Kitabı oxu: «Музыкальная комната»

Баиджи, с любовью

Namita Devidayal

The Music Room

Перевод с английского Т. Упоровой

Под редакцией Н. Гориной

© Namita Devidayal, 2007

© ООО ИД «Ганга». Издание, 2022

Пролог
Бхайрави

«Рага должна быть исполнена таким образом, чтобы через несколько минут оба, и исполнитель и слушатель, смогли увидеть ее стоящей прямо перед ними».

Вилайят Кхан, ситарист

Было почти пять утра. Дхондутаи поежилась от ворвавшегося в окно ветра. Несколько минут она полежала в постели, шепча беззвучную молитву и разминая затекшую больную ногу. Она пыталась снова погрузиться в сон, чтобы вернуться к своему любимому сновидению, в котором она сидит на качелях рядом с храмом богини у реки. Когда петух прокричал во второй раз, она заставила себя встать и поплелась в ванную.

Дхондутаи зашла в музыкальную комнату и взяла тампуру ¹. Слегка морщась от боли в ноге, она села настроить инструмент. Она пробежала пальцами по натянутым струнам и поправила положение бусин из слоновой кости в нижней части инструмента, там, где струны уже почти прилегали к лакированному корпусу. И когда строй инструмента стал безупречным, она начала ритмично перебирать его четыре струны. Звуки завибрировали в окружающем ее пространстве, и она, забыв о своей боли, о холодной комнате, о молочнике, всегда опаздывавшем с доставкой, растворилась в безвременном монотонном звучании.

Она начала с нижних нот, пропевая их по отдельности словно гортанную молитву. Затем постепенно, едва утренний солнечный свет скользнул в комнату, осветив небольшой квадрат на выцветшем пейсли-узоре ковра, она начала подниматься к верхним нотам. Она пела Бхайрави – раннюю утреннюю рагу, наполненную печальными полутонами.

Дхондутаи

Бхайрави – жена космического танцора-разрушителя Шивы. Рага переменчива, подобно настроениям мифической богини. Иногда она – тоскующая влюбленная, временами – преданная почитательница, иногда – соблазнительница, но всегда – таинственная женская сила, побеждающая зло.

Дхондутаи пела с закрытыми глазами, беря ноты с нежностью, словно заворачивая себя в огромный кокон из звука. Уловив необычный источник света, ее глаза открылись, но она продолжала петь, пока ее взгляд скользил вслед за светом к углу комнаты. Когда она достигла самой высокой и величественной ноты раги, она услышала вздох удовольствия, и перед ней появилась улыбающаяся богиня. От неожиданности Дхондутаи закрыла глаза и когда открыла их снова, видение исчезло.

Она отложила тампуру и отправилась к входной двери забрать бутылку с молоком. Ее день начался хорошо.

Глава I
Мост Кеннеди

Один

Меня втянуло в мир музыки без моего на то желания, когда мне было десять лет. Как-то летним вечером, когда мои друзья отправились поплавать в Клуб Уиллингтон, мама посадила меня в машину и сказала, что мы едем на встречу с преподавателем музыки.

Учительница жила в старом доме, располагавшемся под Мостом Кеннеди, в десяти минутах езды от обрамленных деревьями улиц Кумбала Хилл, где мы жили. Район Моста Кеннеди был известен как район проституток и мужских клубов, но не музыкантов. До этого я лишь однажды слышала о Мосте Кеннеди, когда мои родители посмеивались над своим вечерним приключением в салоне танцев муджра ² много лет назад. Они помнили ту ночь во всех деталях – сутенера с красным платком на шее, который переговаривался с ними на обочине под мостом, путь к комнате номер 88 на втором этаже здания, пропахшего мочой, выкрашенные в зеленый цвет окна, скрывавшие обитателей дома от любопытных глаз на гудящем от машин мосту всего в нескольких шагах оттуда, женщину по имени Чандни, облаченную в расшитое блестками нейлоновое сари, которая кружилась под фальшивыми люстрами и наклонялась так близко под самым носом моего отца, что теперь он хихикает всякий раз, когда описывает этот момент.

Но, как в большинстве районов Бомбея, дневной свет скрывал все происходящее под покровом ночи. В течение дня обстановка в районе Моста Кеннеди была такой же, как на любой многолюдной улице, заполненной торговцами и спешащими прохожими. Прямо через дорогу от публичных домов стоял старый каменный монастырь «Школа Королевы Марии». Рядом с ним – ряд магазинов автозапчастей. И в конце дороги, в глубине резиденции, называемой «Дом конгресса», жила великолепная учительница-музыкант.

Когда мы с мамой прибыли туда, было пять часов вечера. Мы припарковались на обочине и прошли – мимо витрин магазинов с машинными маслами и гаечными ключами – к унылому серому зданию. Лифта не было, и мы тащились пешком вверх по лестнице до крошечной квартирки на четвертом этаже. Там, с одной стороны от кухни, жила семья из трех человек. Учительница жила с другой стороны кухни, в снимаемой ею комнате со стенами, выкрашенными в бледно-фисташковый цвет. Вместе с ней в этой комнате жила только ее мать, которую она звала Айи.

Моя будущая учительница встретила нас ангельской улыбкой. Она была пяти футов ростом ³ и одета в белое накрахмаленное сари. Черные волосы были щедро умаслены и скручены в небольшой пучок. Я с удовольствием заметила, что этот пучок был собранным на затылке замаскированным хвостом. Для своих пятидесяти лет она выглядела удивительно молодо и, как я узнала позже, объясняла это тем, что никогда не была замужем.

Уединившись в своей небольшой комнатке с двумя лакированными тампурами, прислоненными к стене, она, казалось, совсем не замечала мужчин, околачивающихся под ее окном вблизи борделей и сплевывавших сок бетеля прямо на отвратительные стены зданий, хранивших их фантазии. Это было схоже с необходимостью продираться через грязный пруд, чтобы добраться до прекрасного лотоса в самом его центре.

Единственное украшение стен составляли три висевших на них постера. Страница рекламного календаря фармацевтической компании с цветастым изображением Ганеши. Рядом портрет ее учителя – легендарной Кесарбаи Керкар с головой, покрытой белым сари, уложенными на косой пробор волосами и жемчужной нитью на шее. На смежной стене – выцветшая фотография в тоне сепии родителей Дхондутаи, сделанная вскоре после их свадьбы – отца, строгого брамина в пиджаке и дхоти ⁴, сидевшего прямо, с широко расставленными ногами, и матери, хрупкой, красивой женщины в восьмиметровом сари, плотно обернутом вокруг плеч; она сидела, немного косолапя ноги, и выглядела очень смущенной.

Мое внимание привлек похожий на кукольный домик алтарь в углу комнаты. Внутри были божества индуистского пантеона – крошечные серебряные и латунные фигурки малыша-Кришны, Ганеши, Сарасвати, Лакшми, несколько серебряных монет и изображение почти полностью обнаженного святого, сидящего в медитации. Все божества были начищены, отполированы и украшены метками на лбу из порошка кумкума ⁵. Перед каждым были рассыпаны свежие цветки жасмина, источающие тонкий аромат. На вершине алтаря мерцала оранжевая лампочка, имитируя пламя живого огня. Она мгновенно привела меня в восторг.

Как я узнала позже, эта комната была подобием другого дома – родового дома Дхондутаи в Колхапуре, городе, который она покинула, городе, в котором звук храмовых колоколов разносился вместе с вечерним ветерком и в изобилии рос жасмин. Это был своего рода компромисс, которого Бомбей требует от тех, кто приходит к нему, цена, которую они должны платить за удовольствие жить в нем.

– Скажи «Намасте», – моя мать подтолкнула меня.

– Она может звать меня «баиджи», – Дхондутаи широко улыбнулась.

– Она довольна рослая для своих лет, – продолжила Дхондутаи, держа меня за подбородок и с нежностью заглядывая мне в лицо.

– Да, мы обе высокие. Надеюсь, ей передался также и талант к искусству, – пошутила мама, как обычно переходя сразу к делу.

– Она еще слишком юна. Давайте попробуем заниматься дважды в неделю. Как насчет вторника и четверга с пяти до шести? Она успеет отдохнуть после школы. Потом, в зависимости от ее успехов, уточним расписание.

Пока решалась моя судьба, я была заинтригована, увидев надувшую губы старую, почти лысую даму с собранными в крошечный пучок остатками седых волос, глазеющую на посетителей из угла комнаты. Это была мать Дхондутаи, Айи, – высохшие остатки женщины с фотографии. Ей должно было быть не меньше восьмидесяти. Я улыбнулась ей и получила в ответ милую беззубую улыбку.

Когда мы выходили из комнаты, мои глаза вновь устремились к алтарю с мерцавшей лампочкой. Поймав мой взгляд, Дхондутаи засмеялась и поманила меня подойти поближе и посмотреть. Я села перед божествами, ощущая неловкость от того, что чувствовала стоящую позади себя Дхондутаи, нетерпеливо ожидавшую в дверях маму, смотрящую в пространство Айи и необычную комнату, которую мне предстояло часто посещать в будущем. Я повернулась, собираясь уходить, когда Дхондутаи шепнула мне кое-что на ухо. Это звучало как: «Ты будешь моей маленькой богиней… моей Бхайрави».

Мои первые музыкальные воспоминания относятся ко времени до знакомства с Дхондутаи, к женщине по имени Сита-бехн, которая приходила к нам домой и обучала маму несложным рагам и мелодичным бхаджанам ⁶, когда я была еще совсем маленькой. Еще я помню человека, который приходил обучать отца играть на табла, пока проблемы бизнеса не захватили папу, изменив ритм его жизни.

И мать, и отец вращались в деловых кругах. Сыновей они воспитывали как продолжателей семейного дела, а дочери должны были найти себе мужей. Девочек обучали музыке и танцу, чтобы повысить их шансы на удачное замужество. Поэтому, когда Сита-бехн – которая обучала музыке мою маму, порекомендовала ей музыкальную школу для меня, я незамедлительно была туда отправлена.

Я провела несколько мучительных месяцев в школе Сангит Видьялайя. Она располагалась в самом сердце Гамдеви, старейшего района Бомбея, населенного старожилами, которые испытывали любопытные двойственные чувства – отчасти презрение, отчасти зависть – по отношению к таким как мы. Мы были бомбейскими «темнокожими сахибами» ⁷, которым намного привычнее смотреть современную постановку Нила Саймона, чем читать шедевр литературы, написанный на местном языке. Я ходила в англиканскую общеобразовательную школу, где мы обучались говорить на британском королевском английском и ломаном хинди с неловким акцентом. Маратхи изучался как третий язык. Мы воспринимали его как грубый несуразный диалект, необходимый для общения с прислугой и задабривания местных полицейских, чтобы те не выписали штраф.

Преподавательский состав музыкальной школы в Гамдеви состоял из сестер Ранадэ, предприимчивого триумвирата, уже несколько десятилетий выпускавших «партиями» заурядных певцов, совершенно не способных вдохновить кого-либо своей музыкой. Каждая из сестер преподавала в отдельной комнате с балконом, выходившим на шумную улицу. Первая комната предназначалась для начинающих, обычно там занималась группа хихикающих девчонок, изучавших основы раг по серии учебников (состоявшей из частей I, II и III). Вторая комната была для тех, кому удалось перейти туда из первой. Третья, в которую я заходила редко, находилась в дальнем конце, там мисс Ранадэ, старшая из сестер, обучала избранную группу старших учениц.

В первый день я сидела в первой комнате в кругу девочек перед одной из сестер Ранадэ и ее поскрипывающей гармоникой. Она попросила нас назвать свои имена и любимую рагу. Две девочки были названы родителями в честь раг. Первая, с ямочками на щеках, в хлопковом платье в цветочек, застенчиво сказала на маратхи: «Меня зовут Багешри, и моя любимая рага – Багешри». Все радостно засмеялись и зааплодировали. Затем мы познакомились с Пурви, к счастью ее любимой рагой была Малкаунс. Мы отвечали по кругу, и чем ближе подходила моя очередь, тем сильнее нарастало мое волнение, и я ощущала, как остатки завтрака бешено крутятся в желудке. Когда все взгляды выжидательно обратились ко мне, я забыла произнести свое имя и выпалила: «Рага Яман значит рага Бхайрави».

Я хотела сказать: «Рага Яман и рага Бхайрави», но моя поспешная попытка произнести это на маратхи превратилась в путаницу, вызвавшую всеобщий хохот. Даже учительница рассмеялась.

Никогда еще я не чувствовала себя так неловко! Я была чужой в этой традиционной маратхи-говорящей музыкальной вселенной. И я была несколько эксцентричным персонажем в своем псевдо-английском мире, где девушек больше интересовала длина юбочек для бадминтона, чем окруженные ореолом таинственности музыкальные аванпосты, запрятанные в злачных районах города.

Я ненавидела ходить в музыкальную школу и постоянно пыталась придумать разнообразные предлоги, чтобы пропустить занятия. Однако такие причины как «болит живот» или «много домашних заданий» были недостаточно весомы для моей мамы. Но однажды мне это удалось – я умудрилась запереть себя в ванной изнутри, и пока вызывали слесаря, чтобы тот открыл дверь, время урока истекло. Я ненавидела мать за то, что она вытолкнула меня в этот неуютный и угнетающий мир. Помимо уроков музыки, меня регулярно таскали по утомительным концертам, на которых я обычно засыпала и просыпалась, когда певец начинал выводить быстрые арпеджированные пассажи, предвещавшие скорое окончание концерта.

Конечно, как и многие не горящие энтузиазмом ученики, я все же вынесла из тех занятий некоторые музыкальные знания. В музыкальной школе в Гамдеви я получила базовые сведения о рагах. Мы изучали строение и правила каждой конкретной раги, ее восходящий и нисходящий строй, а потом разбирали простую незамысловатую композицию. На усвоение одной раги выделялось ровно две недели, по прошествии которых мы сразу переходили к новой раге. Учебный курс беззастенчиво обходил музыкальные тонкости и основной целью преследовал лишь наработку репертуара. В конце обучения проходил экзамен и выдавался диплом. Это был курс «Индийская классическая музыка 101».

Постепенно мама начала понимать, что это место мне не подходит. Она хотела, чтобы я училась у преподавателя, который смог бы заниматься со мной индивидуально и научить основам вокального искусства, постепенно раскрывая звучание нот, прививая понимание глубины фраз и слов. Кто-то рассказал ей о Дхондутаи Кулкарни, недавно переехавшей в Бомбей. Дхондутаи принадлежала к Джайпур Гхаране – потрясающе интеллектуальной школе музыки – и была единственной ученицей легендарной певицы Кесарбаи Керкар.

Мама отправилась послушать Дхондутаи в Институт Бхулабхаи – маленький уютный концертный зал, скрывающийся на втором этаже обращенного к морю здания. Дхондутаи начала выступление в деловой манере, четко в назначенное время, с раги Лалит-Гаури, состоящей из двух переплетающихся раг: Лалит и Гаури. Музыка ее была высочайше сложной, в ней было совершенство, но, как выразился один из критиков, «недостаточно боли». «Иногда мы слушаем музыку не для удовольствия, мы хотим пережить высокие чувства, пробуждающие душу». Возможно, маме понравилась полнозвучная и открытая манера пения Дхондутаи, и во время второй части концерта она решила, что хочет, чтобы я училась у нее.

В те дни мои родители восхищались великолепной певицей Дургатаи. Но они чувствовали, что хоть Дургатаи и могла быть индийской Марией Каллас, как преподаватель она не подходит их непоседливой дочери. У нее была репутация очень вспыльчивой особы. Говорили, что однажды она швырнула табла в ученика, когда тот взял неправильную ноту третий раз подряд. Она была блестящей исполнительницей, но ужасной наставницей. Дхондутаи, хотя и не столь именитая, была мягкой и заботливой.

Нашим мирам суждено было пересечься. Вот так, чувствуя себя неуютно, но заинтригованно, я оказалась в скромном жилище моей гуру. Затем последовали годы обучения, и не только музыке.

Два

Я вернулась в район Моста Кеннеди на следующей неделе. На первом уроке Дхондутаи сказала мне закрыть глаза и прислушаться к преданному аккомпаниатору певца – танпуре. Я была заворожена этим инструментом, похожим на ситар, но издающим только четыре звука снова и снова. Дхондутаи начала перебирать струны, и ритмически повторяющиеся гипнотические звуки наполнили комнату, рождая атмосферу спокойствия и безмятежности. Вскоре все окружающие звуки – шум вентилятора, негромкое тиканье настольных часов, уличные крики детей и торговцев, тихое похрапывание Айи, шипение скороварки на кухне, – на фоне монотонного звучания тампуры обрели свое место. И с этого момента языком, на котором мы говорили и который слушали, стал язык музыки.

Я начала с самой первой ноты – Са. В тот первый день, к моему удивлению, Дхондутаи разрешила мне петь только базовую ноту – опорную ступень музыкального строя в индийской музыке – неизменную, постоянную, точную и устойчивую к причудливым и разнообразным изменениям других нот. Это фундамент, первая и последняя нота, точка, где круг начинается и заканчивается. Внутри границ Са можно выразить все возможные настроения и драмы жизни. Но всякий раз, когда к ней возвращаешься, приходит чувство завершенности, подобно возвращению домой после долгого и увлекательного путешествия.

– Старайся соединить свой звук Са с Са тампуры настолько, чтобы они стали единым звуком, и ты сама не могла их различить, – сказала Дхондутаи. – Са включает в себя все ноты так же, как чистый белый свет содержит все цвета радуги.

Урок длился всего полчаса, так как я была еще мала и имела беспокойный непоседливый характер. Дхондутаи вернула тампуру на место у стены и прошла на кухню. Я последовала за ней, снедаемая любопытством. Кухня представляла собой достаточно темное помещение с небольшим окном, выходившим во внутренний двор-колодец. Вся кухонная утварь Дхондутаи размещалась в компактном деревянном шкафу в углу комнаты. Она достала маленькую старомодную медную посудину и сполоснула ее.

Тучная женщина с шокирующе короткой стрижкой белых волос и смуглым лицом, хранящим следы страданий, появилась из соседней спальни квартиры. Это была хозяйка, у которой моя учительница снимала комнату с правом пользования кухней и ванной. Дхондутаи представила меня Мози, с нежностью называя «своей маленькой ученицей». Мози улыбнулась и по-простому протянула мне руку, я пожала ее, и мы обе почувствовали себя несколько неловко от такого приветствия на западный манер. Я заметила у нее белую щетину над губой – торчащие, неровно подстриженные усики.

Дхондутаи спросила, не хочу ли я чаю, но я отказалась. Готовя его, она начала говорить, а я стояла рядом с ней, облокотившись на кухонный стол, и слушала.

– Приготовление чая – это урок жизни, – сказала она. – Ты думаешь, что чай приготовлен благодаря тому, что ты налила в чайник кипяток и положила туда чайные листья? Но посмотри повнимательнее на то, что происходит. Ведь кто-то вырастил чайные листья, кто-то еще собрал и высушил их, какой-то бедняк расфасовал и упаковал их. Кто-то подоил корову, а кто-то выжал сок из сахарного тростника, чтобы у тебя был сахар. И спасибо огню за то, что ты можешь вскипятить воду. А то, что сделала ты, – всего лишь маленький вклад во всей цепочке действий по приготовлению чая. Никогда не гордись незаслуженным, потому как всегда есть намного больше невидимой энергии и усилий, способствовавших твоим так называемым достижениям. Что Вы скажете по этому поводу, Мози?

– Вы совершенно правы. Все в руках Божьих, – сказала Мози, вздохнув. Она вытерла с лица краешком сари выступившие от чайного пара капельки пота. Дхондутаи рассмеялась, налила горячий чай в две китайские чашечки с небольшими щербинками – для себя и для матери – и понесла их в комнату. Айи взяла чашку дрожащей рукой и почти весь чай пролила на пол. Она посмотрела на нас как робкое дитя.

– Ну почему ты не можешь быть немного осторожнее, Айи? – проворчала Дхондутаи. – Сколько убирать за тобой? Дай-ка мне чашку. – Она покачала головой и вздохнула. – Ты не обожглась? – ее голос смягчился, и она вышла за тряпкой. Из кухни появилась Мози, ее улыбка говорила Айи, чтобы та не беспокоилась. Айи смотрела на пол, затем медленно легла на кровать и отвернулась лицом к стене.

Это была очень трогательная сцена. Три женщины в маленькой квартирке, каждая со своими трудностями и жизненными историями, помогающие и сочувствующие друг другу. Лицо первой рассказывало о несчастливой судьбе. Ее муж, должно быть, умер, оставив ей долги и темную обшарпанную квартиру, половину которой она вынуждена была сдавать, чтобы не умереть с голоду. Вторая должна была со стыдом мириться с тем, что ее разум постепенно покидает ее тело.

Третья жила под грузом осознания того, что она была рождена дарить творчество миру, но ее миссия не была выполнена. Ведь всегда нужно было купить лекарства, приготовить обед… Жизнь была постоянным противостоянием ее мирских обязанностей и ее «неземного» искусства.

Я вернулась в музыкальную комнату под Мостом Кеннеди через несколько дней. И хотя я была расстроена тем, что теряю свободное время, предназначенное для игр, все же часть меня тайно испытывала любопытство и желание снова увидеть Айи, Мози и «кукольный домик».

Несколько следующих уроков были также посвящены базовой ноте – Са. Пение одной и той же ноты, похожее на повторение мантры, помогает певице убрать из головы весь отвлекающий шум, приводит к равновесию тело, ум и душу, делает дыхание ритмичным. Поэтому мы не использовали шесть других нот, или свар. Вместо того чтобы объяснить мне все это, Дхондутаи просто сказала, что, прежде чем идти дальше, я должна сначала умиротворить дух, находящийся в этой сваре.

Свара буквально означает «нота», но имеет более глубокое значение, чем западный термин. Это не просто музыкальный звук определенной частоты, который можно получить, нажав соответствующую клавишу на фортепиано или поставив палец на струну в определенном месте. Не просто механическая высота тона, но нечто большее, сравнимое с высказыванием, исходящим из глубин человеческого существа.

Как западная, так и индийская музыкальные системы построены на семи основных нотах – индийских Са, Ре, Га, Ма, Па, Дха, Ни и европейских До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Сс, – но если изучить эти ноты и создаваемую ими музыку, то обнаруживаются существенные различия между этими двумя системами. Эти различия отражают противоположные образы мышления на Западе и на Востоке.

Исконным на Западе было представление о том, что музыка состоит из типичных звуковых рисунков и с регулярными мелодическими интервалами, отражающими простые соотношения, организующие окружающий нас мир, доступный в таком виде нашим органам восприятия. Таким образом, западная музыкальная теория построена на основе рациональных воспринимаемых идей, которые человеческий ум может увидеть, распознать и доказать.

Индийская музыка коренится в принципиально отличающихся представлениях о том, что существует непрерывная, незримая и постоянно изменяющаяся реальность, которая является фоном для всех действий и восприятия человека. Это то, что определяет нашу карму, или судьбу, и помогает объяснить, почему с нами происходят, казалось бы, необъяснимые вещи. Поэтому ноты в индийской музыке – это не четкие отдельные самостоятельные объекты, а соединения тонких неуловимых непрерывностей, едва различимых человеческим ухом. В метафизическом смысле они – часть той реальности, которая находится за пределом восприятия. Эти промежуточные ноты называются шрути, и они – сущность индийской музыки.

В самом буквальном смысле шрути – это полутоны и четвертьтоны, заполняющие интервалы между двумя соседними нотами. Но это крайне неполное описание. Шрути может полностью изменить характер звучания нот. Например, способ, которым ты приходишь к конкретной ноте, важен так же, как и сама нота. Можно прийти к ней снизу или сверху, слегка коснувшись витающей рядом скрытой ноты, и это вызовет совсем иное ощущение, чем если бы музыкант пришел к ноте напрямую.

Это объясняет, почему индийской музыке нельзя научиться по учебникам. Она должна быть передана учителем, который может разъяснить нюансы, «вытащить» из ученицы правильную ноту, помочь ей достичь нужного звучания. Как может даже самый подробный учебник объяснить, что надо достигать свары постепенно, нежно, добавляя штрихи любовной игры?

Древние священные писания передавались через устную традицию, где каждая фраза и высказывание заучивались с помощью сложной системы мнемотехники и затем декламировались с большим акцентом на сохранение знаний, дабы будущие поколения получили их точными и правильными. Йога, такая же древняя и тайная дисциплина, передавалась от учителя к ученику, а не через учебники. Обучение индийской классической музыке основано на похожей устной традиции, где учитель является ключевой фигурой, и зачастую к нему относятся с таким же почтением, как к священнику или монаху.

Но обучить можно далеко не всему, в конечном итоге постичь секреты свар – дело ученицы. Певица может иметь превосходный слух, но может как перейти, так и не перейти на следующий уровень. Только когда ученица начинает чувствовать ноты, ее музыка начинает сиять по-настоящему.

Пение часто связывали с Божественным. Согласно исламской мифологии, Аллах приказал ангелам сделать глиняную статую святого по имени Хазрат Адам (алайхи салам). Они создали ее, но когда попытались поместить душу святого в статую, та не пожелала находиться внутри изваяния. Тогда Аллах Милостивый попросил ангелов сесть внутри статуи и петь. Едва началось пение, душа вошла в статую, и ангелы быстро заключили ее там. Вот почему люди, птицы и звери любят музыку – они сделаны из той же глины.

У музыкантов-индуистов есть своя версия о рождении музыки. Они верят, что первопринципом, возникшим задолго до появления жизни во Вселенной, был звук ОМ, воплощающий универсальный дух, который некоторые называют Богом. Может быть поэтому, когда музыкант излагает свару в ее совершенной и точной форме, и сам артист и ценитель его творчества могут испытывать чувство, похожее на то, которое испытывают, находясь в уединенном тихом храме, церкви или мавзолее и переживая внезапное прозрение.

Три

Большинство дней я ненавидела всю эту затею с посещением музыкальных уроков. После утомительного дня в школе я должна была ехать на автобусе до Моста Кеннеди под присмотром своей старенькой няни из Непала по имени Бхакти Майя, вместо того чтобы отдыхать в гостях у подружек или играть в кухню в саду, измельчая листья, добавляя их вместе с камушками в небольшие воображаемые блюда и подавая любезному охраннику здания. Причина была не столько в скуке повторения одной и той же ноты в течение целого часа, сколько в ужасе, который я втайне испытывала всякий раз, когда шла по тому району к дому учительницы.

Автобус останавливался на мосту, и мы должны были спускаться вниз по полуразвалившимся ступеням лестницы, чтобы попасть на улицу, где находился дом Дхондутаи. Бомбейские лестничные спуски – это своего рода несуществующая территория между двумя конкретными местами, такими как дороги или платформы. Они становятся излюбленным обиталищем маргиналов: попрошайки выбирают там себе любимое место и занимают его годами, наркоманы в трещинах стен и ступеней прячут свои иглы, а бездомные устраивают под лестницей свои жилища. Ступени моста Кеннеди, помимо обычного сброда, приютили также нескольких сутенеров, которые рыскали вокруг, куря сигареты и высматривая первых посетителей. Один из них с изъеденным оспинами лицом, когда мы проходили мимо, по обыкновению всегда был там и считал своим долгом отпускать неприятные комментарии в мой адрес.

«Пойдешь со мной, малышка?» – усмехался он. Однажды он задел рукой мою грудь (одиннадцатилетней девочки), и меня затошнило от страха и стыда. Но моя почти слепая няня Бхакти, шедшая позади, едва ли поняла, что происходит, из-за упрятанного глубоко за щеку шарика табака, давно притупившего ее восприятие неприятных реалий жизни. Не оглядываясь, я стремглав понеслась вниз по ступеням и остановилась лишь тогда, когда вбежала в здание, где жила Дхондутаи. Несколько минут спустя Бхакти Майя, задыхаясь, догнала меня и отчитала за побег. Ей было позволено так делать, так как она пришла работать в нашу семью в качестве части приданого моей матери и оставалась там в течение двадцати пяти лет до самой своей смерти.

Входя в дом Дхондутаи, я ощущала себя в коконе комфорта и безопасности, и знала, что Бхакти чувствует то же самое.

Теперь уроки стали проходить и по субботам утром. В первое такое утро я была поражена тем, как меняется ощущение от района по сравнению с вечером. Дорога была намного спокойнее, и сутенеры, вероятно, спали. Я пришла в то время, когда Дхондутаи еще совершала утренние молитвы.

Ее комната благоухала ароматами, словно храм на рассвете. Дхондутаи сидела напротив алтаря, свежая после омовения, одетая в нежно-розовое сари. Продолжая тихонько бормотать мантры, она поманила меня сесть рядом. Круговыми движениями она растирала сандаловую ароматическую палочку по круглой дощечке, то и дело брызгая на нее водой, так что палочка постепенно превратилась в пасту. Каждые несколько минут Дхондутаи собирала пасту указательным пальцем в миниатюрную серебряную тарелочку.

Я была зачарована этим искусным ритуалом больше, чем если бы сидела перед настоящим, сделанным в Швейцарии кукольным домиком. Дхондутаи взяла серебряные фигурки богов, положила их в большую чашу и омыла водой. Затем подняла каждую по очереди, обтерта полотенцем и поместила обратно на алтарь, где они мягко поблескивали. Теперь пришло время для душистого сандала. Средним пальцем она нанесла крошечную точку из пасты цвета охры на каждую фигурку. То же самое она сделала с красным кумкумом и желтым порошком куркумы. Затем она развернула большой зеленый лист, сложенный как обертка и перевязанный веревкой. Внутри лежали бутоны цветов и лепестки. Она брала их по одному и клала эти пурпурные, розовые и малиновые подношения перед каждой статуэткой. Украшение было завершено, фигурки выглядели великолепно.

Раньше я видела, как моя бабушка проводит свою версию похожего ритуала, но никогда прежде не наблюдала такой нежности. Для Дхондутаи статуэтки были не просто безжизненными идолами или далекими небесными существами, а маленькими людьми, которые нуждались в омовении, одежде, любви и заботе словно дети или пожилые родители. Они были ее ежедневными спутниками.

Затем пришло время последней части церемонии – распевания молитв. Дхондутаи наполнила маслом маленькую серебряную лампу с выпрямленным фитилем, которая терпеливо ожидала своего участия, зажгла ее, поместила прямо перед алтарем и стала повторять молитвы. Через полчаса все закончилось. Медленно поднимаясь с молельного коврика и морщась от боли в ноге, она сказала: «Вера – это все, что мы знаем… Если у тебя есть вера, ничто не может задеть тебя».

Она мягко продолжила: «Тебе повезло, потому что ты можешь петь перед всеми этими божествами, а они любят музыку. Ты всегда будешь благословлена. Это то, что хранило и защищало меня все эти годы». Она рассказала мне историю о святом-певце Свами Харидасе, которую повторяла много раз в последующие годы, потому что она касается разницы между просто музыкой и великой музыкой.

В шестнадцатом веке жил певец Миян Тансен. Он был назван отцом классической музыки Хиндустани, и несколько раг были названы в его честь. Никто не мог сравниться с ним в стиле исполнения и репертуаре. Услышав его музыку, правитель Акбар сразу же принял его к царскому двору, и Тансен был назван одной из девяти жемчужин царства.

Однажды, когда они прогуливались по дворцовому розовому саду, беседуя о музыке, Акбар сказал Тансену: «Тансен, ты поешь так великолепно! Кто научил тебя музыке? Твой учитель должен превосходить даже тебя. Кто же он? Почему мы не слышали его до сих пор?»

Тансен улыбнулся и ответил: «Пойдемте, я покажу Вам. Но приготовьтесь к долгому путешествию».

Акбар приказал слугам принести одежду для переодевания. Достаточно часто правитель, переодевшись в простолюдина, отправлялся в свое царство, чтобы лучше знать, что там происходит. В тот день он переоделся в дровосека. Оба путника направились верхом на окраину города. Там они оставили лошадей на постоялом дворе и пошли пешком через густой лес. Спустя несколько часов они вышли на поляну рядом с ручьем и Акбар предложил присесть отдохнуть. Путники прилегли на берегу ручья и позволили себе окунуться в звуки природы. Правитель заснул сладким сном.

Проснулся он от мелодичного пения, столь прекрасного, какого ему не доводилось слышать никогда ранее. Звуки раги Малкаунс заполнили округу и пребывали в совершенной гармонии с шумом ручья, шелестом листвы и голосом кукушки. Несколько минут Акбар слушал в изумлении, а затем прошептал: «О, пречистый Аллах! Это же общение с божественным!»

Затем он вскочил и пошел туда, откуда звучала музыка. Он увидел Тансена, стоящего, словно в трансе, возле большого баньянового дерева. Певец кивнул царю, чтобы тот следовал за ним. Они шли, и звуки становились все ближе и ближе, и едва отзвучала последняя нота, они увидели хижину. У входа сидел человек, глаза его были закрыты. Одет он был только в простое муслиновое дхоти. Он повернулся к посетителям и сказал: «Добро пожаловать, Акбар».

«Как ты узнал меня?» – спросил царь.

Человек, Харидас Свами, просто улыбнулся и пригласил их войти в дом.

На обратном пути путники долго хранили молчание, затем Акбар спросил Тансена: «Если он может так петь, почему ты не можешь?»

Тансен ответил: «О царь, все просто. Я пою для тебя, он же поет для Бога».

– Вот так, – сказала Дхондутаи, поворачивая тампуру и аккуратно вращая колки на конце грифа. – Как только ты забудешь себя и мир вокруг, как только отстранишься от всех поощрений и признания своего искусства, а пение станет для тебя только видом медитации, твоя музыка вырвется на свободу. Ты также начнешь знать и понимать вещи, недоступные другим. Истина сама раскроет себя тебе. Так Харидас Свами смог узнать Акбара, несмотря на его облачение. Это возможно благодаря жизни в уединении и медитации лишь на одну музыку. У меня тоже есть такой опыт.

Я смотрела на нее выжидательно, но мои глаза то и дело поглядывали на небольшую чашу с прасадом ⁸, стоявшую перед алтарем. Каждый день эта чаша наполнялась новыми лакомствами: шеви, коричневые нити карамельного блаженства, кхир ⁹ или халва. Сегодня в ней была морковная халва с кусочками миндаля.

– Завтра – Джанмаштами, день рождения Кришны. Давай сделаем сегодня перерыв в повторении Са, и я научу тебя песне о Радхе и Кришне, играющих во время праздника Холи. Цветная пудра, которую они бросают друг в друга – это метафора любви… не физической любви, а вселенской, которую ты узнаешь со временем.

Много лет спустя я поняла, что Дхондутаи жила в параллельной вселенной, несколько отличающейся от той, в которой мы с ней пересеклись, и в той вселенной все превращалось в музыкальную метафору. Если был день рождения Кришны, мы разучивали песню, восхваляющую его. Когда приходили муссоны, было время петь рагу Мегх или рагу Малхар, которые возвещали о дожде. Если была свадьба в семье, то мы разучивали героическую рагу Шахана и композицию, которая описывала жениха и невесту в их нарядах и украшениях. Получалось чудесное совпадение мыслей, действий и звуков, и даже самые обычные ритуалы превращались в музыкальные фразы. Она медленно напевала, пока готовила, и учила меня тому, что даже продавщица овощей, которая ходит от дома к дому, призывно крича-напевая, чтобы привлечь внимание, имеет превосходный слух.

В тот день, однако, мои мысли были более приземленными. Я уже шла на кухню за тремя блюдцами для халвы, лежащей перед алтарем. Из соседней комнаты пришла Мози, чтобы попробовать подношение, Бхакти тоже пригласили принять участие. Прасад – это пища Бога, и при его раздаче неуместны классовые различия. Я подала тарелку Айи, и мы обе сидели и ели сладкие оранжевые хлопья, плавающие в масле гхи ¹⁰, словно свежие лепестки календулы в водах Ганги.

Четыре

Только после того, как я исполнила ноту Са несколько сотен раз, и сфальшивила еще примерно столько же, мы перешли к другим нотам, но не ко всем семи, а только к специфической комбинации из пяти нот, составляющих мелодическую основу раги Бхуп.

– Я вижу, тебе скучно. Я собираюсь научить тебя раге Бхуп, которую ты найдешь достаточно увлекательной, – сказала Дхондутаи однажды вечером.

Эта рага стала моим неотлучным другом на последующие два года.

В музыкальной сокровищнице Бхуп – одна из наиболее популярных раг. Дхондутаи выбрала ее для меня первой по причине простоты структуры и формы. Красота Бхуп заключается в возможности создавать многочисленные комбинации и вариации из всего лишь пяти нот. Отсутствующие ноты так же важны, как и звучащие.

Дхондутаи проигнорировала тот факт, что я уже разучила семь или восемь раг c мисс Ранадэ в школе Гамдеви, так как знание строя раги не означает понимания того, как ее исполнять. Мы начали с нуля, и таким образом я была инициирована в удивительную древнюю систему, называемую гуру-шишья парампара ¹¹.

Подход мисс Ранадэ с ее небольшими учебниками определенно был одним из способов познакомиться с рагами, но не был неверным, а только неполным. Он позволял лишь окунуться в океан, почувствовать его энергию, но не представить себе всю его глубину.

Известно несколько сотен раг, и еще большее их количество с течением времени выпало из общественного сознания.

Рага – это мелодическая основа или определенный звукоряд, содержащий минимум пять из семи нот и имеющий свой особенный восходящий и нисходящий строй. В структуре раги есть одна или две доминирующие ноты, к которым мелодия все время возвращается. Они словно представители раги. Так же может присутствовать специфическая фраза, определенный мотив, по которому мгновенно узнается эта конкретная рага. Еще одна характеристика – диапазон звучания: некоторые раги больше задействуют нижние регистры, другие – верхние. То есть, две раги могут иметь одинаковый набор нот, но то, как эти ноты исполнены, может придать им совершенно разное звучание.

Звукоряд – это самая общая характеристика раги. Очарование возникает, когда находишь свободу внутри порядка, тем не менее, не стоит выходить за рамки раги, иначе вы рискуете вызвать неодобрительное шиканье со стороны искушенного слушателя. Например, в раге Миян-ки-Тоди можно взять Па, только коснувшись сначала более высокой ноты Дха, и необходимо следовать этому правилу каждый раз, когда Па появляется в композиции.

Все это – буквальное определение раги. Оно позволит вам сдать экзамен по музыке в университете и даже, возможно, найти свою аудиторию радиослушателей. Национальные каналы радиовещания требуют от музыканта знания пятнадцати – двадцати раг и умения достаточно хорошо петь небольшие композиции в каждой из них. Тысячам музыкантов этого было достаточно.

Но у раги есть еще совсем другой аспект, так же как у поэмы – она нечто гораздо большее, чем набор слов. Этимологически слово «рага» происходит от слова «ранга», которое переводится как «цвет, окраска». Рага должна «пробуждать цвет», эмоциональную реакцию.

Существует глубокая связь между рагой и человеческими эмоциями, отраженная еще в Натьяшастре – одном из первых текстов об искусстве. Этот древний документ описывает восемь настроений, которые стремятся передать все виды исполнительского искусства: эротическое, трагическое, комическое, яростное, героическое, устрашающее, отвращающее и чудесное. Определенные сочетания нот могут вызвать те или иные эмоциональные состояния. Наиболее популярны раги, передающие любовные и трагические чувства, такие как Бхайрави, в которой существует бесчисленное количество композиций о любви и тоске по ней.

Эти связи не следует воспринимать буквально, но идея состоит в том, что раги – это не просто абстрактные эстетические комбинации звуков, они связаны с эмоциями, событиями и даже временами года – с широкой общественной и культурной вселенной человека.

– Чтобы понимать и исполнять рагу согласно ее истинной сути, необходимо на протяжении всей жизни медитировать на ее ноты и на свою сущность, – говорила мне Дхондутаи. – Одного только совершенствования нот недостаточно, ты должна постигать состояние человека, саму жизнь. Каждый раз, когда я исполняю рагу, она разворачивается и расширяется, раскрывая новые озарения и направления. Поэтому говорят, что музыкант становится настоящим музыкантом к концу жизни. Только когда ты сможешь использовать ноты, чтобы поведать великую историю, ты сможешь освоиться в этом бездонном океане.

Много лет спустя, когда я смогла улавливать нюансы свар и раг, я начала понимать, что Дхондутаи имела в виду, говоря:

– У каждой свары есть несколько шрути, ее тончайших оттенков. Например, нота Ма в раге Яман находится на самой высокой шрути, ближайшей к ноте Па. Только когда ты научишься точно исполнять шрути раги, она откроется тебе и скажет: «О, теперь ты можешь погрузиться в меня…»

Пять

– Держи каждую ноту так долго, как сможешь. Теперь пропевай по две ноты на одно дыхание, затем по три, по четыре… по пять. Теперь немного быстрее. Вверх до конца и вниз на один вдох. Теперь шесть раз вверх и вниз без перерыва на вдох. Отлично! Постарайся спеть на один цикл больше. Если будешь начинать каждый круг с легкого толчка, то получишь импульс и больше контроля над своим дыханием… Вот так… Молодец!

В то время я едва ли могла оценить сложность того, чему меня обучали. Дхондутаи учила меня музыкальной грамоте через небольшие технические приемы, а также истории, чтобы поддерживать мой интерес к занятиям. Она придумывала забавные состязания с целью помочь мне расширять мои границы. Например, когда я делала глубокий вдох и брала ноту, Дхондутаи начинала отсчитывать секунды, побуждая меня с каждым разом удерживать звук немного дольше. Если я запиналась в середине или начинала слегка фальшивить, она останавливала меня и просила начать сначала. Когда мы переходили к быстрым темпам, я заключала сама с собой небольшие пари. Например, если я смогу спеть на один круг больше без дополнительного вдоха, значит нравлюсь новенькому мальчику в нашем классе!

Помимо оттачивания чистоты звуков раги, Дхондутаи передавала мне секреты вокальной культуры, которые она усвоила от своих учителей. Я училась направлять свой голос и тренировать дыхание – два неотъемлемых навыка, отличающих Джайпурскую школу музыки. Мне нравилось, что она раскрывала мне основы вокального мастерства будто государственную тайну, которая не должна достаться случайным людям.

– Большинство певцов поют отсюда, – говорила Дхондутаи, указывая на свое горло. – Но секрет нашего пения в том, что ты должна петь из пупка. Направляй голос так, чтобы тебе никогда не понадобился микрофон. Слушатель с последнего ряда в зале должен расслышать каждую ноту в твоем таане.

По этой причине поза, в которой сидит певец, так важна. Я должна была сидеть со скрещенными ногами и прямой спиной, чтобы ноты соответствовали чакрам тела и звук мог течь свободно. Уроки проходили перед зеркалом, чтобы я могла поправлять свою осанку каждый раз, когда начинала сутулиться.

Кто бы мог представить, что такое простое упражнение – выстраивание моей позы – займет неожиданно много внимания моей учительницы. Это положение тела стало первым фактом, выказывающим различие наших миров. Для Дхондутаи это было просто, так как индусы традиционно едят, читают или отдыхают, сидя на полу и скрестив ноги. Я же привыкла есть за обеденным столом. Идея сидеть в такой позе была привлекательна, но трудно достижима, так как уже через пять минут в моих стопах начиналось покалывание, словно от множества иголочек.

Поэтому многие из первых уроков вращались вокруг моей неусидчивости и невнимательности, я часто пересаживалась в более привычную позу, а однажды даже бесстыдно вытянула ноги перед собой, чтобы пошевелить пальцами ног. Это был один из немногих случаев, когда Дхондутаи сделала мне замечание: «Так нельзя делать. Никогда не вытягивай ноги в сторону гуру, тем более рядом с тампурой. Это грубейшее оскорбление музыкальной богини».

В тот момент Айи, молча наблюдавшая за происходящим из угла комнаты, заступилась за меня и сказала:

– Зачем ты так донимаешь бедную девочку? Она еще так мала. Оставь ее в покое.

– Не вмешивайся. Ты ее обучаешь или я? – последовал ответ.

Айи пробормотала что-то в ответ, а Дхондутаи снова отчитала ее, но это всегда было лишь слабым упреком. Мы заговорщицки переглянулись со старой женщиной, и я знала, что победила.

У нас с Айи была особенная связь, какая может быть только между ребенком и стариком, – мы обе предпочитали жить в двухмерном «мультяшном» мире, не признающем мира делового. Она говорила только на маратхи, а мне было удобнее говорить по-английски, однако мы легко обменивались своими маленькими секретами. И еще нас объединяло то, что мы обе немного робели перед строгой дисциплиной Дхондутаи.

– Айи, взгляни, что я тебе принесла, – прошептала я однажды вечером, когда Дхондутаи ушла на кухню. Лицо старой дамы выразило заинтересованность, когда я подошла и открыла маленькую коробочку с марципановыми сладостями у нее перед носом. Айи хихикнула и достала красную сахарную розочку. Сначала она обгрызла ее края, а потом целиком запихнула в рот. Я выбрала зеленый тюльпан и, с восторгом наблюдая за Айи, облизывала его лепестки. «Я купила их по дороге, когда возвращалась из школы, в Парси Дэйри. Сегодня в школе было та-а-ак скучно! Физкультуру отменили, и нам пришлось сидеть на дополнительном уроке математики…» – болтала я, а Айи кивала в ответ.

Спустя некоторое время, устав сидеть, она легла и заснула как младенец. Глядя на нее, я гадала, что же снится старым людям.

Большую часть времени Айи или сидела на кровати, рассеянно наблюдая за происходящим в комнате, или лежала на боку, подложив одну руку под голову и уставившись в стену. Она могла лежать так часами – лицом к бледно-зеленой пустоте. Иногда ее палец выводил на стене узор и затем мягко опускался на постель – она засыпала. Она почти не выходила из дома, потому что идти на самом деле было некуда. Через некоторое время ей стало трудно ходить даже в уборную и совершенно невозможно – садиться на корточки. Тогда Дхондутаи купила деревянный стул с встраиваемым туалетным горшком. Этот предмет стыдливо прятался в углу комнаты, и Айи приходилось усмирять свою гордость, беспомощно наблюдая, как за ней убирает дочь.

Однажды вечером, придя на урок, я не застала Дхондутаи – она ушла в овощную лавку. Айи пригласила меня присесть рядом с ней. Из кухни пришла Мози, промокая лоб кончиком сари, – ее лицо всегда было покрыто легкой испариной, – чтобы составить нам компанию,

Женщины беседовали на маратхи, в то время как Бхакти Майя, готовая вот-вот погрузиться в свой вызванный табаком ступор, сидела на своем обычном месте возле двери и сопровождала разговор одобрительным кряхтением и похрипыванием. Я сидела на кровати, болтая ногами и не особенно расстраиваясь от того, что урок не состоялся.

– Знаешь, как Дхондутаи получила свое необычное имя? – вдруг спросила меня Мози на хинди.

– Нет. – Мой интерес вспыхнул мгновенно. До этого момента я уже и не надеялась узнать, почему мою учительницу звали именем, больше подходившим домашнему щенку. Дхонду! Я взглянула на Айи и мне показалось, что ее глаза затуманились от грустных воспоминаний.

– Ты даже не можешь себе представить, как много пережила Айи, – сказала Мози, покачивая головой.

Это было в начале 1920-х годов в маленьком городке Колхапуре, что в нескольких сотнях миль юго-восточнее Бомбея. Симпатичная молодая женщина по имени Сонатаи (это было задолго до того, как она стала Айи), которой только-только исполнилось восемнадцать, родила девочку. Семья была вне себя от радости и устроила праздник для браминов, живущих в окрестности.

В те дни с ними жил десятилетний мальчик – младший брат Айи. Ему все время хотелось подержать малышку и поиграть с ней, но старшие не позволяли. Однажды вечером девочка быстро заснула в колыбельке, и Айи решила сбегать в храм. Она попросила брата последить за малышкой и не беспокоить ее. Тот с радостью согласился. Через несколько минут после ухода сестры мальчик взял газовый светильник и на цыпочках зашел в комнату, где спала его племянница. Когда он наклонился к колыбельке и стал с восхищением разглядывать крошечное создание, светильник выскользнул у него из рук и край постельного белья загорелся. В считанные секунды кроватка оказалась в огне. Мальчик оцепенел от ужаса и словно парализованный наблюдал, как пламя поглощает кроватку. Лишь когда черные клубы дыма повалили из окна, соседи заметили происходящее и прибежали на помощь. Но было уже слишком поздно.

Второй ребенок Айи, мальчик, умер от пневмонии почти сразу после рождения. Когда же она родила третьего ребенка, девочку, семья решила сделать все возможное, чтобы защитить и сохранить малышку. Ее бабушка настояла на том, чтобы девочку назвали Дхонду, что означает камень.

В те дни родители прокалывали маленьким мальчикам мочки ушей, чтобы таким образом, замаскировав под девочку, уберечь от похищения демоном. Считалось, что девочки демона не интересовали. Но поскольку родилась девочка, единственное, что смогла придумать семья в целях защиты, – дать малышке странное, почти отталкивающее имя, которое бы отпугнуло злых духов. Вот так Дхондутаи пришла в этот мир, плача прекрасным голоском и неся в себе обещание чего-то необычного, особенного.

Шесть

Одной из любимых историй о наставничестве у Дхондутаи была история об основателе джайпурской школы музыки Алладия Кхане, родившемся в конце девятнадцатого века.

– Кхан-сахиб был молодым человеком, обучавшимся у своего дяди Джахангира Кхана, – рассказывала Дхондутаи. – Ты никогда не слышала о Джахангире Кхане? Когда он пел, перед слушателем будто бы вставали величественные колонны нот, – продолжала она, стоя перед зеркалом и прищуриваясь, пока рисовала идеально круглое бинди ¹² у себя на лбу.

Положив небольшую косметическую палочку обратно в специально выделенный для нее угол в шкафу, она продолжила историю. Юный Алладия дал один из своих первых концертов и поразил всех своим талантом. Поздно вечером он возвращался с концерта со своим учителем и другими музыкантами. Алладия был опьянен своим великолепным выступлением, остальные – прекрасной музыкой и несколькими бокалами вина. Они наперебой восхваляли его и называли «новым кхан-сахибом». Джахангир Кхан некоторое время слушал эти подшучивания, затем повернулся к племяннику и влепил ему пощечину со словами: «Ты мог бы петь лучше».

«На самом деле учитель не был недоволен исполнением Алладии, – сказала Дхондутаи. – Просто в те времена старшие считали, что излишняя похвала может сослужить молодым дурную службу. Времена действительно изменились, – продолжила она со вздохом. – Вашему поколению позволяется слишком много, слишком много свободы и никакой дисциплины. Вот во времена моей молодости…»

Последняя фраза была ее постоянной мантрой. По обыкновению я отвечала на нее скучающим видом и бормотанием «ну да, ну да» себе под нос, или же усмешкой и закатыванием глаз. Иногда я делала вид, что мне интереснее узоры на ковре…

– …Ох уж эти парсы ¹³. Чтобы кто ни говорил, они отличаются от нас.

Я взглянула с интересом. В этот раз диатриба ¹⁴ Дхондутаи была обращена не ко мне, а к другой ученице, недавно поступившей в ее школу музыки. Я выпрямилась и стала внимательно слушать, как моя учительница бранит провинившуюся новенькую. Ее звали Дэльна. От бледной девочки-парсийки с лицом, усыпанным розовыми угрями, немного пахло рыбой и тальковой пудрой. Ее отец – Доктор Рустом – был большим любителем музыки.

Особенностью домов пáрсов было наличие в них напольных часов, роялей и почти всегда – свадебного портрета королевы Англии. В отличие от большинства парсов, симпатии которых принадлежали Баху и индийскому дирижеру Зубину Мехте, Доктор Рустом был поклонником Фироза Дастура, который был парсом, но, изменив традициям, стал классическим вокалистом в стиле Хиндустани.

Доктор Рустом был дантистом и много лет копил деньги, чтобы его дочь смогла обучаться классической индийской музыке. Чтобы иметь такую возможность, по выходным он дополнительно организовал специальную детскую клинику, а также читал лекции по гигиене полости рта в местных школах, дабы впечатленные родители приводили к нему на лечение своих детей. Я тоже была одной из его пациенток. Когда он узнал, что я занимаюсь музыкой, то не преминул спросить, как можно встретиться с моим преподавателем. Взяв с него обещание, что он никогда больше не побеспокоит меня по поводу моих зубов, я сказала ему, где живет Дхондутаи.

Доктор Рустом отвел Дэльну к Дхондутаи. Она была прилежной ученицей, но так и не смогла выйти за рамки основ раги Бхуп. Однако горячий энтузиазм Доктора Рустома настолько тронул Дхондутаи, что она не решалась сказать ему, что природа не одарила его дочь хорошим слухом.

– Это было моей мечтой, – признался он ей, говоря на хинди с характерным для парсов прерывистым акцентом.

– Она очень старательная, но доктор…

– Когда я состарюсь и выйду на пенсию, я мечтаю, закрыв глаза, слушать, как дочь поет для меня.

– Конечно, конечно, но… – и она замолкала, не в силах огорчить его.

Он вспоминал о днях, когда отец брал его с собой в дом Фироза Дастура на Грант-роуд. Грант-роуд, который впоследствии прогнил, словно запущенный зуб, тогда был оживленным районом, заселенным представителями старинных родов парсов. В детстве доктор проводил много воскресных вечеров в квартире Фироза Дастура, куда вели шаткие ступени и где слушали старых мастеров на граммофоне, стоявшем под портретом великого певца Абдул Карим Кхана.

Доктор был очень добрым человеком, он настоял на том, чтобы отвезти Айи в свою клинику и изготовить для нее индивидуальные зубные протезы. Но после года душераздирающих занятий и попыток научить его дорогую Дэльну брать ноту Ре, не посягая при этом на ноту Га, Дхондутаи не выдержала.

«Своими фальшивыми нотами она пронзает каждую кость в моем теле, – пожаловалась мне Дхондутаи тем утром, поежившись и закрыв уши руками. Доктор согласен платить мне вдвойне или делать все, что сможет, чтобы она продолжала заниматься, но мне это не интересно. Почему я должна тратить свое и ее время, если она никогда не сможет петь?»

Я кивала с поддельным сочувствием, втайне радуясь, что причастна к отчислению другой ученицы.

Пять сотен рупий, ежемесячно получаемые от дантиста, ничего не значили для Дхондутаи. На что они ей? На новую мебель? Ее пришлось бы поставить поверх старой. На сари, которые бы лишь занимали место в единственном шкафу в комнате? На золотые украшения для детей, которых у нее не было? Все это было бесполезно. Дхондутаи нельзя было подкупить ничем, кроме надежды на хорошее пение. Так что дальше она с Дэльной заниматься не стала и отправила ее обратно к занятиям скрипкой с мисс Ширли Говасджи на Грант-роуд.

Я встретила Дэльну несколько месяцев спустя, когда снова вернулась в зубной кабинет, чтобы поставить пломбу. Она с грустью пожаловалась на попреки мисс Ширли, когда у нее не получалось сыграть ноты правильно. Дэльна скучала по Дхондутаи.

Но Дхондутаи была непреклонна. Она не выносила таких уроков – со взаимными мучениями. И не желая больше бездарных учениц, нарушавших ее душевный покой, она с радостью вернулась к своему уединенному существованию и к прежним ученицам – ко мне, милой юной девушке Рани и еще одной женщине постарше, Манджутаи.

Дождь беспрестанно лил в течение двух дней. Но уроки музыки никогда не отменялись. Взгляды на подобные вопросы у Дхондутаи, как и у моей мамы, были стоические. Преодолевая вязкие коричневые лужи по дороге к Дому конгресса, я чувствовала себя беспомощной бабочкой в тисках этих двух сильных женщин. Я тащилась вверх по лестнице, все-таки успев намокнуть, хотя из машины неслась во весь опор. Дхондутаи сняла с крючка около двери тонкое клетчатое полотенце и дала его мне.

«Вот, вытрись, а то простудишься и меня заразишь», – сказала она со смехом. Айи улыбнулась.

Полотенце пахло ее эвкалиптовым маслом, и я внутренне съежилась, пока наскоро вытиралась. Дхондутаи вручила мне письмо, напечатанное на пишущей машинке.

«Прочти, пожалуйста, что здесь написано, ты знаешь, мой английский не очень хорош». Это было приглашение спеть для маленькой аудитории в Матунге ¹⁵. «В следующем месяце, – объявила она, забирая обратно письмо и кладя его на маленький голубой столик посередине комнаты. – И я хочу, чтобы в этот раз ты играла на тампуре и аккомпанировала мне на сцене. Ты уже готова для такого дебюта. Пусть все увидят мою маленькую Кесарбаи». Она улыбнулась и повернулась к своей матери: «Посмотрим, что скажут музыкальные критики. Они будут шокированы, когда услышат ее. Все, что ей нужно сделать, это спеть два-три таана, и они раскроют рты от удивления».

Приступ нервозности промелькнул во мне столь быстро, что я едва успела его заметить. Мне только исполнилось тринадцать, и два года я изучала только рагу Бхуп. Моя учительница хотела использовать меня, свою юную ученицу, чтобы свести старые счеты с теми, кто недооценил ее талант, написав об этом в газетных статьях.

Мы начали изучать новую рагу, которую она собиралась исполнить – ритмичную, почти игривую Тилак Камод. Я помнила ее со времен школы мисс Ранадэ, и она мне нравилась. Дхондутаи показала мне основной строй раги и два-три таана, созданных для того, чтобы вызвать реакцию публики. Она собиралась также спеть рагу Бхуп, чтобы я могла петь вместе с ней. Уроки шли хорошо, и возбужденность Дхондутаи росла с каждым днем. Мама купила мне новый шальвар-камиз ¹⁶ специально для концерта. Он был цвета желтой канарейки с контрастным черным дупатта ¹⁷. Но такой выбор, должно быть, накликал беду. Как только Дхондутаи увидела меня входящей вечером перед концертом в комнату, она воскликнула:

– Что с тобой не так? Ты надела черный?

Я посмотрела на нее, испуганная и расстроенная, и подавила в себе другой источник беспокойства, кипевший во мне: в тот день, проснувшись, я увидела мокрое пятно на простыне, мои первые месячные. Дхондутаи, должно быть, заметила испуг на моем лице, потому что ее тон сразу смягчился, и она предложила мне посидеть, пока не закончится ее распевка. Разве я могла тогда понять, что она тоже нервничала, и что ей не на кого было больше излить свое беспокойство?

– Не переживай, – прошептала Манджутаи, подбадривая меня. Несмотря на то, что Манджутаи была ученицей Дхондутаи, она была старше нее и смотрела на эксцентричность учительницы со снисхождением зрелости.

Часом позже я сидела на сцене позади Дхондутаи и играла на тампуре. Неподходящие цвета одежды, первые месячные, затекающие на жестком полу ноги, – все это выбивало меня из колеи. Когда Дхондутаи повернулась ко мне и дала мне знак петь, я спела один из таанов, который совершенствовала последние три недели. Получилось плавно. Дхондутаи ободряюще кивнула и сказала человеку, сидевшему в первом ряду: «Видишь?».

Но в следующий раз, когда она повернулась ко мне, мои ноги уже гудели от боли, и едва открыв рот, я поняла, что фальшивлю. Я мучительно продиралась через полутона, с каждой секундой слыша, что пою все хуже. Дхондутаи прервала меня прежде, чем я смогла закончить фразу, и больше не позволяла мне петь. Периодически она смотрела на своего второго аккомпаниатора – Манджутаи, когда ей нужна была поддержка во время смены дыхания или необходимо было сделать глоток горячего чая. Я же все оставшееся время мучилась от боли и отчаяния и ждала окончания концерта.

Через два дня, когда Дхондутаи рассказывала о концерте в Матунге своей маленькой домашней аудитории – Мози и Айи, – я была удивлена ее избирательной памятью. Казалось, она забыла о своем гневе и разочаровании по поводу моего провального дебюта. К счастью для меня, один музыкальный критик подошел к Дхондутаи, и сказал, что очень впечатлен ее пением, и также сказал несколько добрых слов о моем голосе. Не важно, насколько отчужденной она была от мира, такие вещи были для нее важны.

– Крошка Намита была не в лучшей форме, но это же ее первое выступление… – сказала Дхондутаи, внося из кухни две чашки чая. – Она усвоит этот урок, и в следующий раз будет петь лучше, – добавила она, глядя на меня с улыбкой. – Я помню себя в подобные дни: берешь нужную высоту, но твой голос тут же сползает вниз. – Дхондутаи усмехнулась, отпивая чай из блюдца.

Мози опустила чашку с блюдцем, посмотрела на меня и покачала головой, улыбаясь.

– Где еще ты найдешь такого учителя, моя девочка? Она любит тебя больше, чем любила бы родная бабушка. Ты – ее счастливая звезда.

– Но в следующий раз, пожалуйста, посоветуйся со мной, какого цвета одежду надеть на концерт, – вставила Дхондутаи с притворной строгостью. – Это очень важно. Нам не нужны плохие духи. Достаточно плохих людей вокруг.

Она подошла и приобняла меня, я засмущалась.

Я начинала обожать свою учительницу, хотя скрывала свои чувства под маской смущения или беспечности. Я все еще отказывалась прикасаться к ее стопам, потому что меня это смущало, и я полагала, что это унизительно. По какой-то причине она от меня этого и не ожидала.

Однако она знала, что небезразлична мне. Время от времени я приносила ей что-нибудь, что могло показать ей мое настоящее отношение, например маленькую глиняную фигурку Ганеши, которую сделала для нее на занятиях по керамике, или рисунок с изображением того, как я играю на тампуре в музыкальной комнате. Если моя мама передавала ей сари или набор подушек на день рождения, я украшала упаковку цветами. Дхондутаи смеялась от радости, когда разворачивала эти маленькие подношения, а их содержимое находило почетное место в ее комнате. И я наслаждалась ее радостью.

Айи становилась слабее день ото дня, и уже едва могла встать с кровати. Часто у нее не было сил сидеть и пользоваться туалетным креслом, и мы с Дхондутаи то и дело расстроенно наблюдали, как мокрое пятно расползается на постели. Я часто помогала менять простыни.

Однажды утром Дхондутаи вышла из ванной и обнаружила мать завалившейся на подлокотник туалетного кресла и тяжело дышащей, с закрытыми глазами. Она запаниковала. Мози уехала в деревню навестить дочь. Дхондутаи побежала к соседям, чтобы воспользоваться телефоном. Она понимала, что в этот раз ее маленькие божества не могут ей помочь, – было необходимо вызвать доктора.

Придя вечером того дня, я поняла – что-то неладно. Дхондутаи громко молилась перед алтарем, и огонек лампочки, казалось, мигал ярче, чем обычно. Она жестом попросила меня подождать окончания молитв, затем медленно поднялась, села около Айи и стала мягко массировать ей голову.

Лекарства, которые порекомендовал доктор, были дорогостоящими. Дхондутаи без особого энтузиазма проверила свой сберегательный счет, так как прекрасно знала, что накопила не больше нескольких тысяч рупий. Концертов не было уже много месяцев, и кто знал, когда ее снова пригласят. Ее судьба находилась в руках организаторов фестивалей, и она была убеждена, что те сговорились держать ее подальше от всеобщего внимания. Оставался только один выход. Она повернулась ко мне.

– Если ты знаешь кого-нибудь, кто хочет брать у меня уроки, позвони им, пожалуйста.

– Баиджи, вы всегда можете продать свои тампуры, если срочно нуждаетесь в деньгах, – не подумав, ответила я. Лицо моей учительницы побелело.

– Никогда, никогда больше не говори таких слов, – тихо сказала она. – Ты понимаешь, что тампуры – это все для меня? Единственное богатство, которое есть у меня в целом мире. У тебя есть другие идеи?

Впервые я видела мою учительницу сломленной. В тот момент я решила, что сделаю все, что смогу, чтобы помочь ей.

– Я обязательно поспрашиваю у всех. Не переживайте, Баиджи. Все образуется.

Дхондутаи беззвучно кивнула и промокнула глаза краешком сари. Она осталась сидеть рядом с матерью и дала мне рукой знак, что урок начинается.

– Давай, сядь прямо. Пой Са.

Так болезнь привела в ее жизнь Мандакини, Джейн и Кунтатаи. Впервые Дхондутаи пошла на компромисс, упрятав глубоко внутрь свои идеалы, касающиеся безупречности учеников и чистоты обучения. Она стала учителем, ведомым простой необходимостью в деньгах, как и многие ее современники.

Мандакини – шумная пышногрудая дочь промышленника, производившего одежду из полиэстера, была дальней родственницей нашей семьи. В свои сладкие шестнадцать Мандакини, или Манди, как все ее звали, готовилась стать идеальной женой, поэтому посещала уроки танца, кулинарии и флористики. Несколько недель спустя я встретила маму Манди на какой-то свадьбе, и пока мы вместе ели густое мороженое из кешью, мне удалось убедить ее в том, что если добавить пение в список талантов дочери, то можно найти для нее еще более подходящего жениха, чем тот молодой человек, который сейчас женился под сенью банановых листьев у нас на глазах. Манди сразу же была направлена обучаться музыке у Дхондутаи.

«Неплохой голос», – воскликнула Дхондутаи c надеждой во время первого урока. Воодушевившись, девушка не остановилась и проявила не только качества своего голоса, но и потрясающую выносливость, взращенную диетой на очищенном масле.

«Баиджи, мне бы очень хотелось выучить песни о любви», – искренне призналась Манди. Она считала, что обучалась музыке для того, чтобы угождать своей тетушке, когда та будет просить устроить небольшое представление в гостиной после званого обеда.

Дхондутаи нахмурилась, услышав такой прямолинейный запрос своей новой ученицы. Она ведь еще только начала, и голосовые связки едва привыкли к извлечению нот. Но все же Дхондутаи пошла на компромисс и сказала, что даст ей песню о любви, но не совсем так, как Манди себе представляет, а через рагу Яман – так же, как и Бхуп, подходящую для начинающих, и композиция будет о безответной любви. «Вкладывай больше страсти и сладостной печали в слова», – говорила Дхондутаи. Но девочка не понимала, о чем просит учительница.

И все же Мандакини была одарена богатым объемным голосом и была полна решимости учиться музыке. Дхондутаи даже начала лелеять мечты о том, чтобы сделать из нее отличную певицу, мечты, мгновенно разбивавшиеся всякий раз, когда мама Манди заходила проверить успехи дочери и напоминала Дхондутаи, что ее ученицу всего лишь готовили к житейской «мясорубке». Я тем временем продолжала служить агентом своей учительницы и опрашивала всех, кто имел малейший интерес к тому, что я начинала описывать как умирающий вид искусства. Я привела к Дхондутаи любопытную ватагу учеников, которые перетряхнули ее безмятежный мир. Пока музыкальная школа Дхондутаи разрасталась, Айи потихоньку восстанавливалась.

Самой невероятной кандидатурой на обучение была Джейн – классическая скрипачка из Англии, чьи поиски духовного блаженства привели ее к покрытым коноплей холмам Кулу-Манали, затем на улицы Варанаси, а в конце концов неожиданно завершились в этом чумазом сердце Бомбея.

Она была представлена Дхондутаи моей мамой, с которой они познакомились в компании общих друзей в Лондоне. Муж Джейн был известным художником, и недавно завел рыжеволосую любовницу.

Джейн появилась ранним утром, вызвав на улице ажиотаж. Мальчишки прервали игру в шарики и уставились на высокую белую женщину, одетую в широкую домотканую курту и с безмятежной улыбкой на лице, сбившей их с толку. Она поднималась по ступеням, не обращая внимания на обшарпанные стены и баки с гниющим мусором, стоявшие вдоль дороги. Дхондутаи встретила Джейн, отогнав вереницу детишек, следовавших за гостьей по ступеням, пританцовывая и подражая ее походке. Они приветствовали друг друга, сложив ладони перед грудью.

– Нама-скар, – отважилась сказать Джейн, тщательно произнося каждый слог.

– Пожалуйста… входи, – Дхондутаи запнулась, говоря на английском.

Джейн не говорила на хинди и маратхи, Дхондутаи едва понимала английский, но за последующие несколько месяцев они выработали свой неповторимый язык, построенный вокруг музыкальных нот и фраз. Са – базовая нота, Ре – напряжение, немного боли, Гха – возвращение к равновесию. «Это ли не сама жизнь?», – спрашивала Джейн, глубоко вдыхая и поднимая глаза вверх в миг вдохновения.

Дхондутаи восхищало в Джейн стойкое желание учиться несмотря на культурный и языковой барьер. Хваля ее, она позже сказала мне: «Вот что нам следовало бы взять от Запада: их отношение к работе и желание преуспеть вопреки всему. Мы же перенимаем худшее – манеру одеваться и их ужасную музыку». Я только поежилась и хихикнула в ответ. Как раз в тот день я была одета в свои любимые потертые джинсовые шорты и слушала ABBA на плеере.

Явились домой к Дхондутаи обучаться музыке и пара скучающих домохозяек, но было очевидно, что они не собирались становиться профессиональными певицами. Несколько часов музыки были для них возможностью сбежать от озлобленных лысеющих мужей и унылой жизни. Они начинали и заканчивали уроки в одном и том же состоянии, ни в чем особо не преуспев. Музыка была их терапией.

Дхондутаи понимала, что они были безнадежны, без будущего в музыке. Но она также осознала целительную силу музыки и была готова использовать ее для тех, кто в ней нуждался.

– Музыка оказывает воздействие, не только наша музыка, но и все виды пения», – объяснила она мне однажды. – Секрет, в том, что пение требует более глубокого, свободного и ритмичного дыхания, а это приносит естественное удовольствие. Как медитация, – сказала она.

Сама того не зная, она озвучила предпосылки новой науки – психоакустики, использующей музыку, чтобы успокаивать нервы и даже излечивать некоторые заболевания. В прежние времена врачи прописывали прослушивание раг в целительных целях. Считалось, что те или иные ноты оказывают влияние на разные части тела. Если болела печень, то прописывали слушать рагу Шри, потому что считалось, что главная нота – Ре – успокаивает этот орган. Согласно легенде, Орфей, греческий бог музыки, мог с помощью звука усмирять диких зверей, заставлять танцевать деревья и успокаивать реки. Дхондутаи знала, что у нее есть возможность изменять жизни людей.

Дхондутаи начала получать удовольствие от этих взаимодействий за рамками своего в остальном одинокого существования, а новые ученицы иногда даже приносили помощь и пользу. Одна из женщин, Кунтатаи, была так несчастна со своим мужем, страховым агентом, деспотичной свекровью и расточительным сыном (все вместе они жили в крошечной квартирке на Мира Роуд – убогом районе на окраине Бомбея), что вынуждена была прибегнуть к созданию своего собственного воображаемого внутреннего мира, и стала ясновидящей-самоучкой. Однажды, когда Мози потеряла золотую цепочку, которую бережно прятала в складках юбки глубоко в шкафу, Дхондутаи посоветовала ей пойти к соседям и позвонить Кунтатаи.

– Алло, алло, это Кунтатаи? – Мози отчаянно сжимала трубку телефона обеими руками.

– Вы что-то потеряли… – прозвучал голос в ответ. Кунтатаи говорила монотонно, словно в трансе. – Это внизу… смотрите внизу, – телефон умолк. Мози посмотрела на трубку, затем в недоумении опустила ее. Позже она нашла свою цепочку в клубочке пыли под шкафом.

Одним из редких случаев, когда ученицы приходили все вместе, был праздник Гуру Пурнима – первый день после полнолуния в июле, когда ученики официально почитали и благодарили своих учителей, принося цветы и подарки. В тот год в Гуру Пурниму вся новая группа обучающихся толпилась утром в маленькой комнатке, поднося учительнице подарки и сладости и надеясь получить благословения в ответ. Джейн принесла духи и коробку шоколада без сахара, которые привезла из недавней поездки домой. Манди подарила потрясающее шелковое сари цвета фуксии. Кунтатаи принесла серебряную лампу для алтаря. Многие пришли с пакетами сладостей или одиннадцатью рупиями – десять плюс одна, на удачу. Я подарила украшенную вышивкой шаль, которую выбрала моя мама.

Дхондутаи надела новое сари по такому случаю. Мы расселись по всей комнате, болтая с Айи, стараясь заполучить внимание Дхондутаи, обсуждая цены на картофель в этом сезоне. Джейн, глядя на остальных, сидела в углу комнаты с жизнерадостной улыбкой, вполне довольная, хотя не понимала ни единого слова из общих разговоров.

– Айи, ты выглядишь замечательно, – сказала Кунтатаи. – Я знаю, ты проживешь еще десять лет. – Старая дама улыбнулась в ответ, мягко коснувшись рукой ее головы, словно говоря, да ладно тебе, кто захочет жить так долго!

– Баиджи, очень вкусно, – сказала Манди, беря с подноса для сладостей последний кусочек.

– Талантливый артист будет талантлив во всем, даже в кулинарии, – торжественно произнесла Кунтатаи. Потом она повернулась к Джейн и сказала на неуверенном английском:

– Она – геeниией, не так ли?

– Она имела в виду, что Дхондутаи – гений, – пояснила я.

– Несомненно, – ответила Джейн. – Она великолепна. Она – настоящий учитель.

Женщины закивали в ответ.

Дхондутаи делала вид, что не обращает внимания на подарки. Но когда все ушли, мы с ней стали есть шоколадки и шутливо обсуждать каждый подарок. Она дала мне распаковать их, удостоверившись, что я не порву упаковку, чтобы она могла сохранить красивую бумагу.

– Неужели Манди думает, что я – юная невеста или кто-то в этом роде? – смеялась Дхондутаи, разворачивая яркое шелковое сари. – Я сохраню его для тебя, для твоей свадьбы. А этот шоколад? Полагаю, мне больше нравится наш местный «Амуль», а не этот из Лондона, не так ли? – И мы вместе засмеялись.

– Хватит шуток. Ты должна выучить кое-что новое сегодня. Это благоприятный день.

Я только начинала понимать важность «гуру» в моей жизни. Мои школьные учителя были недооцененными и недовольными участниками системы обучения, нацеленной больше на заучивание книжных знаний, чем на развитие самобытного мышления. Большинство из них были ограничены учебниками, методами тестирования и незаинтересованными учениками, частенько прибегавшими к сомнительным способам сдачи экзаменов, включая подкуп секретаря c целью получения аттестатов. Было все же несколько запоминающихся учителей, которые относились к своей работе серьезно, но большинство не стремились к высоким стандартам.

Нас научили вскакивать и приветствовать учителей, когда те входили в класс, но это показное уважение ни имело ничего общего с нашим настоящим отношением. Более того, имело место взаимное пренебрежение. Учителя смотрели на учеников как на неисправимых недоучек, которые знали, что смогут пробиться в жизни, независимо от того, понимают ли они красоту слога Байрона. А мы видели в них старых докучливых бездельников с забавным провинциальным акцентом.

Средневековый поэт Кабир превознес значение учителя в одном из многих своих кратких стихотворений:

 
Guru, Govind dono khade, ka ko laagu paye
Balihari guru apne Govind diyo dikhaye.
 

«Если передо мной явятся одновременно и мой учитель и сам Господь, кому первому из них я должен буду поклониться?» Очевидный ответ – Богу. Но Кабир считает, что – учителю, потому что он показал ему путь к Богу и мудрости. Традиционно в Индии учитель считался аватаром Бога. Слово «талим» на урду, означающее процесс обучения, буквально переводится как «проблеск вселенной».

Но со временем образ почитаемого гуру был вытеснен образом диккенсовского директора школы. И единственной областью, где к гуру все еще относились с безоговорочным уважением, оставались традиционные виды искусства.

Чтобы перенять умения от учителя, ученику сначала нужно было доказать свою полную преданность. Некоторые ради возможности учиться убегали из дома, другие выражали преданность своему гуру на деле: массировали ему ноги, набивали трубку опиумом, готовили еду, терпели капризы. Так, например, один певец-индуист был строгим вегетарианцем, но когда его учитель-мусульманин попросил приготовить ему любимое блюдо, ученик преодолел свое отвращение к мясу и приготовил аппетитное карри из баранины.

Учителя, в свою очередь, не всегда были богоподобны. В действительности многие из них были склонны к капризам, непредсказуемости и даже эксплуатации. Флейтист Харипрасад Чаурасия описывал, как он провел годы в ожидании того, чтобы Аннапурна Деви приняла его в ученики. В конце концов, через два года она согласилась, но при условии, что он забудет все, чему уже научился, и начнет с нуля. Тогда, чтобы выполнить это условие, Харипрасад был вынужден поменять свою игровую позицию с правой руки на левую.

Только если учитель удостоверялся в искренности ученика, он начинал делиться секретами своего умения. Вот почему ученику предлагалось жить с учителем долгое время и впитывать все, что касается его жизни и искусства. Промежутки между уроками были так же важны, как и сами уроки.

Учителя далеко не всегда ожидали материального вознаграждения или денег. Но существовало негласное правило, что ученик никогда не предаст своего учителя, особенно в музыкальном плане. Ведь ученик нес имя своего гуру «на лацкане пиджака», был его вестником для потомков и представлял его стиль и систему обучения.

В наши дни широко спорят, почему обучение традиционной индийской музыке не может быть передано в стиле западной консерваторской системы, которая не зависит от прихотей отдельных учителей. Несколько университетов пытались внедрить школьный распорядок и методику в музыкальное обучение. Но большинству из них не удалось воспитать великих музыкантов. Музыка осталась миром, окруженным таинственными традициями и иррациональной одержимостью.

Дхондутаи не ожидала от меня услужливости. Она была замечательно прогрессивна, даже не зная об этом. Все же она верила, что в этот век множества отвлекающих факторов, лучший способ обучиться музыке – это гурукул, где ученицы живут вместе с учительницей – не для того чтобы массировать ей стопы или готовить утренний чай, но потому что, ради обучения этой музыке, нужно есть, пить и дышать всем этим постоянно. Это был единственный путь. Пока одного ученика обучали, остальные должны были сидеть рядом и слушать, внимая ошибкам и исправлениям, запоминая композицию. Однако учитель должен был добиться взаимопонимания с каждым учеником индивидуально, чтобы развить свойственные лишь ему одному качества.

Дхондутаи мечтала не о богатстве и славе, а о белоснежном доме среди изумрудно-зеленых полей, месте, где она могла бы с любовью раздавать жемчужины джайпурской школы музыки многочисленным достойным и усердным ученикам. Там музыка могла снова стать тем, чем была раньше – средством выражения божественности. Она мечтала об этом постоянно. Школа могла бы быть построена в Колхапуре – там, где эта музыка когда-то достигла своего зенита. Или же где-то на окраине Бомбея, недалеко от железнодорожной станции, чтобы легко было добираться. Она обдумывала множество вариантов. К сожалению, ее планы так и остались мечтами.

Семь

Это история о легендарном певце Устаде Алладия Кхане, которая широко известна в музыкальном мире Индии.

Он пел всю жизнь, до последнего вздоха. С восходом солнца Кхансахиб начинал петь с самых низких октав, и эти ноты звучали как григорианские песнопения. К тому времени, когда солнце поднималось над сонным Колхапуром, он доходил до верхних нот. Музыка лилась из зеленых витражных окон его дома. Когда его голос смешивался с дневными звуками города, он пел утреннюю рагу в течение двух часов, пока не начинали подходить его ученики.

После полуденного сна, Алладия Кхан прогуливался вокруг местного озера. Если высокий человек в очках, свободном костюме, плотном пальто и бледно-розовом тюрбане, вертевший тростью и напевавший себе под нос, не появлялся в какой-то из вечеров, весь город гудел от беспокойства. Вечером после ужина маэстро снова брал свой инструмент и пел вечернюю рагу. Если его внуки были рядом, и Кхансахиб был в веселом настроении, то он пел более легкие мелодии.

Однажды вечером, после ужина, молодой писатель по пути в музыкальный театр на ночной концерт проходил мимо дома маэстро и услышал, как тот отрабатывает особенно сложный таан, – когда мелодия взлетает вверх, затем совершает потрясающие интервальные скачки и спускается вниз словно по спирали, и все это на одном дыхании. Он проделывал это раз за разом, но одна нота продолжала ускользать. Некоторое время писатель слушал, стоя под окном и куря гвоздичную сигарету, а потом продолжил свой путь. Было уже около четырех утра, когда он, опьяненный музыкой и полусонный, возвращался домой. И когда он снова проходил мимо дома Алладия Кхана, то услышал, что певец штудирует все тот же таан. Теперь он был идеален.

Слушая, как Дхондутаи рассказывает мне эту историю, я жевала жвачку. Я жевала медленнее из уважения к истории, пока моя учительница рассказывала ее не торопясь, под звуки струн тампуры. Мой разум тринадцатилетней девочки не мог оценить глубину истории, но был достаточно зрел, чтобы осознать ее значимость, понять, что она – о стремлении к совершенству. И, конечно, я бы в жизни не призналась в этом Дхондутаи.

– Похоже, он был скучающим стариком, Баиджи… – пренебрежительно произнесла я, совершенно не имея в виду того, что сказала.

– Ты – глупое дитя. Ты просто не понимаешь значения дисциплины. Вот почему, даже имея такие возможности и этот Богом подаренный голос, ты безнадежна. Забудь о пении, ты не достигнешь успеха ни в чем…

Годы спустя мне будет досадно из-за этого случая. Мне бы хотелось, чтобы Дхондутаи была тогда еще строже со мной, может, даже выгнала меня из своего дома за проявление такого неуважения к Кхансахибу, его музыке и к ней самой. Я бы сожалела, что выросла, воспринимая все как само собой разумеющееся, – ведь все это вдруг исчезло бы, и у меня осталось бы лишь несколько старых фотографий и пара полузабытых раг.

Но Дхондутаи смягчилась и сказала: «Я сержусь, потому что хочу, чтобы ты училась. Ты же знаешь, что есть только два типа людей, готовых безусловно посвятить себя этому искусству – эмир и факир: один так богат, что ему нет нужды заботиться о средствах существования, другой же слишком беден, чтобы о том беспокоиться».

Я была ее единственной надеждой. Священные писания, посвященные музыке, говорят, что есть пять типов музыкантов: развлекатель, академический, подражатель, эмоциональный певец, и пятый тип – учитель. Дхондутаи всегда знала, что, если она не сможет сделать себе имя как исполнитель, то сможет создавать великих музыкантов. Она хотела, чтобы я стала ее маленькой Бхайрави, чтобы я развивала и продвигала эту музыку. Музыка не должна была умереть вместе с ней.

Восемь

Иногда моя мама сопровождала меня на уроки музыки, перешагивая по пути через грязные лужи и игнорируя сутенеров, демонстративно почесывавших промежность и бормотавших непристойности ей вслед. Очень немногие матери из тех, которых я знала, позволили бы своим юным дочерям посещать столь сомнительный район, но мы были отважной парой.

В такие дни мы с Дхондутаи демонстрировали наши достижения перед аудиторией из двух неравнодушных матерей – ее, все еще продолжавшей беспрестанно разглядывать стену, и моей, радующейся растущему вокальному мастерству дочери.

Годы точного выполнения инструкций учительницы, пения бесконечных гамм, выработки умения с невероятной скоростью подниматься и спускаться голосом по спирали давали свои плоды. И я тоже начинала получать удовольствие, слыша, что уже могу выполнять то, что считалось неординарным. Теперь я уже могла исполнить две-три разные раги, не просто их строй, а полную форму. Это означало начать со стиха, перейти в постепенный аалаап с переходом к более быстрому темпу, а затем мою любимую часть – очень быстрые тааны, дающие мне возможность проявить свою виртуозность. Дхондутаи научила меня брать настолько глубокое дыхание, чтобы его хватало на длинные шустрые тааны, похожие на вращение вверх и вниз русского спортсмена на гимнастическом коне.

В середине урока, особенно в дни присутствия моей мамы, Дхондутаи иногда переставала учить и начинала петь. Это происходило как-то естественно и органично и было частью обучения, ведь столь многому можно научиться, просто слушая. Я продолжала играть на тампуре, пока она пела, вдохновленная мамиными вздохами восхищения.

Для Дхондутаи как для музыканта это были самые прекрасные моменты. Она пела с безудержным упоением, ведь это была не сцена, и не было необходимости производить впечатление на каких-то полуграмотных музыкальных критиков или артистов-соперников, которые могли присутствовать на концерте. Она пробовала рискованные элементы и изменения, которые возможны, только когда отпускаешь себя, когда на кону не стоит ничего, кроме магии момента.

«Это было так красиво, Баиджи, – сказала однажды моя мама после того, как Дхондутаи закончила длинный пассаж в раге Тилак Камод. – Сейчас мне понравилось даже больше, чем на вашем концерте в Матунге. Не знаю, в чем дело, но сейчас звучало легче и свободнее».

Дхондутаи с добродушным смехом отклонила замечания моей матери и вернулась к моему обучению. У нас был очень плодотворный урок, и когда он закончился, у всех было прекрасное настроение.

Однажды вечером мама заехала забрать меня, но вошла немного раньше окончания урока. Она выглядела задумчивой, садясь на свое обычное место на кровати. Она наклонилась вперед, подперев голову руками, и пристально смотрела на меня тем смущающим взглядом «ты-лучший-ребенок-во-всем-мире», который мог бы проделать дыру в твоей голове. Я начала петь – что же еще? – рагу Бхуп. Но прямо посередине великолепного таана, мелодия которого поднималась вверх триолями, я неожиданно начала неконтролируемо кашлять.

Этот повторяющийся кашель мучил меня уже несколько недель. Он то появлялся, то исчезал, иногда сопровождаясь повышенной температурой. Наш семейный врач, добрый доктор Бхатт, не смог поставить диагноз и обвинил во всем зимний Бомбейский смог, когда сгустившийся дым долго не рассеивался. Это обеспокоило не только моих родителей, но и Дхондутаи, так как в таких случаях наши уроки приходилось прерывать.

Дхондутаи терпеливо подождала, пока мой кашель утихнет, и, порывшись в своей сумочке, дала мне пузырек с аюрведическими каплями для горла. Вдруг я увидела, что мама рыдает, закрыв лицо руками, я же смотрела на нее со страхом и замешательством. Дхондутаи положила сумку и тихо поднялась, чтобы успокоить маму.

– Баиджи… я не знаю, что делать. Кашель никак не проходит, а доктор не может его диагностировать. Знаете, наш повар только что вылечился от легкой формы туберкулеза. Что если…. – Мама взяла себя в руки, когда Дхондутаи села рядом и стала вытирать ей слезы с лица кончиком сари.

– Не беспокойтесь, я давно хотела поговорить с Вами об этом, – сказала она успокаивающе. – Я позабочусь о здоровье Намиты, но Вам придется следовать моим инструкциям, не задавая вопросов. Понимаете, дело в том, что кто-то сглазил вашу дочь. И я подозреваю, что это произошло после того концерта в Матунге.

Мама молча кивнула и вытерла глаза. Дхондутаи продолжила:

– Но все это можно поправить. Вот что мне будет нужно… – И она перечислила список необходимого: кокосовый орех, гирлянда из бархатцев, две благовонные палочки и три ярда священной нити.

Во время следующего урока меня посадили на диван с гирляндой из цветов на шее, я выглядела будто кошмарная богиня-ребенок, а моя учительница обводила волосатым коричневым кокосом вокруг моей головы три раза, повторяя мантру. Мне было ужасно неловко. Бхакти Майя закрыла глаза и сложила руки в почтительном жесте. Мама тоже закрыла глаза, по-видимому, внося свой вклад в силу молитвы. Потом ей было велено забрать цветы и кокос и бросить их в океан, так как они приняли в себя поселившийся во мне злой дух, посланный, чтобы помешать моему обучению у Дхондутаи.

Семь дней после обряда Дхондутаи молилась богине, поставив перед собой стакан воды. Когда я приходила на урок, она давала мне выпить эту воду. В остальные дни Дхондутаи выливала ее в горшок с маленьким ростком базилика, стоявший у окна на кухне.

Я не знаю, что в результате подействовало: кокосовый орех, росток базилика или приличная доза витаминов, но кашель прошел.

Мир Дхондутаи был наполнен суевериями и паранойей, свойственной людям сценических видов искусства. Она верила в духов, которые существуют за пределами человеческого восприятия, и была убеждена, что они всегда на чеку, защищая или нанося вред, смотря откуда или от кого они пришли. На правом запястье она всегда носила черный браслет, отражавший и поглощавший, по ее словам, любую негативную вибрацию, посланную в ее адрес. Дхондутаи всегда приносила на концерт свой термос с чаем, ведь завистливый певец или организатор, кто знает, мог добавить что-нибудь в ее напиток. Зачем испытывать судьбу, если можно предотвратить подобное? Она свято верила в звезды и их знаки и связывала цвета с днями недели, которые в свою очередь были связаны с разными астральными уровнями. Дхондутаи выбирала цвет сари, опираясь на дни недели (если сейчас суббота, то сари должно быть синим), и заботилась о том, чтобы не носить «враждебных» цветов, как это когда-то сделала я.

Я тогда посмеивалась над ее убеждениями, которым не находилось места в моей рационалистической системе взглядов. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что нельзя ставить под сомнение чью-либо веру. У каждого из нас свои способы договориться с жизнью.

Дхондутаи дала мне мантру – одну строчку, которую, по ее словам, я должна повторять всегда, когда есть возможность, и как можно больше раз в течение дня. Она сказала, что богиня всегда будет защищать меня.

Много лет спустя Дхондутаи рассказала мне историю о том, как она, практикуясь однажды рано утром, пела рагу Бхайрави, и ей явилась сама богиня. «Ты можешь смеяться надо мной, но это действительно произошло. Подобное случалось с Алладией Кханом и со многими музыкантами, которых боги выбрали для благословения».

Я не смеялась. Я начала понемногу осознавать, что эта музыка имеет небесные корни и что те, кто вошел в ее лоно и испил ее звучания, обычно парили на несколько дюймов над бренной землей.