Kitabı oxu: «Род человеческий»

Род человеческий

I

…Свистнул воздух над головой. Ладомир инстинктивно припал к земле, успев коротким быстрым взглядом окинуть обступивший его темнеющий лес. Тонкая стрела воткнулась прямо над головой – в еле заметную ветку молодой березки. Шутник! Ну, посмотрим, кто – кого…

Острый слух выделил из общего лесного шума неуловимый шорох шагов – крадется кто-то, неслышно ступая по толстому ковру хвои и высохших звонких сучков. Совсем-совсем рядом, несколько метров – не более…

Ладомир, не поднимаясь с колен, аккуратно натянул тетиву – немного, ведь стреле не придется лететь далеко. Глаз заметил вздрогнувший листок на кусте малины, и уже стрела была готова сорваться, но – фьить! – стремительный бросок выбил лук из руки Ладомира…

Родослав!..

И – точно, - это был он: как всегда, быстрый, ловкий, неслышный, сам как стрела – тонкий, а главное – и самое обидное, - насмешливый и снисходительный, как все молодые, но великие воины.

Он носком сапога отбросил в сторону лук Ладомира и навис над ним стройной тенью. Сумерки скрадывали лицо Родослава, но было очевидно, что он усмехается.

Ладомир с досадой поднялся и отряхнул колени.

- Снова повержен! – сказал Родослав и ловким движением закинул свой лук за спину. – Плохо учишься. Плохо слышишь. И видишь – плохо.

- Легко говорить, когда умеешь слушать не ушами – а кожей, - буркнул Ладомир, сердито подбирая лук.

- Да-а-а, - протянул Родослав. – Тяжело быть человеком!

Он вообще-то хороший – самый лучший стрелок в селении, самый завидный жених, даром что молод – всего восемнадцать лет. Всё-то у него лучше получается: лошади его слушают, и на все руки мастер, поет как – заслушаешься!.. Он добрый и веселый, с детишками любит возиться – учит из лука стрелять, дротики метать, травы в лесу различать и погодой управлять. Нет в селении ни одной девушки, которая бы тайно не вздыхала по Родославу…

- Не плачь, братишка, - Родослав ободряюще похлопал Ладомира по плечу. – Ты ещё растешь.

Только вот к младшему брату он относится странно – похвалит, а вроде как упрекнет в чем-то; скажет доброе слово, а почему-то обидно становится… И всегда так было. Разве виноват Ладомир, что родился он обычным человеком, не ведуном, как все в селении? Мама Ладке в утешение говорит, что такое случается иногда – это боги напоминают о том, что все существа во вселенной были когда-то простыми людьми, но ни одна старуха, или старик, в селении не помнит, что бы рождался человек у ведуньи.

Ведунам хорошо – они с пеленок умеют сливаться с природой, слушать её, пользоваться силой и управлять стихиями. Лежит, бывало, малютка в своей колыбельке, а вокруг него уже мотыльки летают, пыльцой осыпают – чтоб сильным рос, мудрым. Только шагнет дитя первый раз – и вот уже цветы перед ним склоняются, вода и трава расступается, птицы по первому знаку садятся на ручки. Матери и бабки его холят, лелеют, молитвенные песни напевают, чтобы дитя запоминал всё, впитывал, учился… Видел Ладомир не раз, как мальчишки коней созывают – свистнут особым свистом, руками вокруг себя поведут, и табун уже мчится с водопоя, гривы по ветру развивая. А девчонки так же и прочую живность кличут – всякая домашняя скотина под присмотром получается. А когда на Купалу песни у рек поют, русалкам дары принося – так и рыбы к берегу плывут – послушать, увидеть, хлебные корки из рук принять.

А Ладомир как родился человеком, так и остался – не скотину скликать, ни тучи разогнать. Другому селянину из лука стрелять научиться – день-два, и уже вишни с веток сбивает, а Ладомиру наука тяжело давалась – вот и семнадцать лет миновало, а стреляет так себе, в сумерках даже в свинью не попадет. Верхом, конечно, лучше других скачет – но кони под ним словно бешеные становятся, несут, черти, вперед, только держись и молись, чтобы с обрыва в реку не свалиться. Заговоры читает – не работают они, молитвы втуне пропадают, на капище старейшина попросил не бывать, кроме как по большим праздникам – говорит, тяжело обряд вести, словно под руку кто-то толкает. Конечно, вежливо попросил, сочувствующе – а разве легче от этого?

Только и научился Ладомир, что травы собирать, отвары готовить – тут особого таланта не надо, запоминай, что и как заваривать, да когда собирать, как сушить… Конечно, и родителям подмога – силой бог не обидел, и здоровьем, и статью. Только грустно – словно чужой Ладомир в своем доме. Любят все, но и жалеют, как калеку. Родослав – тот гордость семьи, отец с матерью сияют оба, когда он в круг на танец выходит, или песню поет, или на масленицу в кулачных боях побеждает… Ладомир тоже горазд на кулаках подраться, и Родослава одолевал уже, и петь может – но видит: улыбнется мама, глаза заблестят, а потом вздохнет, да горько так, вот-вот заплачет. Отец сыновей на охоту натаскал – оба голыми руками медведя завалить могут, и оленя догнать, и стрелой рыбу в быстрой реке добыть, но Родославу – почет и уважение, а Ладомиру – сочувствие непонятное. Почему, отчего – неизвестно. Стыдились его родители, что ли? А чего стыдиться? Сами такого сына-человека родили.

- Давай, кто первый добежит, - сказал Ладомир. – Напрямик, через малинник!

И рванул с места быстрее ветра. Родослав – за ним. В сумерках почти не видна была тропа, а ночное зрение у Ладомира, как он не старался, так и не развилось. Бежал по памяти, Родослав, видящий в темноте лучше кошки, почти рядом - в двух шагах позади.

Стремительно братья выбежали из леса, как два волчонка. Ещё немного вниз с холма – и селение.

Ладомир наступил на что-то скользкое в темноте, поскользнулся, кувыркнулся и кубарем покатился вниз, сшибая полынь и кустики цикория… Кочка больно стукнула по боку.

Повезло, что камня на пути не встретилось – а то приложился бы виском, и всё, нету Ладки. А так только оцарапался, да самолюбие крепко поранил.

- Живой? – встревожено спросил Родослав, в несколько гигантских прыжков настигнув брата. Потряс за плечо. – Ладко!

- Живой, - закашлялся Ладомир, поглаживая ушибленный бок. – Наступил на что-то.

Родослав облегченно выдохнул, но тут же рассмеялся – заразительно, обидно.

- Слепыш ты, слепыш, - ласково сказал он. – Под ноги смотреть надо!

Родослав помог встать брату, подставил плечо. Ладомир гордо отстранился – вот ещё!

Зашли домой уже в темноте, в комнате горели свечи – уютно, хлебом пахнет, и травой свежескошенной: только сегодня с отцом сено косили и по двору для просушки разбросали.

Мать увидала сыновей и руками всплеснула.

- Ох, ребятки-охотнички! – произнесла она. – Где ж носило вас? Чумазые-то какие! По болоту ползали?

- И по болоту, - сказал Родослав. – Ладко с горы катился, землю боками трамбовал – говорит, тропу новую сделать хочу, чтоб широка была.

- Да идите уже, чертенята, баня теплая, мойтесь.

Братья скинули рубахи, ушли в баню.

Мать, качая головой, взяла сброшенную одежду, хотела было кинуть в кадушку с мыльной водой, как вдруг остановилась, замерла, задрожала, как осиновый лист. На Ладкиной рубахе вся спина была черным-черна – словно в темном масле изваляна. Мать поднесла рубаху к лицу, понюхала…

- Богдаш, - тихо сказала она, чувствуя слабость во всем теле. – Богдаш, посмотри-ка!

Муж выглянул из-за занавески.

- Чего там? – пробасил он.

У матери подкосились ноги – не подхвати её Богдан под локоть, так бы и упала на пол.

- Ох, Родушко… - простонала мать. – Неужели они пришли?

Богдан схватил рубаху, поднес поближе к свече.

- Масло, - сказал он, пробуя пятно пальцем. – Их кровь, Железных Всадников.

- Ох, Родушко!

- Погоди, мать, не причитай… - он сел рядом на скамью. Женщина вся дрожала.

- Сказать, сказать надо, - мать чуть не плакала, голос сорвался. – Ох, быстрее сказать надо старейшине…

- Может, в болоте нашли, - сказал отец. – У Родьки спросить бы…

- За ним они пришли, за ним… Сердцем чувствую – заберут… Спрятать надо, Богдаш, спрятать!

- Куда спрятать? Не иголка ведь! – муж задумался. – Я с Родькой поговорю, до утра подождем. Если сегодня не пришли, а след оставили – значит, время есть ещё.

- Сейчас иди. Не уснем.

- Ночь на дворе, мать.

- Не спят они, знаю. Сегодня со старейшиной виделась – говорил, что ночью бдения на урожай будут. Иди!

- Ладно. Мальцам не говори пока.

- Чего - не говори? – спросил с порога Родослав. – Что вы шепчетесь тут? Свечу дайте – в бане темнота, Ладомир уже и кипятком сполоснулся, не видит ничего…

- Роденька, - сказала мать. – Где вы с Ладкой были?

- В лесу, - удивленно ответил сын. – Из лука стреляли. В болоте огни смотрели.

- А потом?

- Бегали. Наперегонки. Ладко на холме поскользнулся на чем-то, упал…

Мать бросила ему рубаху.

- Масло, Роденька. Железное масло.

Родослав широко раскрыл и без того большие круглые глаза – синие-синие, как у матери.

- Где ж это… Когда ж он… На нем, видно, и поскользнулся.

Отец взял рубаху.

- Пойду я, а вы спать ложитесь. Смотрите, что б ни слова!

Родослав сел рядом с матерью. Она прижалась к нему – теплому, родному, тонкому. Он погладил её по руке.

- Ох, Родушко, помоги, дух укрепи, - прошептала мать.

- Мы их не пустим сюда, мама, - сказал Родослав. – Ребята у нас крепкие, смелые – не пустим.

- Да сколько вас, ребят? Три десятка? Что у вас за оружие – луки да стрелы?

- Мы ведь ведуны. Защиту поставим, круги начертим.

- Молодой ты, Роденька, не видел их ни разу. Нет никакой силы у нас, чтобы остановить Железных Всадников – заговоры их не берут, обереги не помогают, а стрелы и мечи броню не прошибают.

- Тогда уйти надо, подальше в лес…

- Уйти – да. Но мы для них – как кровь для волка: если учуяли – уже не отпустят.

- Что же делать, мама?

В сенях упало и покатилось ведро.

- Родослав, братец любезный! – сердито сказал Ладомир, вваливаясь в комнату. – Свечу так и не принес! Весь оцарапался!

II

У старейшины в доме действительно горели свечи. Богдан только стукнул в дверь, как ему тотчас открыла дочка главного волхва – Светолика. Глаза у юной красавицы были испуганные. У Богдана сердце упало – плохие новости услышит он здесь.

- Дядя Богдан, - прошептала Светолика. – Ладко дома? Спит? Велите ему уходить быстрее, пусть ночью и уходит…

- Ну-ка, иди, чаю нам поставь, - строго остановил её старейшина – седовласый богатырь, белая борода – до груди, в руках – обрядный посох. Что-то он услышал, что-то знает, уже говорил со стихиями…

Светолика метнулась за занавеску, загремела посудой. Богдан сел на скамью у порога, сжимая в руках рубашку сына.

- Знаю, с чем пришел, - сказал старейшина. – Сегодня Ярослав был на дальнем поле – видел дым над лесом, следы на траве. У ручья – масляные разводы. Вернулись Железные Всадники, ищут свою жертву.

- В другие деревни - послать? На подмогу?

- Уж послал. Будут. Только сам знаешь – не можем мы Всадникам противостоять.

Без стука вошли в дом волхвы – все семеро, в обрядовых одеждах, в колпаках, с посохами. Поклонились Богдану, он – им в ответ.

- Сядем, братья, подумаем, - сказал старейшина. – Ждали беду много лет, и дождались. В прошлый раз Всадников мы прогнали – слава богам и наследию Антов! Но они пришли за тем, что потеряли семнадцать лет назад.

- Спрятать надо, отослать подальше – на дальние зарубки, - сказал волхв Велигост. – Два-три дня в пути будет, пока вернется – Всадники уйдут. Порыщут и уйдут.

- А если след возьмут? – спросил Богдан, обмирая.

- Не возьмут: сам знаешь, его видят - но не чуют, и никто его не чует – ни зверь, ни ведун. Разве что Родослав – и то, потому что столько лет бок о бок в играх растут. Твой младший сын, Богдаша, хоть и человек – а сила в нем необычайная. И раскроется она, когда звезда с земли в небо взлетит – так было сказано. Нам за него хоть жизнь положить – а сохранить надо.

Волхвы качали седыми головами. У Богдана сердце на части разрывалось – в неизвестность сына отправить! А если найдут Железные Всадники, увидят, схватят – он ведь в темноте не видит, мыслей читать не может, даже зверям отпор не даст, если стаей нападут… Заберут тогда сына, и что с ним сделают – никто не знает, и боги молчат.

Шептались волхвы. Богдан мял в руках рубашку и перед глазами его вставали страшные картины семнадцатилетней давности…

…Взрывается небо и земля, раскаленный песок падает с неба. В воздухе стоит оглушающий рев, словно все ветры слились воедино и обрушили на ведунов свою силу. Пирамида Антов, казавшаяся прежде такой несокрушимой и величественной, лежит на боку, а из всех трещин на гладких боках вырываются снопы искр, льется её кровь – желтое перламутровое масло… Анты, - их всего двое было в этой огромной пирамиде, - упали лицом в траву, лица белые, глаза прикрыты. Мертвы. Железные Всадники ворвались в пирамиду и крушили там все ужасными клешнями, рвали обшивку пирамиды когтями, визжали и рычали, плевались огнем в сторону ведунов, старающихся спасти Антов. Ни один заговор не попал в цель – на железных чудищ не действовали волшебные слова. Воины осыпали их дождем острых стрел – наконечники скользили по броне, не причиняя не малейшего вреда. Кто-то из воинов вынул из рук павшего Анта оружие – блестящую трубку с кнопками. Выстрелили из трубки раз, другой - упал один из Железных Всадников, и ярость остальных обратилась против ведунов…

Грозные создания, появившиеся когда-то на этой Земле прямо из дыры в небе, обрушили на несчастных всю мощь ненависти. Огромные, как мифические слоны, покрытые черной чешуей брони, с длинными клешневидными лапами и мордами саблезубых волков - топтали, грызли, мяли ведунов Железные Всадники. Со спины к врагу не подойдешь – Всадники легко разгадывали все маневры, стоило только подумать ведунам. Всадники читали мысли. Из тысячи воинов осталось несколько сотен – полегли храбрецы на поле брани.

Несколько селений пришло на помощь. Отбили тела Антов, потушили пожарище в раскуроченной пирамиде. Помогло оружие Антов – приспособившись к нему, удалось уничтожить ещё нескольких Всадников, остальные отступили в небесный дом, поднялись в небо с грохотом и улетели. Когда стали обмывать мертвецов, оказалось – один из Антов жив, женщина. В бреду она принялась кричать, звать, кого-то искать, только уж потом поняли – кого. Проклинала Всадников, плакала, бедная, мучилась… Умерла она под утро, ничего не смогли для неё сделать опытные ведуны. С почестями похоронили на старом капище, а изувеченную пирамиду по воздуху отнесли подальше от селения, закопали, засадили деревьями. И следа не осталось.

Слышно было время от времени, что Железные Всадники возвращались – рыскали по селениям, искали что-то, похищали детей, жгли дома и поля, убивали ведунов… Потом их появления надолго прекратились.

А теперь – вот, проснулись, проклятые чудища.

- Быть так, - сказал старейшина, стукнув посохом о пол. Богдан вздрогнул от неожиданности. – Сына отправишь на дальние зарубки. А остальным надо готовиться к сражению – стрелы утяжелить, мечи заострить, оружие Антов достать из тайника – может, ещё раз выручит.

Богдан встал, поклонился.

Старейшина подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо.

- Темные дни настают, - сказал он. – Проси Рода, чтобы дух твой укрепил – не время теперь бояться и жалеть себя. Ладомира надо сохранить.

За занавеской грохнулась о пол глиняная чашка. Светолика шептала молитву Родушке – богу-заступнику и защитнику от всех бед.

III

Чуть свет мать подняла Ладомира.

- Ты сходи, сынок, на дальние зарубки – старейшина велел, - сказала она ему. Сын по-детски потер заспанные глаза.

- Чего вдруг? – спросил он, натягивая свежую рубашку. – Ходил только месяц назад.

- Старейшина велел, - настойчиво повторила мать, торопливо всовывая ему в руки мешочек с едой. – Говорит, сон видел нехороший – а ты быстрый, дорогу знаешь, за пару дней и обернешься.

- Может, на коне? Завтра вернусь.

- Знаешь – нельзя коней туда гонять, Хозяин ещё рассердится. Сходи, Ладко, пока погода стоит. У волхвов всю ночь не спали – на урожай молились, на погоду. Самый раз – сходить, проверить, навестить Хозяина. Я вот и мёду положила, и яблочек, и хмельного зерна.

- А Родьку нельзя с собой взять?

- Дело есть ему, сыночек. Да и ты один быстрее добежишь.

Она-таки выталкивала его за порог, Ладомир успел на ходу лишь горбушку хлеба с солью ухватить, да молока выпить. Ладно, в лесу малины можно набрать, да грибов на огне поджарить. А с легким желудком и бежится быстрее!

Когда Ладомир подошел к границе леса, то не выдержал – обернулся. Красные крыши сельских избушек словно насупились, смотрели грустными оконцами на сына ведунов. Заныло у Ладомира сердце – да так, что застонал тихо, сквозь зубы, почувствовал беду, лихо приближающееся… Но – взял себя в руки, призвал на помощь Рода, помолился, чтобы избавил от дурных предчувствий. Полегчало.

Дорогу на дальние зарубки Ладомир хорошо знал, столько раз его туда водили – то брат, то отец, а то и сам старейшина. Отведут, встанут у кромки капища, отмеченной каменной кладкой, дальше не ходят – говорят, Хозяин не велит.

А Ладомиру – велит. К нему только и выходил Хозяин – огромный, блестящий, всегда хмурый какой-то. И с Ладкиных рук угощенье брал. Странно вот: никто из зверей к нему сроду не подойдет просто так, сторонятся они человека, а Хозяин выходит. К ведунам – никогда, а к человеку – да. Разбери, попробуй – почему так происходит.

А как в лесу хорошо… Воздух густой, нагретая солнцем смола пахнет сильнее обычного, заросли мяты благоухают от любого прикосновения, дубы нежной горечью сладость трав разбавили, закрепили – не надышишься, хоть триста лет проживи. Бабушки рассказывали, что раньше жили в этих землях только Анты – древние боги, и были они людьми, человеками. Век их был долог – как раз лет триста, не меньше. Анты землю берегли и хранили, называлась она – Приграничной Базой, и самих Антов проживало десятки тысяч. За долгие века у Антов стали проявляться способности ведунов – старейшина говорит, что воздух в землях такой волшебный, обостряет чутье и помогает мысль развивать. Жалко, что Ладомиру воздух не помогает ведуном стать – ходит среди ровесников, как белая ворона.