Kitabı oxu: «Тура, или Я, Сонька, Алик и остальные»

© Издательство «Перо», 2021

© Кузьмина Н.П., коллаж и его фото на 1-й странице обложки, 2021

© Осепян Л.О., оформление обложки, 2021

От автора

Эту книгу можно назвать сборником рассказов, но можно назвать и романом, если предположить, что время способно идти не только вперед, но и назад, стоять на месте, претерпевать разрывы и совмещать реальный мир с миром фантазий.

Мне показалось удобным представить прошлое и настоящее в виде спектра мгновений, которые остро переживаются, прежде всего, главной героиней.

Очень короткие формы некоторых рассказов должны помочь сфокусировать зрение читателя на быстро бегущем времени, которое и определяет во многом мысли и поступки героев.

В общей теории относительности нет единого абсолютного времени; каждый индивидуум имеет свой собственный масштаб времени, зависящий от того, где этот индивидуум находится и как он движется.

Уильям Хокинг

Не исключено, что наш разум есть не просто элемент в игре так называемых «объектов» классической структуры, а скорее представляет собой качество, сущность которого коренится в необычных и удивительных особенностях физических законов, управляющих нашим миром.

Роджер Пенроуз

Быстро бегущему времени посвящается.

Глава 1, в которой делается попытка объяснить основную идею повествования

1. Невесомость

Я давно уже живу в ангаре. Так я называю свое жилище – огромный, продолговатый, железный ящик с крышей, уходящей в поднебесье. Если бы вы увидели его издалека, то сразу бы отметили: «Вон, какой хороший ангар стоит». Но если быть точной, – это не ангар вовсе, то есть не специальное помещение для хранения и ремонта самолетов и вертолетов, а просто мой новый дом, ну в общем, мое жилище.

Внутри него, кроме моей качалки, ничего нет. Нет стола, стульев, кроватей и шкафов. Вместо потолка – бездна мрака, в которой живут летучие мыши. Пол же здесь земляной, поросший редкой травой. Только у стен ангара трава высокая и относительно густая. Возможно даже, что в ней кто-то обитает. Наверное, змеи, мыши или зайцы. Косвенно, по движению травы я наблюдаю их возню. Однако мои наблюдения редки и не очень внимательны: я смотрю на траву, когда вхожу в ангар, либо когда выхожу из него. Всегда оглядываюсь назад, когда выхожу, потому что солнце так сильно бьет по глазам и переносице, что создается впечатление: за спиной у меня кто-то стоит. Я поворачиваюсь и обвожу взглядом качалку, пол, стены, непроглядный мрак наверху и траву по периметру ангара. Но, как правило, все спокойно, только вот эта возня в траве да тихий скрип моей качалки.

Рядом с дверью ангара расстилается небольшая лужайка белого клевера и бордовых маргариток. Маргаритки я сама высаживала в свое время. Высаживала их хаотично – как придется, как получится. А они равномерно разметались и растут упорядоченно. Словно кто-то поделил лужайку на квадратики со стороной в один дециметр и в центр каждого квадратика усадил маргаритку. Вот так они теперь растут. Этим и удивляют. Я объясняю это самоорганизацией всего сущего.

Невдалеке от моего жилища видны деревянные строения. Я не знаю, кто в них живет. Мне просто это неинтересно. Иногда рядом со строениями стоят люди, чаще всего, женщины в белых косынках, завязанных узлом на затылке. Руки у женщин сложены на груди, животы немного выпячены вперед, крупные ступни носками чуть внутрь. Позы напоминают мне какую-то эпоху, только какую, я не помню.

Женщины смотрят на ангар, лужайку и, наверное, на меня, выражения их лиц безучастны. Я не могу понять, о чем они думают. Но опять-таки: о чем бы они ни думали, – меня это не колышет. Я редко прохожу по лужайке, быстро вглядываюсь в женщин, столь быстро, что не даю им основания поздороваться со мной или задать какой-нибудь вопрос. Их безучастность – идет ли она от полного непонимания, что я здесь делаю, или, наоборот, – от слишком глубокого понимания, – меня устраивает, мне не хочется, чтобы мне мешали, когда я стремительно вхожу в ангар и, плотно закрыв дверь, бегу к качалке.

Сейчас я расскажу, что же собой представляет моя качалка и как я с ней работаю. Но при всем желании я не смогу объяснить, кто ее сделал. Она уже была в ангаре с самого начала. А может быть, она появилась еще раньше, когда и ангара еще не было? Возможно, его и построили, чтобы охранить качалку от снега, разъедающей пыли и пурги? Или чтобы придать качалке законченность формы и глубину содержания? Не знаю. Рассуждать на эту тему можно долго, но вряд ли с особым успехом с точки зрения понимания смысла и причин.

Итак, где-то в бездне мрака, высоко, высоко, то есть там, где обитают летучие мыши, закреплен толстый трос толщиной в три пальца. К другому концу троса, приблизительно в двух метрах от земли приварена стальная трубка с грипсами на алюминиевых замках, чтобы держаться было удобнее. Трубка приварена к тросу точно посередине, поэтому она всегда параллельна земле. Ничего не ерзает, и руки никогда не соскальзывают. Отличное сооружение, к тому же еще и блестит.

Как правило, я подбегаю к тросу, немного подпрыгиваю и хватаюсь руками за грипсы, потом вытягиваюсь, как гимнаст на перекладине, и начинаю раскачиваться. Раз-два-три… Амплитуда раскачивания мгновенно становится высокой, и вот уже делаю первый оборот. Кости мои хрустят, жутко тяжело мне и напряженно, но еще немного, и я ощущаю ее. Невесомость.

Одиноко бывает порой. Да и холод знобящий проникает сквозь поры. Любимые мной, но, увы, одни и те же картины проносятся перед моим взором. Если сейчас день, вижу лучи света, проникающие сквозь щели ангара. Легкие частицы пыли в этих лучах, как грязевые потоки, стекают вниз, искажая очертания пространства. Ночью же мне подмигивает своим ржавым глазом Полярная звезда. И я подмигиваю ей, постепенно пьянея от тягучего нектара, который пропитывает меня с ног до головы. Что это за нектар? Откуда он берется? Не знаю. Спросите что-нибудь полегче.

Нектар изменяет мое тело, делая его похожим на географическую карту западного и восточного полушарий. Где-то внизу вижу Землю Уилкса, а под правым подреберьем каждый раз чешется Восточно-Марианская котловина. И я чувствую, что охватываю. Я охватываю всю поверхность Земли. И когда моя Марианская котловина совпадает с истинной Марианской котловиной, ощущаю первую радость. Мое тело долго елозит, приноравливаясь к изгибам Земли, и за первой радостью следует вторая, потом третья… и т. д. – до бесконечности.

Подсознательно я понимаю, что все это делается не из-за любви к наслаждению, нет, нет, поверьте… Я совершаю миссию, смысл которой не известен, но важность очевидна, ибо я излучаю волны… Может быть, в Космос? Или в таинственные недра Земли?

Я излучаю волны с той же частотой, с которой испытываю радость. Вот – самая мощная волна… нет, вот эта – мощнее. Да нет же, – вот самая мощная… и так всегда я заблуждаюсь, потому что, чем дальше в лес, тем больше дров, а конца у новизны не бывает…

Возможно, это волны любви и печали? Или изображения фантастических чудовищ? Но, так или иначе, я понимаю, что галлюцинирую и галлюцинирую не одна. Нас много, но мы ничего не знаем друг о друге. И, тем не менее, наш акт – это что-то вроде совместного УРА! или ДАЕШЬ СВОБОДУ! или наоборот – наслаждение тишайшее красотой удивленной.

…А сегодня утром я увидела его. Он стоял у строений, рядом с женщинами в белых косынках и так же, как они, безучастно смотрел на меня. Нет, нет, пожалуй… с тревогой смотрел на меня. Во всяком случае, его взгляд напомнил мне одно происшествие… ну, когда я разбилась на новеньких «жигулях», пытаясь проехать только на двух колесах, переднем и заднем. Он долго кричал тогда, что я плохо кончу, что ему надоели мои выкрутасы и все это пора кончать, иначе я останусь калекой. По правде сказать, я легко отделалась. Кости остались целы, но было много порезов на руках и лице. Сейчас на лице их почти не видно, но если приглядеться… впрочем, я себе нравлюсь… да и ему тоже. Мы расстались по глупости. Скорее всего, по глупости. Но я люблю его и сейчас. И он меня любит, я знаю. Иначе зачем бы он пришел сюда?

Я помню практически все, что с ним связано. Помню первую нашу любовь под грустную музыку испанских композиторов 20-го века. Любовь у нас тогда не получилась, и он долго сидел, закрыв лицо руками, и плакал. Бедный, бедный черноволосый мальчик. Потом любовь стала получаться, и с каждым разом все лучше и лучше… нет границ для любви, так же как и для веры в доброе и вечное… а сейчас я вижу, что вьется рядом с ним наш ребенок, красивая светловолосая девочка. Она не видит меня, она задумчива и прелестна… но как-то странно заплетены у нее косы. Одна толстая коса – на затылке, а другая, тонюсенькая, – чуть ниже и наискосок. Странно. Очень странно. Почему они так смотрят на меня? Особенно он. С неизбывной грустью и тоской. Ах да, я забыла, что вышла сегодня из ангара в купальнике. Я и раньше так выходила, но ничего не замечала, а сейчас мне становится не по себе. Я смущаюсь и начинаю прикрывать тело руками. От этого смущаюсь еще больше (ну когда я научусь свободе, забуду, что я «совок»?) и, чтобы скрыть неловкость, начинаю имитировать зарядку, делая вид, что не обращаю внимания на окружающих. Но от этого мне становится совсем не по себе. В конце концов, зачем я хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле?! Поэтому я поворачиваюсь ко всем спиной и торопливо иду к своему жилищу. Открываю дверь, потом плотно закрываю ее на замок и подбегаю к качалке.

…Собственно говоря, всех людей можно разделить на две группы. Первые исследуют жизнь, вторые делают ее, запутывают и обладают ею.

По своим убеждениям я не могу находиться во второй группе. Это все равно что плескаться с бегемотами в тесном пруду. Меня тошнит от одного взгляда на них, когда они резвятся, заигрывая друг с другом. А их жирные складки! А пурпурные глубокие гортани и клыки с перламутровой эмалью! Однако быть в первой группе для меня так же невыносимо: я не желаю играть в покер подтасованной колодой. Поэтому мне остается только она – НЕВЕСОМОСТЬ. Это мой выбор. То, что мне нужно!

2. Из дневника Розы Люксембург

«…Сегодня записи мои надо бы привести в порядок. И постирать бы надо. И на работу пойти бы надо, а лень, лень. Но ведь все равно постираю, приведу в порядок, пойду. После дачи тело ломит, руки болят, к тому же сегодня первый день менструального цикла. Что за жизнь пошла, едри ее налево, а, может быть, и направо, туды растуды, одним словом. Конец тысячелетия, что тут скажешь. А погода сегодня хорошая, как раз для работы, размышлений и завоеваний. Жизнь проходит совсем не завоеванная, но надо завоевывать, пусть из последних сил, пусть поздно, но надо, видно, планида моя такая, видно, есть на то указание Божье. И время нынче судьбоносное, прямо жуть, какое время.

А может быть, глупости все это? Не надо ничего завоевывать? Да откуда что взялось – дерево вырастить, дом построить и прочее. Может быть, лучше – как следует оглядеться, подышать свежим воздухом, посозерцать. Море, ландыши, стрекозы. Пальмы, баобабы, Чингачгук – вождь краснокожих. Посмотрите, как горит на солнце куст красной смородины с крупными гроздьями ягод. Если еще теплый ветерок веет… Утро. Птички поют. Небо синее. Где-то далеко плывут два облачка, похожие на ягнят. Лепота. Я ведь по утрам всегда пою. А к вечеру в горле пересыхает от дебатов и разговоров. Раньше я вся была за Маркса, сейчас же его критикую, в пух и прах критикую. Ох уж эта политэкономия! Может, ну ее? В конце концов, и без меня справятся. Да. Нет? Да. Нет? Все дело в раздвоении моей личности. Да, в этом все дело. Имя-то у меня какое! Роза. А фамилия? Люксембург. Сразу же на ум приходит Великое герцогство Люксембург (вот бы посмотреть!). Пастбищное животноводство – крупный рогатый скот, лошади, овцы, свиньи – развито в Арденнах (вот бы посмотреть!). В долинах возделываются рожь, овес, пшеница, картофель (вот бы посмотреть!). В долине реки Мозель развито виноградарство. (Вот бы посмотреть! Хорошо в жару и думах о прекрасном стаканчик винца себе позволить.) Основное население – люксембуржцы, родственные по происхождению, языку и культуре немцам, но в силу своеобразных исторических условий сформировавшиеся в особую народность. (Вот бы посмотреть! Познакомиться. Поговорить о том о сем.) Вот бы, вот бы, вот бы…

Надо было мне с самого начала отказываться, твердо отказываться, просто очень твердо отказываться вариться в этой каше общественных наук. Зачем подчинялась? А зачем я вообще живу? Зачем делаю эти записи? В конце концов, я тетрадку с ними брошу за большой шкаф, и она покроется мохнатым слоем пыли. За этим шкафом у меня уже стоят гитара, вполне приличное зеркало, свернутая в трубочку выкройка юбки, ножки от журнального столика, удочки, спиннинг, рулоны ватмана и кальки, но места еще много, оч-чень много. Нет, а все-таки – зачем подчинялась? Из-за этого дурацкого совпадения? “Р-роза Л-люксембург! Ну-ка, давай! Не хочешь? Нет, пойдешь и скажешь. Имя-то у тебя какое, а? Фамилия-то, а? Ну, Розочка, ты только прикинь, помаракуй, пошевели мозгами-то…”

…Моя бабушка любила смотреть фильмы о свадьбах. Просто расцветала вся. Про балерин же говорила: “Не стыдно им корячиться перед народом?” Я же, когда смотрю на трио “Экспрессия”, шепчу про себя: “Корячьтесь, корячьтесь, мои милые… ибо что-то разгорается внизу моего живота, и я лечу над Люксембургом, Арденнами, рекой Мозель со стаканчиком сухого вина и думами о прекрасном… Лепота”…»

3. Полет

Одна еще совсем не старая женщина, большая и теплая, как сказал бы мой приятель, решила полетать высоко в небе, но не за счет своего ума-разума (которого у нее, может быть, и не было вовсе), а за счет сексуальной страсти к людям, вызывающей сильные вибрации ее пухлого тела, столь сильные, что она могла взлетать неожиданно и резко, ни к селу ни к городу, пугая окружающих, вызывая суды-пересуды и даже подозрения.

Но для длительного полета необходимо было топливо. Много топлива. Поэтому она, предварительно плюнув на общественное мнение, хорошо плюнув и растерев, пришла рано утром на самую освещенную станцию Московского метрополитена, разделась донага и легла на спину, широко расставив ноги, прямо перед эскалатором, на котором люди вверх поднимались и могли сразу видеть эту удивительную растопыренную ню. Дежуривший в метро милиционер по непонятной причине ничего не сказал женщине. (Был ли он ее сообщник, или сам имел дикую тайную страсть и не знал, к чему свою страсть приспособить, поэтому внимательно перенимал опыт, остается за кадром.) Но самое странное, что люди, поднявшиеся на эскалаторе, дружно входили внутрь женщины. Все входили, все потворствовали. Мужчины и женщины, старики и дети. То ли им было интересно, что же находится в недрах этой сексуальной женщины – что, мол, за жила золотоносная такая? – то ли надоел белый свет, то ли не хотелось идти на работу, а желалось отсидеться в темноте, в теплой сырости.

Женщина пролежала часов пять. Раздулась неимоверно. К полудню вдруг резко завибрировала, взлетела, проломила потолок станции метро и выскочила наружу. От вдохновения она такие кренделя стала выделывать, что все прохожие останавливались и смотрели на нее в изумлении, разинув рты. Зрелище и впрямь было незабываемое. Чего стоил только ее один полушпагат с расставленными вправо и влево ягодицами. Тут же и инициативная группа образовалась и начала сшибать деньги. Такса установилась сама собой, но совали и больше, так как представители инициативной группы пылко поясняли: женщина не сумасшедшая, а просто дает благотворительный концерт, средства от которого будут отчислены то ли голодающим шахтерам, то ли голодным детям московских детдомов. Поэтому все совали без сожаления, с достоинством и чувством глубокого удовлетворения от сознания исполнения гражданского долга. Но даже когда совали, глазами все время стреляли на раздутую, ухающую в сладострастье женщину, исполняющую в небе замысловатые эротические па. В итоге сумму собрали огромную. О конкретном числе можно лишь догадываться, но точно знаю, что сумма была огромной. К сожалению, неизвестно, что потом случилось с удивительной летающей женщиной – поймали, посадили? – или она расшиблась вдребезги, а возможно, сумела спланировать на березовый сучок где-нибудь за городом и сидит сейчас, переваривая впечатления и отрыгивая оставшихся в ее недрах людей.

Но самое главное, я не знаю, дошли ли деньги по назначению. Не знаю и никогда не узнаю. «Ах вот оно в чем дело… деньги», – скажет умный. «Ах ну… вот оно в чем дело – деньги!» – скажет глупый. «Да отъе…ись ты!» – скажет мудрейший из мудрейших.

4. Когда лучше всего фигу в нос царю сунуть

Нет, нет, детей я не люблю. Да нет, конечно же, я их люблю. Я не люблю быть ребенком средь детей. Точнее, не любила. Смущали меня вычурно одетые, капризные девочки. Смущали и мальчики из очень благополучных семей. Как сейчас помню одного такого. Мы вместе проводили лето в Переделкине. Мне почему-то казалось, что он похож на конец аккуратного хлыстика: безупречные стрелки на брючках, светлые волосики на косой проборчик, всегда чистая тенниска. Говорили, что он влюблен в положительную девочку Наташу. Не знаю, не знаю. Могут ли такие мальчики кого-нибудь любить? Но вечно белесые его глаза наливались густою синью, когда он смотрел, как Наташа сидит на корточках. Она сидела на корточках просто так, случайно. А он думал, что не случайно. Скучный был тип. Цепкий. Центром вселенной себя считал, всему особое значение придавал. Смущал очень. Однако мальчиков из не вполне благополучных семей я тоже не люблю. Вернее, не любила. Слишком много намеков было в их детских играх. Пример хотите? Пожалуйста. Осенью мы всегда ходили на Киевскую свалку. Прекрасное место. Смесь тоски и ржавого железа. Будит воображение. Впечатляет. А если еще мгла и из пустого вагона неожиданно выскочит страшный мужик с затуманенным взором и начнет расстегивать штаны… одним словом, – ужасы, которые описать под силу только Мастеру. Впрочем, я не об этом. Мы искали подшипники. По свалке нас носила мечта о крылатом самокате, который сможет греметь, подобно Ниагарскому водопаду. Клаксонов не потребуется. Все и так разбегутся. Можно будет парить, не сбавляя скорости. Ах, если бы вы знали, из каких клоак мы доставали подшипники. С риском для жизни. И даже, может быть, чести. Самые лучшие экземпляры мальчики отдавали мне. Но ведь с намеком. Скучно от этого становилось. Смущало как-то. Хотелось чего-то иного. Безвозмездной привязанности на уровне Мира Тонкого, что ли…

Нет, нет, стариков я тоже не люблю. Жалко мне стариков, слеза набегает. Помните у Парщикова? «Карамельная бабочка мимо номерной койки ползет 67 минут от распятья к иконе». (Плакать лучше всего в углу, закрыв глаза ладошками, чтобы никто не сказал ничего лишнего.) Но юные и красивые мне тоже не нравятся. Проку от них никакого. Сама такою была, знаю, что говорю. Только один возраст приемлю, вернее диапазон возрастов – от 30 до 50 лет. Думаю, что худо за второй границей. Совсем худо. Прав был поэт Драгомощенко, когда говорил: «Сначала мы долго привыкаем к этому миру, потом привыкаем к скорому уходу из него». Вот, вот. Сначала смущаемся взрослых и однолеток, потом – более молодых и Бога. На все про все каких-нибудь двадцать, ну от силы тридцать лет. Увы. Поэтому длить надо этот период, ох как длить. Хрипеть, стонать, но длить. Потому что именно тогда можно поймать мир, как сидорову козу, зажать между коленями и протянуть по белой курчавой спине розгами, смоченными в рассоле, – раз, два, а то и три. Или фигу в нос царю сунуть. Нет, нет, не из-за дешевой популярности или тщеславного желания эпатировать общество, чтобы вас, наконец, заметили, а согласно глубокому осмыслению проходящих перед вашим взором событий, мысленно сказав царю: «Ты думаешь, что все так должно быть устроено? А я думаю, что эдак», – и фигу в нос.

Если вас уже обманули, и вы проморгали свое золотое времечко, то мне вас искренне жаль. Но может быть, вы еще сможете, напрягши все мускулы до единого, опять вступить в этот Эдем осмысленности, где не нужно жаться и смущаться, прикрывая свое срамное место легким банным тазиком, где не следует бояться голода, холода, листопада поздней осени и вожделеющих глаз убийцы, который, может быть, следит за вами из-за угла неосвещенного дома. Вы точно так же страшны, как и он, но во сто крат более исполнены смысла и ощущения своего величия.

Что касается меня, то все вы ошиблись. Я еще сделаю свое дело, сыграю свою игру. Если вы меня еще не знаете, то вы меня узнаете. За мной не пропадет!

5. Любовь на фоне семейного интерьера

5.1. Ночное ощущение

Поздним вечером, или уже ночью, когда на улицах начинают выть собаки, мне становится не по себе от одиночества, несмотря на то, что моя семья рядом со мной. Меня как бы кто перемещает в другое пространство. Иногда к Тому Сойеру, и я пугаюсь вместе с ним, ведь, по мнению Тома, собака воет к смерти хозяина. Однако, какое мне, собственно, дело до неизвестного мне хозяина воющей собаки. Просто мысль о чьей-нибудь смерти, да еще в ночном мраке покрывает кожу мурашками. Но чаще меня переносят куда-нибудь на свалку, где ветер свищет, собаки воют, все залито свинцовым светом луны, а кругом вскипают и вспыхивают самоцветы ада. Пейзаж жуток, но не отстранен от меня, я вписываюсь в него, как живая трепещущая ткань, которая сейчас будет разрушена, умерщвлена. И тогда я обращаюсь к тебе смешным, высокопарным слогом: «Солнце мое, Свет очей моих, увижу ли тебя еще раз? Ах, видела сегодня одно лишь мгновенье. Но и его было достаточно, чтобы ощутить кайф. “Медленно тень… ах, лепетно жизнь…”¹ Я хочу быть возле тебя. Ах, жизнь, кайф… кайф… кайф… Образы, которые излучают твои эфирное и ментальное тела, окружают меня на каждом шагу. Сладко и горько жить в этом плену. Кайф… кайф… кайф».

5.2. К вопросу о бесконечности

Знаете ли вы, что будет с металлическим цилиндром, который без проскальзывания катится по наклонной доске, лежащей на гладком столе? А что случится с цилиндром и доской, если цилиндр ударится о вертикальную стенку? А что будет с падающей вниз запаянной пробиркой, внутри которой сидит муха, именно в тот момент, когда муха начнет взлетать? А как навести бинокль на бесконечность? Знаете? Вы берете бинокль и подходите к окну. Наводите окуляры на еле видимые здания, и вдруг в одном открытом настежь окне самого отдаленного дома – почему-то это окно той самой квартиры, в которой живет ваша лучшая подруга, – вы видите силуэт. Вы напряженно приглядываетесь к бесконечности и видите, что это вовсе не силуэт, а она, ваша подруга. Абсолютно нагая, но при этом аккуратно причесанная. Она ходит вокруг торшера, кого-то соблазняя, потом подходит к окну, поворачивается к окну спиной (вы видите ее круглые ягодицы, их очертания тождественно равны символу бесконечности, вы даже обалдеваете от этого маленького открытия) и ждет, покуривая, когда на нее набросится Он. Кто он? Вы знаете 13-го и 41-го. А этот, возможно, 53-й. Руки ваши дрожат, вы же интеллигентная девушка с ребенком и мужем на руках, и больше не в силах смотреть в бесконечность. Вы опускаете бинокль, молчите, но кровь сильно бьется в ваших висках.

Что же такое бесконечность? Что скрыто в этом символе – уложенной на пол, диван, подоконник восьмерки? Догадываетесь? И я догадываюсь, но уже не шучу с ней – она может затянуть меня в омут.

5.3. В то время, когда я грызу морковку

Я обожаю говорить глупости. Этот фонтанчик пустословия, бьющий из моего рта, всегда затыкают мои муж и дети и другие знакомые и незнакомые люди, которые к человечеству относятся небрежно. Но я-то знаю, что именно в глупости может скрываться сермяжная правда жизни, и в моем потоке корявых предложений есть страстное желание отождествиться. С кем или с чем? – спросите вы. И я вам отвечу, что с миром. Ибо он глуп как никто. Ну не глупость ли это, что я пишу, не умея писать? Но не глупость ли вообще ничего не писать? Не глупость ли сочинять тысячи баранок, которые потом по совершенно непонятной причине назовут стихотворениями? Баранка, бублик, мягкий, жесткий, ноздреватый, витиеватый, пухлый и не слишком пухлый. Но ведь сочиняют же. Азартно, тоскуя и мечтая. Всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь. Филологи, физики, поэты. Фразеры, электромонтеры, позеры, певчие в хоре, лирики, эпики, шпики, врачи, дантисты, артисты, ученые, слесари, дворники, шорники, певчие в церковном хоре, продавцы, парикмахеры, милиционеры… Так, о чем это я? Ах да. Все они могут жить в коммунальных квартирах, а вот дипломаты – никогда. Вам не кажется это странным? Дипломат Скворцов с женой, одетой в норковую шубку (Ах, шубка! Не шубка, а штучка с подолом в три метра, легкая, как елочная игрушка, а при желании ее можно спрятать в детский кулачок.), представляет нашу страну, а значит и меня, на ужинах в Париже, Лондоне, Вашингтоне, Хиросиме и Нагасаки, а я в это самое время сижу на кухне и грызу морковку, горько так, тоскливо и плачу, плачу, плачу, потому что воздух сегодняшним утром был тяжелый, плотный от страданий и неслышных вздохов, всхлипов, стонов множества жертв. Да неужели же чья-нибудь жертва может меня спасти? Ведь я ей сочувствую, сострадаю, и мне больно, больно, больно. Тем более, что Ты, Ты всегда у меня перед глазами… Подойди ко мне, сядь рядом, во-первых, нас никто не увидит, во-вторых, никто ничего не узнает, в-третьих, совесть наша чиста. Сила, которая толкает меня к тебе, так велика, что я бессильна, я скатываюсь с горы, и мне страшно. Настоящая моя жизнь – все равно, что ходьба по продольному колодцу, на четверть наполненному водой. От воды поднимается смрад и туман, а я в середине, «как дырка на картине», но скорее, как рана, как язва, назад мне уже нельзя, а впереди… впереди маячат фигуры в блестящих плащах и широкополых шляпах. Что у них в руках? Удавка? Автомат Калашникова? Обрез времен раскулачивания? Глупость, глупость, глупость, что это случилось со мной. Сопли-вопли, мираж-гараж, любовь, страсть, зараза.

5.4. Самоубийцам

Пейзаж в одном затянувшемся сне мог притвориться любым фиолетовым лугом, поросшим фиалкой, ромашкой, люцерной. И в этих свеченьях разросшихся трав творились пиров веселенья мурашек, пингвинов и птичек. А дождь волглоокий косицами северных струй нас щекотал, и все поцелуи твои не утоляли желанья. И знала я сразу, что действие это к разлуке…

Сейчас смешно об этом говорить, но когда я открыла глаза, то всеми фибрами души ощутила, что сон в руку. Поэтому я надела на голову мешок и прыгнула в прорубь. После того как меня вытащили, я долго не могла понять, зачем я совершила столь глупый поступок, так как мне вдруг стало почти ясно:

– Настоящее лучше Прошлого;

– Есть не Любовь, а множество любовей;

– От будущего ничего ожидать не стоит;

– Нельзя долго скорбеть, когда кто-то уходит или что-то проходит;

– Явь – все, сон – ничто.

Глупость же моя произошла из-за излишней торопливости. Я надела на голову не мешок, а наволочку (мешка под рукой не оказалось) и прыгнула в прорубь не вниз головой, а вниз ногами (было холодно и очень страшно). При ударе о воду наволочка слезла с головы и надулась, как воздушный шар. Мои руки инстинктивно вцепились в наволочку (видно, я была все-таки здорово не в себе), из-за чего я не тонула, а плавала в проруби, пока меня не вытащили. Свою ошибку я уже вряд ли смогу исправить, так как давно живу с семьей в Калифорнии. Здесь нет проруби, здесь круглый год одно только лето.

6. Адаптация случайностей

Если в каком-нибудь месте найдешь, то в этом же месте и потеряешь. А если найдешь и не потеряешь, то в другом месте потеряешь и обязательно не найдешь.

7. О дикой радости и глубокой печали
^{(Из дневника моей подруги Соньки, отрывки из которого она зачитывает мне в редкие минуты душевного расположения)}

В дикой радости есть что-то варварское, даже сатанинское. Особенно если она возникает непонятно откуда. Как будто бы крупная сильная рыба ударит хвостом по сомнительному узору моих внутренностей, задев чакру манипуру, и я уже не я, а нечто совсем другое. Приходится скрывать превращение от окружающих, сидеть тихо и смирно, притворяясь все той же, им хорошо знакомой. А на деле хочется взять острый нож или финку и тыкать в деревянный стол в сладостном восторге или подойти к двери своего туалета и вырезать на ней нецензурное слово. В эти минуты я обращаюсь к дьяволу, прошу его вынести меня на то место, где тысячи голых тел мучают себя любовными судорогами. Откуда это у меня? Я не такая, ведь я верю в Бога и часто обращаюсь к нему, когда испытываю глубокую печаль. Прошу у Бога живительной водички. И не было еще ни одного случая, чтобы он отказал. Бог приоткрывает небо и наливает мне в широкую чашку водички легкого цвета из большой бутылки. Он может быть разным, но совсем не похож на того, которого изображают на иконах. Чаще всего Бог небольшого роста, толстенький и лысый, только на висках и по периферии затылка растут седые курчавые волосы. Его водичка всегда спасает меня, дает веру. Но самое интересное не это. Мне кажется, что он знает, к кому я обращаюсь в минуты дикой радости. Более того, мне кажется, что Бог с ним общается. Но не напрямую, а опосредованно через меня или даже все человечество, магически меняя глубокую печаль на дикую радость и наоборот.

8. О поэзии

Когда я читаю «Сестру мою – жизнь», мне чудится, что летаю. Над землей и собой. Становлюсь неким существом с множеством прозрачных крыл. Но то и не крылья, а тихие лепестки жизни. Так и летаешь от одной складки времени к другой. Это похоже на новые пробуждения, на переходы от энной фазы бытия к эн плюс первой. Отсюда и наслаждение чтением, появление проговариваний, течение мыслей вслух. Что это за странный процесс? И его нельзя оставить без объяснения. Мне кажется, мы помним лучше всего то, что поэтично. И наоборот, – то, что поэтично, мы и вспоминаем, даже если оно и не происходило. Непонятно? Тогда – вот эта история, рассказанная одним моим знакомым.

«Некая Е. была красивой и взбалмошной. Скорее взбалмошной, чем красивой. Но от других женщин ее отличала удивительная притягательность. Все летели на ее огонь. Некоторые обжигались и, возможно, погибали, другие, вовремя спохватившись, делали крутой вираж, но рано или поздно возвращались к ней вновь. Она была вихрем и жила в вихре встреч и разлук. И вот эта Е. неожиданно погибла при странных обстоятельствах. Она выпила ночью большую дозу снотворного, однако, не столь большую, чтобы умереть. И, тем не менее, заснула и не проснулась. Ее родные узнали обо всем только утром. Мучились, стараясь ее спасти, но все усилия были тщетны. Случайность ли это, или Е. все точно рассчитала, никто не знал. К тому же на журнальном столике рядом с ее постелью нашли записку (которая не проливала свет, а наоборот – запутывала дело) следующего содержания: “Я жду Тебя. Ты, с которым я была дружна в школьные и студенческие годы… и потом. Мне казалось, ты любил меня. Помнишь тот вечер? Ты принес розы, мы пили шампанское, но самого необходимого для нас обоих так и не случилось. Я всегда вспоминала тебя и сейчас…” На этом записка заканчивалась. Что “сейчас”? То ли Е. в тот момент хотела открыть какую-то тайну? Или же приняла важное для себя решение? А может быть, записка не имела отношения к ее смерти. Она сочинила ее просто так, дурачась или играя сама с собой.

Тот, кому была адресована записка, очень жалел Е. С ней связано его прошлое, молодая и легкая жизнь. Когда же он услышал о записке, то и бровью не повел – не помнил он никакого вечера. Да, было шампанское и сухое вино рекой в шумных компаниях, но ничего такого. Его же товарищ, тоже одноклассник Е., тайно влюбленный в нее, ходивший за ней по пятам, узнав о записке, затосковал по Е. еще сильнее. Дело в том, что он вспомнил тот вечер, который был, но не с ним, вспомнил розы, шампанское, магнетизм полумрака ее комнаты. Вспомнил и изменился. Стал кротким, замкнутым, а потом и вовсе исчез. Пошел в лес и не вернулся. Пропал без вести. Его долго искали, но не нашли.

Тот же, к кому обращалась Е., счел эти случаи тайным напутственным знаком. Только чего? Думал он и решил, что ему следует быть осторожным: все и всегда его обманывают. Даже эти двое. “Надо же, – сверлило его, – хитрецы… я и не догадывался: она же никогда не относилась к нему серьезно…” И то ли сильно позавидовал, то ли обиделся, но вскоре забыл о Е.

Прошло несколько лет, и он утонул. Отправился в поход на байдарках, что-то не заладилось, его байдарка перевернулась, он захлебнулся, оказавшись в холодной воде, вода попала в легкие, он потерял сознание. И тут он увидел Е. Она шла к нему и говорила: “Ты вспомнил… я так ждала…”

Он в испуге вытаращил глаза и попятился назад.

Пробыл он в воде всего несколько минут. Быстрое течение реки на излучине вынесло тело на отмель. Его нашли, откачали. Он долго лежал в больнице. Там он и вспомнил тот вечер. Вспомнил розы, которые нес Е. в сильном волнении, свое предвкушение, магнетическое движение всех мелких предметов в ее комнате, обоюдное желание и ее откровенный намек. Но он смутился, не решился. Почему? Испугался взбалмошности Е.? Или решил, что это еще один гениальный ход ее всегдашней игры? А может быть, из-за какого-то внутреннего противоречия, желания делать себе все во вред? Другими словами, он так подправил ситуацию, что вечер безобразно окончился волной ее жгучей обиды. Естественно, что ни о какой дальнейшей дружбе не могло быть и речи. Когда они случайно встречались у общих знакомых, Е. кривлялась, выставляя его в искаженном свете. Он стал избегать ее, перестал ей позванивать даже в праздники. Любил ли он ее? Пожалуй, нет. Но иногда – отчего? – он возгорался, стремился к ней, мечтал ее видеть, хотя бы только увидеть…

Вышел он из больницы и как с рельсов сошел. Померещилось ему, что он должен умереть, и что весь его организм то ли в ранах, то ли в наростах. И стал он бегать по врачам, просвечиваться снизу доверху и сверху донизу. Но врачи неизменно говорили: “Вы абсолютно здоровы”. – “А вот здесь что-то режет, доктор”. Доктор пальпировал, исследовал и изрекал: “Ну, как бык”… И он понемногу успокоился. Только когда сердце кололо, или ломил затылок к перемене погоды, он вспоминал Е., разговаривал с ней: “Не жди, я не приду. Ты мстишь мне за тот вечер, но… но… ведь тогда не было… поэзии”».

Вот такая история. Сложная штука поэзия. Для одних она есть, для других ее нет, а для третьих она есть, даже когда у них ничего нет. Мне кажется, я чувствую ее ежедневно, иногда чаще – ежечасно, но… видите ли, я, например, с подозрением отношусь к Ф. Сологубу, который однажды, всего за один день, написал более 60-ти стихотворений.

9. Надо быть не проще

а просто быть в роще (желательно поздней весной и в полном одиночестве), и тогда обязательно к Вам кто-нибудь потянется.

10. О лягушках

Когда синь неба, проникшая в мои поры и достигшая области почек, печени и солнечного сплетения, после того, как мы втроем (я и две мои закадычные подружки), расстелив одеяла на пляже и выкупавшись, выпили по стакану каберне, разредилась до прозрачного эфира, и в ней заиграли фиолетовые молнийки и змейки, толкавшие мое тело хаотично то вверх, то влево и вправо, кто-то тихо и отдаленно вздохнул и прошептал:

«Как лепетно, Господи, красота-то какая! Как все преображается от дела рук Твоих, и исчезают обиды и огорчения. Разве это не Ты выстроил в равномерный ряд четыре белоснежные яхты и упруго раздул их паруса? А может быть, это не яхты, а крупные чайки, которые то припадают к водной глади, то отстраняются от нее в поисках добычи? Сколько малых и больших предчувствий даешь Ты ощутить в одно единственное мгновение и задуматься над ними то ли в порыве сладкого испуга, то ли горького наслаждения…»

Я созерцала мир как бы сверху, пораженно осознавая, что вижу всю картину пейзажа одновременно в целом и в частностях, ничто не удивляло меня, а лишь радовало, но только… да вот это… на одеялах, расстеленных у берега, я увидела трех лягушек, можно было бы подумать, что это люди сидят на коленях и опираются руками в землю, но нет… это точно были три лягушки… одна зеленая лягушка, плотненькая и складненькая, другая – синяя, а рядом с ними – желтая лягушечка.

У зеленой лягушки светлые волосы, заплетенные в косы, были сложены короной на голове, голубые выпуклые глаза сливались с эфиром, иногда она потирала одной лапкой о другую и чуть ли не подпрыгивала от бешеной радости. Синяя лягушка, вытянутая, как стручок гороха, с растрепавшимися по плечам и слипшимися в сосульки длинными черными волосами, смотрела вокруг, сначала расширяя глаза, а потом сощуривая их, как будто бы наблюдала не жизнь, а слепки с жизни, которые она подносила к глазам, а потом отдаляла, оставаясь довольной или, на худой конец, равнодушной. Желтая лягушка казалась мне до боли знакомой – кто это? кто это? – но я так и не смогла ответить на вопрос, лихорадочно перебирая в памяти всех своих приятельниц и приятелей…

«Скажи что-нибудь умное, скажи!..» – приставала зеленая лягушка к синей. Желтая лягушка смотрела попеременно на них обеих, и нервно вверх-вниз ходили ее животик и зобик. Синяя лягушка медлила, рассматривая прыгающих в воду и резвящихся купальщиков и купальщиц. Но вот она напряглась, потом усмехнулась и начала: «Есть два точно рифмующихся слова… в них скрыта не только жизненно важная тайна, но и ее разгадка…» – она опять затихла, уйдя как бы в себя. «Какие, какие?!» – уже не в силах сдержаться восклицала зеленая лягушка. «В них есть сокровенный смысл, намек на…» – синяя лягушка медлила и растягивала паузу. «Да говори же… какие?!» – зеленая лягушка не могла усидеть на месте и, опершись руками о землю, выставила высоко свой плотный зад и подпрыгнула. «Гениальное и…» – продолжала медленно синяя лягушка. «И… и…» – нараспев повторила зеленая. «…и… генитальное», – наконец закончила свою мысль синяя. Зеленая лягушка бешено расхохоталась и запрыгала в экстазе. Желтая лягушечка вздрогнула и задумалась – шутит или нет синяя лягушка? А если нет, то есть ли смысл в ее словах или они – откровенная глупость? Так она и осталась сидеть вне времени и в сомнении, и ее животик и зобик пульсировали неровно и нервно, более неровно и нервно, чем полагается пульсировать животикам и зобикам у почти образованных и уверенных в себе лягушек…

11. Как ягненок сатаной стал
^{(из тетради литературных опытов Алика)}

Ягненок в лесу заблудился. Девушка Черная Ночь пожалела ягненка, вывела к тропке, да прилепилась навечно к нему.

Той же ночью просто девушка по той же тропинке гуляла и случайно чулок из капрона вдруг порвала. Осердясь, резко сняла свой чулок и на что-то (курчавое, теплое, черненькое) надела его. А «что-то» – ягненок тот был, точнее его голова.

Ягненок совсем обезумел, поднялся на задние ноги, передние на крепкий дубок возложил и стал дожидаться конца.

Забрезжил рассвет. Смелый охотник шагал по той же тропинке. Увидев ягненка, – «Ах, сатана!» – в страхе домой убежал.

12. Просто нужно пойти и поглядеть

Однажды (не помню когда, но точно знаю – давно) мне сказали, что люди есть, голова у которых вращается. А точнее поворачивается на 180 градусов, и они могут смотреть на всех со спины.

И я решила поглядеть на этих людей, и такие люди нашлись в самом деле. Но были они совершенно измучены исполненьем трюка за трюком, и их волшебство не дошло до меня, не вызвало ответного чувства.

13. Из заметок путешественника

Зимовщикам на Аляске снег так часто забивается в рот, что выть хочется. Но выть никак нельзя. Можно вызвать резонансный вой Духов, и, следовательно, свистопляску метели или пурги, и, как результат, – еще более меткое и безысходное попадание снега в рот.

14. Догонялка

За тремя зайцами погонишься, а ни один и не нужен.

15. О рыбах

В.Ж.

Вобла – вкусная рыбка. У акулы острые зубки. У корифены злобные глазки. У ската живот, как салазки.

Мы брали их под Варшавой. Мы били их под Каховкой. Мы ели их в кубрике с солью.

…Акула, прильнувшая к палубе, была полнолунной и сонной, нагой, в разноцветных разводах, таинственной лодкой подводной.

И мне захотелось с нею обняться.

Она была гладкой и твердой и пахла жасмином и йодом, ромашкой, сиренью и медом, потом она пахла весною, потом уже пахла сосною и шишкой еловой, потом – уже нашей столовой, подсолнечным маслом и смальцем, потом уже тем африканцем, что дал мне монету в двадцать копеек, когда мне было лет десять.

Это случилось в нашем же доме, в мебельной комиссионке. Там часто бывали Бернес, Лепешинская Ольга, Толубко – генерал-полковник и другие известные и неизвестные люди. Я тоже любила там же бывать, поглаживать кресла, пощипывать стулья и бацать на клавикордах, оживляя бесценную рухлядь. Мои Собачий вальс и Огинского полонез имели неизменный успех. В тот знаменательный день я так наяривала, что мне намекнули – уйди, мол, мешаешь, кто ты такая? Я хлопнула крышкой и огляделась нахально. Тут-то африканец и сунул мне в руку монетку. Вот чудак. Да у меня таких денег в розовой кошке было штук триста! Но я улыбнулась и сказала «спасибо». Однако монета обжигала ладонь. Я решила ее рассмотреть и забежала за дом. Монета оказалась обычной. Но что-то… А вдруг?! Заразная! Я бросила монету в подтаявший снег. (Солнце светило вовсю. Приближалась весна.) Монета сверкнула, как глаз африканца, и я пожалела ее. Подняла, отряхнула… Но… Вдруг?! Заразная! Опять бросила в снег. Потом подняла. А вдруг? – Заразная! – Бросила. – Подняла. – А вдруг?! – Бросила. – Подняла. – А вдруг? – Бросила. (Солнце заволокли тучи. Стало серо и вдохновенно.) – Опять подняла. Взяла двумя пальцами за ободок и отнесла в Дом Игрушек. Добавила еще сорок копеек и купила божью коровку. Красную, пухлую, на черных колесиках… Как я тащила ее на шнурке через мост, по-моему, Крымский – одно загляденье! Она двигалась, словно живая. Я назвала ее Феней. «Феня, идем», – говорила все время я, и Феня шла и шла, перебирая колесиками мокрый асфальт. На середине моста мы остановились. (Потемнело. Началась пурга. Зима не хотела сдаваться – боролась с весною.) Мне показалось, что я внутри моря стою. А рядом со мною – не божья коровка, а рыбка, не божья, а рыбка, не божья, а рыбка, рыбка золотая!