Kitabı oxu: «ИДТИ РЯДОМ: Как быть родителем в мире, которого никогда раньше не существовало. Метод NOGERA.»

Часть первая.Почему сегодня быть родителем так трудно

Глава 1. Вас не готовили к такому родительству

Давайте я начну эту книгу не с ребёнка, а с вас. Потому что обычно бывает наоборот: открываешь книгу по воспитанию и сразу попадаешь в перечень того, что ты делаешь не так. И с первой же страницы начинаешь чувствовать свою вину, а вы, я почти уверена, и без меня живёте с этим тихим фоновым чувством. Оно сопровождает современного родителя так же привычно, как недосып.

Современные родители живут с ощущением, что делают недостаточно, даже когда отдают детям почти всё. Поэтому быть родителем сегодня действительно так тяжело. Тяжелее, чем было нашим мамам, хотя у них не было ни памперсов, ни посудомоечных машин, ни интернета с ответом на любой вопрос. И если мы этого не признаём, если делаем вид, что всё в порядке, и стараемся ещё больше, мы делаем себе только хуже. А заодно, как ни странно, и ребёнку.

Вы наверняка знаете этот вечер наизусть. Вы просите убрать игрушки. Первый раз — спокойно, второй — уже с нажимом, третий — сквозь зубы. Ребёнок, не отрываясь от экрана, лениво роняет своё «сейчас», а у вас внутри начинает закипать то самое, до боли знакомое раздражение. Вы повышаете голос. Потом кричите. Потом игрушки кое-как собраны, ребёнок обижен, а вы стоите на кухне с тяжёлым осадком и думаете: ну вот, опять. А вечером, уложив его, берёте очередную книгу от психолога — может, там объяснят, что же я делаю не так.

Но эта ситуация не про вашу несдержанность и не про его упрямство. Это про то, что у вас обоих к этому моменту просто кончился ресурс. У него незрелая нервная система, которая ещё не умеет переключаться по требованию. У вас — день, которого хватило бы на троих. Очень часто это не конфликт родителя и ребёнка. Это встреча двух истощённых нервных систем. И никакая техника тут не сработает, пока мы не вернём в эту картину самого взрослого, с его усталостью и его правом на неё. К этому, по сути, и ведёт система NOGERA — к тому, как перестроить такие вечера, чтобы они перестали быть полем боя. А чтобы понять, как туда прийти, давайте сначала разберёмся, почему мы вообще в этой точке оказались.

Когда советы перестают помогать

Тут стоит ненадолго отвлечься и посмотреть шире, потому что дело не только в этой ситуации.

Нашим родителям было в каком-то смысле проще. Не легче в быту, а проще ментально. У них был один источник информации о том, как воспитывать ребёнка — они опирались на то, как делали до них. И некоторые делали так же, как мама, а кто-то старался не повторять ошибок, которые совершили их родители. Наши родители воспитывали детей в мире, который понимали. Мы воспитываем детей для мира, которого сами никогда не видели.

У современных родителей тысяча источников: книги, которые спорят друг с другом, психологи, у которых разные школы, родственники со своим «а вот мы вообще без этого выросли» и телефон, в котором кто-то прямо сейчас растит детей лучше вас и фотографирует это в хорошем свете.

Казалось бы, столько знаний — должно стать спокойнее. А стало тревожнее. Потому что знание, у которого нет внутренней опоры, не успокаивает, а нервирует. Вы прочитали, что кричать нельзя, — и теперь, сорвавшись, виноваты вдвойне. Вы прочитали, что надо развивать, — и записали на четыре кружка, и возите, а уверенности так и не прибавилось. Мы превратили детство в проект, который боимся провалить.

И это уже не только моё наблюдение из практики. В 2024 году главный врач США (Surgeon General) Вивек Мурти (Vivek Murthy) выпустил официальное заявление и подробный доклад под названием «Parents Under Pressure: The U.S. Surgeon General’s Advisory on the Mental Health and Well-Being of Parents» (Родители под давлением), в котором назвал родительский стресс не частной трудностью отдельных семей, а проблемой, которой должно заниматься общество. Почти половина опрошенных родителей описала своё обычное состояние как полное истощение. Так что перестаньте считать своё изнеможение личной слабостью. Это то, что происходит сейчас со многими, очень со многими семьями.

А дальше — то, что очень грустно осознавать. Дети очень тонко считывают наше состояние — каким голосом мы говорим, как быстро вспыхиваем, как реагируем на них. И когда взрослый рядом месяцами живёт на пределе, ребёнок рядом с ним чувствует себя одиноким. Потому что любовь трудно услышать сквозь родительскую тревогу.

Я часто повторяю родителям одну простую мысль: нельзя налить из пустого кувшина. Поэтому забота о себе — это не про эгоизм, это первое, что вы делаете для ребёнка, хотя со стороны кажется, что вы делаете это для себя.

Хорошие родители тоже устают

Расскажу про Марину. Думаю, вы её узна́ете, потому что Марин этих много, я встречала их сотнями.

Марина — внимательная, начитанная, любящая. Книжки по детской психологии она открыла ещё до того, как сын родился. Старалась не кричать, всё объяснять, быть терпеливой, и чаще всего у неё получалось. Футбол, потому что сам захотел. Программирование, потому что время такое. Математика и рисование, потому что нужно ведь всестороннее развитие. Возила, сидела над уроками, пекла по выходным пироги.

А потом тихо для самой себя обнаружила, что больше не может. И не от дел даже, дел всегда много. А от того, что всё время старается — и всё время чувствует, что мало. Однажды она призналась мне в том, в чём родителю признаться особенно стыдно: что иногда ловит себя на одном-единственном желании — чтобы сын поскорее уснул и её хотя бы час никто не трогал. И сама же себя за это казнит.

Она, конечно же, любит сына. Но всё реже получает удовольствие от общения с ним.

— Мы же договорились: сначала математика, потом телефон. Ты меня вообще слышишь? — Слышу, слышу… — а глаз так и не поднял.

Я знаю этот диалог изнутри, у меня две дочери, теперь уже взрослые, но за годы их взросления я и сама пару раз ловила себя на таких же эмоциях. Я слушала Марину и прекрасно понимала: передо мной не плохая мама. Передо мной очень уставшая мама, которая честно пробует всё, что знает, и не понимает, почему это не работает.

И я сказала ей то, что хочу сказать и вам. Дело не в вас и не в ребёнке. Дело в том, что большинство советов по воспитанию, которыми мы пользуемся сегодня, были созданы для мира, которого уже нет.

Старая карта больше не работает

Тут мне всегда вспоминается человек, который идёт по городу со старой картой. Когда-то карта была отличной, каждый переулок на месте. Но город перестроили: появились новые районы, привычные улицы упёрлись в заборы, маршруты, которые он знал наизусть, ведут в тупик. И он начинает злиться на себя, думает, что разучился ориентироваться. А виноват не он, виновата карта, которая просто устарела.

С воспитанием сейчас похожая ситуация. Нас растили для понятного мира, где всё шло по порядку: хорошо учись, поступи в институт, получи профессию, держись за неё. Под этот мир и инструменты были соответствующие — побольше контроля, дисциплины, «сначала надо, потом хочу». Они работали, потому что дорога была одна и все примерно знали, куда она ведёт.

А нашим детям достаётся мир, в котором правила меняются быстрее, чем мы успеваем их выучить и передать. Профессии исчезают, не дождавшись, пока ребёнок на них выучится. Одной правильной дороги нет, есть куча развилок, на которых придётся выбирать самому. И получается странная вещь: мы добросовестно ведём ребёнка по знакомому нам маршруту, а идти ему предстоит там, где мы сами никогда не ходили. Впервые в истории родители не могут честно сказать детям: «Делай как я — и всё получится».

Вот почему так страшно. Мы чувствуем, что что-то не так, но не знаем, как надо.

Главная ошибка хороших родителей

Мы привыкли думать, что детям сегодня не хватает нас — нашего времени, внимания, любви. А я за двадцать лет всё чаще вижу, что многим из них достаётся перебор. Не любви, с любовью нельзя переборщить. Перебор нашего участия. Мы подсказываем, напоминаем, подстраховываем, поправляем, решаем за них раньше, чем они успели подумать сами. И делаем это как раз от любви и от страха, что иначе они не справятся.

Беда в том, что ребёнок, за которого всё время думают, так и не научается думать сам. И однажды мы с удивлением обнаруживаем рядом выросшего человека, который без нас не может сделать простейший выбор. Мы так старательно прокладывали ему путь, что не оставили возможности научиться идти самому.

От тысячи советов к шести принципам

За 20 лет наблюдений за родителями я поняла, что всё снова и снова сводится к шести простым вещам — не к ста и не к тысяче, а к шести направлениям, в которых от нас и правда что-то зависит. Со временем из них сложилась система, которую я назвала NOGERA. Это шесть направлений родительского влияния, и мне кажется, это и есть та свежая карта для современного родителя. А главный смысл в ней в общем-то простой: не тащить ребёнка за руку по своему маршруту, а научиться идти рядом так, чтобы однажды он смог пойти без нас.

Что можно попробовать на этой неделе

Сегодня вечером, когда вы в сотый раз просите убрать игрушки, попробуйте заметить не его «не хочу» и не своё раздражение, а кое-что другое — свой собственный уровень энергии. Просто честно, без выводов: сколько у меня сейчас осталось в кувшине? Пока делать с этим ничего не нужно. На этой неделе достаточно просто фиксировать.

Глава 2. Как на самом деле растёт мозг ребёнка

Вы наверняка заметили, что приставка «нейро-» в последние годы прилипает ко всему подряд. Психологи стали нейропсихологами, физкультминутки в школе превратились в нейроразминки, в магазинах продаются нейроигрушки, в телефоне вам обещают нейрохаки для воспитания. Выглядит как мода, и отчасти это так и есть. Но этот тренд возник не просто так. Современные исследования показали, что пока не понимаешь, как устроен мозг, ты не понимаешь, как работает человек.

Так вот, главное, что стоит знать про мозг, умещается в одно слово: он всё время меняется. Ребёнок не рождается с готовым мозгом, как рождается с готовыми руками и ногами. Он рождается с мозгом-заготовкой, у которой колоссальный запас возможностей, но почти ничего ещё не построено. А строится этот мозг потом, всю жизнь, из того, что с ребёнком происходит, как с ним разговаривают, как откликаются на его слёзы, что разрешают делать самому, а что торопятся сделать за него.

Поэтому, когда я говорю, что воспитание — это нейробиология, я не преувеличиваю. Это буквально так. Пока вы укладываете ребёнка, отвечаете на сотый вопрос, реагируете на разбитую чашку, у него прямо в эту минуту, у вас на глазах, формируется мозг. Тот самый, с которым он потом будет жить.

Когда я это по-настоящему поняла, у меня поменялся взгляд на множество мелочей. Раньше я видела просто: ребёнок возится со шнурками, ребёнок спорит, ребёнок в сотый раз пробует и роняет. А теперь вижу за этим работу мозга, в которой прокладываются связи, остающиеся с ним надолго.

Принцип Хебба

Есть один принцип, который сформулировал нейробиолог Дональд Хебб ещё в середине прошлого века, и с тех пор на нём держится половина науки о мозге. Звучит он так: нейроны, которые включаются вместе, связываются вместе. Если перевести с научного на человеческий: то, чем пользуешься, крепнет; то, что повторяешь, закрепляется; то, что проживаешь раз за разом, постепенно становится твоим. Именно поэтому характер ребёнка строится не из объяснений, а из повторений.

Я представляю это как тропинку в лесу. Первый раз идти по ней тяжело: трава по пояс, ветки в лицо. Но если ходить по ней снова и снова, она утаптывается, расчищается, и вот уже идёшь не задумываясь. А та дорожка, по которой давно никто не ходил, зарастает и пропадает, будто её и не было. С мозгом ровно это и происходит. То, что ребёнок делает часто, превращается в удобную, наезженную тропу. То, чего он не делает, не появляется само по себе, сколько ему об этом ни рассказывай.

Вот почему развитие — это не про объём вложенных в ребёнка знаний. Это про то, что он проживает своей головой. Когда ребёнок сам берётся за дело, ошибается, ищет, как быть, и пробует заново, у него в мозге протаптываются именно те тропинки, которые потом понадобятся во взрослой жизни: упорство, понимание причины и следствия, ответственность, гибкость и так далее.

А теперь представьте, что в этих самых ситуациях за ребёнка всё время кто-то всё делает. Подсказывает раньше, чем он успел подумать, напоминает, подстраховывает, решает. Ребёнок при этом вовсе не ленивый и не бестолковый. Просто тропинка не протаптывается, потому что по ней ходит не он, а вы. Материала для постройки этих связей мозгу попросту не дают.

То же самое, только с другой стороны, показывает нейробиолог Брюс Перри, который десятилетиями изучает детский мозг: повторяющийся хороший опыт в безопасной обстановке — это не просто приятные воспоминания, это строительный материал для здоровых нервных систем. А молекулярный биолог Джон Медина, написавший «Правила развития мозга ребёнка», говорит совсем прямо: лучшее, что вы можете сделать для мозга своего ребёнка, — это устроить дома спокойную и предсказуемую жизнь. Мозг, находящийся в стрессе, выделяет кортизол, который буквально блокирует зоны, отвечающие за долгосрочную память и обучение. Это не умилительный совет из открытки, это чистая химия. Мозг, который сидит в постоянной тревоге, физически не может нормально развиваться: все силы уходят на то, чтобы пережить сегодняшний день, и ничего не остаётся на то, чтобы расти.

Если из этой главы вы запомните одну фразу, пусть это будет вот она: обычные, ничем не примечательные домашние будни строят мозг ребёнка сильнее, чем любые специальные развивающие занятия. Не карточки, не кружки, не методики, а то, как вы живёте вместе изо дня в день.

Два возраста, о которых стоит знать заранее

Мозг меняется всю жизнь, но есть два периода, когда он работает особенно бурно, и понимание этих двух периодов многое ставит на места.

Первый — раннее детство. По данным Гарвардского центра по развитию ребёнка, в первые годы жизни в мозге может образовываться до миллиона новых связей в секунду. Это не «милый возраст», это закладка фундамента в самом прямом смысле. Именно тогда складывается базовое ощущение, что мир безопасен, что рядом есть взрослый, на которого можно опереться, что слёзы заметят и на них откликнутся. И именно тут многих родителей накрывает азарт раннего развития. Карточки с буквами, счёт до 100, чтение в три года, и всё это с огромной любовью и искренним желанием дать лучший старт. Я хорошо знаю этот азарт, я сама через него прошла.

Помню маму, которая пришла к нам в детский центр совершенно расстроенная. Её четырёхлетний сын ещё весной знал весь алфавит и считал до двадцати, а за лето половину забыл. Она была уверена, что это всё из-за того, что он мало занимался летом. А произошло ровно то, о чём говорит наука про тропинки. Мозг маленького ребёнка действительно как губка, он впитывает всё мгновенно. Но то, что не используется в настоящей жизни, уходит так же быстро, как пришло. Ребёнок, которого выучили читать в три года, но которому чтение не нужно в быту, через пару месяцев теряет навык или сохраняет его как пустую механику без смысла и удовольствия.

Поэтому в раннем возрасте куда важнее не то, знает ли ребёнок буквы, а то, умеет ли он играть, справляется ли с маленькими неудачами, спокойно ли ему рядом с вами. Вот фундамент, на который потом легко лягут и буквы, и цифры, и что угодно ещё. Мозг, который научился учиться, осилит любую программу. А мозг, в который рано напихали знаний, нередко оказывается хрупким там, где нужно не повторить заученное, а придумать своё.

Я часто повторяю родителям, которые требуют научить трёхлетку читать: «Почти все взрослые в мире умеют читать. Но далеко не все из них любят это делать». Наша задача — не натаскать на навык, который ребёнку пока негде применить, а сохранить его познавательный интерес. Дайте ему время на игру, исследование и творчество — это и есть лучшая подготовка к школе.

Второй период — подростковый, и про него родителей почему-то не предупреждают, хотя стоило бы. Если в раннем детстве мозг жадно наращивал связи, то в подростковом возрасте он берётся за обратную работу — устраивает генеральную уборку. Смотрит на всё накопленное и решает, что оставить, а что выбросить. То, чем подросток активно пользуется, укрепляется. То, что годами лежало без дела, тихо исчезает. Система очень разумная: мозг избавляется от лишнего, чтобы стать быстрее и точнее, и буквально затачивает себя под ту жизнь, которую подросток ведёт.

И вот тут кроется самое важное. Если в жизни подростка нет опыта собственных решений, мозг не считает нужным укреплять способность решать. Если он ни разу не столкнулся с последствиями своего выбора, не крепнет и умение за себя отвечать. Если рядом всегда был взрослый, который разруливал любую трудность, мозг просто не помечает эти навыки как важные и спокойно отправляет их в утиль.

Я встречала подростков, которые решали сложные уравнения, но не могли самостоятельно записаться к врачу или позвонить по важному вопросу. Не потому что глупые, а потому что нужные тропинки в их мозге так и не протоптались: всё всегда делали за них или вместо них.

Из всего этого следует одна простая вещь, ради которой я и затеяла весь этот разговор про мозг. Развитие нельзя выдать ребёнку на руки, как выдают набор знаний. Его можно только прожить — и прожить он должен сам: своими ошибками, своими решениями, своими маленькими и большими «я смог».

Но это не значит, что от нас ничего не зависит. Мы можем позаботиться, чтобы каждый день рядом было из чего его строить: безопасность, тёплый отклик, право пробовать и ошибаться, живой опыт вместо вечных подсказок. Не вести за руку по проложенному маршруту, а идти рядом, пока он прокладывает свой. Это и есть система NOGERA.

Что можно попробовать на этой неделе

Заметить: где проходит граница между «не хочет» и «пока не может». Их легко спутать, а ребёнку они переживаются совсем по-разному.

И один маленький опыт: в ближайший раз, когда он сорвётся — у кассы, перед сном, на ровном месте, — попробуйте про себя сказать не «опять капризничает», а «перегрузилась нервная система». Ничего в эту минуту не объясняйте и не воспитывайте. Просто будьте рядом и переждите волну вместе. Одного такого раза хватает, чтобы почувствовать разницу.

Глава 3. Что на самом деле определяет развитие ребёнка

Рано или поздно почти каждый родитель задаёт себе один и тот же вопрос: а что вообще зависит от меня? Что в ребёнке уже заложено с рождения, а за что на самом деле отвечаем мы как родители?

Тут обычно люди расходятся по двум лагерям. Одни уверены, что всё решают гены: «весь в отца, тот тоже книгу в руки не берёт». Другие, наоборот, взваливают всё на себя и при каждой трудности ребёнка кидаются искать, где же они недоглядели. Я понимаю и тех и других. Однако ошибочно полагать, что на личность ребёнка влияет только один фактор.

Дети правда приходят в мир очень разными. Один вздрагивает от любого громкого звука, другому хоть из пушки пали. Один включается в новое с ходу, другому нужно время, чтобы раскачаться. Одному подавай порядок и предсказуемость, а другой прекрасно себя чувствует в хаосе. Всё это не капризы и не «трудный характер», а тот стартовый набор, с которым ребёнок родился, и тут гены действительно много значат.

Но вот что важно понять про эти гены. Они задают не готовый результат, а размах возможностей, коридор, внутри которого всё может сложиться очень по-разному. Я люблю сравнивать это с семенем. В жёлуде уже зашит дуб, берёзы из него не выйдет при всём желании. А вот станет ли он могучим деревом или хилым прутиком, от самого жёлудя не зависит — это решают почва, вода, свет и тот, кто за ним приглядывает. Гены — это семя. Всё остальное — условия, в которых оно растёт.

И ни одно из этих условий не работает в одиночку. Современная наука сходится на том, что ребёнка лепит постоянная игра трёх вещей: генов, среды и мышления. Причём они всё время влияют друг на друга, один фактор то усиливает, то приглушает два других. О генах мы уже сказали, они нам не подвластны. А вот про среду и мышление стоит поговорить отдельно, потому что вот тут как раз и есть наша с вами территория.

Среда — самый тихий воспитатель

Среда — пожалуй, самый мощный инструмент воспитания и при этом самый недооценённый. Мы тратим уйму сил на разговоры, объяснения и требования и почти не задумываемся о том, как устроено само пространство, в котором ребёнок живёт. А оно тем временем работает с ним по нескольким направлениям сразу.

Начать с того, насколько дома спокойно. Когда обстановка предсказуемая и доброжелательная, ребёнок лучше развивается, лучше спит, меньше испытывает стресса. Когда дома то и дело вспыхивают ссоры, сыплется резкая критика, царит хаос, всё наоборот: у ребёнка подскакивает кортизол, гормон стресса, и это буквально мешает его мозгу учиться и приходить в себя.

Дальше — то, что зовёт ребёнка исследовать. Книжки на доступной полке, краски и пластилин под рукой, конструкторы, игрушки, с которыми можно играть как угодно, а не одним заданным способом, — всё это не просто обстановка, это приглашение. Правильно устроенная комната становится как бы соучастником: она сама подсказывает ребёнку, что можно сделать самому, не дожидаясь, пока взрослый разрешит. Хорошая среда делает правильный выбор самым лёгким выбором.

Тело тоже растёт через среду. Есть где ползать, карабкаться, прыгать — ребёнок увереннее в движении. Комната, заставленная мебелью или сплошь состоящая из «не трогай», наоборот, делает его осторожным и пассивным. И отдельно стоит сказать про самостоятельность, потому что среда либо помогает ребёнку справляться самому, либо вынуждает его без конца ждать взрослого. Низкие полки, понятные коробки, вешалка и ящик для игрушек на его росте — всё это потихоньку растит в нём инициативу и ощущение «я могу сам». Если же он живёт в обстановке, где не может ни до чего дотянуться и ему всё время нужна помощь родителей, вряд ли он станет самостоятельным.

А ещё дом — это речевая среда. То, сколько и как с ребёнком разговаривают, читают ли вслух, обсуждают ли за ужином прошедший день, играют ли вместе, — это не просто милые традиции. Это та среда, в которой ребёнок осваивает язык, учится вести диалог и понимает простую, но огромную вещь: его слова что-то значат.

Так что среда — это далеко не только стены и мебель. Это и то, насколько взрослый эмоционально доступен, и качество общения, и то, как в семье принято относиться к ошибкам.

Исследования Гарвардской медицинской школы прямо показывают: то, как рано и как чутко взрослый откликается на сигналы ребёнка, напрямую сказывается на развитии его мозга. Когда сигналы младенца раз за разом остаются без ответа, повышается риск сбоев сразу в нескольких системах — в том, как ребёнок справляется со стрессом, как привязывается, как осваивает речь, как учится владеть собой. Это не красивые слова, это нейробиология.

Через среду ребёнок, в сущности, узнаёт, кто он такой. Она говорит ему без единого слова, но очень внятно: твои вопросы тут ценят или они мешают; ошибаться можно или стыдно; мир стоит исследовать или лучше не высовываться.

Среда заслуживает большого отдельного разговора, и он у нас будет позже — в главе, посвящённой элементу Environment (среда), где мы по полочкам разберём, как обустроить пространство, выстроить дома правильную атмосферу и сделать так, чтобы среда воспитывала круглосуточно.

Мышление: главный усилитель потенциала

Представьте двух детей в одном классе. Способности схожие, дома примерно одинаково. Первому дают трудную задачу, и он думает: «Не получается — значит, это не моё». Второму дают ту же задачу, и он думает: «Пока не получается. Надо зайти с другой стороны». На вид просто две разные реакции. На деле — две разные жизни.

Профессор Стэнфорда Кэрол Дуэк, написавшая книгу «Гибкое сознание», доказала это в своих исследованиях: предрасположенность к успеху зависит не от уровня интеллекта и не от таланта, а от того, как человек относится к трудностям, к усилию и к собственным ошибкам.

Есть мышление, которое она называет фиксированным: это убеждение, что способности даны от природы раз и навсегда и изменить их нельзя. Раз не получилось — значит, неспособный, и пробовать дальше незачем. А есть мышление роста: вера в то, что умение можно нарастить, если приложить усилие и потерпеть, что «не вышло» означает всего лишь «пока не вышло». И разница тут не в самооценке и не в оптимизме. Разница в том, подойдёт ли ребёнок к трудности ещё раз или развернётся и уйдёт. А из тысяч таких решений складывается потом вся его дорога.

Формула развития ребёнка

Если смотреть на развитие как на единое целое, а не как на отдельные кубики, видно главное: поодиночке ни один из трёх факторов не тянет. Гены без подходящей среды — это нераскрытый потенциал, который так и пролежит без дела. Хорошая среда при мышлении «я ни на что не гожусь» — это упущенные возможности. А правильный настрой без поддержки среды — это вечная борьба на пустом баке, без сил и опоры. По-настоящему ребёнок развивается только тогда, когда все трое начинают подпирать друг друга.

Переведу это с языка схемы на язык жизни. Ребёнок рождается с каким-то своим темпераментом, чувствительностью, скоростью — это его старт, его данность. Дальше он попадает в среду: в семью, в манеру общения, в чужие ожидания, в то, дают ли ему пробовать и ошибаться. И вот если чувствительному от природы ребёнку достались поддержка и ощущение «я справлюсь», вырастает устойчивый, развивающийся человек. А если тому же самому чувствительному ребёнку достались тревожная обстановка и засевшее внутри «я недостаточно хорош», он будет обходить трудности стороной — при всём своём, никуда не девшемся, потенциале.

Почему дети из одной семьи вырастают такими разными

Любой родитель, у кого больше одного ребёнка, знает это безо всяких книг: дети из одной семьи бывают похожи друг на друга не больше, чем случайные прохожие. Мои две дочери разные во всём — в том, что их зажигает, что ими движет, как они думают и как принимают решения.

Когда-то меня это всерьёз озадачило. Вроде бы растут в одной семье, у одних родителей, в одних условиях — откуда такая разница? А потом я поняла, что в самой этой фразе и сидит ошибка.

Во-первых, гены у детей в одной семье разные, это просто факт. А во-вторых, и это куда важнее, дети в одной семье рождаются, по сути, у разных версий своих родителей. Не в смысле биологии, а в смысле того, какими эти родители были в момент рождения каждого из детей. Первый приходит в молодую семью, где ещё нет ни опыта, ни уверенности, где всё впервые и всё на нервах. Второй рождается уже у людей, которые многое прошли — и как супруги, и как мать с отцом. Вспомните себя пять или десять лет назад. Ведь почти другой человек, правда? Вот и дети наши приходят к разным взрослым, в разную атмосферу, в разный отрезок жизни семьи.

Для нас с вами из всего этого следует одна простая вещь. Гены ребёнка мы не выбираем и переделать не можем, и слава богу, не на это уходят силы. А вот среда и то, каким складывается мышление ребёнка, — это наша зона влияния. И, чего уж там, наша ответственность.

В следующей главе разберёмся, почему одни дети сами тянутся к новому, а других без скандала с места не сдвинешь. Почему один способен часами пропадать в том, что его захватило, а другой ни во что не вкладывается по-настоящему. Речь пойдёт о мотивации — и о том, как мы, желая ребёнку лучшего, чаще всего эту мотивацию сами и гасим.

Что можно попробовать на этой неделе

Заметить: что ваш ребёнок выбирает сам, когда его никто не направляет и не занимает. К чему тянется в свободные полчаса, что притягивает его взгляд. Это и есть подсказки той самой среды и того, что в вашей зоне влияния.

И один маленький опыт: выберите в доме одну мелочь, которая тихо работает против вас — телефон у кровати, фоном включённый телевизор, вечно недоступные книги на верхней полка, — и поменяйте только её. Посмотрите, что сдвинется за неделю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Природа мотивации и формирование личности

Глава 4. Природа мотивации

Мотивацию не вкладывают в ребёнка. Ему помогают её не растерять.

Скажу сразу то, с чем многим будет неуютно: большинство родителей собственными руками гасит мотивацию своих детей — каждый день и из самых лучших побуждений.

У вашего ребёнка нет проблем с мотивацией

Я постоянно слышу: «Он просто ничего не хочет». «Её ничем не заинтересуешь». «Не знаю, что делать, он ни к чему не стремится». А что, если ваш ребёнок прекрасно мотивирован — каждый день, каждый час, просто не на то, на что хотелось бы вам? Это не игра словами. Это другой взгляд на происходящее, который меняет всё.

Мотивация — это не топливо в баке, которого либо налито, либо нет. Это итог. Итог того, в каких условиях ребёнок живёт, какой опыт уже пережил и какие выводы про себя и про мир успел из этого сделать. Потому-то он и может с горящими глазами часами пропадать в одном деле и в упор не замечать другое. Это не каприз. Это разные условия и разные выводы. И как только мы это понимаем, вопрос «как заставить его захотеть» сам собой превращается в другой: что происходит там, где он не хочет, и что — там, где хочет?

Два источника желания

Желание что-то делать возникает из двух совершенно разных источников, и понимать эту разницу — едва ли не главное, что родителю стоит знать про мотивацию.

Первый источник — внешний. Ребёнок делает что-то ради оценки, похвалы, награды. Такая мотивация работает быстро, предсказуемо, с понятным результатом. Беда у неё одна — внешняя мотивация почти никогда не учит ребёнка хотеть. Она учит ребёнка ждать награду. Вот почему дети, которых годами «мотивировали» оценками и наградами, так теряются, когда рядом никто не стоит и не проверяет.

Один папа выстроил целую систему: за пятёрку — деньги, за победу на соревнованиях по плаванию — награда покрупнее. Поначалу сын старался изо всех сил. А через полгода начал торговаться — «а за четвёрку сколько?» — и перестал соглашаться на трудные заплывы, шёл только туда, где победа в кармане. Папа решил, что сын стал меркантильным. На самом деле сын просто отлично выучил правила игры, которую папа сам и придумал: берись только за то, за что точно заплатят. Папа хотел воспитать целеустремлённость. А воспитал умение делать только то, за что платят.

Если честно, давайте признаемся — каждый из нас хоть раз да пробовал подкупить собственного ребёнка. Деньги за оценки, конфета за тишину. Но это не воспитание, это маленькая рыночная сделка, которая тихо съедает мотивацию ребёнка.

Второй источник — внутренний. Он включается, когда ценным становится само занятие: ребёнку интересно, хочется разобраться, нравится сам процесс. Никаких наград снаружи тут не требуется — наградой оказываются само знание и сам процесс. В этот момент в мозге включается система удовольствия, и потому внутренняя мотивация такая живучая: её не нужно постоянно подкармливать извне. Ребёнок, у которого она есть, сам тянется к трудным задачам, спокойнее переживает ошибки, быстрее встаёт после неудачи. Его цель — не выдать результат, а понять и научиться. А такую цель у него уже никто не отнимет.

Наградой можно купить действие. Интерес купить нельзя.

Фразы, которые гасят интерес

Есть слова, которые мы говорим из лучших чувств и которыми методично задуваем внутренний огонёк. Их стоит знать хотя бы для того, чтобы ловить за руку себя. «Молодец, держи конфету за пятёрку» — и учёба превращается в работу за вознаграждение. «Вот если бы ты постарался…» — и ребёнок слышит, что он недостаточно хорош. «Посмотри, как Ваня делает, вот бы и тебе так» — и вместо собственного роста включается гонка с Ваней и тихая зависть. «Когда ты уже начнёшь стараться?» — и под сомнение ставится сама его способность прилагать усилие. «Ну и зачем ты это смотришь?» — и обесценивается то, что ему дорого. «Делай, потому что я так сказала» — и улетучивается ощущение, что он сам хозяин своих действий. «Не трогай, я быстрее сам сделаю» — и ребёнка лишают опыта «у меня получилось», а взамен он усваивает, что без взрослого лучше и не браться.

Самое коварное в этих фразах то, что они вылетают у нас сами — на бегу, в усталости, между делом, нередко теми же словами, какими когда-то говорили с нами. Мы их даже не замечаем и уж тем более не отдаём себе отчёта, как сильно они влияют на ребёнка. А он слышит каждую, и для него это не «мама устала» — для него это правда о нём самом.

Поэтому самое важное, что тут может сделать родитель, — научиться слышать собственные слова. Не вычистить их подчистую, это никому не под силу, а просто замечать, что и каким тоном ты говоришь ребёнку, и время от времени ловить себя на этом. Слова родителя весят для ребёнка несоизмеримо больше, чем нам кажется. Из них он понемногу складывает представление о себе самом. А уже из этого представления вырастают и его мотивация, и, в конечном счёте, то, насколько он будет успешен в жизни.

Два разных двигателя

Есть ещё одно различие, которое объясняет в детском поведении очень многое. Почему один с азартом берётся за трудную задачу, а другой опускает руки при первой же сложности? Почему один не боится ошибиться, а другой предпочитает вовсе не браться, лишь бы не провалиться? Это привычно списывают на характер. А стоит за этим вещь, которую психологи описали ещё в середине прошлого века.

Американские исследователи Дэвид Макклелланд и Джон Аткинсон, с которых началась теория мотивации достижения, заметили простое: в любом деле, где результат будут оценивать, человеком движет одна из двух разных сил. Одного тянет вперёд надежда на успех. Другого — страх неудачи. Это две совершенно разные пружины, и заводят они ребёнка по-разному.

Есть мотивация на успех: ребёнок нацелен на достижение, ему хочется справиться с трудным, почувствовать свой рост. Сложность для него — вызов.

А есть мотивация избегания: ребёнок действует не чтобы чего-то добиться, а чтобы не оказаться в провале. Такой берётся либо за то, что точно выйдет, либо за заведомо непосильное — чтобы неудачу можно было заранее списать. И вот что любопытно: это не просто наблюдение из практики, а ровно то, что Аткинсон раз за разом получал в экспериментах. Ребёнок, которым правит страх неудачи, выбирает крайности — гарантированно лёгкое, где невозможно оплошать, или заведомо неподъёмное, где провалиться не стыдно, ведь это и так никому не по силам. А середину, где трудно, но справиться реально, обходит стороной. И в том и в другом случае развития не происходит, потому что развитие живёт как раз посередине. Подробнее всего эту механику позже разобрал немецкий психолог Хайнц Хекхаузен; на русском о ней хорошо писала Тамара Гордеева.

Сын моей подруги на уроках никогда не тянул руку. Дома готовился добросовестно, а в классе молчал. Однажды он ответил неправильно, и это ощущение ошибки оказалось таким невыносимым, что он выбрал безопасность молчания. Он избегал не учёбы — он избегал риска снова испытать те чувства.

А другой пятиклассник делал домашнее задание только по некоторым предметам, а по остальным постоянно «забывал». Мама сперва думала, что эти предметы ему не нравятся, а потом заметила закономерность: он садится за уроки только по тем предметам, по которым его проверяют. Дело было не в лени и не в интересе. Мальчик давно усвоил простое правило: делай только тогда, когда грозит последствие. Нет угрозы — нет смысла. Этот ребёнок не ленивый. Он просто научился выживать в системе контроля.

Откуда это берётся? Почти всегда из опыта. Из ситуаций, где ошибка оборачивалась стыдом или разочарованием взрослого. С мотивацией избегания не рождаются, её приобретают, и чаще всего совсем рано. Вот почему так важно, как мы встречаем детские промахи. Когда ребёнок пролил сок и видит на вашем лице раздражение, он делает вывод не про сок. Когда принёс тройку и слышит «ну вот, я так и знала», он делает вывод не про математику. Он делает вывод про то, что бывает, когда что-то идёт не так. И постепенно этот вывод становится его стратегией на жизнь: лучше не пробовать, чем снова в это вляпаться.

Хорошая новость в том, что тип мотивации — не приговор, его можно развернуть. Но для начала надо понять, что именно его держит.

Почему контроль не работает так, как мы рассчитываем

Импульс понятный: не хочет — значит, надо подтолкнуть. Направить, проконтролировать, потребовать. И на первый взгляд срабатывает: ребёнок садится за уроки, всё делает, результат есть. Только если приглядеться, в этот момент крепнет не мотивация, а зависимость от внешнего управления, без которого он уже не может, а скоро и не захочет действовать сам.

Формула внутренней мотивации Деси—Райана

Эдвард Деси и Ричард Райан десятилетиями изучали, на чём держится внутренняя мотивация, и, по сути, вывели её формулу. Она стоит на трёх опорах, и стоит убрать любую — мотивация не возникает или гаснет даже там, где недавно горела. Опоры эти — автономия, компетентность и принадлежность. Посмотрим на каждую и заодно на то, как контроль бьёт по ней в обычной жизни.

Первая опора — автономия, ощущение «я сам выбираю, что делаю». Есть оно — есть и внутренняя включённость. Нет — включённость исчезает. Даже когда ребёнок под управлением делает всё правильно, он не чувствует это своим, а в какой-то момент перестаёт хотеть это делать вовсе.

Была у меня знакомая семья, где мама каждый вечер расписывала дочери дела на завтра, и дочь всё выполняла. А уехала мама на неделю в командировку — и девочка не сделала ничего. Не потому что не умела. Потому что саму себя организовывать ей раньше не приходилось, такого опыта у неё не было.

«Но я же просто помогаю ему собраться», — говорят мне родители, и намерение и правда доброе. Вот только ребёнок считывает совсем другое: без меня ты не справишься. И со временем начинает в это верить. Самостоятельность нельзя объяснить ребёнку. Её можно только натренировать.

Тут же стоит сказать про ожидания, потому что именно на них многие незаметно подрывают автономию, желая ребёнку лучшего. Умеренные ожидания, которые оставляют ребёнку простор, мотивацию поднимают. Завышенные и контролирующие — глушат и вдобавок держат ребёнка в хроническом стрессе. И важно не только то, чего мы ждём, но и как мы это подаём. Когда родитель верит и не давит — это одно. Когда давит или машет рукой — другое. Сами по себе ожидания не вредны. Вредны те, что превращаются в давление и отнимают у ребёнка чувство, что его жизнь принадлежит ему.

Вторая опора — компетентность, ощущение «у меня получается». Не про лёгкость, а про переживание собственного роста: справился, продвинулся, сегодня лучше, чем вчера. Отсюда и желание продолжать. А если вместо этого — постоянная критика, сравнение и планка, до которой не допрыгнуть, складывается обратное: «я не тяну». И включается тихое упрямое избегание, которое родители принимают за лень.

Соседский мальчишка обожал футбол, гонял мяч во дворе часами. Отдали в секцию — сначала счастлив. Но папа стоял у поля на каждой тренировке и потом в машине разбирал ошибки: тут надо было пасовать, тут замешкался, тут сыграл слабо. Через два месяца сын сказал, что больше не пойдёт. «Он же любил!» Любил — пока это было его, пока он сам себя оценивал. Как только главным голосом стал папин разбор, удовольствие кончилось. Дети редко бросают то, что любят. Чаще они бросают то, что перестало принадлежать им.

Третья опора — принадлежность, ощущение «я не один, меня поддерживают». Ребёнку нужно чувствовать принятие и живую связь со взрослым. А если общение свелось к контролю и оценке — «сделал? не сделал? почему так плохо?» — связь истончается, и мотивация вместе с ней, потому что учиться и расти безопаснее всего рядом с тем, кто тебя принимает.

Помните Марину из первой главы? Через пару лет мы разговорились снова — уже с новой бедой: не может достучаться до сына. Закрылся, отвечает односложно. «Были такими близкими, а теперь как чужие». Я спросила, о чём они разговаривают дома. Она задумалась: «Спрашиваю про оценки, про домашку, напоминаю про секцию». И всё. Каждый разговор — проверка. Сын закрылся не от мамы. Он закрылся от проверок. Просто мама и проверки стали для него одним и тем же.

Если вы сейчас узнали в Марине себя — свой вечер, свой голос, своё бесконечное «уроки сделал?», — не корите себя. Попробуйте на этой неделе одно. Один разговор в день, в котором не будет ни одной проверки. Не «что получил?», а «что сегодня было самое смешное?». Первые дни, скорее всего, в ответ прилетит «ничего». Это нормально. Перемену вы заметите не в первый вечер, а чуть позже — когда проверки перестанут быть единственным, с чем вы к нему приходите.

Парадокс, в который трудно поверить

И вот вещь совсем неочевидная: чем усерднее мы мотивируем ребёнка снаружи — наградами, оценками, похвалой, — тем меньше у него остаётся мотивации внутренней. Это не теория, у этого эффекта есть имя и десятилетия исследований за спиной.

Представьте ребёнка, который любит рисовать просто так, может просидеть за этим час и два. И вот взрослый решает это поощрить: «за каждый рисунок — наклейка», «рисуй аккуратно, похвалю». Сперва ребёнок рисует ещё охотнее. А потом происходит сдвиг: раньше он рисовал, потому что интересно, теперь — чтобы получить наклейку. И как только наклейки заканчиваются или приедаются, гаснет и интерес к рисованию. То, что было радостью, стало работой.

В психологии это называется эффектом сверхоправдания (overjustification effect). Звучит мудрёно, а смысл простой: когда у занятия, которое и так было в радость, появляется внешняя награда, мозг как будто заново объясняет себе, зачем он это делает. Раньше ответ был «потому что интересно». Теперь — «потому что за это дают». И стоит награде исчезнуть, как вместе с ней пропадает и повод. Внешняя мотивация вытесняет внутреннюю не разом, а тихо и неуклонно.

Самое главное про мотивацию

Если собрать всю эту главу в одну мысль, выйдет вот что. Мотивацию не нужно создавать. Её нужно не разрушить. Каждый ребёнок приходит в мир любопытным и готовым исследовать — это его заводская настройка, его обычное состояние. И задача взрослого не в том, чтобы «заставить хотеть», а в том, чтобы сберечь это состояние и не гасить там, где оно ещё горит.

Вот почему и вопрос звучит иначе. Не «как мне его замотивировать», а «что именно сбивает его собственную мотивацию». С этим вопросом и стоит жить дальше. А в следующей главе мы разберём пять ключевых качеств личности, которые формируют характер ребенка.

Глава 5. Формирование личности и ключевых качеств

Действуя, человек не просто проявляет себя — он себя формирует.

Когда родители говорят о характере ребёнка, это почти всегда звучит как приговор чему-то уже готовому. «Он у нас упрямый». «Она безответственная». Но если на секунду остановиться и прислушаться, возникает простой вопрос: а откуда вообще взялось это описание, кто и когда его вынес?

Личность складывается медленно, из тысяч мелких повторяющихся действий, реакций и выборов, из того, как ребёнок привыкает справляться с трудным и как привыкает думать о себе и о других. Поэтому считать характер чем-то застывшим — всё равно что принять фотографию реки за саму реку.

Наш психолог Сергей Рубинштейн описывал это так: сначала внутренние установки человека влияют на то, как он поступает, потом этот способ поведения повторяется, а повторяясь, понемногу оседает в характере. Получается, что, действуя, человек не просто показывает, какой он есть, — он этим самым действием себя и лепит. Для родителя здесь меняется вся оптика: если характер растёт из поступков, то наша работа не в том, чтобы объяснять ребёнку, каким следует быть, а в том, чтобы устроить ему такую жизнь, в которой он снова и снова поступает определённым образом и постепенно становится тем, кто так поступает уже сам.

Почему объяснений всегда мало

Стоит посмотреть на любую привычку, и становится видно, что она не заводится с первого раза. Человек не делается дисциплинированным оттого, что однажды рано встал, и терпеливым оттого, что один раз сумел дождаться. Привычка включается лишь тогда, когда действие повторяется много раз и каждый раз чем-то подкрепляется, изнутри или снаружи. С детьми ровно то же самое: ребёнок попадает в ситуацию, поступает в ней каким-то образом, этот способ замечают и поддерживают, он повторяется снова и снова, и в какой-то момент мозг начинает считать его привычной, удобной дорогой, которая со временем превращается просто в часть характера.

И вот здесь многие родители спотыкаются об одну неприятную правду: знать, как правильно, и поступать правильно — это совершенно разные вещи. В медицине давно описан тяжёлый факт: люди, перенёсшие операцию на сердце, прекрасно понимают, что им жизненно необходимо изменить образ жизни, и всё равно ничего не меняют, пока к делу не подключается что-то помимо знания — поддержка близких, новый образ самого себя, ощущение смысла. Одного рассудочного «я понимаю, что так надо» почти никогда не хватает, чтобы человек начал жить иначе.

В воспитании это вылезает на каждом шагу. Мы переоцениваем объяснение и недооцениваем повторение, нам кажется, что раз уж мы растолковали ребёнку, почему важно держать слово и беречь других, он теперь должен начать так и жить. А между пониманием и устойчивым поведением лежит длинный мост из множества прожитых действий, и через этот мост нельзя перепрыгнуть одним, даже самым правильным, разговором.

Помню маму, которая пришла к нам в центр совсем растерянной: «Я ему всё объяснила — и про ответственность, и про уважение, и про то, как важно держать слово. Кивает, соглашается. А потом делает ровно то же самое». Я спросила её, сколько раз он это реально проживал сам — не выслушивал объяснение, а именно делал. Она задумалась и поняла, что разговоров было очень много, а собственных его действий почти не было.

Отсюда выходит совсем практический вывод: задумав вырастить в ребёнке какое-то качество, держать в голове нужно не столько его важность, сколько те маленькие повторяемые действия, которые за ним стоят. Любознательность — это привычка задавать вопросы и докапываться. Ответственность — привычка соотносить свой выбор с тем, что из него вышло. Упорство — повторяющаяся готовность не бросить на середине. А эмпатия — привычка замечать другого человека и что-то с этим делать. Любознательность, ответственность, упорство, адаптивность и эмпатия — это не черты характера, а привычки, которые можно выращивать.