Kitabı oxu: «Пять шагов до тебя. Некроромантика»

Пролог. Тень которая ждёт.

За три дня до того, как Кира Эрроу в последний раз пройдёт по мокрой набережной, в одном из закрытых кабинетов старого магического клуба горела единственная свеча.

Человек, сидевший за столом, не любил яркий свет. Годы, проведённые в тени, в буквальном и переносном смысле, приучили его к полумраку настолько, что дневное солнце теперь казалось навязчивым и грубым, будто кто-то без спроса включал прожектор прямо в лицо.

Кабинет, в котором он предпочитал вести подобные разговоры, был спрятан так глубоко под фасадом респектабельного клуба, что даже завсегдатаи этого места не подозревали о его существовании. Сюда не доносились ни музыка, ни смех гостей.

Только ровное потрескивание фитиля да мерное тиканье старинных часов отсчитывали время, которое уже принадлежало не настоящему, а будущему.

Перед ним, на бархатной подушке, лежал артефакт. Маленький, почти невзрачный камень в почерневшей серебряной оправе, покрытой стёршимися рунами. Любой неопытный маг принял бы его за безделушку, потерявшую ценность столетия назад. Но теневая магия редко любила эффектные формы. Самые опасные вещи всегда выглядели обманчиво просто.

Заклятие, вплетённое в сердцевину артефакта, спало. Не исчезло. Не умерло. Лишь терпеливо ждало человека, который рискнёт его разбудить.

Он искал эту вещь почти семь лет.Через десятки посредников.

Через подпольные аукционы.Через архивы, официально уничтоженные ещё во времена его деда.Последний хранитель умер, так и не успев назвать место, где спрятал реликвию. Остальные исчезали один за другим. Одни продавали сведения за деньги. Другие пытались продать их дважды. Почти никто не доживал до следующего рассвета.

Он никогда не считал это совпадением.

Из темноты послышался второй голос.

— Ты уверен, что она подходит?

— Уверен, — спокойно ответил человек за столом, не отрывая взгляда от артефакта.

— Она из старого рода. Архив у неё в крови, даже если сама она об этом не подозревает. А то, что столько лет она пряталась от собственного наследия за клавиатурой техномага, даже лучше. Чем меньше человек знает о собственной природе, тем легче направить его туда, куда нужно.

— А её бывший муж? Некромант из Департамента?В комнате повисла короткая тишина.

Человек наконец поднял голову.

В тусклом свете свечи стало видно лишь тонкую улыбку. Не радостную. Не злую. Улыбку человека, который уже мысленно наблюдал финал партии, хотя первая фигура ещё даже не сдвинулась с места.

— Он всё усложнит, — признал он.

— Но, возможно, именно это мне и нужно. Некроманты обладают одной любопытной слабостью. Когда дело касается тех, кого они любят, они перестают быть хорошими служителями закона. Они начинают искать исключения. Нарушают инструкции. Закрывают глаза на последствия.

Он слегка наклонил голову.

— А нарушенный закон всегда становится самой красивой ловушкой.

Он осторожно взял артефакт.

Едва его пальцы коснулись холодного металла, стёртые руны вспыхнули слабым серебристо-серым светом.

По комнате прокатилась волна ледяного воздуха.

Стекло единственного окна мгновенно затянулось тонкой паутиной инея.

Пламя свечи дрогнуло, словно испугалось.

А где-то глубоко под полом послышался тихий звук, похожий на тяжёлый человеческий вздох.

Артефакт узнавал хозяина.

— Архив рода откроет нам список. Список приведёт к Якорю. А Якорь...

Он замолчал.

В этой паузе было куда больше голода, чем в любых словах.

— ...исправит то, что мир сломал двадцать лет назад.Второй человек ничего не ответил.

Имя Якоря знали единицы.

Одни считали его красивой легендой.Другие были уверены, что все упоминания уничтожили много лет назад.

Но каждый древний архив повторял одну и ту же фразу.

Когда просыпается Якорь, история перестаёт принадлежать победителям.

МеСвеча качнулась от сквозняка, на мгновение выхватив из темноты высокую фигуру с безукоризненно прямой осанкой и серебром в висках, после чего снова спрятала её во мраке.

— Когда начинаем? — тихо спросил второй.

Первый убрал артефакт во внутренний карман плаща.

— Уже начали.

Он поднялся.

— Осталось дождаться, пока она окажется на набережной одна. Наши люди уже там. Дальше всё произойдёт именно так, как должно.

Короткое движение.

Свеча погасла.

Темнота мгновенно поглотила кабинет, будто ждала этого всё время.

Стало невозможно понять, ушёл из комнаты один человек или оба одновременно.

Лишь запах горячего воска, лёгкая горечь старых трав и едва заметный холод ещё долго висели в неподвижном воздухе, словно само помещение не желало отпускать след разговора, который изменит слишком многое.

Где-то высоко над ними жил ночной город.

Светились рекламные вывески.

По мостам скользили машины.

Последние трамваи развозили домой уставших людей.

Кто-то смеялся.

Кто-то влюблялся.

Кто-то впервые за долгое время чувствовал себя счастливым.

Никто не заметил, что именно этой ночью была подписана чужая судьба.

Смерть вам не повод для свидания

Дождь в этом городе никогда не пах дождём. Он пах металлом, озоном и немного — тревогой. Элиас давно перестал обращать на это внимание, как перестают замечать шум собственного холодильника. Но сегодня, стоя на краю набережной под мигающим фонарём, он вдруг подумал: странно, что смерть здесь тоже давно перестала кого-то удивлять.

— Судмедэксперт Департамента? — окликнул его усталый полицейский, приподнимая жёлтую ленту.

— Быстро вы.

— Работа такая, — коротко ответил Элиас, ныряя под ленту.

Он не стал уточнять, какая именно у него работа. Пусть думают — обычный патологоанатом с необычно бледной кожей и странной привычкой носить перчатки даже летом. Так проще. Так безопаснее — и для них, и для него.

Толпа зевак топталась чуть поодаль, кутаясь в плащи. Обычная городская набережная, обычная ночь, обычное тело — так это выглядело для всех, кто не умел видеть чуть глубже поверхности вещей. Элиас накинул на плечи полог невидимости — простое, почти рутинное движение пальцами, — и мир вокруг него на секунду поплыл, будто кто-то протёр стекло тряпкой. Полицейские, толпа, свет фонарей — всё осталось на месте, просто теперь его среди этого не было. Он прошёл сквозь оцепление так, как проходит сквозняк: никто не обернулся.

Тело лежало у самой кромки воды, накрытое белой тканью. Ни ран, ни крови, ни следов борьбы — просто девушка, будто уснувшая на мокрых досках причала.

Элиас опустился на колено и откинул край ткани.

И замер.

Он узнал бы это лицо даже с закрытыми глазами. Узнал бы по одной родинке над бровью, по упрямой складке между бровей, которая оставалась даже в смерти. Три года — а сердце то, что от него ещё оставалось споткнулось так, будто было вчера.

— Кира, — произнёс он одними губами.

Врачи «Скорой», топтавшиеся неподалёку, деловито обсуждали остановку сердца — банальную, по их мнению, трагедию молодой здоровой женщины. Внезапная, необъяснимая, но естественная. Элиас знал лучше. Он видел то, что не видели их приборы и глаза: тонкую, рваную трещину в самом ядре её магии — след редкого теневого заклятия, которое не убивает тело сразу, а методично гасит душу, как свечу под стеклянным колпаком. Такие заклятия давно считались забытым искусством, вычеркнутым из современных гримуаров как слишком жестокое даже для тёмных практик, — и то, что кто-то счёл нужным откопать его именно ради Киры, само по себе говорило о масштабе угрозы больше, чем любые слова. Душа Киры уже наполовину соскользнула туда, где нет ни живых, ни мёртвых — в серое безвременье между мирами. И таяла. Быстро.

У него было, может быть, минуты две.

Пальцы задрожали — не от холода. Элиас знал: то, что он сейчас сделает, вне закона в трёх разных смыслах сразу. Привязка духа к живому источнику без санкции Департамента каралась строже, чем большинство насильственных преступлений. Привязка духа к себе лично — без ритуального разрешения — каралась ещё строже. А привязка к телу бывшей жены, погибшей при обстоятельствах, которые ещё предстояло выяснить, — это уже не преступление. Это самоубийство карьеры, а возможно, и не только карьеры.

Он сделал это всё равно.

Шёпотом, едва шевеля губами, чтобы ни одна живая душа рядом не различила слов, Элиас произнёс формулу — древнюю, злую, запрещённую с тех самых пор, как некроманты научились ею злоупотреблять. Воздух над телом дрогнул, как нагретый асфальт в жару. Полицейские вокруг продолжали переговариваться о протоколе осмотра, не замечая, как в полуметре от них искажается сама ткань реальности.

Полупрозрачная фигура соткалась из этого искажения рывками, будто кто-то торопливо доснимал фильм с пропущенными кадрами. Сперва — контур, потом цвет, потом — до боли знакомые глаза.

Кира.

Она выглядела ошеломлённой ровно долю секунды. А потом — взбешённой.

— Ты. С ума. Сошёл?! — её голос прозвучал не вслух, а прямо у него в голове, отчего Элиас невольно поморщился.

— Привязать меня?! К себе?! Да я только-только от тебя отделалась!

— Рад тебя видеть, — пробормотал он, не поднимая головы, чтобы полиция не заметила, что он разговаривает с пустотой.

— Не смей радоваться! — Кира яростно всплеснула руками, и одна из них прошла сквозь ближайший столб ограждения. Это её только сильнее разозлило. — Три года, Элиас! Три года я строила новую жизнь без некромантии, без Департамента и без тебя, а ты являешься на место моего убийства и первым делом нарушаешь федеральный закон!

— Твоего убийства, — медленно повторил он, и это слово повисло между ними, гася её гнев быстрее любого заклинания.

Кира вдруг притихла. Полупрозрачная, дрожащая в свете фонарей, она опустила взгляд на собственное тело, укрытое белой тканью, — будто впервые за последние несколько минут по-настоящему это осознала.

— Меня убили, — тихо повторила она. И тут же, с прежней колючестью, но уже без ярости, а с чем-то, похожим на страх:

— Кто?

— Пока не знаю, — Элиас поднялся, стараясь не смотреть на её лицо слишком долго — оно всё ещё било под дых. — Знаю только, что заклятие редкое. И то, что я вижу, мне очень не нравится.

Где-то за спиной раздался скрип рации — один из полицейских докладывал о завершении первичного осмотра. Времени оставалось всё меньше: ещё немного, и на набережную нагрянут коллеги Элиаса из Департамента — настоящие, с приборами, способными засечь свежую вспышку незаконной некромантии за квартал. И тогда объясняться придётся уже не с бывшей женой, а с трибуналом.

— Нам нужно уходить, — сказал он.

— Нам? — Кира скрестила руки на груди, зависнув в воздухе с той же вызывающей грацией, с какой когда-то стояла в дверях их общей квартиры во время последней ссоры. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты привязал меня. Насильно. Без моего согласия.

— Понимаю, — коротко ответил Элиас. — И я объясню всё. Позже. Сейчас нам нужно исчезнуть отсюда, пока не приехали настоящие проблемы.

Он снова накинул полог невидимости — теперь на двоих, хотя вторую половину пришлось скорее домысливать, чем накладывать: тело Киры давно не было материальным, но привязка держала её так близко, что магии пришлось охватить её саму, как охватывает пламя соседнюю свечу.

Кира не сдвинулась с места.

— Элиас.

— Что?— Если это ты меня убил, чтобы вернуть — учти, я после Серых Земель ещё злее, чем была.Он впервые за эту ночь чуть не улыбнулся.

— Не я. Но кто бы это ни был — он не рассчитывал, что рядом окажется бывший муж с лицензией некроманта.

— Бывший муж с лицензией на нарушение всех законов Департамента, — уточнила она едко, но всё же тронулась следом за ним, паря в полуметре над мокрыми досками причала.

Они уходили с места происшествия — живой человек и его невидимый, разъярённый призрак бывшей жены — растворяясь в переулках между фонарями, пока за спиной оставалась завёрнутая в белую ткань пустота: тело, из которого утекла жизнь, но которое, вопреки всем законам магии и здравого смысла, отказалось умирать до конца.

Где-то далеко за их спинами взвыла сирена — то ли случайная, то ли уже вестник настоящих проблем, — но ни один из них не обернулся, чтобы проверить.

Правила загробного сожительства

Метро в этот час было почти пустым — несколько сонных пассажиров, объявление на трёх языках, запах хлорки и мокрого асфальта, занесённого с улицы на подошвах. Идеальное место, чтобы остаться незамеченным. По крайней мере, так думал Элиас, пока двери вагона не начали закрываться.

— Стой здесь, — бросил он вслух, слишком тихо, чтобы привлечь внимание, и слишком поздно.

Кира не собиралась стоять. Всё её существо — то немногое материальное, что от него осталось, — рвалось прочь: от него, от тела на набережной, от всей этой ночи разом. Она метнулась к дверям в тот самый момент, когда они начали смыкаться, будто вагон был просто ещё одной клеткой, из которой можно выскользнуть.

Не вышло.

Невидимая нить рванула её назад так резко, что Элиас почувствовал это как удар кулаком в грудь — тупой, вышибающий воздух. Телефон выскользнул у него из пальцев и с гулким стуком упал на пол вагона. Кира отлетела обратно, будто её дёрнули за шкирку, и застыла ровно в пяти шагах от него — ни сантиметром дальше.Она замерла на долю секунды — не от боли, а будто от короткого, острого понимания: тело больше не слушалось привычных правил, больше не принадлежало полностью ей. Только потом пришла злость.

— Ч-что это было? — прошипела она, хватаясь за грудь, хотя хвататься там было, строго говоря, не за что.

— Радиус привязки, — выдавил Элиас, наклоняясь за телефоном и одновременно пытаясь дышать ровно. — Пять шагов.

Дальше — больно. Обоим.

— Ты издеваешься, — в её голосе звучала уже не ярость, а нечто среднее между ужасом и оскорблённым достоинством. — То есть я теперь буду ходить за тобой хвостиком? Пожизненно?

— Или ты за мной, или я — ловушкой на конце твоего поводка, выбирай формулировку сама.

Пассажиры — их было трое на весь вагон — начали коситься на странного молодого человека, который тихо разговаривал сам с собой, шипел от боли и явно ронял вещи без всякой видимой причины.

Пожилая женщина у дверей демонстративно отсела на два сиденья дальше, крепче прижимая к себе сумку, будто опасаясь заразиться его странностью. Элиас закрыл глаза и мысленно взмолился, чтобы поездка закончилась быстрее.

Может, стоило предупредить, что бывает больно, — прилетела мысль Киры прямо ему в голову, минуя голосовые связки. Оказывается, ментальная связь работала в обе стороны, и работала она вполне исправно, даже когда оба молчали.

Может, стоило не пытаться сбежать в первые же пять минут после того, как я тебя спас, — мысленно огрызнулся он в ответ.

Спас? Ты меня похитил, Элиас. Есть разница.

Дальше они ехали молча — вслух, во всяком случае. Мысленная перепалка продолжалась ещё три станции, становясь то тише, то снова вспыхивая, как костёр на ветру, — старая, знакомая, будто и не было этих трёх лет порознь.

Квартира Элиаса встретила их темнотой, беспорядком и тем особым запахом одинокого мужского быта, который безошибочно узнаётся с порога. Кира, оказавшись внутри, первым делом облетела гостиную по кругу — не столько из любопытства, сколько чтобы проверить, насколько далеко теперь способна отойти от него в закрытом пространстве. Пять шагов оказались катастрофически маленьким радиусом для двухкомнатной квартиры.

— Знаешь, — протянула она, зависнув у окна, — знатная месть тебе полагается за сегодняшний вечер.

— Кира.

— Просто небольшая, символическая месть. За похищение.

— Кира, не надо.

Она уже не слушала. За окном как раз мигнули фары — курьер с доставкой, которую Элиас заказал ещё до вызова на набережную и давно забыл. Раздался звонок в дверь. Элиас потянулся открыть — и в этот момент Кира, злорадно улыбнувшись, решила «включиться» для обычных смертных глаз.

Дверь распахнулась. На пороге стоял курьер с коробкой пиццы, уже занёсший руку, чтобы её протянуть — и застывший на полуслове, когда прямо у него перед носом соткалась полупрозрачная женская фигура с горящими праведным гневом глазами.

Курьер не издал ни звука. Он просто побледнел настолько стремительно, что Элиасу на секунду показалось, будто парню самому сейчас понадобится помощь судмедэксперта. Коробка с пиццей полетела на пол, курьер попятился, развернулся и кинулся прочь по лестнице, забыв даже про свой самокат у подъезда.

— Кира! — рявкнул Элиас, захлопывая дверь.

— Что? — она невинно взмахнула ресницами, паря над упавшей коробкой. — Мне было скучно.

Элиас невольно отметил про себя, что три года назад она бы на такое не решилась — постеснялась бы, отступила в последний момент. Сейчас в этой мгновенной, почти бесстрашной импровизации было что-то новое, чего он не помнил за прежней Кирой.

— Ему это будет сниться неделями.

— Значит, будет что вспомнить бедному парню.

Элиас устало прикрыл глаза, зажав переносицу двумя пальцами — жест, который он усвоил ещё во времена их брака, ровно в те моменты, когда спорить дальше не было ни сил, ни смысла. Он поднял коробку, поставил её на стол — есть уже не хотелось совершенно — и повернулся к бывшей жене.

Пора было заканчивать с весельем.

— Смейся-смейся, — произнёс он, и что-то в его голосе заставило улыбку сползти с её лица.

— Тебя убили не просто так, Кира. Заклятие, которое тебя убивало, не исчезло вместе со смертью — оно переметнулось на меня в тот момент, когда я тебя привязал. Оно теперь в нас обоих.

Кира медленно опустилась ниже, зависнув почти на уровне его глаз. От её насмешливости не осталось и следа.

— Что это значит?

— Это значит, — тихо сказал Элиас, — что если мы не найдём того, кто это сделал, и не остановим заклятие — мы оба, рано или поздно, окончательно развеемся по ветру. Ты — потому что уже мертва. Я — потому что теперь привязан к тебе достаточно крепко, чтобы разделить твою участь.

Тишина повисла между ними — куда более тяжёлая, чем всё, что было сказано в вагоне метро.

За окном город продолжал жить своей обычной ночной жизнью, не подозревая, что где-то на десятом этаже двое людей — один из которых формально уже не был человеком — только что осознали, что времени у них куда меньше, чем кажется.

Где-то этажом ниже хлопнула дверь подъезда, кто-то рассмеялся на улице беспечным, ничего не подозревающим смехом — и этот обыденный звук почему-то показался Элиасу невыносимо далёким от того, что происходило сейчас в его собственной квартире.

Первая бракоразводная ночь

Кира не ответила ему сразу. Несколько долгих секунд она просто висела в воздухе посреди гостиной, глядя сквозь него — не на него, а куда-то за его плечо, туда, где, наверное, всё ещё лежала на мокрых досках набережной её собственная оболочка, укрытая казённой тканью.

Развеяться по ветру. Она попробовала это слово на вкус мысленно, и оно оказалось куда более реальным, чем всё остальное, случившееся за этот безумный вечер.

— Ладно, — сказала она наконец, и голос её прозвучал тише обычного. — Ладно. Значит, у нас теперь общая проблема.

— Похоже на то.

— Но разбираться с ней мы начнём завтра. — Она моргнула, и прежняя колючесть начала возвращаться в её взгляд, будто броня, которую надевают заново. — Потому что если я проведу остаток вечера, обдумывая, что скоро окончательно исчезну, — я слечу с катушек раньше, чем нас настигнет проклятие.

Элиас не стал спорить. Он слишком хорошо помнил эту её черту — откладывать настоящий ужас на потом, чтобы не захлебнуться им прямо сейчас. Когда-то это его раздражало. Сегодня — неожиданно успокаивало.

— Тогда до утра, — сказал он и пошёл в спальню, на ходу стягивая с себя пиджак, пропахший формалином и речной сыростью.

Оказалось, что «до утра» не означает «поодиночке».

Радиус в пять шагов не делал различий между гостиной, коридором и спальней — он просто существовал, как невидимая стена, тянущаяся за Элиасом, куда бы тот ни пошёл. Кира, вплывшая следом без всякого приглашения, придирчиво осмотрела егоспальню — узкую кровать, гору книг по некромантии на полу вместо тумбочки, шкаф с приоткрытой дверцей, из которой торчал рукав чего-то клетчатого. На стене, криво прибитая, висела единственная семейная фотография, которую он так и не убрал за все эти годы, — она сделала вид, что не заметила её.

— Боже мой, — протянула она, паря под потолком с видом инспектора санэпидстанции. — Ты по-прежнему живёшь как студент.

— Я работаю по восемнадцать часов в сутки, Кира. У меня нет времени на дизайн интерьера.

— У тебя никогда не было времени ни на что, кроме работы, — заметила она, и в этой фразе прозвучало что-то из их давних, ещё супружеских ссор — привычное, отработанное годами, почти уютное в своей узнаваемости.

Она опустилась ниже, беззастенчиво проходя сквозь дверцу шкафа, чтобы рассмотреть его гардероб, и, судя по донёсшемуся до Элиаса издевательскому фырканью, безошибочно наткнулась на те самые пижамные штаны в клетку, которые он несколько раз пытался выбросить и всё никак не мог себя заставить.

— Серьёзно? Эти же ещё с университета остались!

— Они удобные.

— Они катастрофа.

Элиас улёгся поверх одеяла, не раздеваясь — не было ни сил, ни, честно говоря, желания устраивать из этой ночи что-то более уютное, чем она уже была. Кира продолжала парить где-то между шкафом и потолком, комментируя вслух то беспорядок на его столе, то пыль на карнизе, то — с особенно ядовитой интонацией — стопку чистых, но так и не выглаженных рубашек.

Он пытался сохранять хладнокровие. Профессиональное, отработанное годами общения с мёртвыми хладнокровие, которое обычно не подводило его даже в самых жутких обстоятельствах.

Оно подводило его сейчас.Дело было не в её насмешках — к ним он привык ещё в браке. Дело было в том, как знакомо и одновременно странно было чувствовать её рядом снова: тот же голос, та же манера морщить нос, когда она злится, тот же взгляд, каким она смотрела на него, ожидая ответной колкости. Только теперь в этой колкости не было прежней осторожности — раньше она всегда чуть придерживала удар, будто боялась зайти слишком далеко. Сейчас — не боялась вовсе. И этот новый взгляд проходил сквозь него в буквальном смысле, стоило ей приблизиться чуть больше положенного, и от этого сердце почему-то сжималось сильнее, а не слабее.

— Спи уже, — буркнул он, отворачиваясь к стене. — Завтра решим, что делать дальше.

— А что мне ещё остаётся, — донеслось из темноты, уже без прежнего яда, скорее с усталой обречённостью. — Призракам, говорят, сон не нужен. Буду просто висеть тут и смотреть, как ты спишь, как какая-то жуткая горгулья.

— Приятных снов, горгулья.

Она не ответила. Элиас закрыл глаза, всё ещё чувствуя её присутствие где-то на краю сознания — холодное, странно успокаивающее, как открытое окно в жаркую ночь, — и провалился в сон быстрее, чем ожидал.

Сон пришёл не его.

Элиас понял это не сразу — просто оказался стоящим посреди улицы, которую никогда прежде не видел, и всё вокруг было окрашено тем неуловимо чужим освещением, каким бывает освещена только чужая память. Модный, закрытый клуб для магов где-то в центре города, спрятанный от глаз смертных плотной иллюзией — он узнавал этот тип магии по характерному мерцанию по краям зрения. Тёмный переулок за клубом. И силуэт человека, стоящего слишком неподвижно для того, кто просто ждёт.

В руках у силуэта был артефакт — Элиас не мог разглядеть его форму отчётливо, только вспышку холодного, нездорового света, будто внутри вещи билось что-то живое и мёртвое одновременно.

Он попытался закричать, предупредить — кого? себя самого? Киру, которую здесь, в этом сне, ещё не было — но голос не слушался, как это часто бывает во сне. Силуэт шевельнулся. Артефакт вспыхнул ярче.

Элиас проснулся резко, весь в холодном поту, сердце колотилось так, будто он только что бежал несколько кварталов.

Кира была рядом — теперь уже сидела, а точнее, парила у изножья кровати, и её лицо в темноте выглядело белым как мел, даже для призрака.

— Ты видел, — не спросила, а констатировала она.— Клуб, — выдохнул Элиас. — Переулок. Человек с артефактом.

— Это не сон, — тихо сказала Кира, и голос её дрогнул впервые за весь вечер. — Это моё последнее воспоминание. Перед тем, как всё погасло.

Они оба замолчали, и в этой тишине Элиас окончательно понял то, что до этого знал только разумом, а теперь — почувствовал кожей: убийца Киры был реален, был где-то в этом городе, и ждать рассвета, чтобы начать его искать, оставалось уже совсем недолго. За окном, где-то далеко, пропел первый петух — нелепый, до странностидомашний звук для мегаполиса, — и Элиас понял, что ночь, какой бы страшной она ни была, всё же подходит к концу.

Осознание катастрофы

Утро вползло в квартиру серым светом сквозь неплотно задёрнутые шторы, и вместе с ним пришла деловитая, почти механическая ясность, которая всегда охватывала Элиаса перед сложной работой. Он разложил на кухонном столе потрёпанный кожаный футляр с рунами — свой рабочий набор, тот самый, с которым выезжал на вызовы уже седьмой год, — и принялся методично раскладывать символы в диагностический круг.

— Что это за штуки? — Кира зависла над столом, с любопытством разглядывая тёмные, отполированные временем камешки.

— Диагностические руны. Покажут, что именно происходит с нашей связью и насколько всё плохо.— Звучит обнадёживающе.

Каждый камень в наборе достался ему по наследству от целой вереницы наставников — некоторые треснули от старости, некоторые почернели от многолетнего использования, но ни один Элиас так и не решился заменить новыми, будто вместе с потёртостью терялась бы и часть их силы.

Она попыталась помочь — потянулась поправить одну из рун, съехавшую чуть в сторону, — и её пальцы прошли сквозь камень, даже не потревожив пыль на его поверхности. Кира замерла, глядя на собственную руку с таким выражением, будто видела её впервые.

— Не могу, — тихо сказала она. — Не могу даже руну подвинуть.Элиас не ответил сразу, продолжая раскладывать круг, но краем глаза заметил, как изменилось её лицо. Не гнев, не сарказм — то самое, настоящее, что она весь вечер старательно прятала под колкостями. Растерянность. Кира отлетела к окну, глядя на утренний город, и Элиас понял, что она сейчас думает вовсе не о рунах.

— Кофе бы сейчас, — вырвалось у неё почти шёпотом, и в этой фразе было столько тоски по обыкновенной, скучной, живой жизни, что у Элиаса сжалось сердце.

Она не могла выпить кофе. Не могла подвинуть руну, не могла коснуться дверной ручки, не могла сделать ничего из тех тысяч мелочей, из которых, как оказывается, и состоит жизнь по большей части. Она была мертва — не метафорически, не «в разводе с некромантией», а буквально, окончательно мертва, и вся её самостоятельность, вся её независимость, которой она так гордилась все эти три года, свелась сейчас к одному: она полностью зависела от человека, с которым поклялась больше никогда не иметь ничего общего.

Элиас отложил руны.

Он не был уверен, что делает это правильно — временное уплотнение чужой ауры требовало точности, которой в диагностическом наборе взяться было неоткуда, — но смотреть, как она тает от осознания собственной беспомощности, оказалось невыносимее любого профессионального риска.

Он сосредоточился, подтянул к себе нить их общей связи и мягко, аккуратно вложил в неё часть своей магии — не привязку, а уплотнение, будто набрасывая на призрачный контур тонкую, но плотную кожу.

Кира ахнула, когда её пальцы вдруг обрели вес.

— Что ты…— На пару минут, — предупредил Элиас, чувствуя, как быстро тает его собственный резерв. — Больше не удержу.

Она не стала спорить. Подошла к столу, взяла в дрожащие, впервые за сутки материальные руки чашку с остывшим кофе, которую он так и не успел допить с вечера, и сделала глоток. Просто глоток остывшего кофе — а на её лице отразилось что-то настолько похожее на счастье, что Элиас отвёл взгляд, будто подсмотрел что-то слишком личное.

— Тёплый, — соврала она, хотя кофе был давно холодным, и они оба это знали.

Её рука, всё ещё тёплая и настоящая, легла поверх его руки на столе. Между ними будто пробежал ток — не магический, а тот самый, старый, знакомый, из тех времён, когда прикосновения ещё ничего не стоили и не требовали ритуалов.

Элиас поднял взгляд, и на секунду — всего на секунду — между ними снова была не бывшая жена и не привязанный призрак, а просто Кира и просто он, как когда-то давно. Разве что раньше в такой момент она бы первой отвела глаза — смутилась бы, отшутилась. Сейчас она смотрела на него не отрываясь, будто больше не считала нужным прятаться.

Магия иссякла быстрее, чем он ожидал. Её пальцы снова стали полупрозрачными, чашка со стуком провалилась сквозь ставшую бесплотной ладонь и разбилась об пол.

Момент прошёл. Но что-то в воздухе между ними осталось.

— Ладно, — сказала Кира чуть позже, уже снова взяв себя в руки, пока Элиас убирал осколки. — Хватит сантиментов. Что говорят твои руны?Диагностика заняла ещё около получаса. Элиас водил пальцами по светящимся символам, читая узоры, понятные только тем, кто годами учился их толковать, и с каждой минутой его лицо становилось всё мрачнее.

— Проклятие не статично, — сказал он наконец. — Оно медленно пожирает твою душу — и одновременно мой источник, через привязку. Как паразит, высасывающий двух хозяев сразу.— Сколько у нас времени?

— Судя по скорости распада… — Элиас помедлил, пробегая пальцем по последней руне. — Тридцать дней. Плюс-минус.

Кира выдохнула — резко, будто её ударили под дых, хотя дышать ей давно было не обязательно. Но она справилась с собой быстрее, чем он ожидал. Что-то в её лице изменилось — растерянность утра сменилась той самой упрямой решимостью, которую Элиас так хорошо помнил по их студенческим временам, когда она бралась за самые безнадёжные экзамены и всё равно их сдавала.

— Я кое-что вспомнила, — сказала она вдруг, прикрыв глаза, будто заново перебирая в памяти обрывки той ночи. — Лицо. Из кошмара. Из переулка. Я всегда запоминала лица — профессиональная привычка, три года работы с системами безопасности не проходят бесследно даже для мёртвых.— Что?— Оно всплыло само, пока ты возился с рунами. Не целиком — но достаточно. Я видела его раньше, Элиас. Он завсегдатай одного закрытого магического казино в квартале Старых Верфей. Смертные думают, что там просто дорогой закрытый ресторан. Но нам нужен подвал.

Элиас медленно поднялся, глядя на неё — на эту новую, собранную, готовую к бою версию женщины, с которой он развёлся три года назад.— Кира, мы даже не знаем, кто он.

— Значит, узнаем, — отрезала она, и в её голосе не было ни капли прежней растерянности — только сталь.

— Собирайся, бывший. Мы идём на дело.

Она уже направлялась к двери, не дожидаясь его ответа, — и Элиас, глядя ей вслед, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не боится последовать за кем-то в неизвестность, а хочет этого сам.

Дресс-код для призрака

— Абсолютно исключено, — сказал Элиас, глядя на Киру с тем выражением, с каким обычно смотрят на пациента, отказывающегося от необходимой, но неприятной процедуры.

— Мы идём собирать информацию, а не на светский раут.

— Мы идём в элитное казино, Элиас. — Кира демонстративно оглядела саму себя — то самое полупрозрачное серое платье, в котором её нашли на набережной, измятое ипотерявшее вид ещё при жизни. — Знаешь, что бывает с призраками в мятых вечерних платьях на фейсконтроле элитных заведений? Их не пускают. А потом не пускают заодно и живых спутников, которые притащили с собой сомнительное привидение.

Он не нашёлся, что возразить сразу — отчасти потому, что она, вероятно, была права, отчасти потому, что уже понимал, к чему идёт этот разговор, и заранее чувствовал себя неловко.

— Одежда призрака держится на воображении и магической подпитке того, к кому он привязан, — произнёс он со всей возможной сухостью профессионала, зачитывающего протокол.

— Мне нужно будет мысленно… одеть тебя.

— Именно, — Кира скрестила руки на груди с видом человека, довольного своей маленькой победой. — Так что соберись, некромант, и сделай из меня что-нибудь приличное. Брючный костюм. Строгий. Дорогой.

Элиас закрыл глаза, сосредотачиваясь. Магия одежды для призрака была, в сущности, простой технически и катастрофически сложной практически: нужно было удержать в голове чёткий, устойчивый образ, и связь сама облекала им призрачную фигуру.

Он представил тёмный брючный костюм, узкий силуэт, строгую линию плеч —— и тут же, совершенно предательски, память подкинула другую картинку: Кира на их старой кухне, в его же футболке, доходящей ей до середины бедра, с растрёпанными со сна волосами, наливающая себе чай в шесть утра перед его дежурством.

Кира моргнула, глядя на себя. На ней была домашняя футболка — та самая, растянутая, с пятном от кофе на груди.

— Элиас.

— Прости, — он тряхнул головой, пытаясь выбросить образ из мыслей и сосредоточиться заново.

— Я не специально.

— Элиас, это моя футболка. Твоя футболка. Та самая.

— Я знаю. Дай мне секунду.

Он снова сосредоточился, на этот раз с удвоенным усилием загоняя воображение в рамки строгого делового костюма — и в этот самый момент, разумеется, мысли предательски свернули совсем не туда. То ли усталость, то ли три года без неё, то ли просто предательская человеческая природа сыграли злую шутку: перед его внутренним взором на долю секунды мелькнуло совсем другое воспоминание, куда более интимное, чем кухня в шесть утра.

Кира взвизгнула.

— ЭЛИАС!

Он открыл глаза. На ней теперь было надето откровенное кружевное бельё — судя по выражению её лица, весьма узнаваемое лично ей, — и ярость, вспыхнувшая на её лице, была такой силы, что даже воздух вокруг них, казалось, потрескивал от статики.

— Ты извращенец! — заорала она, судорожно пытаясь прикрыться руками, хотя это ничуть не помогало — прозрачные пальцы проходили сквозь такое же прозрачное тело.

— Мы разведены три года, а у тебя в голове до сих пор одни пошлости!

— Это была случайность! — Элиас чувствовал, как заливается краской до корней волос — редкое для него состояние, учитывая, что обычно самообладание изменяло ему разве что при виде особо жестоких вскрытий.

— Ты сама попросила меня сосредоточиться, а мысли не всегда…

— Не всегда что? Не всегда контролируются приличиями?!

— Кира, я профессионально работаю с мёртвыми телами уже семь лет, у меня железная выдержка, но…

— Но что?!

— Но ты не мёртвое тело, ты моя бывшая жена, и мозг иногда вспоминает вещи не по расписанию! — вырвалось у него громче, чем он планировал, и в наступившей после этого тишине оба они на мгновение застыли, одинаково ошарашенные его собственной откровенностью.

Кира открыла рот, явно собираясь выдать что-то испепеляющее в ответ, но вместо этого странно притихла, и на её щеках — насколько вообще у призрака могут быть щёки — проступил слабый румянец.

— Просто. Сделай костюм, — произнесла она уже гораздо тише. — И постарайся думать о чём-нибудь скучном. О бухгалтерии. О налогах.

Элиас послушно зажмурился, представил себе бланк налоговой декларации во всех унылых подробностях, и на этот раз магия сработала милосерднее: тёмный, безупречно скроенный брючный костюм лёг на призрачную фигуру Киры именно так, как задумывалось с самого начала. Строгий. Дорогой. Абсолютно приличный.

— Так лучше, — буркнула она, хотя лицо у неё было всё ещё слегка пунцовым, и оба они старательно избегали смотреть друг другу в глаза следующие добрых полминуты.

Три года назад она бы, скорее всего, просто рассмеялась и списала всё на неловкую случайность — обида схлынула бы быстрее, чем он успел бы извиниться. Сейчас она держала эту вспышку смущения куда дольше, будто сама удивлялась, что её вообще способно так задеть чужое, пусть и невольное, внимание.

Такси подъехало к подъезду ровно вовремя — жёлтая машина с шашечками, каких в этом районе города было пруд пруди. Элиас уже потянулся к дверце, когда Кира вдруг напряглась всем телом, зависнув чуть позади него. Из открытого окна машиныдоносилась тихая радиостанция, наигрывающая какую-то давно забытую эстрадную песню, — совершенно обыденный звук, ставший в этот момент неожиданно громким на фоне их напряжённого молчания.

— Стой.

— Что такое?

— На лобовом стекле, — тихо сказала она.

— Видишь тот амулет?

Элиас присмотрелся. Действительно — на лобовом стекле, среди обычного барахла вроде игрушки-собачки и освежителя воздуха, висел маленький, невзрачный кулон, который девяносто девять процентов пассажиров приняли бы за дешёвую бижутерию. Но Элиас разглядел рунический узор, выжженный на его поверхности, и похолодел.

— Защитный амулет от нечисти, — процедил он. — Стандартная штука для таксистов, которые возят пассажиров ночью через районы с плохой репутацией.

— И что будет, если я сяду в машину с этой штукой?

— Он среагирует на тебя. Обожжёт. Возможно, поднимет тревогу у ближайшего патруля Департамента.

Таксист, ничего не подозревая, уже опустил стекло, вопросительно глядя на застывшего у машины пассажира.

— Едем или нет? — крикнул он, раздражённо постукивая пальцами по рулю.

Элиас изобразил самую убедительную улыбку, на какую был способен, и выдал первое, что пришло в голову:

— Извините, жена позвонила, у нас изменились планы.

— Жена, значит, — пробормотал таксист, качая головой, и уехал, оставив после себя лишь запах выхлопных газов.

— «Жена», — фыркнула Кира, паря рядом, пока они торопливо двинулись в сторону ближайшего входа в метро. — Стремительный карьерный рост для бывшей.

— Не начинай.

— Просто отмечаю иронию ситуации.

Спускаясь по эскалатору в подземку, Элиас на ходу нашептывал дополнительные маскирующие чары, стараясь укрыть Киру от случайных амулетов и настороженных взглядов чуть плотнее обычного. Ночь только начиналась, а планы уже дважды пришлось менять на ходу — и что-то подсказывало ему, что до конца этой ночи их придётся поменять ещё не раз.

Ставки сделаны, магии нет

Вывеска «Ресторан Парус» светилась над неприметным входом в квартале Старых Верфей — обшарпанный кирпичный фасад, пара кованых фонарей, скучающий швейцар в потёртой форме, листающий что-то на смартфоне. Обычный человек, пройдя мимо, не задержал бы на этом месте взгляд дольше секунды. Элиас задержал — ровно настолько, чтобы считать едва уловимое дрожание воздуха у двери, выдававшее плотный слой иллюзии.

— Здесь, — тихо сказала Кира, паря рядом с ним в своём строгом костюме. — Я чувствую его. Того человека.

Швейцар смерил Элиаса скучающим взглядом, отметил дорогой (одолженный у знакомого мага-щёголя) пиджак, коротко кивнул и посторонился. Элиас переступил порог — и мир вокруг него мгновенно сменился.

Обшарпанный фасад «Ресторана Парус» остался снаружи, а внутри развернулось совершенно другое пространство: широкая лестница, ведущая вниз, устланная бордовым ковром, приглушённый свет хрустальных люстр, шёпот разговоров, звон бокалов и то особое напряжённое гудение воздуха, какое бывает только там, где ставки делают не только деньгами. Внизу, в просторном зале, десятки заколдованных рулеток крутились сами по себе, карты на игровых столах взлетали и тасовались без единого прикосновения человеческих рук, а между столами скользили официанты в безупречных костюмах, чьи глаза светились слишком ровным, слишком неестественным светом. Где-то в углу негромко играл рояль — сам по себе, без пианиста, будто музыка тоже была частью общей иллюзии богатства и вседозволенности.

— Впечатляет, — пробормотала Кира, оглядываясь по сторонам. — Даже для нелегального казино.

— Ищи его, — тихо велел Элиас, направляясь к ближайшему свободному месту за покерным столом. — Я не могу колдовать здесь в открытую.

Он почувствовал это ещё на лестнице — плотный, давящий купол, накрывавший весь зал: «купол тишины», гасящий любую активную магию сильнее лёгкой иллюзии. Обычная предосторожность для заведения, где половина посетителей — влиятельные маги, которым лучше не давать возможности колдовать друг против друга за карточным столом. Для Элиаса это означало одно: никаких поисковых заклинаний, никакой магии обнаружения. Только глаза, уши — и призрак, невидимый для всех, кроме него самого.

Он сел за стол, кивнул соседям — двум ведьмам в вечерних платьях и грузному мужчине с явно поддельным бриллиантовым перстнем, — и взял в руки карты.

Тройка, семёрка, у толстяка — пара валетов, — тут же прилетело ему в голову от Киры, зависшей за спиной противника. У ведьмы слева блеф, у неё вообще ничего нет, она просто хорошо держит лицо.

Элиас постарался никак не выдать, что только что получил информацию, которую ни один честный игрок получить не мог. Три года назад она бы, наверное, просто восхитилась чужой уверенной блеф-игрой — сейчас раскладывала чужие лица и жесты с точностью человека, привыкшего читать чужие системы защиты, а не просто наблюдать за людьми.

Кира, это жульничество.

Это тактика, — невозмутимо парировала она, перелетая к следующему сопернику. У толстяка на пальце фальшивый камень, кстати. Стекло. Дешёвое стекло, а туда же, понты строит.

— Ставки, господа, — произнёс крупье, и Элиас, стараясь сохранять максимально скучающее выражение лица, подвинул фишки вперёд.

Игра продолжалась — и с каждым раундом Элиасу становилось всё труднее удерживать покерфейс. Кира, воодушевившись собственной полезностью, не ограничивалась подсказками по картам: она принялась вслух, прямо ему в голову, комментировать буквально всё происходящее в зале — от накладных ресниц одной из ведьм до количества выпитого шампанского за соседним столом.

О, а вон тот в углу точно кому-то изменяет с секретаршей, посмотри на его лицо, когда она проходит мимо…

Кира.

А эта в красном определённо купила диплом мага, у неё аура как у первокурсника…

Кира, я пытаюсь не проиграть весь наш бюджет за один вечер.

Ты и не проигрываешь, ты выигрываешь, расслабься.

Он действительно выигрывал — раунд за раундом, стопка фишек перед ним росла с каждой минутой, и грузный мужчина с фальшивым бриллиантом уже поглядывал на него с растущим раздражением. Ведьмы за столом начали перешёптываться, украдкой бросая на Элиаса заинтересованные взгляды — то ли профессиональные, то ли не совсем.

— У вас сегодня явно счастливая ночь, — промурлыкала та, что была в красном, наклоняясь чуть ближе, чем требовали приличия игры.

Даже не думай, — тут же прилетело от Киры, и в её мысленном тоне прорезалось что-то подозрительно похожее на ревность. Она положила глаз на твои фишки, а не на тебя, идиот.

Спасибо за поддержку.

Я просто наблюдательна.

Элиас с трудом подавил улыбку, отвечая женщине в красном вежливым, но прохладным кивком, и вернулся к игре. Ещё три раунда — и стопка фишек перед ним выросла настолько, что за соседними столами начали оборачиваться. Крупье с извиняющейся улыбкой сообщил, что месье, кажется, привлёк внимание руководства, и не желает ли он продолжить игру в более приватной обстановке.

— VIP-зал, — тихо выдохнула Кира, зависая ближе к его плечу. — Элиас, это может быть он.

Их проводили к неприметной двери в дальнем конце зала, у которой стояли двое охранников с той особой неподвижностью, что выдаёт боевых магов, а не обычных вышибал. Дверь открылась.

Мужчина, вышедший навстречу, был высоким, безупречно одетым, с седеющими висками и той спокойной, чуть насмешливой уверенностью, какая присуща людям, давно привыкшим, что их слово в этом зале — закон. Он окинул Элиаса быстрым, оценивающим взглядом, отметил выигрыш, кивнул с холодным профессиональным уважением.

— Впечатляющая игра, — произнёс он приятным, поставленным голосом. — Меня зовут Освальд Крейн. Не желаете продолжить за моим столом?

Элиас почувствовал, как воздух вокруг него будто застыл — и дело было не в магии.

Кира, зависшая у него за плечом, издала звук, которого он никогда прежде от неё не слышал: тихий, придушенный то ли всхлип, то ли вскрик, полный настоящего, животного ужаса.

— Элиас, — прошептала она, и голос её дрожал так сильно, что мысленная связь передавала эту дрожь напрямую, будто разряд тока. — Кольцо у него на пальце. Посмотри на кольцо.

Элиас скользнул взглядом ниже, на протянутую для приветствия руку Крейна. На безымянном пальце, поверх дорогого перстня с фамильной печатью, тускло блеснуло другое кольцо — простое, старое, с гравировкой, которую Элиас видел прежде лишь однажды, на свадебной фотографии, стоявшей когда-то на их с Кирой каминной полке.

— Это кольцо моего рода, — выдохнула Кира еле слышно, будто сама не веря собственным словам. — Он забрал его с моего трупа.

Шпионаж пяти шагов

— Прошу простить, — произнёс Крейн, взглянув на часы. — Дела не терпят отлагательств даже в такой приятной компании. Если желаете продолжить игру, стол вас ждёт.

Он коротко кивнул и удалился в сторону приватного кабинета в дальнем конце VIP-зала, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого одеколона и куда более тяжёлый шлейф ужаса, повисший в воздухе рядом с Кирой. Элиас проводил его взглядом, отмечая про себя уверенную, почти хищную походку человека, привыкшего к абсолютной власти в своих владениях.

— Иди за ним, — выдохнул Элиас одними губами, делая вид, что увлечённо изучает меню коктейлей. — Слушай всё, что сможешь.

Кира не заставила себя упрашивать дважды. Она метнулась следом за Крейном, проходя сквозь стену кабинета так, будто та была сделана из тумана, а не из массивного дерева и камня. Элиас остался стоять у барной стойки, изображая праздного игрока, решившего выпить перед новой партией — и мгновенно ощутил, как натягивается между ними невидимая нить, будто их связь тоже почувствовала растущую опасность ситуации.

Радиус в пять шагов оказался куда меньше, чем требовалось для нормальной слежки.

Он у дальнего окна, — прилетела мысль Киры, уже слегка напряжённая. Разговаривает по телефону. Я не слышу толком, слишком далеко.

Насколько далеко?

На пределе. Ещё шаг — и меня дёрнет назад.

Элиас стиснул зубы, отставил бокал и, изобразив пьяную нетвёрдость походки, побрёл в сторону VIP-зоны, будто в поисках уборной. Охранник у входа в коридор смерил его подозрительным взглядом.

— Туда нельзя, — произнёс он с той твёрдостью, что не оставляет пространства для споров.

— Мне нужно… — Элиас покачнулся, изображая начинающуюся дурноту, и оперся рукой о стену — на добрых полшага ближе к запретной зоне, чем позволял охранник. — Извините. Слишком много шампанского.

Охранник смерил его недоверчивым взглядом с ног до головы, явно прикидывая, стоит ли докладывать о происходящем начальству или просто вышвырнуть надоедливого пьяницу самостоятельно. Элиас использовал этот момент нерешительности, чтобы протянуть время, покачиваясь на месте с видом человека, которому вот-вот станет плохо по-настоящему.

Ещё, — тут же прилетело от Киры. Он говорит — «свидетельница мертва»…

Элиас сделал ещё шаг, борясь с искушением подслушать напрямую, но зная, что любое активное заклинание в куполе тишины моментально его выдаст. Охранник шагнул навстречу, явно теряя терпение.

— Сэр, я вынужден попросить вас…

— Секунду, — просипел Элиас, вцепившись в стену уже двумя руками, стараясь выиграть Кире ещё хоть немного времени.

«…а её бывший муж ни о чём не догадывается», — донеслась до него последняя фраза, и в мысленном голосе Киры прозвучал такой холод, что у Элиаса на мгновение остановилось дыхание.

Договорить она не успела.

Пара крепких рук ухватила Элиаса под локти с обеих сторон одновременно — подоспевшая охрана, встревоженная его подозрительным поведением у запретной зоны, приняла решение не церемониться.

— Попрошу пройти с нами, — процедил один из охранников, куда менее вежливый, чем швейцар у входа.

— Я просто искал уборную, — попытался протестовать Элиас, но его уже разворачивали в сторону выхода с той методичной силой, что не оставляет шансов на сопротивление в переполненном зале, где любая магия немедленно привлечёт внимание всех присутствующих.

Кира, всё ещё зависшая внутри кабинета, ощутила рывок привязки в тот же миг, что и он — только для неё это оказалось куда болезненнее. Её буквально выдернуло сквозь кирпичную кладку стены, протащило через дерево, камень и штукатурку следом за удаляющимся Элиасом, и она вылетела в общий зал казино с искажённым от боли лицом, судорожно хватаясь за грудь, хотя хвататься там, строго говоря, было не за что.

— Жульничество, попытка шпионажа, — раздражённо перечислял охранник, пока Элиаса тащили через зал под изумлёнными взглядами игроков. — Мы этого не терпим.

— Уверяю вас, это недоразумение, — отбивался Элиас, хотя понимал, что спорить бессмысленно.

Их вытолкали через служебный выход в тёмный переулок за зданием — с той демонстративной грубостью, с какой солидные заведения избавляются от неугодных клиентов, стараясь не привлекать внимания уважаемой публики. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной с гулким лязгом.

Элиас сполз по стене на мокрый асфальт, переводя дыхание. Кира опустилась рядом, всё ещё бледная от пережитого рывка сквозь кладку, но, судя по её лицу, боль в теле — если можно было так назвать то, что она сейчас испытывала — волновала её куда меньше, чем то, что она успела услышать. Три года назад она наверняка сначала пожаловалась бы на боль, потребовала сочувствия, а уже потом заговорила бы о деле — сейчас она отбросила собственную боль в сторону так быстро, будто у неё просто не было на неё времени.

— Что там было, — выдохнул Элиас. — Договаривай.

— Крейн сказал кому-то по телефону, — медленно, будто заново переживая каждое слово, произнесла Кира, — что свидетельница мертва. Что я мертва. И что мой бывший муж ни о чём не догадывается.

Она подняла на него взгляд, полный такого ледяного, беспощадного понимания, что у Элиаса похолодело внутри быстрее, чем от любого сквозняка загробного мира. За окном переулка проехала случайная машина, выхватив фарами на мгновение их обоих — сгорбленного мужчину на мокром асфальте и полупрозрачную женщину рядом с ним, — но водитель, судя по всему, ничего не заметил, продолжая свой путь в противоположную сторону города.

— Я была свидетельницей чего-то, Элиас. И меня убили не случайно. Меня убили, чтобы заткнуть.

Неоновый побег и горькая правда

Погоня началась раньше, чем Элиас успел подняться на ноги.

Тяжёлая дверь служебного выхода снова лязгнула, и на этот раз из неё вывалились не двое вежливо-грубых вышибал, а трое мужчин в тёмных костюмах, чьи движения выдавали не охрану ресторана, а нечто куда более серьёзное. Один из них вскинул руку, и в воздухе тут же соткались две тени — не собаки, а нечто похожее на собак: гончие-фамильяры, сотканные из чистой темноты, с горящими алым глазами.

— Беги, — не то приказала, не то взмолилась Кира, но Элиас уже и сам был на ногах.

Он рванул в глубь переулка, петляя между мусорными баками и пожарными лестницами, стараясь держаться теней — обычных прохожих на этой улице почти не было, но те немногие, что попадались навстречу, шарахались в сторону, видя лишь испуганно бегущего парня, не замечая ни гончих, ни полупрозрачной фигуры, летящей за ним следом. Дождь, зарядивший с новой силой, барабанил по крышкам мусорных баков, заглушая звук их шагов, но не заглушая тяжёлого, хриплого дыхания преследующих их тварей.

— Они догоняют! — крикнула Кира, оглядываясь через плечо.

Элиас на бегу вскинул руку и швырнул назад слабую некромантскую искру — недостаточно мощную, чтобы привлечь внимание городских детекторов магии, но достаточную, чтобы на секунду ослепить ближайшую гончую. Тварь взвизгнула, отпрянула, но тут же снова бросилась в погоню, а за ней и вторая.

— Я не могу их ударить, — прорычала Кира, паря рядом с ним почти вплотную, — у меня нет физической формы!

— Тогда придумай что-нибудь ещё!

Она придумала.

Резко затормозив в воздухе, Кира развернулась лицом к преследующим их тварям и, вместо того чтобы бежать дальше, шагнула им навстречу. В следующее мгновение её призрачный облик исказился, растянулся, потемнел — и на месте элегантной женщины в брючном костюме возникло нечто, вырвавшееся будто прямиком из ночного кошмара: искажённое, воющее, с провалом вместо лица и глазами, горящими куда ярче, чем у самих гончих.

Твари взвыли и отпрянули с такой паникой, будто увидели нечто худшее, чем сами являлись.

— СЕЙЧАС! — рявкнула Кира, снова обретая человеческий облик.

Элиас не стал дожидаться повторного приглашения. Он бросился вперёд, мимо замешкавшихся гончих, к перекрёстку, где — по счастливой случайности или по благосклонности той самой удачи, что весь вечер металась между ними от карточного стола до переулка, — притормозил пустой беспилотный кар, высадивший пассажира у соседнего подъезда. Элиас рванул на себя дверцу, впрыгнул внутрь, и Кира просочилась следом за долю секунды до того, как двери захлопнулись.

— Поехали, поехали, поехали! — прошипел он в сенсорную панель, судорожно вбивая любой адрес, лишь бы машина тронулась с места.

Кар плавно тронулся, набирая скорость, оставляя позади и гончих, и переулок, и растерянных преследователей, застывших у входа в казино.

Они остановились только на смотровой площадке в другом конце города — пустынной в этот час, с видом на неоновое зарево ночного мегаполиса, раскинувшегося внизу бесконечным полотном огней. Элиас откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша, чувствуя, как отступает адреналин, оставляя после себя дрожь в руках и ноющую боль в груди от перенапряжённой привязки.

Кира парила рядом, за окном, глядя на город — молчаливая, непривычно серьёзная. Элиас невольно вспомнил, как она шагнула навстречу гончим вместо того, чтобы искать укрытие за его спиной. Прежняя Кира, даже самая решительная, всё же дождалась бы его команды. Эта — решила сама, за долю секунды, и не ошиблась.

— Расскажи, — тихо попросил он.

Она не стала притворяться, что не поняла, о чём речь.

— Я слышала не только про свидетельницу, — начала она, всё ещё глядя на огни внизу, не на него. — Крейн сказал ещё кое-что. Про архив.

— Какой архив?

— Мой. Родовой. — Кира наконец повернулась к нему, и в её глазах читалась усталость куда более глубокая, чем простая физическая.

— Мой род веками хранил какой-то архив — я даже не знаю толком, что в нём, мать никогда не рассказывала подробностей, говорила, что расскажет, когда придёт время. Но, судя по тому, что я услышала, этот архив нужен Крейну и тем, на кого он работает. Позарез нужен.

Элиас молча ждал продолжения, чувствуя, как холодная тревога медленно сменяется куда более конкретным, осязаемым страхом.

— И они думают, что архив у меня, — медленно произнёс Элиас, начиная понимать.

— Они думают, что я спрятала его у тебя перед разводом, — кивнула Кира.

— Что я, зная, что за мной охотятся, оставила его в самом надёжном месте, какое только знала — в квартире человека, который поклялся защищать меня, даже когда мы перестали быть женаты.

Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь далёким гулом ночного города.

— Значит, дело не только во мне, — тихо сказал Элиас. — Дело в тебе. В твоей семье. В чём-то, что тянется годами, задолго до того, как тебя убили.

— Похоже на то.

Он посмотрел на неё — на эту хрупкую, полупрозрачную фигуру, которая всего сутки назад была для него лишь болезненным воспоминанием, а теперь оказалась в центре заговора, судя по всему, куда более масштабного, чем убийство одной женщины на набережной.

— Элиас, — произнесла Кира едва слышно, и впервые за всю эту безумную ночь её голос дрогнул от настоящего, неприкрытого страха.

— Они придут в твою квартиру. Если они думают, что архив у тебя — они придут за тобой так же, как пришли за мной. Нас заказали обоим.

Неоновые огни мегаполиса внизу мерцали, равнодушные и прекрасные, не подозревая, что где-то среди них уже начал отсчитывать секунды приговор, вынесенный двум людям — одному живому, одному мёртвому, — за преступление, которого ни один из них пока даже не понимал. Где-то далеко внизу проехала ночная патрульная машина, её сирена коротко взвыла и стихла, растворившись в общем гуле города, — но оба они знали, что это лишь временная тишина перед следующей волной опасности.

Осадное положение в тихом квартале

Кар высадил их в квартале от дома — Элиас настоял, не желая, чтобы автомобиль зафиксировал точный адрес в системе навигации на случай, если кто-то додумается проверить журнал поездок. Оставшийся путь они прошли пешком, торопливо, стараясь держаться в тени, и поднялись в квартиру, когда часы на кухне показывали далеко за полночь. Дом встретил их привычной, обманчивой тишиной — ничто здесь не выдавало того, что где-то в городе уже разворачивалась охота именно на них.

— Нужно активировать высшие оборонные чары, — сказал Элиас, скидывая пиджак и направляясь прямиком к книжному шкафу, за которым скрывался тайник с рунными кистями.

— Полная защита. Не та бытовая ерунда, что стоит по умолчанию.

— Насколько сложная эта твоя «полная защита»?

— Достаточно сложная, чтобы Крейн и его люди не смогли проникнуть скрытно. — Элиас разложил на полу гостиной широкий круг из чёрных и серебряных рун, вытащил из тайника узкий костяной нож.

— Для активации нужна чистая кровь мага. Активной, не остывшей.

Кира напряглась, наблюдая, как он закатывает рукав. Она уже успела вникнуть в структуру круга настолько, что молча подсказала ему верную последовательность рун ещё до того, как он потянулся к ножу, — три года назад она бы просто ждала объяснений, а не пыталась разобраться в логике плетения сама.

— Это обязательно должна быть твоя кровь?

— Защита дома всегда завязана на кровь его владельца. Так она отличает своих от чужих.

Он сделал надрез на ладони — быстро, привычно, как делал это уже десятки раз для менее серьёзных ритуалов, — но на этот раз голова у него закружилась куда сильнее, чем должна была от одного лишь пореза. Проклятие, тянущее из него силы вторые сутки подряд, давало о себе знать: обычная кровопотеря, которую его организм переносил бы без труда неделю назад, сейчас отозвалась предательской слабостью в ногах.

— Элиас!

Он оперся рукой о край рунного круга, борясь с подступающей темнотой перед глазами, и почувствовал, как Кира метнулась к нему — инстинктивно, без раздумий, — пытаясь подхватить его под локоть.

Её пальцы прошли сквозь его рукав, как сквозь воздух.

— Чёрт, — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько бессильной ярости, что Элиас на мгновение забыл о собственном головокружении. Кира предприняла ещё одну попытку — попыталась перевязать порез на его ладони обрывком случайно подвернувшегося полотенца, но её призрачные пальцы снова и снова проходили сквозь ткань, не в силах ухватить и завязать даже простой узел.

— Я не могу, — прошептала она, и в голосе её звучало отчаяние совсем иного рода, чем всё, что он слышал от неё до сих пор — не гнев, не сарказм, а тихое, беспомощное бессилие человека, привыкшего действовать, а не смотреть со стороны. — Я даже это не могу для тебя сделать.

Элиас поднял на неё взгляд — бледный, с каплями пота на лбу, но неожиданно твёрдый.

— Кира.

— Что.

— Прекрати.

Он перехватил её руку — ту, что беспомощно замерла в воздухе рядом с его собственной, — не давая ей улететь прочь от стыда за собственную беспомощность. Его пальцы легли поверх её призрачных, и хотя настоящего контакта не произошло — рука прошла сквозь руку, как проходила всегда, — сам жест, само намерение остановили её лучше любых слов.

— Твоего присутствия рядом уже достаточно, — тихо сказал он. — Мне не нужна повязка. Мне нужно, чтобы ты была здесь.

Кира замерла, глядя на него, и что-то в её лице дрогнуло — та броня сарказма и колкостей, за которой она пряталась весь вечер, дала первую по-настоящему заметную трещину.

— Не смей быть добрым со мной сейчас, — пробормотала она едва слышно.

— У меня и так был отвратительный день.

— Извини, — он позволил себе слабую улыбку, снова поворачиваясь к рунному кругу и дописывая последние символы уже собственной кровью.

— Постараюсь быть невыносимым, как обычно.

Круг замкнулся с низким, глубоким гулом, прокатившимся по всей квартире. Руны на полу вспыхнули серебряным светом, а затем этот свет медленно растёкся по стенам, по потолку, обволакивая жилище невидимым для смертных глаз коконом. Квартира на мгновение будто выпала из привычного мира — соседи за стеной, случайно бросившие взгляд на дверь Элиаса, теперь увидели бы разве что заброшенное, нежилое помещение.

— Готово, — выдохнул Элиас, откидываясь на спинку дивана, чувствуя, как усталость наваливается на него разом, стоило только магии перестать требовать концентрации.

— Теперь мы в крепости.

Он позволил себе на секунду закрыть глаза, наслаждаясь редким мгновением покоя.

Секунда затянулась ровно до того момента, пока защитный контур дома не отозвался резким, тревожным писком — тем самым сигналом, который Элиас слышал прежде лишь однажды, во время учебной тревоги в Департаменте.

— Что это? — Кира резко обернулась к панели рун, замерцавшей алым.

— Кто-то пытается взломать систему, — медленно произнёс Элиас, поднимаясь с дивана, вся его усталость мгновенно испарилась под волной ледяного, отрезвляющего ужаса.

— Изнутри.

— Как это — изнутри? Мы только что всё запечатали!

— Именно поэтому это невозможно сделать снаружи, — Элиас уже стоял у панели, лихорадочно считывая узор вторжения, пульсирующий на рунах.

— Кто-то использует старый цифровой ключ доступа. Действующий. Не взломанный — настоящий, с моей же подписью в системе.

Кира застыла рядом с ним, и Элиас почувствовал, как по их общей связи прокатилась волна её нарастающего, леденящего ужаса, ещё прежде, чем она успела произнести хоть слово.

— Такой ключ был только у одного человека, — прошептала она, глядя на алые символы так, будто видела в них лицо призрака более страшного, чем она сама.

— У Лили. У моей младшей сестры.

— Разве она не пропала? — Элиас нахмурился, вспоминая обрывки того, что Кира рассказывала ему ещё в браке о своей семье.

— Ты говорила — она исчезла ещё до…

— До моего убийства, — закончила за него Кира, и голос её прозвучал так, будто она произносила приговор.

— Она исчезла за долго до того, как меня убили, Элиас. А теперь её ключ пытается вскрыть твою защиту изнутри.

Тишина, повисшая после этих слов, была особенно тяжёлой — не от неизвестности, а от осознания, что круг подозреваемых и жертв, казавшийся ещё вчера таким узким, только что расширился ещё на одного человека из семьи Киры.

Границы стёрты

Тревога, поднятая цифровым ключом, оказалась ложной по своим немедленным последствиям — кто бы ни пытался взломать защиту изнутри, попытка захлебнулась о свежую руническую печать, даже не успев толком развернуться. Но спокойнее не стало. Элиас до глубокой ночи просидел над панелью, безуспешно пытаясь отследить источник подключения, а Кира кружила по квартире, то и дело возвращаясь к теме исчезнувшей сестры и обрывая себя на полуслове, не в силах сложить это в связную картину.

К вечеру следующего дня оба они держались из последних сил.

Элиас чувствовал это отчётливо — не абстрактно, а как настоящий, физический холод, разливающийся откуда-то из груди, будто кто-то методично откачивал из него тепло по капле. Проклятие, перекинувшееся на него через привязку, набирало обороты быстрее, чем предполагала утренняя диагностика. Ему нужен был стабилизирующий отвар — горький, тягучий, требующий трёх часов варки на медленном огне из ингредиентов, которых в его домашних запасах оставалось преступно мало.

А Кире — Кире нужна была энергия. Много энергии, срочно, иначе её призрачное тело начало бы полураспадаться, теряя чёткость контура, как акварель под дождём.

— Есть способ, — сказал Элиас, ставя на плиту котелок с последними остатками нужных трав. — Но он… интимный.

— После сегодняшнего дня меня уже трудно смутить, — фыркнула Кира, хотя в её голосе прозвучала настороженность.

— Мне нужно впустить тебя в своё сознание. Полностью. Не частично, как с уплотнением ауры — а по-настоящему, вглубь.

Кира замолчала, обдумывая.

— Насколько вглубь?

— Достаточно, чтобы ты увидела мои воспоминания. А я — твои. Это не выборочно работает, Кира. Это либо всё, либо ничего.

Она долго смотрела на него, и Элиас видел, как в её глазах борются осторожность и отчаянная нужда — та самая, что заставляла её таять на глазах с каждым часом всё заметнее.

— Хорошо, — наконец сказала она.

— Делай.

Он сел на пол гостиной, скрестив ноги, и Кира опустилась напротив него — так близко, как позволял их сократившийся за день радиус связи, хотя формально он всё ещё составлял пять шагов. Элиас закрыл глаза, сосредоточился, отпустил тот внутренний барьер, который годами держал между собой и остальным миром — профессиональная привычка некроманта, привыкшего оберегать разум от чужих смертей, которые он видел ежедневно.

Барьер пал.

И мир вокруг них исчез.

Они оказались одновременно нигде и повсюду — в пространстве, сотканном из воспоминаний, где не было ни стен, ни времени, только образы, всплывающие один за другим, будто страницы книги, которую листает невидимая рука. Элиас увидел — не увидел, а прожил снова — их свадьбу: маленькая церемония в саду, Кира в простом белом платье, смеющаяся так, что у неё на глазах выступали слёзы, его собственные руки, дрожащие, когда он надевал ей кольцо.

А затем — без предупреждения, без паузы — тот самый день.

Их квартира, три года назад. Кира, стоящая посреди гостиной с чемоданом в руках, её лицо — застывшая маска обиды, которую она надевала всякий раз, когда боль становилась невыносимой. Его собственный голос, холодный, отстранённый, произносящий слова, о которых он жалел каждый день с тех пор: «Так будет лучше. Для нас обоих».

Он почувствовал — не вспомнил, а именно почувствовал заново — всю ту боль, что скрывалась за этой холодностью. Страх. Не за себя — за неё. Угрозы, о которых он тогда никому не сказал.

И — впервые — он почувствовал то же самое со стороны Киры. Её боль в тот день была не гневом, каким он её всегда считал, а чистым, неприкрытым отчаянием покинутой, преданной женщины, не понимающей, чем она заслужила такое холодное расставание. Три года эта боль варилась в ней, застывая в панцирь сарказма и колкостей, за которым она пряталась с самой первой минуты их новой встречи на набережной.

Я думала, ты меня разлюбил, — прозвучала её мысль, тихая, почти детская в своей незащищённости. Я думала, что была для тебя обузой.

Ты никогда ею не была, — отозвался он, и эта мысль пронеслась между ними обжигающе честно, без единого слова, способного её смягчить или исказить. Я ушёл, чтобы защитить тебя. И потерял тебя всё равно.

Но поток памяти не остановился на прошлом. Связь, распахнутая до конца, не разбирала, какие воспоминания старые, а какие — свежие: следом хлынули те три года, что они прожили порознь, друг о друге не зная. Элиас увидел обрывками — не связной историей, а вспышками — её жизнь без него: одинокие вечера за экраном терминала, работу техномагом, которую она выбрала назло всему, что связывало её с Департаментом; ночь, когда она впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему, среди новых, незнакомых ему людей. А Кира увидела его — усталого, замкнувшегося ещё сильнее, чем был, семь лет на грани профессионального выгорания, пустую квартиру, в которой он так и не поменял ни одной картины на стене.

Ты стал более одиноким, — тихо заметила она, и в этой мысли не было упрёка — только грусть узнавания. Я думала, ты найдёшь кого-то. А ты просто закрылся ещё сильнее.

А ты стала смелее, — отозвался он. Резче. Я тебя такой не помню.

Три года меняют людей, Элиас. Даже если эти люди потом снова оказываются связаны привязкой пять шагов.

Они оба вынырнули из общего сознания одновременно, тяжело дыша, будто вынырнули из-под воды после слишком долгого погружения. Кира сидела напротив него, и по её щекам — по-настоящему, физически — текли слёзы, хотя мгновение назад она была почти невидима от истощения.

Потому что сейчас она была плотной. Настолько плотной, насколько не была ещё ни разу с момента своей смерти.

Она подняла руку — тёплую, живую на ощупь — и коснулась его щеки. Элиас накрыл её ладонь своей, и на этот раз пальцы не прошли сквозь пальцы: контакт состоялся, полный, безошибочный, как удар тока прямо в сердце.

— Обиды были глупыми, — прошептала Кира.

— Да, — согласился он.

— Чувства были не глупыми.

— И человек, которого я сейчас узнал заново, — тоже не глупый, — тихо добавил он.

— Незнакомый мне местами. Но не глупый.

Он не ответил больше ничего словами — просто притянул её ближе, и на этот раз она позволила себе прижаться к нему по-настоящему, тепло к теплу, впервые за три года ощущая под ладонью биение его сердца, а не пустоту там, где раньше был человек, которого она любила.

Момент безмятежности разрушился так же внезапно, как возникал, — Кира первая заметила, что случилось, скользнув взглядом за плечо Элиаса, туда, где на рабочем столе всё ещё светился экран его терминала, оставленный включённым со вчерашней ночи.

— Элиас, — произнесла она изменившимся голосом.

Он обернулся.

На экране горело срочное сообщение, помеченное грифом Магического Департамента, отправленное несколько часов назад и, судя по счётчику, уже трижды продублированное:

«Судмедэксперт Элиас Вейн, вы отстранены от исполнения обязанностей с немедленным вступлением в силу. По результатам предварительного расследования вы подозреваетесь в незаконном изъятии тела гражданки Киры Эрроу из морга Департамента, а также в её убийстве с целью получения контроля над родовым наследством покойной. Явитесь для дачи показаний в течение двадцати четырех часов. В случае неявки будет объявлен розыск».

Тепло, которым мгновение назад было наполнено всё вокруг них, стремительно выветрилось из комнаты, уступая место ледяному, отрезвляющему ужасу нового порядка вещей.

— Они думают, что ты меня убил, — медленно произнесла Кира, глядя на экран остекленевшим взглядом.

— Ради моего наследства.

— Кто-то очень хочет, чтобы они так думали, — процедил Элиас, чувствуя, как внутри него закипает холодная, расчётливая ярость — та самая, которую он годами держал на дне себя ради спокойствия пациентов и коллег.

— Кто-то, кто прекрасно знал, что нас найдут вместе.

Ловушка для судмедэксперта

Первый признак беды донёсся с улицы — приглушённый, но безошибочно узнаваемый гул множества двигателей, синхронно тормозящих у подъезда. Элиас бросился к окну, отодвинул край шторы ровно настолько, чтобы разглядеть происходящее внизу, и почувствовал, как желудок сжимается в холодный комок.

Три фургона без опознавательных знаков. Дюжина фигур в тёмной униформе, выстраивающихся привычным, отработанным полукругом у входа в подъезд — обычные горожане приняли бы это за спецоперацию полиции, но Элиас узнавал этот почерк слишком хорошо. Магический спецназ Департамента, замаскированный под гражданский ОМОН для непосвящённых глаз. Он успел заметить, как один из бойцов вскинул руку, отдавая беззвучные команды остальным, а другой сверялся с планшетом, явно содержащим точный план их квартиры — кто-то заранее позаботился о деталях этой операции.

— Они здесь, — произнёс он ровным голосом, который дался ему куда труднее, чем казался со стороны. — Быстрее, чем я рассчитывал.

— Что делать? — Кира уже была рядом, напряжённая, готовая действовать.

— У меня на сервере хранится копия всех рабочих данных за последние годы, включая архивы Департамента, к которым у меня был доступ как у судмедэксперта. Если там сохранилось что-то о твоём роде — хоть что-то, — мне нужно скопировать это прежде, чем они всё конфискуют.

Элиас метнулся к рабочему терминалу, лихорадочно запуская протокол копирования, но не успел даже толком начать, как квартиру потряс низкий, вибрирующий гул — снаружи активировали «глушители магии», устройства, специально разработанные для подавления любой активной ворожбы в радиусе действия. Руны защитного контура на стенах начали мерцать, теряя яркость, а экран терминала внезапно мигнул и завис на середине операции.

— Нет-нет-нет, — Элиас лихорадочно застучал по клавишам, но система не реагировала — глушитель парализовал не только его собственную магию, но и работу большинства электронных устройств в квартире, завязанных на магические цепи.

Кира взглянула на зависший экран, а затем на собственные полупрозрачные руки — и в её глазах вспыхнула не паника, а тот самый быстрый, деловой расчёт, с каким она недавно раскладывала чужие карты за покерным столом.

— Для техники я сейчас как электромагнитный сгусток, — быстро сказала она.

— Может, я смогу протолкнуть копирование вручную. Изнутри.

— Кира, это опасно, там сплошные разряды…

— У нас нет времени на альтернативы, Элиас!

Прежде чем он успел её остановить, Кира метнулась к терминалу и буквально влетела внутрь процессора — растворилась в мешанине проводов и плат, оставив после себя лишь мерцающий контур, будто призрак вошёл в само сердце машины. Экран замигал хаотично, полосы помех побежали по монитору, а Элиас ощутил через привязку резкие, болезненные разряды, прокатывающиеся по их общей связи — эхо того, что творилось внутри техники.

— Кира! — крикнул он, не в силах помочь ей физически, чувствуя лишь чужую боль как свою собственную. — Кира, выходи оттуда!

Голос за дверью — усиленный магическим мегафоном, гулкий и безличный — потребовал открыть немедленно, предупреждая о применении силы через десять секунд. Элиас проигнорировал предупреждение, оставаясь у терминала, глядя, как строка загрузки на экране медленно, мучительно ползёт вперёд под градом помех. Каждая пройденная секунда ощущалась вечностью, а звук тяжёлых шагов за дверью становился всё отчётливее, приближаясь с той неумолимой методичностью, что не оставляла надежды на промедление. Пот стекал по его вискам, а сердце колотилось в такт мигающей на экране полосе загрузки.

Восемьдесят процентов. Девяносто.

— Кира, пожалуйста…

Сто.

Экран мигнул в последний раз, и в тот же момент из процессора вырвалась мерцающая, дрожащая фигура — Кира, истощённая настолько, что почти сливалась с воздухом, судорожно хватающая ртом воздух, который ей на самом деле был не нужен, — рефлекс, оставшийся от жизни.

— Данные скопированы, — прохрипела она, — на флешку… держи…

Она не успела договорить — тяжёлый удар сотряс входную дверь, и та слетела с петель от таранного заклинания, впустив в квартиру волну холодного вечернего воздуха и первую волну штурмовой группы.

Элиас не раздумывал. Он выхватил из порта маленькую флешку-артефакт, всё ещё тёплую от перегрузки, сгрёб в охапку почти невесомую, полупрозрачную Киру — насколько вообще можно было обнять то, что не имело физической формы, — и бросился в сторону кухни, где под раковиной скрывался аварийный портал-сброс, вмонтированный в систему мусоропровода ещё прежними жильцами и годами игнорируемый как бесполезная городская легенда.

Легенда оказалась правдой.

Элиас активировал портал одним резким жестом, чувствуя, как холодная, засасывающая тьма портала раскрывается прямо под ногами, — и мир вокруг них разверзся тёмным, засасывающим водоворотом ровно за секунду до того, как в комнату ворвался спецназ, услышавший, но не успевший увидеть, как их главная цель — вместе со своим невозможным, невидимым спутником — исчезла в буквальном смысле сквозь пол собственной квартиры.