Kitabı oxu: «Те, кто видят. Книга 1»

Глава 1: Встреча

Был август — жаркий и тихий, будто весь мир затаил дыхание. Солнце стояло над лугами, как раскалённая печная заслонка, а трава шуршала под ногами и рассыпалась, как пепел. Цикады стрекотали неустанно и однообразно, словно отсчитывали последние дни лета.

По пыльной дороге шли две девочки. Старшая — подросток, худая, жилистая, с потемневшей от солнца кожей, чёрными, как вороново крыло, короткими волосами, и раскосыми карими глазами. За спиной — лук, закреплённый ремнями, на поясе — потрёпанная котомка.

Младшая — лет десяти, вся в веснушках, с рыжими кудрями и живыми зелёными глазами. Левой руки у неё не было — ниже локтя крепился деревянный протез с железным крюком. Он поскрипывал при ходьбе, когда девочка размахивала рукой, сбивая сухую траву у края дороги.

— Хватит уже пакостить! — бросила старшая, не глядя на спутницу. — В прошлый раз чуть не схватили у ворот. А сегодня снова?

— Да никого я не трогала! — отрезала рыжая, но хитринка в голосе выдала её.

— Не ври. Я видела, как ты метнулась к телеге, когда я торговалась за шкуры.

— Ну и что? Спёрла пару медяков. На соль. У нас её совсем нет.

— Можно было обменять белку! У меня ещё три шкурки в котомке.

— За белку дают несколько картофелин и ничего больше. А соль — за деньги. И хлеб — за деньги. А мы всё жрём одно мясо, как волки.

— Волки хоть не попадаются.

— А я попадусь? — Она фыркнула. — Да я бы удрала и с привязанной к ноге гирей.

Они свернули на луг, где трава выгорела до соломенного цвета, и пошли к лесу. Там, на опушке, среди ольхи и осин, виднелась покосившаяся избушка с обвалившейся крышей и дверью, которая давно не закрывалась до конца.

У порога стояла девушка. Длинные светлые волосы убраны в две косы, руки в царапинах от трав, лицо — бледное, но спокойное. У неё были удивительно ясные голубые глаза и грустная улыбка. На ней было коричневое монашеское платье, вытертое до белизны на локтях и подоле.

— Опять ругаетесь? — спросила она скорее устало, чем с упрёком.

Старшая мотнула головой в сторону рыжей:

— Эта опять за своё! Умыкнула деньги у торговца.

— Правда? — Девушка присела, чтобы заглянуть младшей в лицо. — Ханна, покажи.

Рыжая полезла в карман на груди и вытащила три потускневшие медяшки.

— На соль хватит. И на кусок мыла, если повезёт.

— Хватит её поощрять, Лин! — не выдержала смуглая девочка. — Она же так попадётся!

— Да что ты раскудахталась, Аяне! — Ханна вскинула крюк. — Не попалась же?

Лин тихонько вздохнула.

— Заходите уже. Каша готова.

Внутри избушки пахло дымом и овсом. У очага стоял чугунный котелок, и девочки, не раздумывая, уселись на корточки и стали по очереди черпать из него кашу ложками.

Когда половина каши была съедена, Аяне вдруг тихо сказала:

— Сестрёнка, по дороге мы заметили много мошкары.

Лин перестала помешивать кашу и застыла. Повисло тягостное молчание. Даже угли в очаге словно затихли.

— Сколько? — спросила она.

— Много. Но вони пока нет.

Ханна перестала жевать.

— Они в лес полетели, — продолжала Аяне. — Но лучше не рисковать. Ночью спим без огня. Завтра уйдём.

— Хорошо, — вздохнула Лин. — Завтра с утра, по росе, я соберу травы. Пока ещё есть время.

— А я ещё поищу зайцев, — добавила Аяне. — На дорогу. Потом уйдём.

Ханна опустила ложку. В голове у неё мелькали образы: деревенская площадь, дети у колодца, старик с метлой… Все живые. А через неделю — тени на стенах, пустые кровати, двери, оставленные открытыми.

«Они не поверят, — думала она. — Не поверят девочке с крюком. Скажут: “Убирайся, оборванка, не пугай людей” — и прогонят».

А бороться… Как бороться с мраком? Он как испарина на зеркале: знаешь, что что-то там есть, но ухватить не можешь.

У Ханны на глазах выступили слёзы, к горлу подкатил комок. «Почему я такая маленькая и слабая!»

Лин положила ей руку на плечо.

— Ты думаешь о них?

Ханна кивнула и, уткнувшись Лин под мышку, тихонько заплакала.

— Я тоже, — вздохнула Лин. — Но мы не можем им помочь. Не сейчас. Всё, что остаётся, — помнить. И молиться, чтобы их души ушли легко.

— Почему так бывает? — выдавила Ханна. — Почему кто-то должен просто исчезнуть?

Голос её дрогнул. Плечи затряслись, как у зверёнка, загнанного в угол. Лин обняла её и запела — тихо, почти без слов. Песню на древнем языке, которую пели в монастырях на закате. Не для богов. Для живых.

Аяне смотрела на них и сжимала кулаки так, что ногти впивались в кожу. «Тогда… в первый раз… я его задела. Совсем чуть-чуть. А потом упала. И всё потемнело. Если бы не Лин, я бы уже кормила червей. Я не попадусь второй раз. Я научусь. Научусь бить этих тварей».

Утром, пока на травинках ещё держались капли росы, похожие на маленькие звёзды, Лин вышла за травами. Ханна пошла за ней, крюком отодвигая спутанные стебли. Аяне ещё раньше ушла на охоту.

Они шли по лесу, где под еловыми сводами ещё держалась утренняя прохлада, а с веток при каждом шаге срывались капли росы. Воздух был сырым, пахло хвоей, гнилой корой и далёким дымом.

И тут Ханна остановилась так резко, что Лин чуть не налетела на неё.

— Что? — успела спросить Лин.

Но Ханна уже втянула воздух, сжала крюк и шагнула назад, наступив пяткой на подол платья Лин. Та охнула и выронила корзинку, и пучки полыни, тысячелистника и пустырника рассыпались по мху.

В десяти шагах от них, прислонившись к толстой сосне, полулежал человек. Он был не просто раненый - изуродованный. Одежда на нём, когда-то, верно, крепкая и плотная, превратилась в лохмотья, пропитанные грязью и чем-то тёмным, липким. На плече зияла рана — будто нечто впилось в плоть и рвануло её на себя. На бедре была такая же.

В руках он держал два меча. Один — длинный, с потускневшим клинком; другой — короче и легче. Оба были испачканы в чём-то чёрном. Пальцы сжимали рукояти так, что костяшки побелели.

Вокруг темнела бурая засохшая кровь. Пахло не только кровью, но и гнилью — сладковатой, тошнотворной, как в погребе, где забыли мёртвую крысу.

Лин шагнула вперёд.

— Подожди! — выдохнула Ханна.

Но Лин уже опустилась на колени рядом с незнакомцем. Осторожно отвела спутанные пряди с его лица. Юноша, не старше её самой. Лицо было бледное, с синевой под глазами, губы пересохли и потрескались. Грудь едва заметно и медленно поднималась.

— Дышит, — сказала Лин, не отводя взгляда. — Ханна, беги к ручью, принеси воды. И кору захвати. Живо!

Ханна развернулась и вдруг замерла. Недалеко, у корней сосны, в тени блестела лужица. Чёрная, густая, как смола, вытекающая из дерева. Она медленно пульсировала. Раз. Ещё раз. От неё шёл тот самый смрад, только сильнее и острее. Мрак…

Сердце ударило в рёбра.

— Ханна! — Голос Лин привёл её в чувство.

Девочка рванула с места, крюк зацепил мох и оторвал клочок. Она мчалась, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, камешки похрустывали под ногами, в ушах звенело. А перед глазами стояла чёрная пульсирующая жижа.

Когда Ханна возвращалась, неся на крюке и в зубах куски коры, а в правой руке — кожаную фляжку, наполненную водой до краёв, она услышала голос Аяне.

— …на кой он нам? — раздавалось из-за сосен. — С такой раной протянет до вечера, не больше. А запах… Вот надо тебе, Лин, всех облагодетельствовать?

— Не оставлять же его умирать, — спокойно ответила Лин, омывая рану на плече. — Он держал оба меча. Даже без сознания не выпустил.

— Может, просто не смог.

— А может, не захотел.

Ханна подошла ближе. Вода во фляжке плескалась. Она посмотрела на юношу. На его руку в ссадинах, со шрамом вдоль запястья. На чёрную жижу у корней, теперь уже неподвижную. На Аяне, сжавшую лук, словно ожидая, что из тени что-то вылезет.

— Он непростой, — тихо сказала Ханна.

Никто не спросил почему. Все и так это чувствовали.

Глава 2: История

Несмотря на досаду, Аяне всё же помогла девочкам дотащить незнакомца до дома. А потом, сама не зная зачем, вернулась в лес за его мечами. Всё-таки неправильно бросать их там. Они выпали по дороге: один лежал чуть в стороне, другой упёрся рукоятью в корни.

Она подняла их и взвесила в руках, будто примеряясь. Тот, что короче, был ещё терпим по весу. А вот второй… Тяжёлый, как гиря. У Аяне даже плечо заныло, а ладони вспотели.

«Настоящий боевой меч, — подумала она, обливаясь потом, пока тащила оружие. — У отца были лёгкие изогнутые клинки. А этим кости можно крошить. И острый, зараза, как бы самой не порезаться».

Когда она наконец добралась до домика, Лин всё ещё смывала с незнакомца засохшую кровь. Вода в тазу стала тёмной, почти чёрной. Его изодранная одежда лежала в углу, пропитанная потом и грязью, пахнущая железом.

— Аяне, милая, разведёшь огонь? — не отрываясь от работы, попросила Лин. — Надо сжечь его тряпьё, оно уже никуда не годится. И вскипяти воду. Сделаю отвар для ран. Бедный… ему, наверное, было очень больно. И весь-то он в шрамах. Посмотри!

Аяне бросила смущённый взгляд на обнажённого незнакомца и тут же отвела глаза. Но успела увидеть: да, шрамы. Старые — бледные, как следы дождя на пыльной дороге. Свежие — розовые, яркие и пугающие. Кожа на руках огрубела, ладони покрывали плотные мозоли, словно привычка держать меч стала частью его плоти.

Она покосилась на клинки, прислонённые к стене. Тяжело ему давался путь воина.

— Думаю, он выживет, — сказала Лин, и в голосе у неё зазвучала надежда. — Всё-таки крепкий. И раны не успели воспалиться. Шансы есть.

В этот момент Аяне почувствовала знакомую глухую боль в плече. Ныл шрам, оставшийся с прошлой осени от стлокновения с тварью.

— Лин, ты ведь уже много раненых лечила, когда жила в монастыре?

— Ага. Помню, принесли крестьянина — медведь ему руку чуть не оторвал. Болталась на честном слове и жилах. Но мы пришили. Через месяц он уже домой ушёл. Жаль, тут меньше трав, чем в горах… Но ничего, справимся. Воду вскипяти.

— А мы больше никуда не собираемся? — вдруг спросила Ханна.

Девушки посмотрели на неё.

— Не бросать же его здесь, — озабоченно сказала Лин.

Аяне закатила глаза. Ей не нравилась мысль заботиться о раненом незнакомце, когда рядом поджидала опасность. С другой стороны, судя по его ранам и чёрной жиже в лесу, возможно, опасности уже и не было. Она посмотрела на юношу и вспомнила, как сама истекала кровью, а Лин с Ханной её спасли. Вздохнула и сказала:

— Займусь водой.

Весь день они провели у постели незнакомца: готовили отвар, обрабатывали им раны, кипятили повязки, перевязывали — аккуратно, словно оборачивали тканью хрупкий глиняный сосуд. Лин даже сумела напоить его парой глотков горького целебного чая.

К вечеру они совсем вымотались. На ужин открыли мешочек с вяленым мясом и разделили горсть кислых ягод, набранных утром, пока судьба не вмешалась в их планы.

— Сестрёнка, расскажи историю, — попросила Ханна, прижимаясь к Лин.

— О чём хочешь послушать? — Лин улыбнулась.

— Про страшных драконов! — Глаза у Ханны загорелись, как две искры в очаге.

— Опять ты со своими сказками, — проворчала Аяне.

— Всё хорошо, — сказала Лин. — Мне самой надо отвлечься.

Ханна устроилась у ног Лин, а Аяне, будто невзначай, тоже придвинулась поближе. Незнакомец лежал рядом — тихий, неподвижный, накрытый плащом.

Лин посмотрела на пламя. Вздохнула и начала.

— Давным-давно на наших землях шла война между двумя непримиримыми соперниками: Западным и Восточным царствами.

— Прямо как сейчас, — фыркнула Аяне.

— Тссс, не перебивай, — сердито цыкнула на неё Ханна.

«Да, такая же кровавая, как и ныне. Мужчины гибли в боях, поля заливались кровью, посевы гнили на корню, ведь некому было их жать. Пришёл мор. Пришёл голод. Целые деревни исчезали, будто их и не было.

И вот в один из таких дней старая шаманка, потерявшая на той войне обоих сыновей, собрала последние силы и пошла на священную Белую гору. Туда, где, говаривали, живёт Хозяин горы.

Шла долго, с трудом. Горный ветер резал горло, старые кости ныли, ноги дрожали, но шла. И шептала по дороге молитвы, перебирала чётки, как будто каждое слово — ступенька вверх.

А как добралась до вершины, там её встретил он. Каким он был, неведомо. Одни говорят — золотым драконом с чешуёй, как утренний свет на снегу. Другие — седым старцем в простой рубахе, с лицом, отмеченным временем, как камень — ветром. Третьи и вовсе утверждают, что лишь голос прозвучал в ветру да тень легла на снег.

Упала шаманка на колени и возопила:

— Владыка! Пощади свой народ! Помоги прекратить кровопролитие!

Хозяин горы горько усмехнулся:

— Думаешь, я не посылал знаков правителям? Не говорил через уста мудрецов? Не насылал кару: болезнь, засуху, гибель скота? Ничто не тронуло их сердец. Люди воюют, пока сами того хотят. Я не властен над их волей.

— Владыка! — взмолилась она. — Неужели нет силы, что могла б остановить войну?

— Есть. Но страшная она, древняя. И не знаю я, можно ль доверить её смертному.

— Дай мне её! — воскликнула шаманка. — Я остановлю войну!

Нахмурился Владыка.

— Вижу я твоё сердце, женщина. Оно полно горечи. Обиды. Не дам я тебе силы, пока не пойму, не пойдёшь ли ты мстить и не прольешь ли еще больше крови.

И исчез Хозяин горы, как дым на ветру.

Осталась шаманка одна. Сначала сидела в тишине. Потом из её груди вырвался крик. Так кричит зверь, когда теряет детёнышей. Она билась лбом о холодный камень, царапала пальцами снег, будто пыталась вырыть сыновей из земли.

— Каран!.. Тарис! — шептала она снова и снова, как заклинание, что уже не спасает. — Каран… Тарис…

Имена срывались с губ и падали в пустоту. Старой шаманке отелось лечь и не вставать. Хотелось, чтобы ветер унёс её, как сухой лист. Хотелось, чтобы боль кончилась. Тогда прокляла она войну. Прокляла правителей и тех, кто им кланяется. Прокляла Хозяина горы за равнодушие. Прокляла землю за то, что принимает тела. Прокляла небо за то, что молчит. И даже сыновей за то, что ушли первыми. А потом тут же поцеловала следы от собственных ногтей на ладонях, как будто просила у сыновей прощения.

И когда крик выдохся и слёзы высохли на щеках, как роса под полуденным солнцем, осталась только тяжесть. Она легла на спину, раскинув руки, будто принимала последний удар. И стала слушать.

Ветер шёл с востока — холодный, сухой, с запахом льда и далёких скал. Он не шумел, а пел. Тихо, упрямо, как мать, которая укачивает ребёнка, уже зная, что он не заснёт.

И в этом пении вдруг проскользнула мелодия. Старая, почти забытая. Та, которую пела её мать, когда солнце стояло высоко, а в амбарах пахло деревом и просом:

"Поля — золотые моря,

луга — как ковры, усыпанные звёздами цветов,

реки — чисты, как слёзы новорождённого,

горы — немы, но приветливы…

Люди — друг другу как братья:

сегодня ты косишь — завтра я жну,

сегодня ты плачешь — завтра я пою…"

Перед глазами встали образы, не смутные, а живые, как будто время отступило: как в полдень над пшеницей стоял зной и гудели пчёлы; как в первый день уборки вся деревня шла в поле, а дети, смеясь, подбирали колосья, упавшие с возов; как по утрам у реки женщины полоскали бельё, а вечерами старики рассказывали сказки, и даже споры звучали не как удары, а как стук ткацкого челнока: туда-сюда, туда-сюда — и вырастает единый узор; как после дождя дети бегали босиком по грязи, а матери не ругали — знали: земля крепит.

А теперь? Теперь поля в бурьяне. Реки мутны от пепла и крови. В деревнях волки воют по ночам, не боясь людей. А те, кто выжил, смотрят друг на друга как на врагов, дети плачат, а матери сидят у свежих могил.

И тут не тоска заполнила сердце шаманки, не сожаление, а гнев. Тот, что поднимается не из горла — из костей. И любовь — не нежная, а упрямая. Как корень, что ломает камень, лишь бы дотянуться до воды.

Она поднялась с земли, выпрямилась во весь рост и дала клятву священной горе:

— С силой Хозяина горы или без неё… — голос ее дрожал, — я найду способ закончить войну. Я больше не допущу, чтобы мать, прижав к груди рубашку сына, шептала его имя в подушку и знала: ответа не будет.

В тот миг ветер стих. И наступила тишина. А потом она услышала шаги. Не по снегу, по времени. Хозяин горы стоял перед ней.

— Теперь ты готова. Но одна ты не вынесешь. Слишком велика сила. Найди себе союзников. И помни: алчные захотят овладеть ею. Не дай обратить её во зло — будет хуже войны.

Дунул он ей в лицо, и словно весна пришла в тело: волосы потемнели, глаза прояснились, руки окрепли. В голове зазвучали слова — древние, твёрдые, как камни в реке. Слова, что призывают дикое первородное племя - огненных драконов. Вокруг вспыхнуло пламя, но не обожгло её. Шаманка стала этим пламенем и горела, как живой факел.

Очнулась она уже у подножия горы. В груди разливался жар, рвался наружу, как птица из клетки. Поняла она тогда: одной эту силу не удержать.

Пошла шаманка по деревням и сёлам. Звала женщин — тех, чьи сердца всё ещё помнили, как пахнет хлеб, как звенит смех детей, как падает дождь на вспаханное поле. Каждой давала она по крупинке силы. Каждая могла призвать дракона и править им, как правят ветром, — не властью, а согласием. Так родился Культ жриц огня…»...

Огонь потрескивал в очаге мягко, как будто жевал сухие веточки. Лин перевела дух и отхлебнула чаю. На секунду закрыла глаза, будто возвращалась издалека.

Ханна сидела, затаив дыхание, широко раскрыв глаза и почти не мигая. Она смотрела на Лин так, будто каждое слово — не звук, а птичка, которая может пролететь мимо.

Аяне опустила голову. Волосы упали вперёд, прикрыв лицо. Она думала об отце. О том, что он тоже ушёл, как и сыновья старой шаманки. А ещё о том, что война вернулась. Хуже, чем прежде. А драконов уже нет. Нет ни жриц, ни культа. Зато то есть кровожадные твари во мраке, засуха, голод и бесконечная дорога. К глазам подступили горячие и упрямые слёзы. Она дважды моргнула и провела тыльной стороной ладони по щеке.

Никто не смотрел на незнакомца. Он лежал, укрытый плащом Лин, тихий, как спящий. Но в ту самую паузу, когда Лин опустила кружку, он чуть повернул голову к очагу. Не на голос, а на тишину после голоса. И губы его едва-едва дрогнули, будто история девушки отозвалась в нём тихим эхом.

Глава 3: Драконы

Между тем Лин посмотрела на девочек, задумчиво улыбнулась мыслям внутри себя и продолжила:

Между тем Лин посмотрела на девочек, задумчиво улыбнулась мыслям внутри себя и продолжила:

«Культ пополнялся новыми жрицами, ибо скорбь матерей была велика на земле, и гнев их — свят. И стало так: едва лишь дракон являлся над полем боя, как самые смелые воины обращались в бегство, ибо страх овладевал ими не от вида когтей или огня, но от величия того, что стояло выше войны. Иные в упорстве своём пытались противиться: метали копья, натягивали тетиву, поднимали щиты. Но ни железо, ни сталь не могли поразить дракона, и никакая закалённая броня не спасала от его силы — ведь он не был тварью лишь из плоти, но воплощением силы, что выше человеческого разумения.

Не нападали драконы. Не губили без вины. Но устрашали — да. Поджигали склады, где хранилось оружие для новых битв, и пламя их было таково, что ни вода, ни песок не гасили его, пока жрица не повелевала ему угаснуть. Рушили замки тех владык, что упрямо стояли за правду свою, не желая и слышать о мире, ибо гордыня их была крепче стен. И бывало: летел дракон над двумя сходящимися войсками и низвергал меж ними стену огненную, высокую и непреодолимую, так что ни один воин не мог переступить её, сколь бы ни горел в нём дух брани. И битва становилась невозможной.

Однако тяжко было управлять драконами. Поначалу многие жрицы не могли совладать с буйной их силой, ибо в ней были не только огонь, но и воля древняя, дикая, не ведающая ни жалости, ни сомнения. И случалось, что дракон обращал пламя своё не на склады, но на нивы, где колосился хлеб; не на замки, но на хижины, где ждали дети. Уносил скот, палил леса, и ветер нёс с собой пепел, горький на языке, как слёзы.

Но страшнее того была тьма, что всходила в сердцах самих женщин. Опьянённые мощью, забывали они, зачем призвали дракона. Забывали о земле, о детях, о клятве перед Хозяином горы. И, сливаясь воедино с дикой первозданной силой, переставали быть людьми и становились лишь голосом в огне, лишь тенью над землёй.

Тогда поняла старая шаманка: одной любви к земле мало. Нужны были новые союзники. И призвала она мужчин — тех, кто устал от войны, но не утратил храбрости; тех, чьи израненные сердца всё ещё пылали любовью к родной земле и народу своему; тех, кто знал: мир — не слабость, но величайшая доблесть.

И когда они пришли, честные, без лукавства, без жажды власти, шаманка связала их с жрицами узами нерушимыми, священными, как клятва перед алтарём.

И утвердилось с того дня: никакая жрица не могла управлять драконом одна. Только вместе со своим Хранителем — так назвали этих мужчин. И управляли они вдвоём: жрица разумом своим, как поводьями, сдерживала волю дракона, направляя её к благому; Хранитель же, сидя на его спине, как воин на коне боевом, управлял голосом своим: не криком, не повелением, но пением или молитвой, что напоминала дракону: ты — не пламя, ты — страж.

Требовало это непоколебимого мужества — сидеть на спине у огня и не дрожать. И полного доверия. Если жрица в неистовстве забывала отпустить дракона по окончании дела, Хранитель произносил одно древнее слово, данное ему шаманкой, и дракон повиновался.

И были узы меж ними таковы, что смерть одного неизбежно влекла за собой гибель двух других. Не от ран. Не от огня. Но от разрыва этих уз: жрица и Хранитель отдали дракону по частичке души, и с тех пор души всех троих стали едины, как три струны в одной арфе: если оборвётся одна — не зазвучат и остальные.

Многие жрицы выходили замуж за своих Хранителей. Строили дома у рек и у подножия гор. Рождали детей, и те, выросшие под шелест драконьих крыльев, сами вступали в Культ огня — не по приказу, но по зову сердца.

Повелители двух царств, видя, что не сломить силу сию, и внемля гласу своего народа, изнемогшего от брани, вынуждены были примириться. Заключили мир. И народ возликовал — не пиршествами, но трудом: люди вышли в поля, подняли заброшенные земли, построили хижины заново.

А драконы с тех пор призывались лишь в помощь: чтобы возводить дома и замки, поднимая камни, что и десять волов не сдвинули бы; чтобы расчищать леса, рассекая стволы пламенем, что не жжёт корней; чтобы греть землю в холода, когда посевы гибли от мороза.

И делалось это только по общей воле жрицы и Хранителя. Ибо для них дракон был не орудием, не чудовищем, не богом, а был словно дитя. Тот, кого зовёшь по имени, от сердца.

Наступили мирные времена. Жрицы и Хранители жили, как и все люди: пахали землю, сеяли хлеб, растили детей. Драконов призывали всё реже, ибо не было нужды в огне, когда в очаге горел мир. Но тосковали по ним — не по силе их, но по единству, что рождалось между троими в миг призыва.

И вот, спустя годы, богатые аристократы и зажиточные провинции начали посылать гонцов к жрицам. Просили они поступить на службу, охранять земли от разбойных шаек, участвовать в пирах и празднествах, учить воинов отваге и ратному делу. Почётно стало иметь при своём дворе жрицу огня. Как коня породистого, как меч закалённый, как диковинку заморскую.

Шаманка противилась тому. Помнила она слова Хозяина горы: "Алчные захотят присвоить себе эту силу. Не позволяй им обратить её во зло". Но человеческий век короток. Она умерла. И Культ, лишённый сердца, начал распадаться, как дом без хозяина.

Стали жрицы и Хранители жить кто как мог. Многие пошли на службу — за золото, за почести, за покой. Драконы стали стоять у врат замков, как статуи из огня и чешуи. Патрулировали дороги, будто псы на цепи. Потешали детей на ярмарках, выдувая искры в виде цветов. А иные казнили преступников по прихоти своего господина. Так люди тратили древнюю силу на увеселение, на устрашение, на мелкую выгоду. И отпустить её уже не могли, ибо привыкли держать, а не дарить.

И хотя узы меж жрицей, Хранителем и драконом оставались нерушимыми, жрицы и Хранители стали забывать о своих традициях. Забывали имена, песни, молитвы. Забывали, зачем всё начиналось.

Но не все забыли. Некоторые отказались идти в услужение. Хотели остаться вольными и жить, повинуясь сердцу, а не приказам владыки. Люди же, видя их силу и не понимая её, стали завидовать и бояться. И стали их убивать. Деревни пошли на них с вилами и топорами. Трусливые богачи посылали к ним наёмных убийц. Отовсюду гнали их с криками: "Вы не наши! Вы чужие!"

Не каждая жрица была готова обратить пламя на тех, кто когда-то с ней делил хлеб. Многие увещевали, просили, падали на колени. Но слова не спасали, когда страх уже поселился в сердцах.

Пали жрицы. Пали Хранители. Оставшиеся в живых укрылись за стенами замков и стали вассалами. Призывали драконов по первому зову господина. А потом — и по второму, и по третьему, даже когда не было нужды. Пока сила не истощилась. Пока драконы не перестали отвечать на зов. Пока жрицы не перестали слышать их голоса. Пока Хранители не забыли древние слова. И исчезли они с лица земли — не в битве, не в славе, а тихо. Как угли, которые никто не раздувает.

Много лет минуло с тех пор. Говорят, сила Хозяина горы ещё живёт где-то на свете — не в мечах, не в свитках, не в храмах, а в памяти тех, кто знает, каково это — стоять между двумя армиями и говорить: "Хватит!" Говорят, она ждёт. Ждёт достойных — не сильных, но готовых отпустить».

Лин замолчала. Девочки не шевелились. Огонь в очаге потрескивал тише, почти уснул. С улицы доносились шелест ветра в сухой траве и стрекот кузнечиков.

И вдруг незнакомец застонал. Глухо, с трудом. Он медленно приподнял плечо, пытаясь встать, будто вытаскивал себя из глубокой воды.

Лин вскочила.

— Очнулся? — В её голосе звучала радость. — Ты ещё слаб. Не вставай. Ты в безопасности.

Она наклонилась, чтобы поправить на нём плащ, как вдруг незнакомец потянулся к ней здоровой рукой, пытаясь коснуться её лица. Но не смог. Его лицо исказила гримаса боли, и он с усилием поднял веки.

Лин отшатнулась. Губы её дрогнули, и она почти беззвучно прошептала:

— У него… нет глаз.

Глава 4: Незваные гости

— Как это нет? — Ханна подскочила и шагнула вперёд. — И правда, глаз-то нет! Одни шрамы. Он что, слепой?

Незнакомец отвернулся и снова опустил веки, будто просто устал или не хотел смотреть на них.

— Ой… прости! — Лин снова опустилась рядом. Голос стал мягче, как бывает, когда знаешь: сейчас важно не испугаться самой. — Я не хотела тебя расстраивать. Просто не ожидала. Пить будешь?

Он кивнул. Лин приподняла ему голову, поднесла кружку. Он пил медленно, глотая с усилием, губы немного дрожали.

— Ложись, — сказала Лин, когда он отстранился. — Отдыхай. Хорошо, что ты в сознании, — значит, потихоньку поправляешься.

Аяне фыркнула:

— Угу. «Поправляешься». Слепой парень с мечом и дюжиной порезов. Прямо сказка на ночь.

— Что? — Ханна обернулась. — Завидуешь, что у него целых два меча, а у тебя только зубочистка?

— Мой кинжал не зубочистка! И вообще, иди ты, — буркнула Аяне и отвернулась к окну.

Ночь прошла тихо, но утро взорвалось истошным криком:

— А-а-а-а-а!

Ханна взвизгнула так, будто увидела призрака или обнаружила, что в супе плавает таракан. Аяне мгновенно вскочила и схватила кинжал, испуганно озираясь по сторонам.

— Что такое?! — рявкнула она. — Кто тут?!

— Никого нет… — Лин уже встала и заслонила Ханну собой.

В комнате были только они. Незнакомец сидел у стены с прямой спиной, положив руки на колени. Глаза закрыты. Но…

— Он смотрит, — прошептала Ханна, тыча пальцем. — Честно! Прямо на меня. Я проснулась, а он уже так сидит. Я и заорала!

— Ты орёшь по любому поводу, — проворчала Аяне, убирая нож, но не расслабляясь. — Помнишь, как ты завизжала, когда вчера на тебя лягушка прыгнула?

— Та лягушка улыбалась! Это же явно неспроста!

— Зачем встал?! — Лин подошла ближе, её голос стал твёрже. — Тебе ещё рано! Вот, повязки снова мокрые. Сиди. Сейчас перевяжу.

Он не спорил. Просто сел ровнее и ждал. Спокойно, с бесстрастным лицом. Но когда Лин коснулась раны на плече, он резко вдохнул и сжал зубы. На миг — будто молния мелькнула под кожей. Потом снова ничего.

— Странно… — Лин нахмурилась, меняя повязку. — Раны выглядят гораздо лучше. И это всего за ночь? Я, конечно, сварила самый крепкий отвар, но даже он не действует так быстро. Ты что, из волшебного леса вылез?

Он молчал. Но вдруг коснулся рукой повязки на груди, а потом закрытых век.

— Эй… — Ханна наклонилась. — Он чего-то хочет?

— Кажется, хочет, чтобы глаза перевязали. А у меня только окровавленные тряпки.

— Ой! — Ханна метнулась к своей котомке и принялась рыться в ней, как ворона в мусоре. — Есть!

С торжествующим видом она вытащила чёрную шёлковую ленту — гладкую, с лёгким блеском.

— Где взяла?! — Аяне уже смотрела на неё с подозрением. — Опять нашлось?

— Да, нашлось! На дороге лежала! — Ханна обиделась. — Хотела сестрёнке подарить. Но… Ему явно нужнее.

Лин взяла ленту. Она была прохладная и легкая. Девушка аккуратно повязала незнакому глаза — плотно, но не сдавливая.

— Вот. Так лучше?

Он провёл пальцами по ленте — медленно, почти осторожно. Потом кивнул. И уголки его губ чуть дрогнули — а может, Лин показалось. Всего на миг.

— Ладно, хватит молчать. — Ханна уселась перед ним на корточки. — Я — Ханна. Её зовут Лин — она тебя спасла и сейчас нервно грызёт губу. А это Аяне — она вечно ругается, потому что её всё бесит.

— Я не ругаюсь! — Аяне швырнула в неё смятую тряпку. Ханна ловко увернулась.

— Так как тебя звать? — Ханна не отставала. — Или ты ещё и немой?

Он молчал. Потом тихо опустился на подстилку. Лицо его было спокойно, руки лежали вдоль тела.

— Ну всё, уснул, — сказала Ханна, разочарованно вздохнув.

— Он не спит, — тихо возразила Лин. — Просто… не хочет разговаривать.

— А мы как его звать будем? — Аяне скрестила руки. — «Эй, ты»? «Парень со шрамами»? Надо хоть как-то.

— Подождём, пока скажет своё имя.

— Ага, жди! — Ханна фыркнула. — Пока он тут молчит, назовём его Йо!

— Йо? — Аяне прищурилась. — Серьёзно?

— Ну да! — Ханна расплылась в озорной улыбке. — На древнем языке это значит «болтун». Смекаете? Может, сработает, и он вдруг начнёт нести чушь без остановки!

Аяне хихикнула.

— Пусть будет Йо. Лучше, чем «полуметрвый парень». Кстати, он всё ещё дышит. И смотрит. И, похоже, что-то замышляет.

Лин не улыбнулась. Она выглядела уставшей и смотрела на Йо, на то, как ровно поднимается его грудь под повязкой. Потом потёрла виски.

— Девчонки… Я ещё немного посплю. Пожалуйста, тише.

Когда она легла, Йо всего на секунду приподнял голову. Прислушадся к её дыханию. А потом, когда Лин тихо вздохнула во сне, он как будто немного расслабился, словно внутри наконец ослабло напряжение. Он впервые за долгое время… почувствовал себя в безопасности.

***

Дни шли тихо. Аяне уходила на охоту, возвращалась с зайцем или с пустыми руками — колючая и язвительная. Лин сбегала в город, продала шкурки и купила Йо простую, но крепкую одежду: штаны из плотной ткани, рубаху и куртку. Потратила все деньги, что у них были. Ханне Йо казался ей очень интересным, так что она не отходила от него ни на шаг и засыпала вопросами:

— Ты откуда? Много путешествовал? Драконов видел? Какая твоя любимая еда? Я люблю малину и пироги, а малиновый пирог — вообще объедение! Ты пробовал?

Йо молчал. Отвечал кивком, жестом, иногда лёгким наклоном головы. Но девочки давно поняли: он всё слышит. Просто не может говорить. Или не хочет.

Он не слушался Лин, когда та говорила: «Лежи. Отдыхай. Еще рано». В первый день попытался встать, но тут же сел и схватился за плечо. Лицо перекосило от боли, на висках выступил пот. На второй — Аяне и Лин поддерживали его с двух сторон, как пьяного старосту, возвращавшегося с праздника. Он шёл, сжав зубы, но шёл. На третий — опирался на меч, как на костыль. А к концу недели ходил сам. Раны заживали пугающе быстро. Покрывались корочкой, бледнели, а повязки больше не намокали.

— Это же хорошо, — говорила Лин, меняя повязки, но пальцы её дрожали чуть сильнее обычного.

— Угу, — бурчала Аяне. — Только у нормальных людей так не заживает. Нормальные — неделями лежат и стонут. А он уже ходит.

Йо не улыбался. Не хмурился. Не удивлялся, когда Ханна вдруг вкладывала ему в руку ягоду или орех. Казалось, он вообще ничего не чувствует.

Но иногда… Он выходил за порог и садился на пень у дома. Словно смотрел через повязку в сторону леса — туда, откуда, видимо, пришёл. Изредка брови его чуть сдвигались, а губы сжимались. Как будто в голове у него шёл важный разговор. Девочки привыкли к нему, а он, казалось, привык к ним.

Так прошла неделя. А потом одной ночью Ханна проснулась от странного ощущения: слишком светло.

— Что, уже утро? — сонно пробормотала она, потирая глаза.

Вышла на улицу и замерла. Рядом стояли Лин и Аяне — бледные, застывшие, будто вырезанные изо льда. Их взгляды были прикованы к горизонту. Впереди поднималось зарево — горела деревня.

— Пожар, — прошептала Лин.

— Всё сгорит, — добавила Аяне. — Дотла.

Ханна сглотнула. Вспомнила площадь, маленькие домики с соломенными крышами, детей, толпящихся у лотка с пирожками.

— Там же… люди?

Девочки ничего ей не ответили. А пожар всё полыхал.

Йо стоял на пороге хижины. Отблески пламени плясали на его лице. Он смотрел на огонь, не видя, но чувствуя его. Потом медленно поднёс руку к поясу — туда, где висел меч, — и коснулся рукояти. И впервые за неделю тяжело вздохнул. Как будто понял: спокойствие кончилось.

— Надо уходить. — Аяне резко тряхнула головой и пошла к дому. — Быстро соберём вещи и пойдём в лес.

— Надо помочь жителям! — вырвалось у Ханны. Голос её дрожал.

— И как ты собираешься это сделать? — Аяне разозлилась. — У нас нет столько воды, чтобы потушить пожар. Да пока мы туда дойдём, там будет нечего спасать!

Ханна всхлипнула и уткнулась лицом в ладони. Лин мгновенно обняла её и прижала к себе.

— Ты очень храбрая и добрая, — тихо сказала она. — Но сейчас Аяне права. К тому же, возможно, никто из жителей не пострадал. А дома они отстроят заново.

— Почему там вообще начался пожар? — прошептала Ханна, не поднимая головы.

— Сейчас очень жарко. Достаточно одной маленькой искорки, чтобы всё вспыхнуло.

«Или деревню специально подожгли, — мрачно подумала Аяне. — В конце концов, сейчас идёт война и можно ждать чего угодно».

— Давайте быстрее отсюда уберёмся, а? — сказала она, уже входя в дом. — Мне неспокойно.

Ханна с Лин метнулись внутрь. Собирались быстро и молча. Время будто сжалось, каждая секунда была дорога. И вот котомки уже на плечах — тяжёлые, туго набитые. Всё готово к дальней дороге.

Вдруг раздался топот. Копыта сухо били по земле: к дому приближались всадники.

У Аяне замерло сердце. Она застыла посреди комнаты, пальцы сами сжались на рукояти ножа. По этой дороге никто не ездит верхом — только пешие ходят да крестьяне на телегах проезжают. А тут сразу несколько лошадей.

— Тук-тук! — раздался снаружи маслянистый, притворно вежливый голос. — Выходи, кто в домике живёт! А не то станешь… жаркоем.

Последние слова сопровождались мерзким хохотом. Девушки в замешательстве переглянулись.

— Считаю до трёх и поджигаю, — продолжал голос. — Раз… Два… Ого! Монашка и два пацана. Кто бы мог подумать!

Девушки медленно вышли из домика, озарённые заревом пожара. Их била мелкая дрожь. Ханна впилась пальцами в рукав Лин. Аяне стояла чуть впереди, дыша часто, как перед прыжком. Перед ними было пятеро солдат. В доспехах, запылённых и потемневших от пота. Мечи в ножнах, у одного в руке факел. Ухмылки широкие, уверенные. Взгляды оценивающие, как у охотников, обнаруживших добычу в ловушке.

Один, видимо командир, стоял чуть впереди и злобно улыбался. Это его голос они слышали.

— Что же привело горную сестру в такую глушь? — медленно, почти ласково начал он. — Ваш монастырь явно далеко отсюда.

Лин напряжённо молчала. Аяне лихорадочно думала, сжимая нож: «Что делать? Бежать? До леса тридцать шагов. За десять секунд добежим? Нет. Они нас окружили. Сволочи! Нам не прорваться».

— О! Неужели вы немая? Как жаль, ведь мои ребята очень нуждаются в отпущении грехов. Видимо, придётся вам сделать это по-другому. Так сказать… воспользоваться другими частями тела.

Солдаты грубо, бесстыдно заржали и двинулись вперёд. Двое зашли сбоку, чтобы отрезать путь к бегству. Командир уже тянул руку к Лин.

И в этот миг тьма шелохнулась. Не было слышно ни шагов, ни дыхания. Просто воздух сгустился, и перед Лин возник Йо. Он стоял так, будто всегда был там — между девочками и опасностью. С мечом в руке. Такой же прямой, как и всегда. Только лицо исказил оскал — жёсткий, безжалостный, как у зверя, вышедшего из горного ущелья, где люди не ходят уже сотни лет.

Солдаты инстинктивно остановились.

— Эй, ты, сопляк! — Голос командира сорвался в рёв. — А ну, опусти меч! А не то мы выпотрошим тебя как курицу!

Аяне моргнула. И мир сдвинулся.

Она видела: вот Йо стоит. Миг — и он уже перед командиром, в полушаге, на расстоянии удара. Второй миг — и он снова между солдатами и девочками, будто и не двигался. А пояс командира, разрубленный пополам, падает на землю вместе с мечом. Один из солдат охнул от неожиданности и выронил факел на песок.

— Да ты что, охренел, пацан?! — завопил командир, но его голос предательски дрожал, а в глазах горел страх. — Ребята! Прикончите его!

Они подались вперёд, как стая шакалов. Но Йо исчез. Снова не было слышно ни шагов, ни дыхания, только сердце Аяне гулко стучало в висках. Она смотрела, уже не моргая, как Йо движется с невероятной быстротой, словно пронизывая пространство насквозь.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ещё три пояса упали на землю. Три меча со звоном ударились о землю, подняв пыль. Четвёртый солдат успел выхватить оружие и тут же выронил его, словно обжёгся, схватившись за раненое запястье.

Тишина. Даже ветер замер.

Йо снова стоял перед девочками, продолжая угрожающе скалиться. И вдруг из его груди вырвался звук. Низкий, утробный, нечеловеческий рык — словно земля разверзлась и из глубин поднялось то, что не должно было просыпаться.

Командир отшатнулся. Один солдат сплюнул, губы его дрожали. Другой пытался негнущимися пальцами поднять упавший меч.

— Валим! — хрипло крикнул командир.

Они кинулись к лошадям. Не вскочили, а взлетели в сёдла. Лошади, чувствуя страх всадников, рванули с места, подняв столб пыли и разметав щебень.

Только тогда Йо опустил меч. Он повернулся. Лицо снова стало спокойным и бесстрастным. Спутанные пряди волос упали на чёрную повязку, и он мотнул головой, стряхивая их с лица. Как будто ничего не произошло.

Ханна смотрела на него с открытым ртом. Лин была бледна, но её рука всё ещё лежала на плече Ханны. Аяне медленно разжала пальцы. Нож упал на землю с глухим стуком. «Он вообще человек?!»

Она первая пришла в себя.

— Бежим в лес! Пока они не вернулись, — крикнула она и быстро подняла нож.

Все четверо бросились в темноту чащи. За их спинами — дом, освещённый далёким заревом. Перед ними — лес. Чёрная, дышащая стена деревьев, полная теней… и, возможно, спасения.

«Что это вообще было?» — думала Аяне, резко отводя в сторону хлеставшие по лицу ветки. Она споткнулась о кочку, едва не упала, в последний момент ухватилась за ствол. «Как он смог двигаться так быстро? После таких ран!».

Она посмотрела на Йо. Его нечеткий силуэт мелькал в темноте. Он шёл впереди, быстро, без колебаний и остановок. Ни разу не споткнулся. Ловко уворачивался от веток. Даже пригнул голову под низко нависшей сосной, будто заранее знал, где она.

Для него эта тьма не была врагом. Слепота научила его видеть иначе: слушать гул земли, чувствовать дыхание ветра в листьях, улавливать тепло тел в десяти шагах. Ночной лес не скрывал его — он принимал его. И Йо шёл быстро, ровно, уверенно, как человек, гуляющий по знакомой дороге.

Аяне едва поспевала. Сердце колотилось в висках. Мышцы ног горели. Каждый прыжок с корня на корень давался тяжело. Время от времени она оглядывалась. Лин и Ханна бежали следом: лица — как белые пятна в темноте, рты приоткрыты, грудь вздымается. Ханна — чуть впереди, Лин отстаёт, бежит всё медленнее…

И вдруг Лин остановилась. Схватилась за дерево, согнулась пополам.

— Пожалуйста… — выдохнула она голосом раненой птицы. — Давайте… передохнём. Я… так больше не могу.

Глава 5: В лесу

Она задыхалась. Пот катился по вискам, блестел даже в полумраке. Губы посинели, дыхание было прерывистым и тяжёлым.

Йо мгновенно остановился. Они как раз вышли к небольшой поляне, покрытой густым, мягким, как подстилка, мхом. Девочки рухнули на него, словно сбитые ветром листья. Аяне села, скрестив ноги, как это делают на юге. В памяти снова мелькнули солдаты, оскал Йо, послышался топот.

— Кто это были такие? — тихо спросила Ханна. Голос её дрожал.

Аяне смотрела не на неё, а на слепого мечника. Тот стоял чуть в стороне, наклонив голову, будто прислушивался к чему-то в глубине леса.

— Это были солдаты из провинции Дзантры, — мрачно сказала Аяне. — Я заметила гербы на их плащах. Мы проходили через эту провинцию… чуть больше месяца назад. И она выглядела мирной.

— Видимо, жара и засуха сделали своё дело, — добавила Лин, всё ещё тяжело дыша. — Пошли войной на соседей, чтобы отнять урожай, воду и пастбища.

Аяне кивнула, не отрывая взгляда от Йо.

— Меня сейчас интересует другой вопрос, — сказала она. Голос звучал твёрже, чем секунду назад. — Кто он такой?

Она ткнула пальцем в его сторону.

— Вы видели, с какой скоростью он двигался? И это после таких ран! В два пальца глубиной. Кость едва не проступала. А сегодня — хоть бей его палкой. Ничего. Он даже не устал!

Она замолчала. Мох под ней впитывал тепло. Ветер шелестел в кронах — лес был наполнен тревогой и звуками ночи.

— Мне нужны ответы, — сказала Аяне.

Тут Йо медленно повернул в ее сторону, но не сказал ни слова.

— Я согласна, — сказала Лин и отпила воды из фляги. — Йо, правда, расскажи нам о себе. Кто ты? Потому что я, честно говоря, ничего не понимаю. Раны на тебе зажили слишком быстро. Другому человеку нужны месяцы, чтобы оправиться. А ты… ты уже лезешь в драку.

Она сделала паузу, но не отвела взгляда.

— Я думаю, мы заслужили право знать чуть больше о тебе.

Йо молчал. На миг стало слышно, как дышит ветер в лесу. Потом он кивнул — медленно, почти неуловимо. Опустился на траву, вытянул ноги и словно приготовился ждать.

Наступила напряжённая тишина.

— Так, — сказала Аяне, чуть наклонившись вперёд. — Я так понимаю, говорить с нами ты не будешь?

Он покачал головой.

— А ты вообще умеешь говорить?

Йо кивнул.

— Ага! — вырвалось у Ханны. Глаза её возбуждённо блестели. — Значит, говорить ты умеешь. Просто не хочешь.

Он снова кивнул.

— Вот зараза! — Аяне стукнула ладонью по колену. — Что же с тобой делать?

— Подожди, — тихо сказала Ханна. Она смотрела на Йо задумчиво. — Может, мы задаём неправильные вопросы? Давай по-другому.

Она наморщила лоб, потом осторожно спросила:

— Ты… охотник на тварей из мрака?

Йо кивнул.

— О! — Ханна чуть не подпрыгнула. — Здорово, я угадала! Значит, ты убиваешь этих монстров за деньги?

Он кивнул.

— И многих из них ты убил?

Йо задумался. Потом поднял обе руки и растопырил пальцы — десять. Ещё раз — десять. Затем помедлил и поднял ещё один палец.

— Двадцать одно? — Аяне даже поперхнулась. — Ты убил двадцать одно чудовище?

Он кивнул. Тишина снова легла на поляну — тяжёлая и плотная, как зимнее одеяло.

— Когда я жила в монастыре, — тихо сказала Лин, не глядя на него, — нам рассказывали… Был человек, который тоже называл себя охотником на тварей. Убил пятерых. А потом… чудовище утащило его во мрак. Он погиб.

Она повернулась к Йо.

— А ты? Ты убил двадцать одну тварь! Как вообще такое возможно?

Вопрос повис в воздухе. И вдруг Лин спросила почти шёпотом:

— А людей… ты убивал?

Йо кивнул.

— Многих?

Он поднял два пальца.

— Ты защищался? — уточнила Лин.

Он ответил кивком.

Снова наступила тяжёлая тишина. У девочек было слишком много вопросов.

— Скажи… — Аяне наклонилась ближе, голос чуть сел. — У тебя есть цель? Куда ты идёшь?

Йо покачал головой. Потом пожал плечами, словно отвечая: нет цели, никуда не иду.

— Вот оно что… — пробормотала Лин, и в голове у неё вдруг всё сложилось: шрам на шее не от меча, а от когтя. Кожа на ладонях — грубая, как у того, кто часто сжимает рукоять. Следы трёх старых переломов на пальцах. Слишком много для одного человека за такую короткую жизнь… Если только он не ломал их снова и снова. И снова вставал.

Совсем один блуждает, убивает монстров. Зарабатывает этим на жизнь? Ей показалос, что она начила понимать, в чем дело. Его шрамы получены в бою с тварями, а быстрое заживление ран — не чудо, а скорее привычка тела, научившегося выживать вопреки всему, выстраданная необходимость. А молчит он, потому что слишком долго говорил по-другому, на языке следов, запахов, ударов и оружия.

Если всю жизнь странствовать в одиночку, если каждый день приходится выбирать между жизнью и смертью… Разум остаётся. А слова постепенно уходят. Потому что во мраке они не спасают. Только клинок. Только шаг вперёд. Только дыхание — ровное, глубокое, даже когда всё внутри кричит.

Вдруг Ханна посмотрела на Йо и просто, по-детски спросила:

— А мы тебе нравимся?

Йо замер. Было видно, что этот вопрос застал его врасплох. А потом еле заметно кивнул.

— Ты поэтому за нас заступился?

Он снова кивнул, но уже увереннее.

— Ты заступился… Это была твоя благодарность за то, что Лин тебя вылечила, да?

Йо энергично закивал.

— Ханна, ладно, успокойся, — сказала Аяне. Казалось, она была смущена. — Ясное дело, что если бы мы ему не нравились, он бы, наверное, с нами сейчас не сидел.

«Хотя кто его знает? — подумала она. — Может, он вообще не человек. Одна из тех тварей из мрака. И сейчас заманивает нас в ловушку?» Но тут же отмахнулась от этой мысли. Нет, не стал бы. Он мог прикончить солдат или просто уйти. А он остался.

Ханна задумалась. Она водила пальцами по краю протеза, словно проверяя, на месте ли он.

— Мне кажется, будет справедливо, если мы тоже расскажем о себе. Раз уж ты с нами.

— Я вообще не собиралась о себе ничего рассказывать! — вырвалось у Аяне резко, почти испуганно.

— Ой, да ладно тебе! — Ханна усмехнулась. — Ты что, думаешь, он кому-то расскажет? Он рта не раскрыл за всё время, что мы его знаем. Я думаю, мы можем с ним немножко поделиться.

Она глубоко вдохнула и начала.

— Как ты знаешь, меня зовут Ханна. Я — дочка крестьянина. Когда я была маленькой… на нас напало чудище из мрака. Оно убило мою маму. А мне поранило руку. Мой папа… он очень храбрый. Отогнал тварь горящим факелом. Чуть не поджёг её! Она убежала… трусливо, хвост поджав. Маму мы похоронили. А руку… пришлось отрезать. Папа сам сделал этот протез. — Она подняла руку, повертела кистью. — И я считаю, он очень красивый и удобный.

Голос чуть дрогнул, но она не остановилась.

— Потом нашу деревню сожгли. Папу забрали на войну. Я попала в приют. Но мне там не нравилось, поэтому я сбежала, чтобы найти отца. С тех пор странствую. Я уверена, он жив. Где-то ждёт меня. И когда я его найду… мы снова будем вместе. И будем жить счастливо.

Она замолчала — маленькая, рыжая, с протезом вместо левой руки, обычная девочка с не по-детски взрослыми глазами.

Лин тихо вздохнула.

— Ты, наверное, слышал, что меня назвали монахиней. Это правда, я ношу одежду горных сестёр. Но монахиней я не стала. Вернее… меня не успели посвятить.

Она говорила тихо, почти без выражения, как будто читала летопись, а не рассказывала про свою жизнь.

— Моё полное имя — Айлин Карантель. Мои родители — знатные люди. Отец тяжело болел. Он призвал настоятельницу горного монастыря, чтобы она его вылечила. В уплату… родители отдали меня настоятельнице.

Она надолго замолчала. В этой паузе было всё: предательство, грусть, бессилие.

— Меня воспитывали вместе с другими послушницами. Нас готовили к посвящению. Я думала — это судьба, и я навсегда останусь в стенах горной обители. Но в день обряда… выяснилось: настоятельница не служит богине милосердия. Она поклоняется чудовищу. И меня хотели скормить ему.

Голос не дрогнул. Но кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.

— Я сбежала. Монастырь сгорел. Настоятельница, кажется, погибла. С тех пор я тоже странствую. Встретила её, — она кивнула на Ханну. — Теперь мы вместе.

Она снова отпила из фляги.

— Я хочу дойти до моря. Говорят, где-то на побережье — владения моих родителей. Хочу отыскать их. Может, они ещё живы, может, обрадуются мне. А может…

Голос её оборвался, и она так и не закончила фразу.

Йо сидел неподвижно. Но Аяне вдруг заметила: его пальцы, те самые, которыми он только что показал «двадцать один», теперь разжались и легли на землю. Просто касались почвы. Он не сказал ни слова. Но впервые прислушивался не к возможным угрозам, а к ним. Ко всем троим.

— Аяне, а ты расскажешь о себе? — спросила Ханна, ткнув её локтем.

Аяне нехотя начала:

— Я прибыла сюда из пустынных земель, тех, что лежат за морем на юге. Со мной был отец и его соратники. Он хотел начать здесь новую жизнь. Мы привезли товары с родины, хотели торговать, но удача отвернулась от нас. Хозяин трактира, где мы ужинали, отравил нас и забрал весь груз. Папа и его люди погибли. Я лишь чудом выжила. Потом меня… продали на невольничьем рынке.

Она говорила с горечью и гневом, то и дело втыкая нож в землю.

— Четыре года я прослужила одному знатному вельможе. Потом подвернулся удобный случай, и я сбежала. Бродяжничала… и наткнулась на мрак. Даже не знала, что на свете существуют такие твари. Мне удалось её ранить. Но и я пострадала.

Она коснулась плеча — того самого, где тянулся шрам.

— Если бы Лин не нашла меня тогда… я бы так и сгнила в придорожной канаве. Но она выходила меня. Вот. Теперь я здесь. Я тоже хочу дойти до побережья. Найти портовый город, сесть на корабль и уплыть обратно, в свои края. Может, там остались хоть какие-то родные… Хотя вряд ли.

— А мне всегда хотелось посмотреть на море, — сказала Ханна. — Поэтому я и иду с девчонками. Ну и… вдруг по дороге мне встретится отец. В общем, море — это хорошо. А ты бывал на море?

Йо покачал головой.

— Ну так пойдём с нами! Будем путешествовать вчетвером! Ты будешь убивать монстров, Аяне — охотиться, Лин — лечить нас, если заболеем. За охоту на тварей тебе будут платить хорошие деньги! Так мы гораздо быстрее и с большим удобством доберёмся до моря. Правда же?

— Ханна, — Аяне закатила глаза. — Опять ты воздушные замки строишь. Это… вообще нереально.

— Ну почему? Если он пойдёт с нами, всё так и будет! Правда?

— Он ещё не согласился…

— Так, может, согласится? Йо, что скажешь? Хочешь с нами путешествовать? — Ханна с надеждой посмотрела на него.

Йо молчал. Девочки тоже замолчали, с тревогой глядя на него. Наконец он медленно кивнул.

— Проклятье! — Аяне сплюнула. — Моё мнение здесь вообще никого не интересует!

— А ты что, против, чтобы он с нами шёл? — удивилась Ханна.

— Я… я хочу уметь защищать своих сестёр сама! — выпалила Аяне, но тут же поникла и добавила тише: — А я… не могу.

А потом она решительно тряхнула головой:

— Пусть идёт с нами, но при одном условии: я хочу, чтобы он обучил меня фехтованию. Хочу владеть мечом, как он, или лучше!

В этот миг Йо повернул к ней голову и улыбнулся. Не оскалился, как тогда солдатам, а именно улыбнулся: уголки губ дрогнули, смягчив жёсткое лицо. Он протянул руку ладонью вверх, словно предлагая Аяне скрепить их договор рукопожатием.

Девушка замерла, потом нерешительно положила свою руку в его мозолистую, крепкую ладонь. Он не стал стискивать её, лишь на мгновение сомкнул пальцы и отпустил.

— Ну что ж… — тихо сказала Лин, и в её голосе прозвучало облегчение. — Значит, договорились.

— Йо, а ты умеешь улыбаться! — хихикнула Ханна.

Но он уже снова был серьёзен и бесстрастен, будто ничего и не было.

— Давайте поспим, — предложила Лин. — Я правда совсем выбилась из сил. Пока ещё есть время до рассвета, можем немного вздремнуть.

Они проснулись от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь густую листву и игравших золотистыми бликами на их лицах. Поднялись нехотя, отряхивая с одежды приставшие травинки и мох, и двинулись дальше. В животах урчало, ноги ещё ныли после вчерашней беготни, но дневной лес казался уже не угрюмым убежищем, а союзником. Кроны деревьев защищали от удушающего летнего зноя, птичий щебет звенел в ветвях. Воздух пах смолой и сырой землёй, был на удивление прохладен. Идти стало легче, почти приятно.

Вскоре тропа вывела их к небольшому лесному озеру. Вода застыла, словно отполированное тёмное стекло, отражая небо и склонившиеся ветви.

Ханна сразу же подбежала к самой кромке и окунула в воду руку.

— М-м-м… — Она с наслаждением закрыла глаза. — Тёплая, как парное молочко! Давайте окунёмся!

Не успели девочки ответить, как Йо решительно направился к берегу, на ходу стаскивая с себя потёртую куртку и рубаху.

— Йо! — с досадой крикнула Аяне, торопливо разворачиваясь к нему спиной. — Нельзя же так сразу раздеваться! Не мог подождать, пока мы отвернёмся?

Тут Лин, не говоря ни слова, подхватила обеих под руки и потащила в густые заросли орешника поодаль. Нарвав спелых орехов, они устроились там в тени, дав Йо искупаться первым.

— Неужели он не понимает, когда можно снимать штаны, а когда нет? — сказала Ханна, старательно раскалывая скорлупу округлым камнем.

— Он слепой, — задумчиво ответила Аяне. — Думаю, он просто не осознаёт, что нагота может кого-то смущать. Одежду носит, чтобы не мёрзнуть и не ободрать кожу… а не из стыда.

— Но он же жил среди людей! Должен понимать, что не стоит раздеваться при девочках, — не унималась Ханна.

— Не уверена, что он жил именно среди людей, — пробормотала Аяне себе под нос.

— Девочки! — не выдержала наконец Лин. — Хватит. Он всё слышит.

Они стали молча есть орехи.

Когда они вернулись к озеру, Йо был уже одет и рыбачил: стоя по пояс в воде, хватал рыбу голыми руками и выбрасывал на берег, где она трепыхалась. Ханна открыла рот от удивления, Аяне закатила глаза, а Лин подбежала и стала быстро складывать улов в котелок.

— Ну вот, будет супчик, — обрадовалась Лин. — Но сначала мыться. Йо, уступи нам место.

Йо вышел из воды, отряхнулся по-собачьи, подошёл к Аяне и поманил её за собой.

— Чё те надо? — Девочка возмущённо упёрла руки в бока.

Йо коснулся меча.

— Тренировка? Уже? Ладно, пошли, потом помоюсь.

Всё оказалось не так, как предполагала Аяне. Во-первых, вся тренировка проходила в полном молчании. Хоть она и жаловалась раньше на вечную болтовню Ханны, даже ей оказалось невмоготу провести несколько часов в гробовой тишине. Во-вторых, Йо заставлял её бесконечно повторять одно и то же движение. Сначала он дважды показал его, потом вложил ей в руку ветку, поставил в стойку и дал понять, что нужно двигаться так же. И это продолжалось вечность! Йо лишь изредка подходил, поправлял хват или наклон тела, а потом снова отступал в тень, становясь немой и неподвижной частью пейзажа.

«Как он вообще понимает, что я всё делаю правильно? Он же ничего не видит», — сердилась Аяне, обливаясь потом. Плечи горели огнём, колени дрожали от напряжения. Но она, сжав зубы до хруста, терпела. Это ради сестёр, ради памяти об отце. Она должна стать сильнее!

Солнце стояло уже высоко, когда Йо вдруг замер, развернулся и безмолвно пошёл прочь. Аяне, едва волоча ноги, поплелась следом. Они вышли к озеру, где девочки уже развели костёр и варили похлёбку.