники Турени.

В мирное время отношения Гегемоната к туренцам было, тем более, подчеркнуто дружеским. Туренские торговцы, кстати сказать, пользовались в Гегемонате всяческими льготами и привилегиями. А дорога на Тур была самой широкой, самой удобной, самой ровной, прочной и самой прямой среди всех прочих дорог Гегемоната и, следовательно, всей планеты. Четверть века назад Гегемонат при восторженной поддержке Турени широко разрекламировал грандиозный проект, тут же названный всеми газетами планеты "стройкой века". Строители Гегемоната и Турени при широкой финансовой поддержке аж самого Гегемона приступили к сооружению грандиозной дороги по типу столичного Швебебана. Вагоны и рельсы для нее изготавливались не только в самом Гегемонате, но и в свенском Гетеборге. Рельсов, правда, в отличие от Швебебана, было два, и устанавливались они не на столбах, а укладывались поверх мореных бревен прямо на земле. Вагоны при этом должны были не подвешиваться, а просто ехать колесами прямо по рельсам, как по дороге из железа. В сравнении со Швебебаном это имело существенные преимущества. Паровая машина могла быть использована много более тяжелая и мощная, чем у городского Швебебана, и могла тащить за собой целый десяток вагонов, а не парочку, как в городе. Впрочем, рельсы удалось дотянуть только до Минхена. Потом по непонятной причине строительство было сначала заморожено, а после и вообще свернуто. По слухам, это было как-то связано с пришельцами, которые, вроде бы, решительно пресекли баловство темнянских высоколобых с паром, порохом и перегонкой нафты.

Все эти сведения поспешил вывалить на друзей Кувалда, который, оправдывая их мнение о себе, как человеке образованном, бывшем школяре и даже – поднимай выше – студиозусе "вечном", считал своим долгом изо всех сил претворять в жизнь столь ненавидимый любыми теологами лозунг – "Знания – в народ! " Народом в этом случае был, строго говоря, не столько Скаврон и, тем более, бывалый Нодь, а опять замкнувшийся в угрюмом молчании Люкс.

Дорога здесь сильно отклонилась от Луары, по всей видимости, пересекая по хорде очередную излучину великой реки. Шла она по типичному для здешних мест вековому бору, петляя меж неохватными соснами. Устраивать засаду в таком месте было бы довольно затруднительно, да и не ждали путешественники засады, полагая себя оторвавшимися от погони. Тем более что искали преследователи большой хорошо вооруженный отряд, а не просто четверку верховых.

Дорога была чуть ли не пустынна. Осень. Время уборки урожая. Всем окрестным жителям не до поездок, знаете ли. С одной стороны это было хорошо, а вот с другой, может быть, и не очень. Заметна их четверка на дороге была бы в любом случае, но сейчас она просто бросалась в глаза, а кое-какой народец навстречу-таки попадался.

Вид у друзей, и в самом деле, был колоритный. Ехали, не снимая доспехов – еще и потому, что костяные доспехи каким-то образом умудрялись корректировать температуру: в жару в них было прохладно, в холод тепло. Скаврон с Нодем, обсудили этот удивительный факт и, игнорируя скепсис Кувалды, пришли к единодушному выводу, что это, безусловно, постарался Люкс, хотя, если его об этом прямо спросить, он, конечно же, ни за что не признается и будет все отрицать.

– Да, может, это у него все вообще невольно получается, – говорил Скаврон, глядя на скептика с осудительностью. – Появись у него такая идея… что значит – откуда?.. из того самого твоего мира идей, вот откуда, там, небось, идей этих навалом, куда ни плюнь… так вот, стоит у него такой идее появиться, как она для нашего всеобщего блага тут же и материализуется. Он и сам, может быть, про это ничего и сообразить-то не успеет, потому что подсознание…

– Нахватались умных слов, обормоты, – хмыкал Кувалда, впрочем, не без одобрительности.

– С кем поведешься, – не без язвительности парировал Нодь.

Запасливый Скаврон еще перед отправлением в путь раздал всем красивые двойные плащи щегольского франконского кроя. Похожие носят во франконских гвардейских кирасирских легионах, чтобы не продувало их благолепия господ гвардейцев в непогоду и на хорошем аллюре. Шлемов на голове друзья, естественно, не имели. Держали их, как и было принято в кавалерии при походе, на специальной подставке у задней луки седла, так что плащи сзади у всех четверых имели характерный горб, очень даже много о чем говорящий понятливому человеку. Редкие встречные спешили ломать шапки да уступать дорогу, опасливо кланяясь. Так что если на них и впрямь кто-нибудь охотился, хоть бы и этот пресловутый сумеречный Изегрим, след он должен был взять очень быстро. На сохранность тайны передвижения надеяться не приходилось.

Кувалда снова попытался разговорить Люкса, но все усилия его были тщетны. Надо было что-то придумывать – и срочно! – да вот в голову лезла все больше какая-то чепуха. Лучше всего было бы заполучить попутчицу покрасивее, в меру веселую, в меру кокетливую… но где ж ее взять, такую? Кувалда искоса смотрел на Люкса, и в который раз поражался той разительной перемене, что на глазах происходила с другом.

Люкс давно уже не был тем прежним простодушным существом, с которым они бежали когда-то из снежной пустыни. Однако перемена, случившаяся с ним за одну только последнюю ночь в замке, приводила друзей в изумление. Люкс стал неузнаваем. Куда только подевалась эта его ребячливая трогательная детскость? Совсем еще недавно широко распахнутые, чуточку наивные глаза, готовые радостно удивляться всему на свете, сузились, стали жестче, пронзительней, сам он как-то сразу заматерел, и при одном взгляде на это посуровевшее лицо любому человеку тут же и становилось ясно, как дважды два, что ходить возле него следовало осторожно – можно ушибиться.

Перемены были резкие и – если объективно – то, вроде бы, к лучшему, думали друзья.

Вот только женщины… Тут их мнения разошлись.

Его теперешнее отношение к женщинам поначалу очень огорчало Скаврона. Люкс, конечно же, мучился и переживал, но все это имело какой-то не вполне ясный Скаврону оттенок. Вот если бы он терзался от ревности, или там… и все такое… Скаврону было бы его жалко – что да, то да – но ведь он уже следующим вечером кувыркался на сеновале с симпатичной крестьяночкой. Как-то это было все… м-да!

– Ну, ты и дубина! – сердито выговаривал другу Кувалда. – Нет бы радоваться за мужика, что он прошлое в себе задавил.

– Сам ты дурак и оглобля стоеросовая! – отругивался Скаврон. – Задавил! Ничего он не задавил, глаза протри, а вот что в первый же вечер первую же встречную симпатяшку на сеновале завалил ногами кверху, это как-то для госпожи даже оскорбительно, хоть она об этом и не знает.

– Она первая его оттолкнула, – возражал Кувалда. – Ты забыл? Даже проститься наедине не захотела и ночью к нему не пришла. Это, по-твоему, как? Она мне добрый товарищ и в доску своя, но честно скажу – это было не слишком-то красиво.

– Она женщина, она в своем праве.

– А он мужик и, значит, тоже в своем.

Скаврон с Нодем вели на чембурах кроме заводных коней еще и пару вьючных гиппов.

Еще перед отъездом из Монпари, увидав, что Скаврон старательно нагружает на рабочих гиппов захваченные у кромешников иглометы и пакеты с костью, Кувалда поинтересовался у кузнеца, на кой черт он это делает? По игломету каждый из них себе взял, благо Люкс научил ими пользоваться, с доспехами теперь тоже, вроде бы, все в порядке. Скаврон попытался сначала отмолчаться, потом отшутиться, но, припертый к стенке – Кувалда не отставал – вынужден был сказать, что к их отряду еще предстоит примкнуть, по крайней мере, шести бойцам.

– Тебе что, память отшибло? – сердился кузнец, – Сколько светлому богу полагается иметь рыцарей света?.. Как это не знаешь? А вот я думаю, что двенадцать… почему-почему… потому! И всем нужен костяной доспех и оружие. Кто об этом позаботится?

И вот теперь это его предвидение, похоже, начало сбываться.

За очередным поворотом дороги на пути отряда оказалась пара весьма занятных личностей, кои личности шляпы с голов, естественно, сдернули, но вот дорогу уступать не спешили.

Личности были предельно колоритные. Один из встречных более всего был похож на циркового кота, вставшего на задние лапы перед головоломным трюком. Вторая личность представляла собой самое совершенное воплощение кумира всех подростков планеты циркового человека – гору.

Скаврон с Нодем, не замедляя хода, продолжали двигаться вперед, все так же мирно меж собою беседуя… правда, у Скаврона в руке уже оказался арбалет, недвусмысленно направленный в сторону парочки, а Нодь, оказывается, поигрывал в правой руке метательным ножом.

Оба встречных дружно сдвинулись к обочине, почтительно поклонились Люксу, и повернулись к Кувалде, а человек – гора еще и прогудел гулким басом, ухвативши Кувалдиного гиппа под уздцы:

– Эй, Молоток, ты меня не узнаешь, или как?

– Руки-то прими, – увещевающе сказал Кувалда. – Отшибу. И я давно уже не Молоток, Громила. Я Кувалда.

– Наслышан. Но и меня давно уже не зовут Громила, – сказал Человек-Гора, послушно выпуская из рук узду. – Меня зовут Маунтин.

– То есть, гора? Рад за тебя, даже если это гора дерьма. Поехали, Люкс.

– Эй, эй, – заорал им вслед Маунтин. – Стойте! Стойте, вам говорят! На тракте засада! Вас там ждут, черт возьми, стойте!

2

– Я согласен думать вместе с тобой, – сказал Генрик, весело покрутивши головой, – но не вместо тебя. Впрочем, если хочешь, я могу Виддера подключить к этой проблеме.

– Нет-нет, – испуганно воскликнула девушка и нервно облизала губы. – То есть, я имею в виду, что у Карла и своих дел выше головы. Я… я сама еще подумаю. У меня есть кое-какие соображения по поводу функций ментальности. Посмотрите сюда, шеф…

Вскочив с места, она обежала стол и, встав позади него, чуть ли не повисла на его плечах, обдав его мускусным ароматом духов и разогретого чуть вспотевшего женского тела.

– Вот, обратите внимание, шеф, – чуть помедлив, она навалилась грудью на его правое предплечье, тыча пальчиком в лежащую перед ним на столе диаграмму, – видите, что тут происходит? Виддер со своими считает, что это случайная флуктуация, но мы-то у себя в отделе уже видели нечто подобное, правда, объяснить не сумели. Идиотизм какой-то, прямо как в телетаксерный сериал попала про искусственный интеллект, который сделали яйцеголовые идиоты.

Девочка была способная, и по этому случаю заносило ее иногда не туда, куда следовало бы… как, к примеру, с этим самым искусственным интеллектом. Вот и приходилось со всей возможной деликатностью пинками разворачивать в нужном направлении. Точнее, отворачивать от ненужных. Девочка всерьез претендовала на место шефа второго аналитического отдела и рыла землю, пытаясь занять его всеми возможными путями, как праведными, так и неправедными. Поскольку рожица у нее была очень даже ничего, да и в остальных частях организма присутствовал весь стандартный набор округлоупругих элементов, неправедным путям она вполне-себе готова была отдать предпочтение, по крайней мере, по отношению к Генрику. Он, может быть, и пошел бы ей навстречу – Жанет была чудесна, но находилась по ту сторону лабораторной охраны, эта же была постоянно под рукой. И он уложил бы девочку в кроватку, не удержался бы, не втиснись между ними проклятый искусственный интеллект, который – просто, хоть прекращай теоретические разработки к той самой бабушке, на самом деле – взял моду вылезать из всякой сколько-нибудь серьезной теоретической работы. Всех людей, которые при этом начинали вести чреватые оргвыводами разговоры, Генрик старался убирать от теоретических работ подальше. Ну, а если это не получалось, как, например, случае красули из второго теоретичекого, приходилось дистанцироваться от нее самой.

– Ну-ну, – сказал Генрик, героически задавив в себе желание запустить обе свои жадные волосатые лапы туда, за отвороты халата в ароматную парную теплоту, – нам Виддер без надобности? Нам самой в звезды охота? Лавры шоу-герл покоя не дают?

– Ну, что Вы, шеф!.. – охотно захихикала красотка, описывая своими округлостями такие замысловатые траектории, что Жюль Антуан Лиссажу со своими фигурами мог бы смело отправляться на отдых. – Как можно, шеф!.. Не надо нам Карлуши, блеять мы и сами умеем, я пойду думать, шеф…

Избавившись от сотрудницы, совершенно разбитый и умученный пыткой общения с этим аппетитным, но – увы! – пока что недоступным ломтем роскошной женской плоти, Генрик побрел к себе. Идти наружу было совершенно бессмысленно, в Вуппертале стояла глубокая ночь, так что и Жанет была сейчас тоже абсолютно недосягаема.

Коридоры были пустынны. В собственно лабораторных работах наступило относительное затишье. Сотрудники, свободные от дежурств в группах "быстрого реагирования", спешили воспользоваться относительной свободой и, едва успев покинуть румы лабораторий, заполняли рестораны, кафе, дансингбары и прочие места общения планетных имперцев… из которых мест – изо всех, практически без исключения – доносилось все то же, изрядно успевшее поднадоесть:

Трусики, ах пуси – пусики,

Ах, мои трусики!

Я вам

снять не дам,

Хам!

Коридоры были пустынны, да и то сказать, кого в здравом уме и твердой памяти понесет по своей воле и без крайней надобности в места обитания небожителей? Контрольная система энергоснабжения, отвечающая за освещение, уже привыкла к маршрутам его передвижений – свет предупредительно зажигался именно и только в тех коридорах, в какие ему предстояло свернуть. Соседние коридоры оставались неосвещенными. За последнюю пару недель система не ошиблась ни разу… что характерно!

Ему нравилось идти по пустым коридорам. Шаги его, как казалось ему самому, были четки, ровны, размеренны, властны. Громкими были его шаги, громким было и сопровождавшее их эхо. И когда попавшийся ему на дороге уборщик-кибердинер впервые не только не кинулся "приводить его в порядок на предмет обеспыливания и чистки", как раньше, но, напротив того, испуганной мышью метнулся в первый попавшийся боковой коридор… да!.. он испытал гордость! Радость он испытал и счастье! Не понятно? А если подумать? За начальство он был признан теперь – безоговорочно и навсегда – не только всяческими яйцеголовыми своими подчиненными или гоблинами охраны – "быдлом", по понятию высокого начальствующего руководства – но аж самою управленческой кибернетической системою. А это дорогого стоит, уважаемые сэры и сэруньи, поскольку приказов таких системе никто не отдает, и позиционирует людей она вполне-себе самостоятельно, исходя из проходящих через нее всяческого рода сведений, документов и прочих официозностей… Впрочем, – хихикнул он про себя, – из соображений "культуркорректности" он должен был бы поменять в своем выражении местами слова: не уважаемые сэры и сэруньи, а уважаемые сэруньи и сэры!

Он повернул в последний коридор перед собственным "предбанником" и… замер на месте. Все его приподнятое настроение исчезло быстрее, чем исчезает одежда на лаборантке в минуту, удобную для быстрого и энергичного отдыха в приятной компании посреди рабочего дня.

В вестибюле горел свет. Его ждали.

Кто бы это мог быть?

То, что свет горел, вовсе не означало, что у ожидантов были честные и приятные для него, Генрика, намерения. Просто Генрик, прогнозируя у посещантов намерения всякие, заранее и очень тщательно покопался в компьютере, так что выключение света теперь было делом хлопотным и завозючим, поскольку требовало знания соответствующего пароля, а предупрежденный, как известно, вооружен.

Впрочем, как раз с оружием дело обстояло из рук вон плохо. Не было у него никакого оружия, кроме собственных рук. Конечно, в бытность свою в Столице на стажировке у Кулакоффа он имел хороших учителей рукопашного боя в подпольных школах, да и практику прошел неплохую в разного рода злачных местах, но… вот то-то и оно, что "но"! Если что, так ждут его профессионалы, а от них, когда они на работе, ножками не отмашешься. Говорил же себе, что надо оборудовать в разных местах тайники с оружием, да все как-то недосуг.

Впрочем, одернул себя Генрик, это уже шиза какая-то. Если и ждет его кто-то в таком роде, то это вряд ли серьезные имперские специалисты. Скорее это местная туземная самодеятельность, так что – побарахтаемся. Он приосанился и преувеличенно спокойным и ровным шагом направился дальше, внутренне готовый к развитию событий по любому сценарию.

То, что Генрик увидел у себя в спальном руме, привело его чуть ли не в шоковое состояние. На койке с "Дневником пакатора" в изящных лапках вольготно развалилась Жанет собственной своей безалаберной персоной.

Кровь бросилась Генрику в голову. Долго сдерживаемое напряжение вдруг вылилось в редкое для него состояние неконтролируемой ярости.

– Ты?! – взревел он. – Как ты умудрилась сюда пролезть, чертовка? Не понимаешь, чем рискуешь? Жить надоело? Выпорю!

Жанет, как пружиной подброшенная, уселась на постели и, глядя на него круглыми от изумления глазами, сказала неожиданно мужским смутно знакомым голосом:

– Вот это да! Ну, ты, это… ты даешь, Генрик.

Генрик шлепнулся на стул и помотал головой, разгоняя застилающую глаза кровавую пелену.

– Фантом… – пробурчал он, едва очухавшись, и понимающе кивнул самому себе.

– Естественно, – весело согласилась "посещантка".

– Чей?.. Хотя, что это я? Ваша светлость – сэр Советник от Теологии, разумеется, и голос свой Вы фантому сохранили, чтобы я Вас сразу же узнал.

Советник от Теологии в свою очередь уважительно проделал головой соответствующие манипуляции.

– Преклоняюсь. Должен признать, что испытываю к тебе настоящее уважение. К твоему мозгу, я имею в виду. К способностям и возможностям. Как ты думаешь, почему и зачем я тут у тебя лично появился? Не догадываешься?

– Не догадываюсь. Знаю. И зачем знаю, и почему, и что Вас к этому подтолкнуло… нет-нет, неправда, вот тут не знаю, тут Вы правы, тут догадываюсь.

Фантом-Советник снова уважительно покачал головой.

– Вот еще что я про тебя хотел бы себе предварительно уяснить, – сказал он, явно сразу же беря крысу за клыки. – Думаю, что мне ответ известен, но хотел бы, все-таки, тебя послушать. Скажи мне, сам-то ты дальше наверх, случаем, не рвешься? Скажем, в Советники?

– Боже меня упаси! – ужаснулся Генрик.

– Так я и думал. Ты всегда был для этого слишком умен. Ах, если бы я сам в свое время оказался так же сообразителен… м-да. Ладно. Поздно пить минералку, когда почки уже отвалились.

Генрик хмыкнул.

– Ну и что ты имеешь в виду насчет "подтолкнуло"? – спросил Теолог.

– На Азере провал… – интонации в голосе Генрика были, скорее, утвердительные, чем вопросительные. Теолог помедлил и кивнул.

– Да. Сокрушительный.

– По обоим подпроектам?

Теолог снова помедлил.

– Значит, ты знал, что снайпер предназначен вовсе не твоей подопечной?

Генрик криво ухмыльнулся и пожал плечами.

– Он тоже был моим подопечным. Но девочку жаль. Я успел к ней привязаться.

– Снайпера, кстати сказать, она и пришила, – с отвращением скривился Теолог. – Дконспиририровали, идиоты. Сами себя мордуем. А Гольденцвикс дурак, и это все о нем. Куда он лез? Азерски однажды уже дал ему по зубам, так нет, кретин рвался к реваншу, вот и допрыгался. И нечего на меня искоса… коситься. Да, послал его именно я. А иначе Гольденцвиксы сочли бы, что я намеренно не дал этому балбесу шанса реабилитироваться. И, значит, стал бы я враг для всего их рода до конца времен. А они сейчас в империи расплодились, как крысы. Куда ни плюнь, угодишь в золотую задницу, и единственное, чего мне не хватает в преддверии ожидаемых событий, посадить себе на шею этих вонючек. Они, конечно, нувориши и дураки, и интриги у них дурацкие, но ведь если их больше, чем клопов в гидропонной ячейке, давить устанешь. А тут – зачистили дурака, так ведь не я. Пусть теперь с этой координаторовой сучкой бодаются, если духу хватит.

Каждое его движение, да и вообще, вся манера поведения была чисто мужской, и это в сочетании со знакомым в мельчайших деталях и подробностях женским телом сбивало Генрика с толку и лишало всяческой способности соображать. Советник был совсем не тот человек, с кем допустимы подобные вольности, так что абстрагироваться от разных там "внешностей" и брать себя в руки следовало немедленно и предельно энергично.

– Координатор рвет и мечет. Там, – Теолог ткнул пальцем в потолок, – с ног сбились в поисках козла отпущения. Будь готов. Тебя еще не трясли?

Генрик изобразил на физиономии предельную степень возмущения.

– Я оборался, когда ее у меня забирали. Умолял, можно сказать, чтобы подождали хоть немного. Хоть бы несколько дней, но у них же будто шило в заднице! А у меня как раз дело пошло, наметился резкий сдвиг в степени соответствия объекта прототипу. Закрепить надо было этот процесс. Так нет же, кто бы меня слушал? Я вообще не понимаю, на кой черт тебе иметь классных специалистов, если ты, все равно, их не слушаешь?

– Орать мало. – Теолог пожал плечами. – В нашей системе это не поможет. Надо было писать.

– Я и писал. И докладную написал в инстанции, и инструкцию для Гольденцвикса, что ему необходимо делать, чтобы не заморозить в объекте развитие. Вот только, боюсь, он ею не воспользовался, раз все с треском провалилось.

– Ага… ага… и копии сохранились?

– И у меня, и в архиве Гольденцвикса, и в канцелярии Ответственного секретаря… повсюду, одним словом. Боюсь, что и в Вашей канцелярии они есть.

– Ну, что же. Тогда понятно, почему тут у тебя такая тишь и гладь. Ладно. Но твой Хозяин тебя все равно ротирует при первой возможности. Это понимаешь?

Генрик задумчиво пожал плечами.

– А что мне ты нужен, причем надолго?.. похоже, даже навсегда?

Генрик снова пожал плечами.

– А вот это напрасно. Я не такой чванливый надутый индюк, как твой хозяин. К тому же, я, в отличие от него, не страдаю комплексами, хотя именно он есть натуральная земная красотка, а я шелудивый горожанин, и все должно было бы быть наоборот. Я тебе объясню, и почему ты мне нужен, и зачем. Похоже, ты самый талантливый и умный яйцеголовый в Империи, какого мы с ним оба знаем… ну-ну, не скромничай так фальшиво, тебе это не идет. Так вот, в моих глазах ум есть твой первый плюс, а в его – главный минус. Ему с бубонной крысой целоваться проще, чем признать, что есть на свете люди умнее, чем он. Второе. Это я способен принять, как данность, что ты не стремишься в сферы, а он – никогда! Теоретически-то он допускает, что такие люди бывают, но… в общем, предпочитает не рисковать. Судьбу предшественника своего помнишь? Я мог бы продолжать до бесконечности, а скажу еще лишь одно. Мне нужны новое, молодое тело – по свойствам как с поверхности, естественно – и контакторы. Га-ран-ти-ро-ван-но. Как ты полагаешь, кому, кроме тебя, я могу довериться на операционном столе? Во-первых, у тебя наивысший процент удачных операций в Империи. А во-вторых, я твердо знаю: с тобой я могу быть уверен, что проснусь и после операции, и… – Советник вдруг перешел на шепот, – …даже после ротации проснусь, если мы договоримся, конечно. А мы до-го-во-рим-ся, ручаюсь.

У Генрика перехватило дыхание, и сердце билось даже не просто в горле, а прямо под языком, и в руки себя надо было брать не медля ни секунды. Он сделал над собою чудовищное усилие и успокоился. Разом. Резко. Хотя и взмок при этом от холодного пота до полного омерзения.

– Я не буду делать тебя Главным научным актуализатором, – продолжал Советник. – Самым главным. Ты удивлен?.. Нет?.. И правильно. На этой должности ротации неизбежны. Но я дам тебе даже не лабораторию, нет – институт вроде Корпуса Пространства. И научную независимость. Ты сам будешь определять направления своих исследований. Что считаешь нужным, то и будешь делать. Конечно, ты будешь держать меня в курсе, отчитываться, и все такое. А когда мне что-то понадобится конкретное, ты это будешь делать, отложив в сторону любые другие дела. Но, однако же, и в этом случае собственным твоим исследованиям ничто мешать не будет. Платить буду столько, что… в общем, при желании сможешь даже слетать на недельку-другую на Землю. Отдохнуть и развлечься с сучонками земными. Тиулованными. Изнеженными. Элитными. Не каждый год, конечно, но сможешь.

– А за это я должен Вам высказать свои соображения насчет объекта, что идет сейчас по Трассе? В качестве аванса, так сказать?

Теолог досадливо сморщился.

– Не за это. Нет. За обещания никто разумный не работает. Ты хотя бы понимаешь, насколько я тебе доверился? Теперь ты решай, можешь ли довериться мне.

– Чего там решать? – делано удивился Генрик. – Мы прекрасно понимаем друг друга. Правда, я не очень хорошо представляю, каким образом можно осуществить мой переход в ваше ведомство на практике.

– Одним из двух путей. Если под твоим хозяином зашатается земля – а она непременно зашатается в случае здешних провалов, случившихся и еще предстоящих – так вот, в этом случае перевод может быть сделан вполне официально в рамках проводимого расследования. Расследовать-то буду я. Будет официально признано, что ты ни в чем не виноват, поскольку в рамках своих полномочий предупреждал и сигнализировал. Вот тут-то и пригодятся твои докладные, пиши их и дальше. Ну, а в случае, если раньше загорится под тобой, я полагаю, ты знаешь, что делать? Не зря же ты устроился жить именно здесь, в этих румах? Ты, конечно, уже подготовил для себя пути отхода, но я дам тебе на всякий случай пару явок, там тебе достаточно будет просто назвать себя. И не думай, что это блеф. Исчезнуть так, чтобы найти тебя было практически невозможно, очень даже реально, хотя вся эта ваша Темная профильтрована шпионами от и до. Вдоль, можно сказать, пополам с попереком. Все шпионят за всеми, и никогда нельзя быть уверенным ни в ком. Например, вот эта парочка моих тутошних людей, что сидели у вас на безопасности, и которых ты так ловко подставил. Из лаборатории они исчезли, но ни на одну из моих явок не пришли. Испарились. Пропали. Почему? Потому, что у меня были к ним вопросы. И их исчезновение может означать только одно. Они работали не только на меня, а еще на кого-то, кроме меня. Спросишь, на кого, так откуда мне знать? Хотя бы на эту Боди, на Верховного Санатора, на Научника, да на кого угодно, вплоть до Свободных Миров. Этот их Спирос тот еще жук. Мои ответы удовлетворили Вас, сэр?

– Вполне. Но я бы предпочел, чтобы Вы говорили мне "ты". А то я начинаю нервничать. "Вы" руководителей в наш адрес, адрес исполнителей, означает предстоящее оглашение оргвыводов и все такое. Словом, мне с "ты" комфортнее.

Теолог расхохотался.

– Ну, ты и жук! Остришь, зараза? Так вот тебе мой первый главный вопрос. Как ты расцениваешь шансы на успех Трассы?

– Вы имеете в виду именно Трассу, или проект "Полигон" в целом?

– Так-так-так… – Теолог остро взглянул на Генрика. – Понятненько. Давай сначала про Трассу.

– Мне неизвестны последние новости с Трассы, но, похоже, Вы правы, и сама идея создания тела интуитивиста, абсолютно чистого от следов сознания, в четвертой модели с треском проваливается. Тело на Трассе уже полностью самоуправляемо.

– Я в курсе. Но пусть эти детали волнуют Его Величие. Вопрос в другом. Получит он себе новое тело до того, как… словом, в обозначенные сроки?

Генрик махнул рукой.

– Вопрос даже не в этом. Если вести речь только о теле, всегда остается возможность силового решения. Утыкать иглами, сунуть на операционный стол, абортировать сознание и – вперед. Вопрос совсем в другом. – Генрик подсунулся к самому лицу фантом-Теолога и зашипел: – Будет ли в этом случае личность Координатора в новом теле идентична исходной? Я имею в виду – инсталлированному фанту? Вот в чем вопрос.

– Спасибо, – задумчиво сказал Теолог. – Это совпадает с моими соображениями. Пошли дальше, заодно проясним и мои планы в отношении тебя.

Теолог почесал себе нос, оглядел рум и перевел задумчивый взгляд на собеседника.

– Ты это помещение обнаружил во время поисков? Когда отыскивал путь, которым смылись из лаборатории мои силовики? Ваши нынешние "безопасности", насколько мне известно, об этой части подземки и представления не имеют. Ну, а уважаемый Информант, твой Хозяин, слишком уж барин, чтобы вникать в детали. Хорошо тебе, ишь, устроился, и договариваться ни с кем не надо, чтобы таскать к себе эту шлюшку, – Советник ткнул пальцем в грудь собственного псевдотела. – Никаких заморочек с охраной, никаких "ты мне, я тебе".

– А с чего Вы взяли, что я кого-то сюда таскаю?

– Ну, конечно, – язвительно скривился фантом-советник, – тоже мне! Все во вселенной, у кого есть такая возможность, таскают к себе под землю шлюшек с поверхности, наплевавши на всякие секреты и запреты. А вот ты один у нас этакое чудо природы и облико морале? Впрочем, черт тебя знает, может, и не таскаешь, реагировал ты на мое появление очень своеобразно… Ну, и дурак, если не таскаешь. Вон она у тебя какая.

Фантом-Теолог огладил собственное псевдотело по особо пикантным местам – сущий сюр, у Генрика чуть крыша не поехала – потом снова повернулся к Генрику.

– Завидую. Куда мне. Хиляку-горожанину с такой и не справиться. Ну, вот, подвел я тебя плавно к своему второму главному вопросу. Мои яцеголовые в один голос уверяют, что идея Полигона порочна и неосуществима в принципе. И очень жаль, если это правда.

Генрик ухмыльнулся.

– Хихикаешь? Иронизируешь? Я и сам не очень им верю. Вся фишка в том, что такое же они говорили и про твой клонфильтр. Так и что ты мне скажешь про Полигон?

– Здешняя Трасса – это авантюра, на ней имеется куча факторов, которые невозможно учесть. Посторонний форматирующий фант, по крайней мере, в сочетании с Трассой – глупость, потому что на Трассе всегда найдется чему пойти не так, и появление паразитной личности практически неизбежно. Но если использовать не Трассу, а именно полигон со строго контролируемыми условиями, и реципиенту не бояться боли, а использовать собственный фант для форматирования, идея вполне осуществима. И даже, пожалуй, плодотворна.

– Не бояться боли… – Теолог поморщился и покачал головой. – Иначе никак?

– Никак. Но при соблюдении этих условий, и еще, если не погонять и не донимать мелочной отчетностью перед людьми, которые ни уха, ни рыла, так сказать, и понимают только тупую бумажную отчетность… да и в ней-то требуют наличия на бумаге подписей, а не содержания, да… в этом случае я га-ран-ти-ру-ю успех. Что касается боли, то к ней все равно придется привыкать. Боль для инта есть естественное состояние.

– Это, как раз, понятно. Хуже другое. В собственном-то теле все равно придется умирать, а смерть есть смерть.

– А вот и нет! НЕТ! Вы просто не додумали до конца. Если проводить адаптацию в онлайне, то сначала Вы, конечно, будете воспринимать себя в старом теле как матричную личность, а себя в новом как отложенный фантом. Но вся фишка в том, что очень быстро положение изменится до наоборот. И тогда Вы станете воспринимать как отложенный фантом уже себя в старом теле. И Вы не умрете. Вы просто отключите отложенный фантом уже как ненужный, как лишний.

– Да?! Боже, как хорошо!.. но и в этом деле тоже есть нюансы. Во избежание всяких ненужностей, навроде излишнего внимания со стороны Координатора к тому, что тело у меня появилось новое, что чревато, оное тело мне, как ты понимаешь, на первом этапе нужно внешне точно такое же, но молодое, крепкое, здоровое и очень даже способное по части всякого рода излишеств…

Фантом-Теолог снова – на этот раз медленно и со вкусом огладил псевдотело.

– Ты меня понял?

– Что ж тут непонятного? – ответил Генрик с совершенно непроницаемым лицом. – Его Величие, хренов вселенский Темный бог должен пребывать в уверенности, что ключи от Вечности находятся единственно в его могучих цыплячьих лапках.

3

С дороги, где у самого выхода на турский тракт друзей подстерегала засада, они свернули немедля, тем более что сзади, по словам встреченной пары циркачей, их вот-вот должны были догнать малиновые гвардейцы в количестве аж целых двух кавалерийских ал.

Засаду клятый аббат выстроил на редкость грамотно, и, если бы не циркачи, друзьям пришлось бы не сладко. Перед самым выходом на тракт дорога продиралась через седловину между двумя холмами, так что конница перекрыла бы им единственно возможный путь к спасению. И никакая сила, быстрота и ловкость не помогли бы. Сзади сплошной плотный вал малиновых, впереди в самом узком месте поперек дороги завал из бревен, с боков отвесные каменные стены, и со всех трех сторон за завалом и на холмах арбалетчики, лучники и еще какие-то – запредельная нежить, редкостные страхолюды. А уж оружие у этих вообще не поддается описанию.

Уходили вскачь, благо запасных коней хватило и на циркачей… то есть, бывших циркачей, а теперь уже полноправных членов отряда. Обходили засаду по совету новеньких не слева, не с гегемонатской, а справа, с франконской стороны. А выйдя на Турский тракт, опять же по их совету, поскакали не вперед, к Вупперталю, а назад, к Туру, что должно было оказаться для преследователей полной неожиданностью.

Не доезжая до границы Франконата, следуя тем же хитроумным советам, свернули с тракта на проселочные дороги, по которым и устремились к тракту Арль – Вупперталь, оставив настырного преследователя – аббата с носом, по крайней мере, на какое-то время. Раз уж они ему так нужны, пусть помечется и посуетится на турском тракте, зараза такая.

Пара циркачей вошла в отряд, как у хорошего винодела входит пробка в бутылку – плотно по месту, и подгонки не требуя. Прилепились оба к Скаврону, именно его признавая себе… ну, может быть, и не начальником, но старшим товарищем.

Кувалда поначалу отнесся к новеньким предельно недоверчиво. Сказывался, как выяснилось, опыт прежнего общения с Маунтином. Сдался Кувалда только после категорического заявления Люкса, что новенькие не врут, и, вообще, судя по всему, люди порядочные.

И Кувалда, и Маунтин были оба родом из маленького городка на границе с пустыней Негов, и с самого детства были между собой на ножах из-за жесточайшего соперничества, пусть даже, по словам Кувалды, и одностороннего. Кувалда – тогда Молоток, играл на "правильной" стороне, а вот Маунтин – что характерно, звавшийся тогда Громилой – совсем даже наоборот… поневоле, как он сейчас утверждал.

– А что же мне, бедняге, было делать, – добродушно посмеивался Маунтин, – если место "самого хорошего парня" было уже занято? Да еще кем? Парнем, который, во-первых, сильнее… тогда был, тогда… сейчас-то еще неизвестно, цирк силушку накачивает еще как, а ты, я слышал, все больше голову премудростями тренировал. Ну, а во-вторых, конечно, много умнее, собака такая. Так что даже пословица знаменитая – "сила есть, ума не надо" – работать отказывалась. И, в-третьих, все, за что ни брался, у этого типа получалось – опять же, что характерно – играючи. А с кого другого семь потов сойдет, и все равно ничего не получится. Что же этому другому остается, кроме роли совсем уж скверного парня? Даже чавку хорошисту, паразиту такому, один на один начистить не получится, надо друзей собирать.

– Ну, и как? – живо заинтересовались слушатели.

– Что значит – как? У него тоже друзья. Вот сами и посудите, каково оно молодому, сильному, заносчивому и, признаться, не слишком умному парню всегда и во всем быть вторым? И видишь, что несет тебя не туда, и думаешь с тоской о себе, дураке, что в корешах у тебя все больше шушера, а то и вовсе прямые гады, а во врагах хорошие парни, с которыми дружить бы и дружить, да вот беда – все корабли сожжены до головешек, и пути отрезаны. Плохим парнем быть не очень-то и хотел, хорошим не мог. Так и ушел я из родных мест через неделю после тебя, Молоток, то есть, извини, Кувалда, с бродячим цирком. Ты в школяры подался, а я в циркачи, и рад был до полусмерти, что не надо мне, наконец-то, корчить из себя крутого долбошлепа, и что могу я теперь быть простым сильным добродушным парнем, который, в сущности, я и есть.

Золотая осень шла к концу, погода портилась. Да и места пошли совсем уже обжитые, так что ночевать в лесу стало вовсе не с руки – и неуютно, и трактовые дозоры обязательно заинтересовались бы извращенцами, ночующими не в уюте странноприимного дома, а в дождливом лесу у чадящего костра.

Все это время в проводниках и главных советчиках у друзей пребывал, однако же, не Маунтин, а тот, второй, который кот на задних лапах. Вид он имел на редкость нелепый и смешной, имя у него тоже было решительно дурацкое: Бим. Однако же, референции со стороны Маунтина представлены были о нем самые уважительные со вздеванием кверху указующего перста и значительным покачиванием головы – он-де коверный клоун, самый быстрый умом человек на весь цирк, а выглядеть дураками коверным положено по роли.

– Конечно, на вашем пути мы появились не случайно, – объяснял Бим, – хотя и никак не ожидали, что вас будет всего четверо. Молва повсюду катится про большущий отряд. Что Монпари взят штурмом и вообще… А как узнали, что на вас объявлена охота, тут же и отправились, чтобы перехватить и предостеречь. И присоединиться, если повезет. Как мы в этих местах оказались? Очень просто. Наш Дюссель город небольшой. Это вам не Вупперталь и даже не Минхен. Да, с осени у нас оживление по случаю ярмарки, и все такое. А летом народ разъезжается по деревням, публики в цирке нет, и появляется у циркачей, как вроде бы, отпуск от работы. С Маунтином мы друзья. Он у нас дальний, деваться ему некуда, а я из здешних мест. Вот и беру его летом к себе в деревню. Жизнь у нас здесь тихая, монотонная, для отдыха – самое оно. Мы уже собирались обратно в Дюссель, но тут пошел вдруг по окрестностям Монпари между верными людьми шепоток, что видели поблизости мадам Манон всю в багамутной кованой кости и в сопровождении таких людей… – оба циркача дружно покосились на Люкса, – таких людей, что мозги узлами завяжутся, потому что предания… знамения…. Нет, вы не подумайте, что мы чего вынюхиваем, или еще как-нибудь! Я просто к тому, что дальше – больше. В один прекрасный день вдруг оказалось, что в Монпари уже распоряжается снова мадам Манон, кое-кому прилично надравши задницы. Сволочь эта, бывший ключник, что предательством и клеветой пролез в пакаторы, сидит на колу, а…

– Что-что? – невнимательно переспросил погруженный в свои мысли Люкс. – Что там такое?

Побледневший Скаврон исподтишка показал Биму кулак и зачастил на редкость лицемерным и фальшивым тоном:

– Не удалось, значит, смыться стервецу? Это хорошо. А то я уж прям-таки весь исстрадался…

Люкс рассеянно качнул головой и снова погрузился в свои невеселые думы, так что непонятно было, разобрал ли он эти слова, или пропустил мимо ушей, а Маунтин, чуть из седла не сваливаясь, извернулся к Скаврону и спросил тихонечко:

– Как же так? Разве он не всеведущий?

– Он всеведущий, когда он хочет. А когда не хочет, то нет. И вообще, знает он далеко не все, он знание ищет.

– Не понял? – озадачился Маунтин. – Всей округе уже давно известно про него со всех сторон, что он – Светлый, и по вашим рассказам так же выходит, и вообще. Какое, к черному, знание?

– Что ты ко мне пристал? Я тебе философ? Я сам такой же мыслитель, как и ты. За разъяснениями – вот он, Кувалда, валяй к нему.

Маунтин повернулся к Кувалде. Кувалда вздохнул с привычной обреченностью.

– Он сам признавать себя телесным воплощением божества категорически отказывается.

– Я знаю, Нодь говорил. Оно и понятно, может, он хочет тайну сохранить, хотя, с другой стороны, если это держать в тайне, как же тогда бороться с тьмой?

– Но если признать его материальным воплощением светлого божества, то такое воплощение, именно в силу своей материальности, конечно же, будет менее совершенно, чем чистая идея, и некоторыми божественными свойствами может обладать не в полной мере. Так что нет ничего удивительного, что материальное воплощение божества на Темной ищет себе Знание.

– Ага… ну, да… Но он сразу увидел, что мы с Бимом говорим правду, правильно? Даже ты тут же нам поверил после его слов, верно? А с другой стороны, получается, что правду от него, от бога, раб божий может скрыть?

– Мы для него не рабы! – возмутился Нодь. – Мы даже не слуги! Мы ему друзья. Наши личности для него неприкосновенны, ясно? Ни к кому из нас в душу он без спроса не лазит.

– Понял, дурья башка? – обрадованно вставил Скаврон.

– А ты что скажешь? – спросил Кувалду Маунтин.

– Видеть насквозь он может любого человека, это мы знаем точно, многократно имели возможность убедиться. Но делает он это только при крайней необходимости, – выдавил Кувалда, корчась от омерзения к самому себе: вот так, наверное, и прикладывают руки к рождению мифов самые отъявленные атеисты.

– Хорошо, пусть так, – сказал Бим с сомнением в голосе. – Но это же для него опасно при такой охоте, что ведут на него сумеречные. Да, зачем он им нужен непременно живой, кстати сказать, не знаете?

– Ну, ты и спросил! – картинно удивился Скаврон. – Тело бога – особенное тело, верно, Кувалда? Нам уже сколько обещают телесное пришествие темного бога?.. Ну, так и что ж он?.. А откуда тьме взять такое тело? Тьма умеет только разрушать, хаос устраивать и все такое. Верно, Кувалда?

4

Генрик осторожно выглянул из-за угла. Парочка пересекала крохотную площадь между стеной водосборной башни, углом старого библиотечного корпуса, рядом с которыми притулилась небольшая кафушка, и клоподромом – системой вспомогательных и аудиторных построек, в которых находились бесчисленные входы в трабулы, ведущие… куда?.. да куда угодно! В любую сторону! Хоть куда хошь в самом университете, хоть куда желаешь на старом рынке. Если парочка на секунду скроется из глаз – пиши пропало, в этом лабиринте их уже ни за что не найти. Приходилось рисковать.

Вообще-то, Генрик спешил. С ним только что связался по коммуникатору наместник Фетмен и осторожно поинтересовался, не смог ли бы он, Генрик, принять их с Ответственным секретарем Флаем для некоего срочного конфиденциального разговора. Вначале Генрик, в намерения которого входило отыскать Жанет и наконец-то оттянуться с нею на всю катушку, собирался уважаемых коллег, выражаясь по-школярски, отпофигизмить и предложить – в самой категорической форме – перенести встречу на завтра. Однако, уловив в голосе наместника панические нотки и повинуясь внезапному безотчетному импульсу, он поинтересовался, в чем, собственно, дело? А вот когда он сэра Фетмена выслушал, тут же на встречу и согласился, заявив, что все свои неотложные сверхважные суперсложные дела постарается завершить или свернуть как можно скорее. По словам сэра Наместника, выходило, что нынешние спутники четвертой модели объекта прекрасно известны аббату Изегриму, поскольку оный Изегрим корешился с ними в период своей учебы в университете. Что оный Изегрим вознамерился "достать" объект через этих спутников, захватив их живыми или мертвыми, и что манипулирует он при этом такими в высшей степени несерьезными для разумного и даже просто взрослого человека категориями, как "дружба", "верность", и – представьте себе, сэр, даже пресловутая "любовь".

Первым кандидатом в спутники объекта, таким образом, автоматически становился Кувалда. Не тот он был человек, чтобы надолго на полюсах задержаться. Кто еще из их с Лисом однокашников торчал на полюсах одновременно с объектом? А черт его знает, мало ли кто и за что мог влипнуть? Ну а там-то студиозусы уж точно объединились бы для такого святого дела, как побег. Надо было что-то срочно предпринимать, тем более что не такой Лис дурак, чтобы рассчитывать схватить Кувалду живым. Он и пробовать не будет, пожалеет собственные кости. Ну, Лис, ну, сукин сын! Достал уже, подонок, пора, пора было с ним разобраться, причем со всей тщательностью, чтобы – раз и навсегда.

Генрик забросил поиски Жанет и устремился в лабораторию. Но вот как раз теперь, когда перед ним замаячили действительно неотложные дела, у самых стен библиотеки он и столкнулся с нею чуть ли не носом к носу.

Спутник у девочки был странноватый и чем-то ему, Генрику, смутно не нравился, так что дело тут было не в пошлой ревности… не только в ревности, если точнее. Рожа у него была типично чинская и – судя по ухваткам – принадлежал он отнюдь не к тамошнему чинскому быдлу и даже не к пакаторам. Поднимай выше, малый тянул на подлинного чинского мандарина. А как они ворковали, как ворковали, это ж с ума сойти! Правда, обнять себя своему спутнику Жанет не позволила даже и за плечи, так что вполне возможно предстояло ему уйти отсюда целым и невредимым, да и девушка, может, обойдется без давно уже ей обещанной порки. Генрик стремительно перебежал площадь и нырнул в узкий проход между гнусно пахнущей алхимической лабораторией и стеной библиотеки, усеянной входами в трабулы, куда секундой раньше нырнула преследуемая парочка. Конечно, они могли его заметить, тем более что в слежке он был сущим профаном, но – что поделать – приходилось рисковать. Промедлишь, ищи их потом в этом чертовом лабиринте мерзопакостных трабул.

Проход оказался пуст. Генрик нырнул в одну трабулу, метнулся в другую, и когда уже решил, что – все, что упустил их окончательно и бесповоротно, в одном из темных ответвлений он вдруг уловил какое-то движение и звон стали. Уже не таясь, Генрик шагнул в проход. В полумраке длинного коридора ему предстала довольно занятная картина. В глубине, там, где трабула раздваивалась под тупым углом на два хода, окруженная вооруженными головорезами, стояла Жанет в великолепной боевой стойке с палашом в руке, а у ее ног корчился и хрипел один из бандитов, на свою беду оказавшийся, очевидно, слишком торопливым. "Живой, живой берите сучонку", – негромко, но яростно шипел один из бандитов, лицо среди них, по-видимому, начальствующее. Услыхав шаги Генрика, бандит повернулся к нему, выдернул из-под балахона орденскую бляху с крестом и, сунув ее чуть ли не прямо в Генриково лицо, рыкнул с сытой начальственной свирепостью: "Пшел вон! " и тут же, с воплем ухватившись руками за живот, повалился на землю, мелко суча ногами. Генрик рванул из ножен палаш, после чего по трабулам покатилось громкое эхо дружного и энергичного топота. Остальные "нападанты" – как выяснилось, совсем даже не бандиты, а напротив того, благочестивые служки серого ордена блаженной тьмы – с похвальной поспешностью пустились наутек.

– Генрик! – шалая Жанет тут же повисла на его шее с радостным визгом, чем помешала ему пощекотать палашом замешкавшихся. – Генрик! Ах, как ты вовремя!

– Да? – картинно удивился Генрик. – А мне показалось, что я чуточку опоздал. Так, самую малость, но все-таки.

– Как, то есть, опоздал? – в свою очередь не менее картинно удивилась Жанет. – Вон, как ты шуганул серую сволочь. Один удар кулаком в брюхо…

– Это случайность. Я никого не собирался шугать, пугать и колотить кулаками в живот. Нет, нет и нет. Ни в коем случае. По крайней мере, вот так, сразу. Я сначала хотел познакомиться, то, се. С твоим спутником, я имею в виду. Мне показалось, что вот он как раз был несколько, как бы это поточнее сказать… активный. Да. Именно активный и даже прыткий. Резвунчик такой. Куда он, кстати, подевался?

– Спутник? – очень натурально захлопала глазками Жанет. – Ну, ты и сказал! Кого из этих обормотов ты имеешь в виду?

И она весьма изящно повела вокруг себя ручкой… с зажатым в ней палашом, между прочим.

– Из этих никого, – со всей возможной кротостью пояснил Генрик. – Я имею в виду чинца, что порывался лапать твои плечики,

– Ах, этого? Ну, какой же это спутник? Это очаровательный мальчик, чинский апельсин, который в меня безумно влюблен… по крайней мере, он так думает… впрочем, я тоже так думаю, – добавила она, тщательно обозрев потолок. – И ничего у меня с ним никогда и совсем вообще. А мои, как ты говоришь, "плечики" для него в далеком прошлом, что бы сам он по этому поводу не надеялся и не раскатывал губу.

– Чинские аристократы называются не апельсинами, а мандаринами. И потом. Ты, красуля, определись, все-таки, давно у тебя с ним ничего не было, или никогда?

– Ну-у, Генрик! – укоризненно надула губки Жанет. – Не будь таким занудой. Ты же видел, что обжиматься я с ним – отнюдь, так что ничего ему не давала позволить, и вообще.

– Меня заметивши?

– Видела я тебя, не видела я тебя, так ну и что? Какая разница, если я ему давать не собиралась? Это так уж важно? Не будь занудой, Генрик!

На полу завозился, приходя в себя, предводитель орденской шайки.

Генрик нагнулся, ухватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Ноги предводителя не держали, Генрику пришлось прислонить его к стене и припереть собственным бедром.

– Жить хочешь? – зловеще спросил Генрик. Но предводитель не испугался, что со всей очевидностью доказывало, что он еще не вполне пришел в себя. Генрику пришлось достать дагу и пощекотать его лезвием под подбородком.

– Дурак, – взвизгнул тот. – Не понимаешь, во что вляпался? Я служу самому Изегриму. Хватай девку и волоки за мной, может, отделаешься только епитимьёй, а то еще и награду получишь заместо в рыло, хотя бы какую-никакую. Вполне возможно.

У Генрика перехватило дыхание.

– К Изегриму? Тебе велел ее притащить Изегрим?

– А то! Очнись, дурень, с Изегримом шутки плохи, университет с ним ради какого-то лоха вязаться не станет. За этой лярвой идет охота по всему Вупперталю. Ты думаешь, потаскуха спит только с тобой? Да если бы ты только знал, чьи пальчики елозят по ейным интимностям, ты бы от страха обделался, идиот.

Жанет с яростным кошачьим мявом рванулась вперед, сверкнула сталь палаша, и Генрик еле успел увернуться от струи крови, хлестнувшей из перерубленного горла серого.

– Ты что, ненормальная? – набросился он на Жанет. – Мы же не успели его допросить, как следует. И вообще, незачем оставлять за собой лишние трупы!

– Может, тебе плевать, когда твою подругу обзывают лярвой и потаскухой, а я не привыкла всяким спускать, – с холодным достоинством сказала Жанет. – Что до трупов, один труп, два трупа, какая разница? А для ищеек мы сейчас сорудим между ними поединок. Помоги мне, что стоишь?

Оба трупа в мгновение ока были расположены в полном соответствии с инсценируемым поединком. Потом Жанет тщательно протерла рукоять палаша и вложила его в руку первого трупа, критическим оком оглядела палаш предводителя, отлетевший к стене трабулы, и удовлетворенно покивала головой.

– Нет-нет, не трогай его, – предостерегающе остановила она Генрика, уловив его движение к палашу предводителя. – Тут все выглядит вполне естественно. Вот только что мне сейчас делать? Этот гад сказал, что меня всюду ищут.

– Это недолго, – сказал Генрик. – Изегрим, сволочь такая, меня уже просто достал. Сегодня не могу, некогда, но в самое ближайшее время я его отловлю в темном местечке, и тебя тут же прекратят искать. Ишь, подонок! Он решил меня шантажировать? Подходы ищет? Любовница моя ему нужна? Забыл, Лис поганый, с кем имеет дело? Так я напомню.

– Все это прекрасно. Но со мной-то как быть? Мне-то где прятаться? Я могу и не успеть дождаться, пока ты с ним разберешься. Меня уже, небось, и дома ждут, и по всем нашим кабакам.

Генрик зацепил ее под руку и потащил прочь, свернув в первую же подвернувшуюся трабулу. Пока что, на счастье, на них не набрел ни один прохожий. Но везенье вечным быть не могло. И в эту минуту ему вспомнился разговор с фантом-теологом. А что? Идея была, вроде бы совсем неплохая.

– Ты ножками двигай поэнергичнее, ножками, – сказал он рассеянно. – Придумаем что-нибудь. Я, пожалуй, отложу все разбирательства, в том числе и с твоим шустрым любителем плечиков. На потом. Не время пока. А тебя оттащу к себе в лабораторию. У меня под землей и посидишь, самому мне надо кое-куда сходить.

– Генрик! – взвыла Жанет восторженно и тут же повисла у него на шее. – Спасибо, Генрик! Империя! Сферы! Всю жизнь мечтала!

Носик у девочки привычно заострился, головка запрокинулась, глазки крепко-накрепко зажмурились, она висела на Генрике, она была безмерно по-детски незамутненно счастлива, она таяла, она плыла.

– Увидеть… – шептала она сомнамбулически, – приобщиться… Генрик! Дорогой! Я так тебя люблю!

5

Если на арльский тракт они выехали еще вшестером, то к Крайдебергу подъехал отряд, состоящий уже из девяти всадников. Новички присоединились, как всегда, при самых драматических обстоятельствах.

…Карета стояла поперек дороги, чуть ли не полностью ее перегородив. Вся четверка впряженных в нее гиппов валялась на земле, утыканная стрелами. Кучер свисал с облучка с разбитой головой. На крыше кареты два человека в костяных кольчугах спина к спине отчаянно рубились… да с кем – с ума сойти! – с франконскими кавалергардами. Но, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота, среди франконских гвардейских мундиров азартно мельтешили серые рясы орденских кнехтов. Один из оборонявшихся – молодой юркий парень – ловко орудовал двумя палашами, отбиваясь от нападавших сразу с обеих сторон кареты. Второй, человек уже в годах, находился в несколько лучшем положении, поскольку снизу его прикрывал еще один обороняющийся. Этот третий, пристроившийся между огромными задними колесами кареты и вооружившийся длинной глефой с широким пламеобразным лезвием, орудовал ею так лихо, что подступы к карете сзади были перекрыты намертво.

Открывшаяся глазам друзей картина представлялась совершенно сюрреалистической. На суверенной территории Гегемоната мирные – и, судя по костяным доспехам, знатные – путешественники подверглись нападению отряда франконских кавалергардов, да еще совместно со служками гегемонатского серого Ордена, причем сюрреализма этой картине добавлял еще и тот факт, что верзила с алебардой, что стоял между колесами кареты, тоже был во франконском кавалергардском мундире.

Одного факта бесчинства франконских гвардейцев на исконно гегемонатской земле было бы достаточно для каждого уважающего себя боша, чтобы немедленно ввязаться в драку. А тут еще и присутствие кнехтов ордена, который беглецы априори воспринимали как своего чуть ли не метафизического врага. Все повернулись к Люксу. Люкс выдернул палаш и скомандовал: "Вперед!"

Атака была стремительной и смертоносной. Однако когда схватка была уже позади, обнаружилось, что возле кареты валяются чуть ли не исключительно… во всяком случае, преимущественно трупы кавалергардов. Инстинкт самосохранения у служек ордена оказался в высшей степени развитым, и серые в большинстве своем успели-таки улепетнуть.

Юноша спрыгнул с кареты и помог спуститься своему пожилому спутнику. Несмотря на прекрасные доспехи, им обоим основательно досталось, особенно молодому, который до сих пор никак не мог отойти от лихорадки боя. Пожилой оглядел неожиданных помощников, безошибочно выделил Люкса и обратился к нему с церемонной учтивостью,

– Позвольте поблагодарить Вас, сударь, и всех Ваших спутников за столь своевременную и действенную помощь.

Люкс взглянул на Кувалду и поднял бровь. Кувалда понятливо кивнул и ответил незнакомцу столь же учтиво:

– Не стоит благодарности, сударь. Такого рода помощь попавшим в беду путникам наш… предводитель полагает прямым долгом порядочных людей.

– Увы, своему долгу сегодня следуют не все. Далеко не все. Извините меня, господа, я прерву нашу беседу, чтобы выполнить свой. Подойдите ко мне, сударь, – обратился он к буквально висевшему на колесе кареты гвардейцу с алебардой.

Окровавленный кавалергард, на котором просто не было живого места, подошел к нему и не опустился, а рухнул на одно колено.

– Представьтесь, сударь мой.

– Лоран Бежье, центурион третьей центурии второго легиона корпуса кавалергардов.

Путник кивнул головой и коснулся его плеча окровавленным палашом.

– Шевалье Бежье, дарованной мне свыше властью посвящаю Вас в рыцари короны. Это звание дает Вам право на самые высокие титулы и посты во Франконате. Приличествующий титул со всеми причитающимися привилегиями и правами будет Вам дарован любым владыкой из правящей династии, как только восстановится ее суверенитет над нашей многострадальной страной. Встаньте, шевалье.

Кавалергард с трудом поднялся на ноги.

– Кувалда, друг мой, – сказал Люкс, – окажите, пожалуйста, помощь нашим… э-э… новым друзьям.

– С нами двумя все обстоит относительно благополучно. Так, царапины. А вот шевалье Бежье действительно нуждается в помощи. На нем не было костяных доспехов, только кавалергардская кираса… Я не забуду того, что вы сделали, господа. Вы все подданные Гегемона, как я понимаю?.. Прежде чем интересоваться именами моих благолепных спасителей, простая вежливость требует, чтобы я представился сам…

– Минуточку, сударь, – торопливо вмешался Скаврон и повернулся к Люксу. – Можно мне?.. Спасибо… Простите, сударь, но, возможно, Вы захотите сохранить инкогнито? Тогда Вы так и скажите, мы поймем. Говорить при нашем сюзерене что-нибудь… как бы это сказать… не вполне соответствующее действительности, скажем так, нерационально. Его зовут Люкс… что, как Вы понимаете, означает Свет. И он, видите ли, не является ничьим подданным. В каком-то смысле он вообще не темнянин. Сейчас… ну, пока… в настоящее время, то есть, он ищет знание. А все мы, остальные, называем себя его рыцарями. Рыцарями Света. И мы по мере сил помогаем ему ориентироваться в нашем мире.

– Ах, вот как?.. – ошеломленно сказал путник. – Ну, да, конечно… До меня доходили кое-какие слухи, но я, признаться, не слишком-то верил. Для меня бог Света со всеми его чудесами, как и Темный бог, именем которого чинятся все безобразия в нашем мире, были всегда не более чем некоей условной абстракцией.

– Наш сюзерен сам лично полностью разделяет Ваше мнение, и себя он признавать кем-то особенным отказывается категорически, – вмешался Кувалда, не отрываясь от перевязки кавалергарда. – Но обстоятельства его появления на Темной и некоторые сопутствующие обстоятельства… активность серых, к примеру…это самых заядлых скептиков заставляет призадуматься. Невольно. Ну а что касается чудес, то все мы их навидались уже выше кры… более чем достаточно. Да и еще увидим, я уверен.

– Признаться, я в растерянности, – пробормотал путник. – Что касается моего имени, то э-э…

– Называть Вас "Ваше Величество" было бы неразумно, – улыбнулся Люкс.

Слова были произнесены, и все облегченно рассмеялись.

– Называйте меня Луи, моего юного спутника зовут Жак. Второй мой защитник перешел на мою сторону уже здесь, во время схватки, в совершенно безнадежной ситуации, как только понял, кого ему приказали убивать. Его имя вы все уже знаете. Теперь назовите ваши благолепные имена… э-э… друзья мои.

Крайдеберг оказался крохотным городишкой, горожане в котором занимались добычей мела. По этой причине все в городе: дома, дороги и даже окружающая растительность были припудрены белой пылью. Но единственный в городе странноприимный дом оказался – как и предупреждал бывалый Нодь – на удивление уютным и очень-очень чистым. Сдаваемые комнаты и оба обеденных зала были опрятны, запахи кухни вкусны и возбуждали аппетит. Путешественники разместились в комнатах второго этажа и спустились к ужину вниз.

Погода отнюдь не располагала к ужину в патио. Так что расположились в чистом зале, довольно большом и достаточно светлом, обставленном, к тому же, вполне приличной мебелью. За столами вместо обычных для такого рода заведений лавок или, в лучшем случае, стульев, были поставлены мягкие полукресла, а сами столы были покрыты белоснежными сакроновыми скатертями. По всему было видно, что город процветал, а следовательно, процветал и странноприимный дом.

Путники сделали заказ, и как только хозяин удалился, Луи продолжил свой рассказ.

– В заговор оказались вовлечены чуть ли не все силовики – генералитет столичного гарнизона, полиции, сюрте женераль, – рассказывал он. – Но заговорщики недооценили мою личную службу безопасности. Я был предупрежден накануне решающего дня. Однако о масштабах заговора мои информаторы и сами представления не имели. Я усилил внутреннюю охрану, отослал семью в загородную резиденцию – как потом выяснилось, это была роковая ошибка. Но кто ж мог подумать, что заговорщики решатся вырезать всех Франконов до последнего человека? Не только моих сыновей, но даже самых дальних родственников вплоть до грудных детей… сволочи. Я послал в провинции за верными мне войсками, но посланцы или не доехали, или изменили. Во всяком случае, они опоздали. Заговорщики всюду опережали меня на шаг. Мне удалось вырваться из западни, но они перекрыли дороги в провинции, где позиции Франконов традиционно сильны – в Аквитанию, Беарн, Овернь… всюду. Я сделал попытку прорваться в Аквитанию, но только потерял своих людей. Я и сам спасся исключительно благодаря Жаку. Ему пришел в голову казуистический план. Он предложил скрыться там, где меня уж точно искать не будут – в Турени. Нет у Франконов злейших внутренних врагов, чем графы Турские.

– Вы рисковали, – сказал Кувалда.

– Риск был оправданным. Да мы и особо не углублялись в Турень. По окраине проскочили, проселочными дорогами.

– Вы рассчитываете на поддержку Гегемона?

– И Карла Свенского тоже. Монархи не любят династических переворотов. Как плохи ни были бы отношения между государствами, тут уж все распри побоку. Если допустишь такое у соседа, завтра в том же положении окажешься сам. Главное, не дать узурпатору укрепиться на троне. Не думаю, чтобы Гегемон отказал мне в помощи. Разверну орифламму, подниму провинциальные войска, призову пакаторов к неповиновению узурпаторам. Мы еще побарахтаемся.

– Но вы говорите, что все франконы погибли?

– Не совсем, – Луи погрозил в пространство пальцем. – Не совсем! Сам я уже стар, но у меня есть дочь. Она незаконнорожденная, однако, это неважно. К сожалению, я не имею с нею связи. Знаю только, что до последнего времени она жила в Вуппертале. Ее мать в свое время бежала в Гегемонат. При жизни она ненавидела и боялась меня, и дочь воспитала соответственно. Говорила, что опасается за ее жизнь, сумасшедшая, право-слово сумасшедшая. Конечно, появление дочери на свет произошло… как бы это сказать… Я был молод, невоздержан, да и… пьян я был тогда, если честно, безобразно пьян – но в последний раз в своей жизни, господа, клянусь. Вообще-то, потом я много раз пытался найти свою жертву и ее дочь, чтобы хоть как-то… все было бесполезно.

– Вы надеетесь, что она согласится все забыть? – тихо спросил Кувалда.

Луи заговорил с горячностью, показывавшей, что сам он в своих словах не очень-то и уверен.

– Люди, создававшие Франконат, были ее предками! В ней течет их кровь, кровь Франконов. Да и насколько я знаю ее мать, воспитание, которое она наверняка дала дочери, было самым отменным, самым…

За дверью послышался шум, топот, звон металла. Дверь распахнулась, и в зал вошел в пух и прах разодетый господин, казавшийся чуть ли не миниатюрным на фоне сопровождавших его нескольких огромных и на редкость уродливых особей человеческого рода. Господин прошел в середину зала и с крайне презрительным видом – не снимая шляпы! – процедил через нижнюю губу:

– Судари мои! Я – сэр Брандис, владетельный маркграф Суомский. Предлагаю вам незамедлительно очистить помещение.

– Это что за наглец? – удивленно спросил Люкс Кувалду.

– Что?! – с угрозой протянул Брандис.

– Милейший маркграф, – нехорошо улыбнулся Кувалда, – грубить незнакомым дядям неправильно, Ваша бедная старая мама разве не знакомила Вас в детстве с такой доктриной? Дяди могут рассердиться. И потом… вообще-то, это хамство, уважаемый. А-яй!

Брандис опешил, а Кувалда вышел из-за стола, подошел к нему вплотную, оглядел с ног до головы и повернулся к Люксу:

– Если кто-то обращается к вам с прибавлением местоимения "мой", это значит, что он ставит вас в приниженное по отношению к себе положение.

Люкс удивленно повернулся к Луи. Луи подтверждающе кивнул.

– Но как он может?.. разве он знает, с кем имеет дело? – еще больше удивился Люкс.

Луи развел руками со снисходительным пренебрежением.

– Нувориш. Это бросается в глаза. Именно поэтому он так старательно подчеркивает, что является "владетельным" маркграфом, а не просто носителем титула.

– Катитесь-ка вы отсюда подобру-поздорову вместе со своими знатоками этикетов, – с угрозой в голосе крикнул побагровевший Брандис Люксу. – Я, конечно, при исполнении и собой не распоряжаюсь, но особым терпением не отличаюсь. Я и сам могу рассердиться.

Кувалда поверх его головы обратился к Люксу.

– Э… господин, Вы позволите мне самому завершить беседу с этим очень сердитым и грозным сэром владетельным маркграфом Суомским? В меру моего разумения?.. Благодарю.

Кувалда снова повернулся к Брандису и весело сказал:

– Так вот, сударь вы мой, мой, мой!.. Мой!!! Нам здесь хорошо, не каплет и не дует. Уютно нам здесь. И от имени своего светлого сюзерена, от собственного имени и от имени других здесь присутствующих его рыцарей и друзей заявляю, что – как вежливые люди – мы ничего не имеем против Вашего здесь присутствия. Моветон, конечно, ну да пусть вас… Можете спокойно занимать любые свободные места. Если же наше общество Вас почему-либо не устраивает, убирайтесь ко всем чертям, хотя бы и на конюшню. Правду говоря, там Вам самое место.

Брандис схватился за палаш, его громилы с неожиданным для их громоздких фигур проворством мгновенно оказались рядом. Друзья тоже вскочили на ноги и тоже схватились за палаши. Но тут дверь снова распахнулась, пропуская в зал хмурого человека лет пятидесяти, возле которого с видом какого-то странноватого унылого подобострастия крутилось еще целая куча разнообразных личностей.

Луи явственно охнул. Хмурый мужчина вскинул на него глаза, несколько секунд они смотрели друг на друга в полном ошеломлении и одновременно отвернулись.

– Простите, Ваше Величество, – обратился к хмурому Брандис, – у нас тут возникла маленькая проблема. Соблаговолите… э-э… сейчас мы вышвырнем отсюда то, что останется от этих наглецов и…

– Если мои слова здесь еще хоть что-то значат, – сказал хмурый раздраженно, – Вы немедленно оставите этих людей в покое.

– Ваше Величество! – сказал Брандис со снисходительной укоризной. – Как такое может говорить король Свенланда? Здесь, на этой земле, Вы личный почетный гость Вашего будущего тестя, сэра Наместника Фетмена. Ваше слово – закон. Я уверен, что Ваша карета будет приведена в порядок в кратчайшие сроки, и тогда мы немедленно покинем это место, конечно же, недостойное для пребывания высочайшей особы…

– Во всяком случае, – желчно перебил Его Величество, – наш долг не создавать никаких трудностей и неудобств другим путешественникам. К тому же, имейте в виду на будущее, уважаемый сэр, что на дорогах можно встретить инкогнито самых… так сказать… вот именно.

Король резко развернулся и направился к столу, стоявшему у противоположной стены зала.

– Кто-нибудь! – бросил он свите через плечо. – Закажите, в конце концов, ужин и пригласите сюда моих детей.

Брандис несколько секунд смотрел ему вслед, потом повернулся к Люксу.

– Можете оставаться, господа, так и быть. И благодарите за это его величество короля Карла. Я бы лично…

– Вы и не представляете себе, милейший, всю меру нашего безразличия к вашим мыслям, мнениям, намерениям, да и к самой Вашей особе! – Кувалда выдал Брандису наицеремоннейший поклон и, не снижая голоса, снова обратился к Люксу:

– Чтоб Вы знали, господин, в этом контексте обращение "милейший" является оскорблением, адекватным оскорблению "мой" в тексте этого достойного сэра маркграфа… простите, владетельного маркграфа.

Однако Брандис уже полностью овладел собой.

– Сударь, я не приглашаю Вас прогуляться во двор лишь потому, что не принадлежу себе в этом путешествии. Я так понимаю, что вы направляетесь в столицу? Там я Вас непременно отыщу. Для приватной беседы. На досуге можете подумать о выборе оружия.

– Люблю приватные беседы с Вам подобными. Они меня развлекают. Что касается оружия – любое, милейший нью-маркграф. От зубочистки до алебарды, – ответил Кувалда, повернулся и пошагал к своему столу.

– После знакомства с моим палашом зубочистка Вам не понадобится никогда, – в бешенстве прошипел Брандис ему в спину.

Но Кувалда уже не слушал его. Кувалда во все глаза уставился на Люкса, который глядел… нет, не глядел – пялился ему за спину. Рот у Люкса приоткрылся, а глаза сделались восторженно щенячьими. Такого выражения на физиономии друга Кувалда давненько не видывал. Да и вообще до сих пор так Люкс смотрел только на одного человека. Кувалда оглянулся. В дверях в эффектной позе застыла, тоже во все глаза рассматривая Люкса, та самая большеглазая красавица, что они видели в карете под Арлем.

6

Она шла по длинной анфиладе парадных залов Гнезда. Шла раскованно, четко, той самой походкой, которой в той жизни всегда несколько завидовала, когда замечала ее у других женщин, восхитительно уверенных в своей женской привлекательности. Рекс шагал рядом, о его руку она даже опиралась, с поразительной легкостью попав с ним, что называется, "в шаг"… ишь, натренировались, – сказала она себе, подумав на минутку о собственном (собственном!) теле, как о чем-то постороннем и принадлежащем вовсе не ей, а той, другой, и Малышу… да-да, именно ее Малышу! Она так называла его всегда, и была твердо намерена называть его так и впредь. Хотя… Она покосилась влево, где в огромной зеркальной стене аудиенц-залы отражалась вся процессия: и они с Рексом, и те, что еще стояли вдоль стен, встречая процессию аплодисментами, и те, что уже присоединились к ней и шли следом. Ладно, слово "Малыш" из уст этой отражавшейся в зеркале девчонки по отношению к здоровенному мужчине, и в самом деле, звучать будет несколько двусмысленно.

Рекс тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Калерия, всегда бывшая сильной интуитивисткой, ощущала это очень остро. Она даже отчетливо видела, что он старается не смотреть в ее сторону. Она прекрасно понимала, что если бы он хотел, то с легкостью закрылся бы от нее, и то, что он этого не делает, было ей радостно и даже наполняло гордостью, при всей иррациональности этого чувства.

Приспосабливаться к своему новому телу комтессе даже и не пришлось. Все эти кудесники, крутившиеся вокруг нее на Райне: и Малыш, и Лиза, и Вальтер Сальм, еще какие-то бородатые и безбородые улыбчивые личности – бывшие сотрудники Корпуса, как она понимала – и, разумеется, это мохнатое не вполне опрятное чудо природы по имени Сережка Кулаков, совершили как раз настоящее чудо. Они расположили – другого слова и не подберешь – именно расположили ее фант в этом замечательном, да-да, замечательном, прекрасном, совершенном теле так быстро и так ловко, что она сама постоянно забывала о нем, занятая любым, самым незначительным делом, и замечала замену, только случайно увидев себя в зеркале. В оптическом зеркале. Голографическое изображение с естественностью воспринимать как свое отражение у нее до сих пор не получалось. Для этого ей требовались немалые усилия, даже сущее насилие над собою ей надо было совершить. Правда, одного – самого для нее главного – ей все-таки удалось добиться от своих спасителей-мучителей. Лицо клона было изменено настолько, что Сурия в нем теперь, разве что, лишь угадывалась. И то, если знать.

– Хорошо, – сказала она им тогда. – Я готова согласиться. Но при одном непременном условии. Новая я не должна быть похожа на Рексову… э-э… подругу, я имею в виду, не похожа хотя бы лицом.

– Ничего себе, условие! – все возмутились скопом, все орали и наскакивали на нее как грифоны, отгоняющие гамадрила от гнезда. Однако она была тверда и непреклонна.

– Я помню, как Вы говорили, что на нынешней стадии развития хороший интуитивист может с легкостью изменять человеческую внешность.

– Собственную! – орал Кулакофф. – И не всякий интуитивист, а лично Рекс.

– Вот и прекрасно. Пусть он в клона, проникнет… или как там это у вас называется, и изменит ему лицо.

– Да ты представляешь, – в свою очередь орал Рекс, – что у меня получится? Художник я хуже, чем плохой, никакой я художник. Я тебя изуродую! Я тебя изувечу!

– Ну и что? Мне не привыкать быть некрасивой. Переживу.

– Ни за что! – бушевал Рекс. – Ни за что я не буду уродовать это тело и это лицо. И никому этого не позволю. Тетушка заслуживает быть самой прекрасной женщиной на земле!

– Дурак! – в свою очередь орала Старая Дама. – Нехватало еще, чтобы ты начал нас путать, когда твоя… э-э… невеста, наконец, найдется. И о Бюллерах всем вам следует подумать, балбесы.

– Сурия мне никакая не невеста, – угрюмо сказал Рекс. – И я совсем не уверен, что, даже найдясь, она захочет меня видеть.

Как и всегда в нормальных житейских ситуациях, ставящих этих высоколобых ученых идиотов в тупик, выход нашла Лиза, которая, будучи женщиной, при всей своей высоколобости, как она сама говорила, "не утратила живой связи с реальной человеческой жизнью".

– Ну, мужики! – сказала она, с комическим ужасом хватаясь за голову. – До чего же вы все бестолковый, неприспособленный, и даже, можно сказать, никчемный народ! Где вы здесь видите проблему?.. В чем?..

В следующую минуту она уже трещала по инфор-коммуникатору.

– Стратег? Ты где находишься?.. Очень хорошо. Организуй, пожалуйста, доставку на Райну этого самого шизанутого рекламщика, как его… Юри, Юри, фамилию не помню, который тосты орал, когда мы брали… кхм-кхм… тогда, в ресторане. Не помнишь?.. Что значит, не помнишь? Попроси свою девицу, чтобы показала… Какую девицу? Ну, ты, парень, даешь. Которую зовут Дина, и с которой ты спишь… не отпирайся, зараза… у нее, кстати сказать, жених есть. Не стыдно тебе?.. Не стыдно. Понятно. Может, еще и героем себя чувствуешь?.. Не чувствуешь. И то хорошо. Так вот, завтра же этот Юри должен быть в моем личном распоряжении. Завтра не будет? А когда будет?.. Прямо сейчас?! За соседним столиком рядом с вами с Диной сидит? Прекрасно, давай его сюда.

Лиза убрала коммуникатор, и, глядя на остолбеневших мужиков победительно, заявила.

– Вот как это делается, недоумки несчастные! Сейчас Стратег с этой своей Диной приволокут сюда настоящего хорошего художника. И нечего хихикать, он всамделишный хороший художник, видели бы вы его знаменитую рекламу протеиновых чипсов. Ах, кое-кто, все-таки, видел, вот и прекрасно.

Вся эта компашка, соединенная между собой в единую, так сказать, творческую невообразимость, так славно поработала над клоном Сурии, что Калерия, лишь бегло на него взглянувши, согласилась на инсталляцию уже без малейших колебаний и с огромным облегчением. Ни для Рекса, ни для Бюллеров, ни для себя самой, в конце концов, она уже не могла быть ни живым укором, ни печальным напоминанием.

Когда все было уже позади, и речь зашла о возвращении на Азеру, решено было лететь всем вместе на конвертоплане, тем более что Азера – и поверхность, и Город в едином порыве какого-то сумасшедшего энтузиазма желала отпраздновать столь знаменательное событие.

Встречать их устремилась чуть ли не вся планета. Дороги к космодрому, космодром, дорога до Гнезда, и чуть ли не вся Долина Предков были забиты людьми. Система порталов, связавшая между собой Свободные Миры, позволила организовать трансляцию знаменательного события в режиме онлайн чуть ли не в галактических масштабах. Толпа ликовала, толпа бесновалась, толпа орала "ура! " и размахивала флагами. Самый факт обретения госпожой комтессой нового прекрасного тела был принят как данность, как банальность, как "а что тут особенного? Это же наши комты, это наши Азерские! Другие бы себе яхт космических полдюжины настрогали или накупили ювелирных драгоценных чудес, а они вон всем младенцам планеты контакторы вживляют за свой счет, так что – то ли еще будет, граждане, то ли еще будет! "

Наконец, процессия достигла центрального аудиенц-рума и расположилась в нем согласно древнему этикету: члены Государственного совета за центральным столом, во главе которого находились вице-король и его ближайшая родственница и соправительница Калерия Азерски… которую уже ни одному идиоту не пришло бы в голову называть Старой Дамой. Другие приглашенные, в число которых входили лица, занимающие на планете высшие выборные и вообще ключевые должности, высшие армейские чины, старшие представители знатнейших родов, представители, так называемой, "общественности", делегация Свободных Миров во главе с вездесущим Спиросом и – что оказалось совершенным потрясением для всех без исключения присутствующих – личный полномочный представитель Верховного Санатора Империи аж в ранге Советника от информации.

Госпожу комтессу долго, обстоятельно и очень-очень восторженно поздравляли с окончательным выздоровлением. Затем Черный Барон своим громовым голосом торжественно зачитал указ вице-короля о вступлении госпожи комтессы в единоличное управление всеми внутриазерскими делами, за собою из азерских дел вице-король оставил только внешнюю политику.

Этот указ венчал собою соглашение, достигнутое с большим шумом и криками, и являвшееся плодом с огромным трудом достигнутого компромисса: каждая заинтересованная сторона хотела переложить на другую сторону все бремя власти. Целиком и полностью.

– Это твоя планета, – в унисон кричали обе стороны, тыча друг в друга указующими перстами. – Ты в ней и командуй!

Правда, на этих словах унисон кончался, продолжение у спорщиков отличалось уже кардинально.

Бывшая Старая Дама кричала: "С меня хватит моих цветов! ", а его величество вице-король голосил, выпучив глаза: "Мне этой самой чертовой Империи хватит выше крыши!"

Окружающая публика в лице ближайших соратников со всей присущей им деликатностью (Кулакофф), хитростью и изворотливостью (Лиза), военной прямотой (Айно) и напористостью (старая Лайза, близнецы) старалась внушить своим жутко умным, но – увы и ах! – таким бестолковым сюзеренам, что работать им все равно предстоит вместе, и что никому из них от этого не отбояриться, как бы ни старались.

Но самое удивительное событие произошло после завершения церемонии, когда основные действующие лица уже предвкушали скорое впадение всею компанией в пресловутое "дольче фар ниенте" – блаженное бездельное дуракавалянье в переводе с одного из древнейших языков Земли. Господин Советник сэра Верховного Санатора Империи изволил испросить аудиенции у господина вице-короля и у госпожи комтессы для исключительно конфиденциального сообщения и столь же конфиденциальной беседы.

Тушите свет!

7

Большеглазая красавица разглядывала Люкса с таким видом, будто кроме их двоих в зале нет больше ни единого человека. Во всяком случае, скрывать, что рассматриваемое ее вполне удовлетворяет, она не собиралась. То есть, ее явно удовлетворяли не только кондиции внешности объекта рассмотрения, но и реакция его, объекта, на ее появление в зале. В облике красавицы отчетливо проявлялись надменная победительность и победительная горделивость. Рядом с не менее победительно-горделивым видом обосновалась еще одна особа женского пола настолько юная, что назвать это существо девушкой просто не поворачивался язык. Сходство между ними не оставляло сомнений в том, что они были родными сестрами.

Король Карл остановился у столика, который со всей возможной поспешностью сервировала мобилизованная отовсюду прислуга и, ни на кого не глядя, спросил:

– Где мой сын?

Все свитские дружно посмотрели на маркграфа, все еще торчавшего столб – столбом посреди зала.

Брандис пожал плечами.

– Принц сказал, что есть не хочет, ночевать в номерах не будет, и проследовал к конюшенному сеновалу.

Брандис, всем своим видом показывая, что намерен пошутить, широко улыбнулся.

– Может быть, его высочество успел уже перемигнуться с какой-нибудь симпатичной горняшкой?

Король раздраженно пожал плечами, вздохнул и, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, плюхнулся за стол спиной к остальному залу. Вокруг него с потерянным видом тотчас принялись суетиться слуги и придворные. Впрочем, на их суету король никакого внимания не обращал, и даже спина его выражала полное и совершенное отрицание всего происходящего. Не надо было быть большим знатоком придворных этикетов, чтобы понимать, что все в зале идет наперекосяк, совершенно поперек и против всяческих правил и даже приличий. Маркграфовы огромные уроды быстренько расположились таким образом, чтобы контролировать весь зал, но ни во что не вмешивались. Кухонные мужики с видом перепуганным и предельно обалделым тащили еду на королевский стол, в панике путая очередность блюд и вин.

Кувалда растерянно повернулся к Луи.

– Что тут происходит? Ничего не понимаю.

– Отчего же? Как раз это многое проясняет, – морщась, как от зубной боли, процедил Луи. – Дело обстоит, оказывается, много хуже, чем я себе представлял. Оказывается, на Карла Свенского тоже наехали. Не так жестко, как на меня, но это и понятно. У него дочери есть, причем, законные, не то, что у меня. Чтобы узурпировать власть над Свенландом, достаточно убрать прямого наследника и жениться на дочери, все выйдет вполне себе легитимненько. Нужно как можно скорее выяснить, что делается в Гегемонате. Если окажется, что и Гегемон под контролем, на суверенитете темнян над собственной планетой можно ставить крест. За узурпаторами стоят пришельцы, теперь это ясно.

– Думаете? – ахнул Нодь.

– Что тут думать? – досадливо морщился Луи. – На нашем континенте какое-то сопротивление могут оказать только три наших государства, остальные можно просто не брать в расчет. На Южном континенте…

Брандис все еще торчал посреди зала, и чувствовал он себя премерзко.

В поведении этих странных людей за столом была настораживающая неправильность. И дело было не только в их непоколебимой уверенности в себе – отнюдь не наигранной, это-то Брандис сразу сумел бы "просечь", уж как-нибудь! – Нет-нет, совсем не в этом. Компания была нетипичная, неправильная и даже, пожалуй, неправильней некуда. Его наметанный взгляд сразу же выделил среди них и аристократов, причем весьма высокого полета, и простолюдинов, державшихся со своими высокоблаголепными спутниками вполне себе на равных. В разговаривавшем с ним наглом верзиле за версту угадывался книжник, университетский студиозус, мало ли их Брандис проткнул на своем веку? Но самым-самым насквозь непонятным среди них был лидер. Жук это был тот еще. По всему видно. Каждое движение у него было точное, ловкое, изящное, стремительное – Брандис, сам прекрасный фехтовальщик, мог это оценить лучше, чем кто бы то ни было. В разговоры ни с кем не вступал, считал, как видно, и с маркграфами препираться ниже своего достоинства. Был и еще один симптомчик. Даже два. Во-первых, Карлуша, фактически уже экс-король, тут что-то такое бормотал насчет некоего инкогнито. А во-вторых, как же надо быть в себе уверенным, чтобы эдак пялиться на невесту Наместника? Не совсем же он дурак, в самом деле? Девка замуж идет не с большой радости: в заложниках вся семья и, прежде всего, братец, которому быть или трупом, или имперским биопом, чтобы ни сам, ни его наследники не путались под ногами. В девке – оно и понятно – фанаберия играет, потому что никаких тебе любвей и ухаживаний. Какая романтика?.. берут прилагаемым к королевству необходимым злом.

Однако положение самого Брандиса при таком раскладе становилось более чем двусмысленным. До сих пор оберегать Свену не приходилось. Все мужики, к которым она приближалась, пугались до икоты и старались немедленно смыться куда подальше. А теперь? Подляжет под этого красавца, как пить дать, и черт его, Фетмена, знает, как он на это отреагирует? Подстилка у него сейчас, конечно, по телесным кондициям высший сорт, неоднократно лично проверено, но против этой… тут не просто красота, тут порода! Ишь, как пялятся друг на друга.

Брандис подозвал к себе биопьего сержанта. Мужик был опытный, раньше служил в отряде красавицы капитан-биопши, и был, говорят, чуть ли не ее правой рукой.

– Что скажешь? – тихонько спросил он сержанта. – Как он тебе, этот? Что думаешь?

– Вы тоже заметили? – так же тихо сказал биоп. – Я сперва, как увидел, так и обмер. Ну, думаю, все. Кранты нам сейчас, капец, полный карачун и сплошные клочки по закоулочкам. Рекс Азерски, а Вы на него, как на буфет.

Брандис тихо взвыл.

– Вот и я гляжу, похож, зараза!

– А Вы уверены, что это всего лишь сходство? – помедлив, осторожно спросил сержант.

У Брандиса будто пелена спала с глаз. Ах, так вот оно как! Так вот что за клона гоняют на этом самом пресловутом "Полигоне" и зачем! Вот почему все на базе, включая, говорят, самого Советника, стоят на ушах! Ну, начальнички! Ну, сволочи! Так и норовят использовать полевых агентов втемную, конспираторы хреновы! Могли бы и сказать, кого я тут фактически пасу… сами, что ли, не знали? Если так, он, Брандис не просто схватил за хвост удачу, это джек-пот!

Меры надо было принимать незамедлительные, причем так, чтобы чистым оказаться и перед Фетменом, и перед Советником и, уж прежде всего… перед всеми, короче говоря. Сейчас абсолютно необходимо было незамедлительно оказаться в Вуппертале, благо предлог – сломанная карета – был самый уважительный.

Брандис незамедлительно направился к королю.

– Ваше Величество! Не очень-то я полагаюсь на местных кузнецов. Кузни в городе есть, навалом, можно сказать, но для добычи мела инструменты потребны самые незамысловатые. Мастерство здешних кузнецов пребывает, как меня тут сейчас информировали, в самом убогом, можно сказать, зачаточном состоянии. А для починки кареты надо не только изготовить новую ось вместо лопнувшей, но и закрепить рессоры – работа, прямо скажем, не для дилетантов. Как Вы полагаете, может быть, мне послать гонцов за другой каретой?

Король с удивлением посмотрел на Брандиса – с чего это тот вдруг вздумал спрашивать совета? Брандис, как бы истолковав этот взгляд превратно, поспешно добавил:

– Да-да, конечно, Ваше Величество, Вы правы, я понимаю. Доверять такое дело посланцам как-то не с руки. Исполнители – народ расхлябанный и безответственный. Я слетаю сам к ближайшей конюшне дворцового приказа аллюром, так сказать, три креста. Немедленно. Сию же минуту. День туда, день обратно, самое позднее, через три дня вернусь с новой каретой. Ну, а Вам пока придется немного поскучать. Оно и к лучшему. Отдохнете, отоспитесь.

Брандис поклонился и стремительно покинул зал.

Все эти Брандисовы манипуляции остались друзьями совершенно не замеченными. Люкс глаз не мог оторвать от большеглазой красавицы, а все остальные с предельным вниманием слушали Луи.

Принцессе – а это, вне всякого сомнения, была принцесса, очевидно, надоело играть в гляделки. Не отрывая от Люкса взгляда, она вдруг весьма решительно направилась к нему. Она и шла-то как принцесса, красиво, изящно, свободным и, казалось бы, даже широким шагом, умудряясь, однако же, делать совершенно крохотные шажки. Девочка немедленно сорвалась с места, откровенно пародируя сестру. Она тоже, не отрываясь, смотрела на Люкса, но на лице ее застыло совершенно неожиданное для такой детской мордашки выражение откровенного насмешливого презрения и скуки.

Принцесса остановилась, не доходя до стола нескольких шагов, склонила голову к плечу и вопросительно сказала:

– Сударь?

– Сударыня? – озадачился Люкс, не вполне понимавший, чего от него хотят.

– Какая прелесть, – оживилась девочка. – Он тебя не знает. Или не знает, как себя с тобою вести? Смотри-ка, он даже слегка покраснел. Да за одно это женщина может в него влюбиться без памяти, – сказала она с важностью. – Сударь мой, неужто стены вашего родового гнезда не увешены сплошь изображениями моей сестрицы в бикини… – она сделала свои большие глаза еще больше и круглее, картинно прикрыла рот ладошкой и закончила громоподобным шепотом, – а то и вообще "топлес"? Перед Вами принцесса Свена, первая красавица планеты, тундра Вы неогороженная, с полюсов, что ли, свалились? Правда, первой красавицей ей быть осталось уже недолго – вот-вот вырасту я. Не стойте же подобно каменному истукану, сударь мой, представьтесь, наконец.

– И в самом деле, что же это я так… – улыбнулся Люкс. – Спасибо за подсказку, милая деточ… э-э… юная особа. Зовут меня Люкс. Да, именно так. Просто Люкс. И я прошу Вас не обращать внимания на мои дурные манеры. Я… как бы это… появился на свет в редкостном захолустье. И все усилия моих друзей цивилизовать меня, увы, до сих пор не принесли ощутимых результатов.

– Не клевещите на себя, – выговорила принцесса Свена сквозь широченную ослепительную улыбку, но, тем не менее, предельно четко… порода?.. воспитание?.. – Ваша непосредственность очень мила. Я думаю после ужина совершить пешую прогулку. Полюбоваться окрестностями. Предлагаю Вам, сударь… Люкс… составить мне компанию.

– С удовольствием, – обрадовался Люкс.

– Смотрите-ка, – громогласно объявила "юная особа" с нешуточным удивлением. – Он согласен. Он, видите ли, "с удовольствием!" Он, видите ли, никого и ничего не боится.

Скаврон и Кувалда с беспокойством переглянулись.

– Ах, я догадалась! – юная особа весьма невежливо толкнуло старшую сестру кулачком в бок. – Несмотря на свои внушительные габариты, это чудо природы, – она точно так же невежливо ткнула в Люкса указующим перстом, непосредственность для принцессы поразительная, – да-да, именно так, это чудо природы невиннее юной непорочной невесты в первую брачную ночь… я имею в виду, пока той еще не успели объяснить, что с нею сейчас будут проделывать и вытворять.

На лице принцессы Свены промелькнуло еле заметное раздражение.

– Нора, не будь пошлячкой. Извини, но тебе следовало бы пройти к отцу.

– Нет, это уж ты меня извини, и не будь занудой! – дерзко перебила сестру юная особа. – Ты не находишь, что человек должен, по крайней мере, осознавать последствия своих поступков? Ты не находишь, что нельзя держать совершенно посторонних и очень симпатичных людей за болванов в преферансе?.. Сударь, – обратилась она к Люксу, – Вас не удивляет пустота, сущий вакуум вокруг нас с сестрой? Объяснить? Принцесса Свена едет к своему жениху, а все мы, в том числе и наш несчастный брат…

– Нора!

– … ее сопровождаем. И все бы ничего, да вот жених у нас не совсем обычный. Он, видите ли, пришелец… не толкайся, я говорю практически шепотом, – не понижая голоса, фыркнула она на сестру, – ты именно толкаешься, хоть и мысленно. Су-ударь мой, напрягитесь и отдерите остекленевший взгляд своих очей прелестей сестрицы моей от! Посмотрите на меня. Скажите, сударь, о пришельцах-то Вы, надеюсь, знаете? Ее жених не какой-нибудь там рядовой всесильный супермен, он аж Наместник… чей наместник – это Вы у меня не спрашивайте, сама не знаю и никто не знает, известно только, что все близкие к нему люди называют себя адептами Темного бога. Так что окружающие боятся нас с сестрой до икоты, включая этих огромных уродливых парней, что приехали с маркграфом Брандисом. Да и сам Брандис побаивается, хотя уж он-то человек точно серьезный и совсем не пугливый. Ну, как? Страшно?.. Нет?.. с Вами даже не интересно, сударь мой. Все вокруг боятся. Наместника боятся, орден, Брандиса, отца и, конечно же, сестру. Опасаются даже моего язычка. А больше всего боятся доносов. И все хотят в этом деле, я имею в виду доносы, друг друга опередить. Вообще-то им можно посочувствовать. Стоят сейчас, ловят каждое слово, и изо всех сил делают вид, что их тут совсем даже нетути, так, видимость и оптический обман. Теперь Вам понятно, что прежде, чем заполнять своим большим и о-очень симпатичным телом пустоту вокруг нас, Вам, сударь, следует как следует – о, каламбурчик получился – о чем это я?.. ах, да, Вам следует оценить меру опасности.

– А почему Вы говорите "вокруг нас? " – спросил Люкс с веселым любопытством. Я приглашен Вашей сестрой. Вы меня не приглашали.

Девочка нахмурилась.

– Вы, кажется, не воспринимаете меня всерьез, сударь мой. А напрасно. И я, конечно же, не оставлю свою дорогую сестричку на произвол… э-э… судьбы, пусть даже и в таком симпатичном лице. Хотя она формально является старшей сестрой, как раз именно я чувствую за нее ответственность. Она такая легкомысленная.

Старшая сестра уронила руки в изо всех сил изображаемом комическом отчаянии.

– Если я назову вас милейшими, принцессы, это не будет воспринято как оскорбление? Тем более что вы обе удивительно милые девушки, – веселился Люкс.

Лицо Свены на мгновение исказила злая гримаска.

– Где Ваши глаза, сударь? Где Вы здесь увидели вторую девушку? Сестра всего лишь девчонка, к тому же еще и несносная!

– Ах, вот как? – картинно возмутилась Нора. – Несносная, это еще куда ни шло. Но что значит – девчонка? Быть может мне следует немедленно предъявить на всеобщее обозрение веские и бесспорные доказательства своей взрослости? Как раз сейчас я могу это сделать без малейшего труда.

– Нора! – Свена, всем своим видом показывала, насколько скандализована.

– А Вы меня не провоцируйте, ваше высочество! Так вот, сударь Вы наш, – Нора снова обратилась к Люксу. – После трапезы, я думаю, нам с сестрою хватит половины часа на всякие там подготовительные операции… ну, Вы понимаете… хотя она и жуткая копуша. Но я ее потороплю. Мы будем ждать Вас в…

– Встречаемся в патио, сударь, – перебила ее Свена, торопясь взять ситуацию в свои руки.