Kitabı oxu: «Короли и фавориты»

Name: Короли и фавориты
Author: Наталия Сотникова
ISBN: 978-5-00222-447-0

Şrift:

* * *

Любовь под сенью порфиры

Испокон веков вернейшим средством оказать желаемое влияние на монарха или крупного политика иностранной державы считалось подослать ему обольстительную во всех отношениях женщину, перед чарами которой он не смог бы устоять. Наиболее яркими примерами таких операций в истории стали, во-первых, фрейлина французского двора Луиза де Керуаль (1649–1734), которую Людовик ХIV в качестве «la seductrice plenipontentiaire»¹ с тайным заданием отправил ко двору английского короля Карла II, положившего глаз на прелестную брюнетку. Она блестяще справилась с обязанностями долговременного агента влияния, побудив монарха-протестанта проводить профранцузскую политику и перед смертью перейти в лоно католической церкви.

Второй такой случай на уровне международной политики имел место уже в середине ХIХ века. Прогресс, продвигавшийся семимильными шагами, не особенно сказался на изменении свойств человеческой натуры. В 1855 году глава небольшого Сардинского королевства на севере Италии, король Витторио-Эммануэле II, его и премьер-министр Кавур отправили в Париж ко двору императора Наполеона III ослепительную красавицу, графиню Вирджинию Кастильоне (1837–1899). Перед этой любовницей короля (Витторио-Эммануэле II объяснял частые визиты в дом супругов Кастильоне необходимостью «возбудить патриотические чувства графини») и кузиной Кавура была поставлена цель склонить императора к франко-сардинскому союзу. Вирджиния как нельзя лучше справилась с этой задачей, уговорив Наполеона III оказать поддержку объединению разрозненных государств на Апеннинском полуострове в единое итальянское королевство.

Но не так уж редки случаи, когда подобная стратагема могла бы дать сбой. К примеру, никакому зарубежному монарху не могла прийти в голову шальная мысль подослать ко двору короля Пруссии Фридриха II красавицу, способную оказать влияние на проводимую им политику. Но вот французам и саксонцам не раз удавалось внедрять в окружение Фридриха привлекательных молодых людей. Дабы сместить графа Сомерсета, ненавистного фаворита английского короля Иакова I, его враги пошли на большие денежные затраты, чтобы купить должность королевского виночерпия для несказанной красоты молодого дворянина Джона Вильерса. У него даже не нашлось средств на приличную одежду, так что заговорщикам пришлось скинуться и на экипировку. Зато потом всесильный фаворит как Иакова I, так и его сына Карла I, получивший титул герцога Бекингема, обрел безграничную власть в королевстве и потрясал всю Европу безнаказанным ее злоупотреблением и сказочно роскошным образом жизни.

В этой книге речь пойдет не об умных и деятельных фаворитах-царедворцах, таких как граф Оливарес при короле Испании Филиппе IV, первый министр Жан-Батист Кольбер при Людовике ХIV во Франции или маркиз де Помбал при Жозе I Португальском, снявших с плеч благодарных монархов бремя государственных забот и трудившихся на благо отечества, и не о сподвижниках вроде светлейшего князя Меншикова, фельдмаршала Шереметева и прочих многочисленных «птенцов гнезда Петрова» при этом великом российском императоре. Все они в конечном счете трудились на пользу и во славу родины.

Нет, мы будем говорить о судьбах именно «сердечных друзей» коронованных особ, чаще всего не обладавших знаниями и энергией фаворитов-реформаторов или сподвижников, но тем не менее, по необъяснимым причинам, оказывавших огромное, нередко пагубное, влияние на своих покровителей. Почему для оправдания существования фаворитов того же пола сильные мира сего часто ссылались на античность, проводя параллели с нерасторжимой дружбой героев мифов и древней истории? Отчего среди монархов сложилась столь устойчивая традиция поощрять их изображение в виде античных персонажей в самых различных жанрах искусства? Давайте для начала воскресим в нашей памяти кое-какие весьма многочисленные примеры из античных времен.

Кого любили древние боги и герои

Если исходить из свидетельств древнегреческой и древнеримской мифологии, даже боги не гнушались обзаводиться фаворитами мужского пола, причем таких примеров было немало. Мы привыкли представлять себе бога света и искусств Аполлона на горе Геликон не иначе как окруженного девятью прекрасными музами и исторгающего божественные звуки из струн кифары. Было бы совершенно естественно, если бы он завел интрижку с одной из этих пленительных и одаренных красавиц или же перебрал бы по очереди всех девять жриц. Ничего подобного, в мифологии нет свидетельств, чтобы такие увлечения были замечены за ним. Вполне возможно, Аполлон умышленно предпочитал не отвлекать муз от вверенных им сфер искусства и науки и преднамеренно обратил свой взор в другую сторону. Правда, в мифологии утверждается, что с женщинами златокудрому богу не везло, поскольку он некогда оскорбил бога любви Эрота и тот настырно не переставал мстить ему. В качестве примера уместно вспомнить историю нимфы Дафны, превращенной в дерево, когда она безуспешно пыталась скрыться от домогательств Аполлона. Во всяком случае именно этот светозарный бог искусства считается одним из покровителей однополой любви, ибо имел много совершенно захватывающих связей именно такого характера. В античных источниках называется до 20 имен объектов его страсти, в частности Аполлону приписывают любовь и к фракийскому певцу Тамирису, и даже к богу бракосочетания Гименею.

Пожалуй, самым сильным из его увлечений стала привязанность к прекрасному юноше Гиацинту, сыну царя Спарты. Аполлон пообещал передать ему все свои знания и умения, если царевич «позволит ему любить себя». Их союз стал настолько крепким, что они проводили все время вместе и однажды затеяли соревнование в метании диска. Аполлон придал снаряду такой толчок, что тот улетел за облака. Гиацинту не хотелось отставать. Он изо всех сил метнул диск, тяжелый круг ударился о камень, отлетел рикошетом и сразил юношу наповал.

Горе Аполлона было огромно. Желая воздать вечную память погибшему, бог превратил его в цветок с тем же именем. Тут следует отметить, что в давние мифологические времена разнообразие земной флоры не было столь велико и под названием гиацинта произрастал цветок, который мы ныне называем ирисом. Аполлон столь безутешно оплакивал любимого, что его слезы на лепестках превратились в яркие пятна. Именно ими в самых разных оттенках мы сегодня любуемся на многочисленных разновидностях ириса.

По-видимому, со временем бог все-таки утешился, ибо не менее сильной оказалась его любовь к юноше Кипарису, сыну царя острова Кеос, также поразившему Аполлона своей красотой. Правда, Кипарис был настолько привязан к священному оленю, что, нечаянно убив его, попросил бога превратить себя в вечный символ скорби, одноименное дерево, ставшее эмблемой невосполнимой утраты. Любопытно, что выдающийся русский живописец Александр Иванов счел нужным объединить на своей картине (к сожалению, оставшейся незаконченной) Аполлона именно с Гиацинтом и Кипарисом.

Богу Гермесу в крылатых сандалиях, покровителю торговли и удачи, хитрости и воровства, юношества и красноречия, ввиду обширности сферы действия волочиться за женщинами было некогда. Тем не менее он не избежал их колдовских чар, результатом чего стали несколько детей. Самым известным стал сын Пан, настолько безобразный, что от него отказалась мать и Гермесу пришлось поднимать козлоногого уродца самому. Видимо, из чисто эстетических соображений Гермес влюбился в прекрасного юношу Крокуса. Они доразвлекались вместе до того, что повторилась история Гиацинта и в природе под этим именем появился один из первых весенних цветов.

Поспевавший везде Гермес также состоял в связи с героем Персеем, а согласно некоторым мифам дивной красоты пастух Дафнис был вовсе не его сыном, а любовником. Не без греха оказались и бог вина Дионис, любивший и Адониса, и сатира Ампелоса, и прославленный герой Геракл. Его открыто называли любовником родного племянника, возничего и сподвижника Иолая, помогавшего победить лернейскую гидру путем прижигания мест отрубленных голов. Плутарх писал, что «согласно традиции Иолай, который помогал Гераклу в его подвигах, был его возлюбленным и, по свидетельству Аристотеля, даже в его время любовники клялись в верности на могиле Иолая». И это при всем том, что Геракл отдал шестнадцатилетнему Иолаю в жены свою тридцатитрехлетнюю жену Мегару², дочь царя Фив.

Не менее известна любовь Геракла к пригожему юноше Гиласу, сыну царя страны дриопов Тейодамаса. Геракл убил Тейодамаса во время эпопеи плавания аргонавтов и забрал его сына с собой в путешествие. Во время одной из стоянок корабля красота Гиласа заворожила нимф ручья, которые увлекли его под воду. Геракл вместе с великаном Полифемом безуспешно искал царского сына и даже отказался продолжать путешествие. В трагедии известного английского драматурга-классика Кристофера Марло³ «Эдуард Второй» король говорит своему любовнику Гавистону, встречая его после возвращения из изгнания:

Геракл по Гилу так не тосковал,
Как тосковал я по тебе в разлуке.

Герой известного мифа Орфей после потери своей дражайшей Эвридики настолько убоялся женщин, что занимался любовью исключительно с мужчинами. Это породило возмущение гречанок: исполнитель столь чудных любовных песен даже не желал смотреть в сторону распаленных неукротимым желанием особ женского пола! Во время одной из оргий вакханки разорвали в клочки певца, не желавшего предаваться любви с ними.

Что там говорить о рядовых богах и героях, если сам громовержец Зевс, известный любитель женщин, воспылал любовью к прекрасному отроку Ганимеду. Он настолько возлюбил его, что, обратившись орлом, вознес на небо. Там подросток, невзирая на возражения супруги, богини Геры, обрел бессмертие и стал виночерпием повелителя Олимпа. Любопытно, что в трагедии все того же Кристофера Марло «Дидона, царица карфагенская» автор выводит на сцену Зевса и Ганимеда, который клянчит у громовержца драгоценные каменья. Тот обещает их отроку при условии, «если ты будешь моей любовью». Марло, человек, неравнодушный к однополой любви, не раз подчеркивал корыстный характер подчиненного участника в этой связи. Недаром в восемнадцатом веке, когда модно было соотносить с античностью все, что только было возможно, мужчин-проституток нередко называли «ганимедами».

Как любилиантичные владыки

Некоторые историки называли это явление «любовью в порфире», ибо владыки, оставившие этот своеобразный след в человеческих отношениях, носили пурпурные одежды, отличие или привилегия королей и императоров. Невзирая на непроницаемость тьмы древних веков, истории этих слабостей великих владык дошли до наших дней. Кристофер Марло в своей трагедии «Эдуард II» устами графа Мортимера изрекает:

Любимцы были у царей могущественнейших:
Великий Александр любил Гефестиона,
Из-за Гила плакал Геракл победный,
Ахилл суровый плакал о Патрокле.
Не только у владык любимцы были:
Римлянин Туллий любил Октавия,
Мудрец Сократ безумного
Любил Алкивиада…

Четвертый век до нашей эры. Участниками детских игр сына царя Македонии Александра были отпрыски придворной аристократии Гаспал, Неарх, Эдилий и Птолемей. По свидетельствам историков, сексуальная жизнь и самого царя Филиппа была весьма бурной. Мало того, что у него было 8 жен – правда, сделаем скидку, что практически все эти браки заключались в основном из династических соображений, – так к ним следует прибавить еще многочисленных любовников как женского, так и мужского пола. Когда Александр вступил в возраст юноши, он настолько упорно отказывался от познания плотской стороны жизни, что его мать Олимпия стала серьезно опасаться: вдруг сын не будет в состоянии зачать потомство! Царица привлекла к половому обучению наследника дорогостоящую куртизанку Калликсену, однако юноша с отвращением от услуг красавицы отказался. Плутарх упоминает, что царь Филипп отправил четырех друзей сына в изгнание, но, заняв трон отца, Александр призвал их к себе и очень ценил.

Главным любимцем Александра стал Гефестион. Он обучался вместе с ним, подростков связывала клятва в нерушимой дружбе, которой оба оставались неизменно верны. Они уподобляли себя героям древней Трои, Ахиллу и Патроклу. Гефестион являлся одним из семи соматофилаков, личных телохранителей Александра, так сказать, элиты из элит. Он достиг небывалых карьерных высот, во время похода в Индию был назначен помощником командующего. Гефестион служил Александру, защищал его, раскрывал все заговоры. Когда Александр из политических соображений женился на дочери низложенного царя Персии Дария, он отдал в жены Гефестиону ее младшую сестру Дрипетис, так что они стали свояками. Аристотель писал об Александре и Гефестионе как об «одной душе, обитавшей в двух телах».

Внезапно, в возрасте всего 28 лет, Гефестион скоропостижно скончался, по-видимому от несварения желудка, ибо съел целого вареного петуха и выпил две бутыли вина. Александр был настолько сражен горем, что упал на труп друга, пролежал подле него целый день в слезах и отказывался покинуть его, пока соратники царя не уволокли повелителя силой. В гневе Александр приказал казнить лекаря Глаукоса и воздвигнуть в Вавилоне огромный погребальный костер из драгоценного сандалового дерева, облитого не менее драгоценными благовониями. Царь обратился за советом к египетскому оракулу, устами которого бог Аммон сообщил, что Гефестион достоин почестей героя-полубога. Консультация обошлась в десять тысяч талантов. Ритуалы оплакивания были грандиозными, гривы мулов и лошадей сбриты в знак траура, множество пленников-варваров принесено в жертву. До сих пор не прекращаются споры, были Александр и Гефестион друзьями или любовниками.

Менее известна история страстной привязанности Александра к евнуху персидского царя Дария. При македонском дворе такая должность была чем-то не совсем обычным, тогда как в Персии с этим назначением было связано существенное влияние. По сообщению историка Квинта Курция Руфа, Александр Македонский получил Багоя от персидского вельможи Набарзана в числе подарков, поднесенных царю после убийства Дария III. Багоя описывали как «юношу-евнуха в расцвете отрочества, с которым находился в близких отношениях Дарий, вскоре стал близок с ним и Александр». Предполагается, что возраст Багоя составлял примерно 15 лет. Великий полководец не скрывал близости с ним, демонстрируя ее всему свету, например когда Багой стал победителем соревнований в пении и танцах в ходе празднеств по поводу возвращения завоевателя из Индии. Согласно рассказу Афиния, «получив награду…. он [Багой] в праздничном одеянии прошел по всему театру и сел рядом с Александром; царь поцеловал его, и когда македонцы с одобрением захлопали…. вновь поцеловал его».

Евнух Багой обрел большое влияние, о чем тот же Курций Руф рассказал, описывая посещение Александром Персегады, области, которой управлял сатрап Орсин. «Он [сатрап] вел свой род от древнего персидского царя Кира; богатство его было унаследовано им от предков, а затем приумножено за время обладания властью. Он вышел навстречу царю со всякого рода дарами, чтобы раздать их не только самому царю, но и его друзьям. Однако такое радушие варвара послужило причиной его смерти….одарив всех друзей царя превыше их собственных желаний, он не оказал никакой почести евнуху Багою, который своей развратностью привязал к себе Александра. Осведомленный некоторыми, насколько Багой любезен Александру, Орсин ответил, что он угождает друзьям Александра, а не его любовникам и что не в обычае персов почитать мужчин, пороком уподобившихся женщинам. Услыхав это, евнух обратил свое влияние, добытое лестью и позором, против человека знатнейшего и невинного…. презренный любовник, не забывая о клевете даже в момент страстных и постыдных переживаний, всякий раз, как возбуждал в царе страсть к себе, возводил на Орсина обвинение то в жадности, то даже в измене….Этими словами евнух возбудил гнев царя, тем более что на помощь ему пришли подученные им люди…. Не довольствуясь казнью невинного, евнух убил его собственной рукой. При этом Орсин воскликнул: “Слыхал я, что когда-то Азией управляли женщины, но что ею управляет кастрат – это дело неслыханное”». После смерти Александра упоминания о Багое исчезают, так что о его конце ничего не известно.

Не чужды были однополой любви и некоторые римские императоры. Даже такой признанный любитель женщин, как великий Гай Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.), не избежал обвинений в связи с мужчиной. Потомок аристократического рода Юлиев в 19 лет начал военную службу в армии у претора Марка Терма. Его направили с дипломатическим поручением к царю Вифинии, государства на северо-западе Анатолии, ставшего римской провинцией под тем же названием. Там правил Никомед IV, у которого Цезарю надлежало добиться предоставить в распоряжение Рима свой мощный военный флот. Молодой человек прекрасно справился с возложенным на него поручением, но пребывание при дворе вифинийского царя дало повод для его врагов утверждать, что именно Никомед «растлил чистоту юноши».

Повод для подтверждения этих предположений дал сам Цезарь, который после возвращения из Вифинии вскоре вновь вернулся туда. В качестве оправдания он утверждал, что поехал туда для взыскания долга, причитавшегося его клиенту-вольноотпущеннику. Всю свою жизнь Цезарь не мог отмыться от этих обвинений, которые постоянно бросали ему в спорах политики-противники. Цицерон в своих письмах утверждал, что Цезарь играл на пирах Никомеда роль виночерпия, потом же его слуги царя отвели в опочивальню и в пурпурных одеждах уложили на золотое ложе, где он и потерял свою девственность. Когда Цезарь выступал в сенате в защиту дочери Никомеда Нисы и перечислял все услуги, оказанные ему царем, Цицерон перебил его:

– Оставим это, прошу тебя, всем отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!

Не отставали и прочие соперники Цезаря. Долабелла называл его «царевой подстилкой» и «царицыным разлучником», Курнон-старший – «злачным местом Никомеда» и «вифинийским блудилищем», Октавий именовал Помпея царем, а Цезаря – царицей. Гай Светоний Транквилл повествует: «Когда Цезарь получил в управление Галлию, радость его была столь велика, что “он не удержался, чтобы не похвалиться через несколько дней перед всем сенатом, что он достиг цели своих желаний, несмотря на жалобы противников, и теперь-то он их всех оседлает”. Кто-то оскорбительно заметил, что для женщины это нелегко; он заметил, как бы шутя, что и в Сирии царствовала Семирамида, и немалой частью Азии владели некогда амазонки».

Единожды прилипнув к Цезарю, эта клевета так и осталась на нем темным пятном. Насмешливые римляне тут же сочинили ядовитую песенку, которую распевали его солдаты во время галльского триумфа Цезаря, шествуя за его колесницей:

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря;
Ныне Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —
Никомед же торжествует, покоривший Цезаря.

Этим закаленные в боях легионеры, обожавшие своего полководца, не ограничились и далее затянули:

Прячьте жен, римляне; мы ведем в город
лысого развратника,
Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Все это добросовестно зафиксировали римские историки, так что слухи, обоснованные или необоснованные, сильно подмочили репутацию самого великого политического деятеля и полководца Древнего Рима.

Римский император Адриан (76—138 гг. н. э.), самый могущественный человек своего времени, весной 124 года посетил Клаудиополис, город в римской провинции Вифиния, ныне Болу в Турции. Сам Адриан был весьма представительным мужчиной, но, в отличие от традиции римлян гладко брить лицо, носил бороду, вероятно, чтобы скрыть какие-то изъяны своей кожи. Хотя император был женат, похоже, у него рано проявилась склонность к однополой любви. Будучи единственным дальним родственником императора Траяна, его двоюродным племянником, он все силы положил на то, чтобы добиться его милости: Адриан поставил себе целью быть удочеренным императором. «Распространенная молва утверждала, что он подкупил вольноотпущенников Трояна, что ухаживал за его любимцами и часто вступал с ними в связь тогда, как стал своим человеком при дворе». Там он увидел пятнадцатилетнего юношу редкой красоты по имени Антиной, грека неизвестного происхождения. Некоторые историки утверждают, что тот пребывал в незавидном положении раба. Другие предполагают, что он был не греком, а смешанных кровей и сыном незначительных родителей, хотя, похоже, и получил некоторое образование. Невзирая на свой зрелый возраст, 39 лет, император воспылал страстью к юноше и сделал его своим фаворитом. О самом любимце Антиное известно мало. Он был горд, чувствителен, чрезвычайно предан своему повелителю, обожая его подобно богу.

Юноша вовсе не был женоподобным созданием – фаворит императора имел репутацию искусного и отважного охотника, разделяя страсть своего повелителя к этому опасному занятию. Адриан любил охотиться на львов и вепрей, что было сопряжено с огромным риском. Его охотничьи подвиги описывались поэтами, изображались на медалях и даже на арке Константина. Известно, что во время поездки в Египет Адриан и Антиной направились на охоту в Ливию, где объявился огромный лев, терроризировавший местные поселения. Адриан поразил устрашающее животное копьем, но острие орудия только ранило зверя. Обезумевший от боли лев бросился в сторону Антиноя – император предполагал, что именно юноша нанесет хищнику смертельный удар, – но зверь свалил Антиноя с коня. Тогда Адриан прикончил животного метким и мощным ударом своего орудия. Это копье император впоследствии отдал в храм, посвятив его соответствующему богу.

По приказу Адриана с его любимца изваяли множество статуй, больше, чем с любого другого прославленного римлянина. Часто его изображали в виде какого-то бога – Диониса, Осириса, Меркурия, Ганимеда. Но 5 октября 130 года Антиной утонул в Ниле при невыясненных обстоятельствах. Был ли то несчастный случай, самоубийство или умышленное убийство, так и осталось тайной за семью печатями. Некоторые историки утверждали, что молодой красавец принес себя в жертву, дабы жизнь императора длилась как можно дольше. Другие считают, что он боялся увядания своей красоты, что грозило потерей фавора. Не исключено предумышленное убийство, ибо Адриан якобы задумал усыновить юношу и сделать его своим наследником.

Император приказал забальзамировать тело юноши, которого египтяне тотчас же обожествили. Его уподобили Осирису, которого почитали так же, как покровителя утопленников. Неподалеку от места гибели любимца императора был основан город Антинополь, в котором располагался посвященный юноше храм. Культ Антиноя довольно надолго распространился по всей Римской империи, вызывая особое неудовольствие у ранних христиан. Ежегодно устраивались празднества и игры в честь Антиноя. Неизвестно, где был погребен фаворит – то ли в храме Антинополя, то ли на территории виллы Адриана в Тиволи, где было найдено самое большое количество статуй прекрасного юноши. Его изображения были нанесены на монеты, медали, геммы, им названо созвездие близ Млечного Пути.

Но если любовь Адриана к Антиною не имела скандального публичного оттенка, то похождения императора Гелиогабала, рожденного как Марк Аврелий Антонин (204–222 гг. н. э.) неизменно сопровождались громкими скандалами. Будучи по отцу отпрыском знатного сирийского рода, потомком верховных жрецов бога Элагабала, он ввел поклонение богу солнца, пытался отменить традиционные римские верования и преступил все границы приличного поведения. Ему было всего 14 лет, когда он стал императором в результате переворота, поддержанного военными, и на него огромное влияние оказывала мать Семиамира, поселившаяся вместе с ним во дворце. Женщина была чрезвычайно распутна, состояла в позорной связи с императором Каракаллой, и ходили слухи, что отнюдь не законный супруг матроны, а именно он был отцом Гелиогабала.

Гелиогабал внешне был весьма пригож, но его неудержимо тянуло в сторону женского пола. Он накладывал румяна и губную помаду, носил парики, только шелковую яркую одежду и роскошные драгоценности. В баню император ходил вместе с женщинами, причем сам мыл их. Тот факт, что за всю короткую жизнь он успел жениться пять раз, причем дважды на одной и той же женщине, совершенно ничего не значил. Его второй женой стала главная весталка, хотя, согласно обычаю, весталки должны были хранить девственность⁴ и отслужить в храме богини Весты тридцать лет, после чего слагали с себя обет и могли жить, как им заблагорассудится. Впрочем, Гелиогабал быстро отделался от весталки и вступил в третий брак.

Настоящей страстью императора были мужественные, хорошо сложенные мужчины. Некоторые историки писали, что он выбирал своих приближенных по размерам пениса, с каковой целью его агенты постоянно рыскали по всем римским баням. В исторических хрониках упоминаются два любовника императора, с которыми он вступил в брак, – уроженец Малой Азии, сын служанки, возница колесницы Гиерокль и атлет из Смирны Зотик. Гиерокль попался Гелиогабалу на глаза случайно, во время соревнования колесниц. Он неловко упал перед ложей императора, и свалившийся с его головы шлем освободил роскошную шевелюру белокурых волос. Император немедленно забрал его в свой дворец на Палатине и осыпал всяческими милостями. Встречаясь с ним, он не гнушался целовать своего фаворита в пах. Но этой открытой демонстрации своей порочности ему было недостаточно. Вдобавок император практиковал занятия проституцией в римских тавернах и борделях. Это очень не нравилось его «мужу»; поймав Гелиогабала за этим малопочтенным делом, он бил его смертным боем, что, впрочем, тому очень нравилось. Император гордился тем, что «у него было больше любовников, чем у любой шлюхи», и не было ни одной части тела, которая не использовалась бы им для похоти. Ему нравилось, когда с ним обращались не как с мужчиной, а как с женщиной. Он будто бы даже предлагал лекарям огромные деньги за то, чтобы они снабдили его вагиной.

Все эти противоестественные наклонности Гелиогабала сопровождались чудовищным мотовством. Он закатывал пиры, переходившие в дикие оргии, прибывая на них в обнаженном виде на колеснице, влекомой нагими блудницами, которых погонял бичом. На стол подавали редкостные и очень дорогие блюда. Рис был перемешан с мелким жемчугом, бобы – с янтарем, рыбу и трюфели вместо перца посыпали все тем же жемчугом. К столу император шествовал по серебряному и золотому песку, с потолка на пирующих сыпались фиалки и лепестки роз в таких количествах, что погребали под собой некоторых гостей, задыхавшихся под их весом и запахом. Пиры устраивались в различных цветах радуги: на столы подавалась пища то голубого цвета, то зеленого, то розового, рыбу готовили в голубом желе, как будто она плавает в морской воде. Эти лукулловы празднества обходились в бешеные деньги, до ста тысяч сестерциев, что равнялось примерно тридцати фунтам серебра. Подобное мотовство и распутство быстро вывело из себя приведшую императора к власти солдатню, и он был быстро свергнут и убит. Причем с его трупом обошлись самым непочтительным образом, утопив его вместе с прихлебателями императора в Тибре.

Что принесли с собой римляне в Европу

Римляне с помощью жесткой организации своих легионов завоевали огромные пространства в Европе и вместе со своей культурой и техническим прогрессом принесли варварским племенам заодно и свои пороки. Обширная часть этой территории в Западной и Центральной Европе была заселена кельтскими племенами, которые со временем просто растворились в массе покоривших их римлян и германцев. Впрочем, зачастую семена порока падали на благодатную почву, ибо племена язычников в определенном отношении не были безгрешными дитятями природы. Размах римских завоеваний охватил не только континентальную Европу, но добрался и до огромного острова, на котором проживали племена бриттов. В чистых водах его рек, по слухам, добывалось много жемчуга, который очень любил великий Юлий Цезарь. Историки отмечали, что вожди доримских племен в Англии нередко носили одежды, которые другие племена считали «женскими». Во время ритуальных церемоний эти язычники, столь близкие к природе, частью которой считали себя, имитировали женский оргазм и родовые схватки. Еще Аристотель отмечал, что кельты «весьма ценили и не скрывали пламенную дружбу между мужчинами».

Греческий философ и географ Страбон заявлял, что молодые кельты «не скупятся на свои юношеские прелести». Историк Диодор Сицилийский отмечал, что кельты обращают мало внимания на своих женщин, но выказывают вкус к мужским объятиям. Он также утверждал, что для мужчины быть отвергнутым молодым кельтом приравнивалось к позору и даже бесчестию. Этот автор описывает воинов, растянувшихся на звериных шкурах, причем на каждой руке нежился пригожий юнец.

Евсевий Кесарийский, греческий церковный историк IV века, епископ Кесарии Палестинской, автор «Хроник всемирной истории от сотворения мира до 20-го года царствования императора Константина», сообщает, что в кельтских племенах молодые люди, следуя хорошо укоренившемуся обычаю, готовы были вступить в брак с одним из своих друзей, в соответствии с хорошо установившимся обычаем. Секст Эмпирик, древнегреческий врач и философ, пишет, что «среди германских племен содомия не считалась позорной, но обычным делом». Сирийский философ Бардесан Эдесский сообщал, что «в немецких племенах красивые юноши выступают в роли супруг при других мужчинах, с которыми соединяются во время свадеб». Из этих источников также становится ясно, что какая-то часть мужчин, не стремившаяся покрыть себя славой отважных воинов, принимала на себя в этих отношениях пассивную роль. В их число обычно входили подростки, в особенности сироты, рабы, священнослужители.

История римского Лондона очень хорошо документирована. Завоеватели принесли с собой не только свою передовую строительную культуру, – собственно говоря, римские центурии были стройбатами, которые не только убивали врагов и разрушали их поселения и города, но и строили первоклассные дороги, мосты, крепости, водопроводы, порты и укрепленные военные лагеря, – но и свои обычаи. На территории современного Лондона, в его северо-западной части, был создан военный лагерь. Он тотчас же оброс тавернами и публичными домами. Проституция поощрялась, ибо представительниц этой древнейшей профессии практичные римляне скорехонько обложили налогом. Благодаря выгодному месторасположению Лондиниум быстро вырос в город, наполненный вездесущими купцами, что способствовало его дальнейшему быстрому и неограниченному развитию. И женские, и мужские тела покупались и продавались, подобно любому другому товару. Впрочем, не все собирались выкладывать деньги за подобное удовольствие. Римляне насиловали как побежденных аборигенов-воинов, так и превращенных в рабов местных жителей.

Как педофилия, сношения с ребенком, так и педерастия, с подростком или юношей, не считались чем-то предосудительным. В то же время любовь между двумя свободными мужчинами считалась нежелательной, что совершенно не мешало ее существованию. Положение пассивного партнера в обществе, жившем по римским правилам, было синонимом невозможности играть политическую роль. Тацит в своей «Жизни Агриколы» упоминает Британию, заявляя, что «варвары также учатся переносить пороки разврата». Он поясняет, что они «перенимают прихоти и развращенность своих хозяев, по невежеству называя это цивилизацией, тогда как в действительности это характеризует их раболепие». Античные авторы также сообщают об особенностях одежды мужчин, практиковавших сексуальные сношения с себе подобными, отмечая их подобие женским – вполне в духе поговорки «я милого узнаю по походке». Сапожки из белой кожи, доходящие до икры или колена, длинные и свободные одежды, спускающиеся до щиколоток и неподпоясанные туники, ткани, окрашенные шафраном, головные уборы, несколько смахивавшие на тюрбан, – все это свидетельствовало о низкой степени мужественности человека. Тогда же вошли в моду украшения для мужчин. Именно с легкой руки сторонников этих противоестественных отношений у мужчин был внедрен обычай носить серьги, перстни, торквес⁵, который много позднее под предлогом освященной временем традиции перешел в Средневековье уже на законном основании.

С приходом христианской веры возникли первые законы против практикования подобных нездоровых склонностей, но только в VI веке гомосексуализм как таковой был запрещен. В правление византийского императора Юстиниана наказанием за содомию была кастрация обоих соучастников. С начала V века римские воины уже больше не защищали Лондон, и его последовательно захватывали волны англо-саксонских нашествий племен ютов, англов, фризов и саксов. Их обычаи в обсуждаемой нами области не отличались от нравов кельтских и германских племен. Сохранилось предание об одном из полулегендарных королей Британии Мемрике, который после рождения единственного сына оставил свою королеву и предался пороку содомии, за что его постигла кара небесная: на охоте он был разорван в клочки стаей волков.

Тщетные усилия отцов христианской церкви

В Англии христианство было официально введено в конце VI века, вместе с ним появились наказания за содомию в виде наложения церковного покаяния, т. е. поста и молитвы, сроком до семи лет. Например, Теодор, епископ Кентерберийский, определил в кодексе, связанном с его именем, следующую кару: «Если мальчики вместе занимаются любовью, их должно подвергнуть избиению». Он же писал: «Буде кто извергнет свое семя в уста другого, семь лет покаяния, ибо сие есть наихудшее из зол». Тем не менее и викинги, вторгшиеся на Британские острова в IХ веке, и завоевавшие острова норманны не гнушались проявлений любви между мужчинами. Скандинавские саги полны намеков на любовь между представителями сильного пола. Несомненно, эти суровые люди проводили столько времени в длительных плаваниях, что, по их собственным откровениям, в их крови образовалась изрядная доля морской воды. Отсюда вполне обоснованным звучит горделивое утверждение варяжского гостя из известной арии оперы «Садко» «от той волны морской в нас кровь-руда пошла». Длительное пребывание в море породило в викингах снисходительное отношение к влечению к любви к себе подобному.

Обычно в подтверждение этого явления приводят медицинский трактат начала ХI века. В нем описывается «хворь, которая охватывает того, кто позволяет другим мужчинам ложиться на него. У него великое сексуальное желание и большие количества спермы, которая никуда не выходит». Далее следуют советы лекарям, пытающимся вылечить сих людей. «Их хворь обитает в их воображении. Она не исходит от природы. Единственным средством является сокрушить их желание изнеможением, голодом, недосыпанием, тюремным заключением или бичеванием».

В ХII веке гомосексуальная любовь считалась характерным пороком в основном норманнской знати, герцогов и королей. Не могло и быть по-иному в среде военных, где все основывалось на мужской преданности и дружбе. Вообще, согласно исследованиям, примерно 17 % английских королей замечены в проявлении нездоровых наклонностей, хотя в столь высокий процент внесла свой вклад и одна женщина, королева Анна Стюарт. Невзирая на счастливый брак и 17 беременностей, она проявляла подозрительно сильную привязанность к своей гофмейстерине, герцогине Саре Мальборо, а после размолвки с нею – к камеристке Абигайль Мэшем⁶.

Нездоровых наклонностей был чужд Вильгельм I Завоеватель, но они наблюдались весьма выраженно у его сына Вильгельма II Рыжего (1056–1100), которому отец завещал корону Англии. Король так и не вступил в брак, не обзавелся ни любовницами, ни побочными детьми. Его двор был полон молодых людей, облаченных в одеяния с ярко выраженным женственным оттенком. К тому времени содомия получила широкое распространение также в монастырях. Архиепископ Кентерберийский Ансельм дю Бек признавал: «Сей грех стал настолько распространенным, что он смущает лишь немногих, большинству же, предающихся ему, неведома его тяжесть». Архиепископ хотел потребовать от Вильгельма II созвать совет по бедствиям его королевства, а именно «постыдном преступлении содомии».

«Помни о гибели Содома и воздерживайся от запретных поступков, в противном случае постигнет тебя кара Божия!» – стращал его святой отец, но то было подобно гласу вопиющего в пустыне. Король приказал ему больше не затрагивать эту тему. Особенно возмущала архиепископа распространенная при дворе мода у мужчин завивать длинные волосы железными щипцами, украшать их лентами и носить чрезвычайно роскошную одежду.

Кара Божия оказалась тяжелой и не замедлила себя ждать. Вильгельм II погиб на охоте при загадочных обстоятельствах: его будто бы ошибочно поразила стрела одного из придворных, искусного стрелка. Королю наследовал его брат Генрих I Боклерк. У него был единственный наследник, принц Вильгельм Аделин. Молодой человек погиб при намерении пересечь Ла-Манш на самом быстром корабле королевского флота под названием «Белый», потерпевшем жестокое крушение. Управляемое пьяной командой судно напоролось на скалу, погибли все 300 человек, которых оно несло на себе. Людская молва обвинила в катастрофе слишком большое число молодых придворных-содомитов, сопровождавших принца.

После смерти Вильгельма II архиепископ Ансельм Кентерберийский попытался нанести решающий удар по «постыдному греху содомии», но подготовленный им указ так и остался на бумаге. Священнослужитель признал: «Сей грех стал настолько открытым, что редко кто стыдится его, но многие ему предаются, не осознавая его тяжесть». Примерно тогда же сообщалось, что «восемь настоятелей, а также значительное число священников и братьев более низкого ранга были признаны виновными». Не был изжит порок и в среде правящих монархов. В этом, в частности, обвиняли знаменитого короля Англии Ричарда Львиное Сердце (1157–1199), любимого сына королевы Алиеноры Аквитанской, жены Генриха II. Временем его царствования официально считается период с 1188 по 1199 год, но правление Ричарда было чисто номинальным. Плохой правитель и дипломат, он чувствовал себя как рыба в воде только на поле битвы. Английское королевство интересовало его только как источник средств для оплаты его военных кампаний, весьма дорогостоящих, ибо он ввязался в крестовый поход.

Споры о гомосексуализме Ричарда ведутся историками по сей день. С одной стороны, хотя он и был женат на Беренгарии Наваррской, брак оказался бездетным. С другой стороны, неизвестно ни одной любовницы Ричарда, но у него от оставшейся неизвестной женщины был бастард Робер Коньякский, которого он признавал. Далее сообщают о многочисленных изнасилованиях, совершавшихся его воинами, в особенности в Палестине, в которых король не гнушался принимать участие. Знаменательным является покаяние Ричарда в постыдной греховности его жизни, которое было совершено им публично в Мессине на пути в крестовый поход то ли в конце 1190, то ли в начале 1191 года. Он призвал всех следовавших в его воинстве архиепископов и епископов, нагой простерся ниц к их стопам и признался Господу в непристойности жизни, которую вел. Это самоуничижение, однако же, не помогло очищению его образа жизни, ибо в 1195 и 1198 годах церковь выразила королю порицание за то, что он «стреножен путами похоти». Ричард будто бы открыто нередко походя сам упрекал себя за то, что называл «тем самым грехом».

Еще будучи наследником отца, носившим титул герцога Аквитанского, он сдружился с королем Франции Филиппом-Августом, что вызвало удивление отца Ричарда, короля Генриха II. Тот был «совершенно потрясен этой страстной любовью между двумя молодыми людьми и узрил в сем нечто необычное». Отца поразило, что они разделили ложе на целую ночь. В то же время некоторые историки считают этот факт всего лишь ярким символом публичного подтверждения заключенного между ними союза, направленного, между прочим, на мятеж против Генриха II. Ричард равным образом проявлял интерес к молодому рыцарю Райфу де Клермону, которого спас от мусульманского плена. Это был женоподобный юноша, красивый, но с запинающейся шепелявящей речью. Ричарду также приписывали связь с менестрелем Блонделем, долго безуспешно искавшим место заключения короля, когда тот был пленен в Европе на территории современной Австрии на обратном пути из Палестины.

Эдуард II и его царствие

Тем временем английское государство постепенно развивалось и укреплялось. Быстро росла его столица Лондон, что влекло за собой все последствия перенаселения, бедности обывателей, антисанитарии и крайне безнравственного поведения горожан. По выражению автора хроники, пассивные содомиты множились «подобно зернам ячменя, морским раковинам и песку на морском берегу». С развитием прогресса появились учебные заведения для мальчиков. В их неотапливаемых дортуарах ученики спали вместе, дабы согреться, что не обходилось без далеко идущих последствий. Самые пагубные последствия ожидали и путников во время пребывания на постоялых дворах, где постояльцы были вынуждены делить ложе с кем придется. Падение нравов вызывало праведный гнев отцов церкви, требовавших жесткого наказания содомитов. Впрочем, когда дело доходило до сильных мира сего, этот гнев становился гневом бессилия. Свидетельством тому является история фаворитов короля Эдуарда II.

Пьера Гавистона (1284–1312) можно смело считать первым в Англии официальным фаворитом короля. Происхождения он был невысокого – один из нескольких сыновей незначительного рыцаря из Гаскони Арно де Габастона. Однако этому человеку каким-то образом удалось жениться на Кларамонде де Марсан, дочери богатого землевладельца в Гаскони, владения которого она должна была унаследовать совместно со своим братом. Поскольку часть земель тестя Арно находилась во владениях английского короля, Арно автоматически стал его вассалом. Он принял участие во многих военных кампаниях Эдуарда I, завоевал хорошую репутацию и решил, что его сыновья также должны служить при английском дворе. К тому же жена его умерла еще в 1287 году, но получить доступ к ее доле в богатствах тестя не позволили родственники Кларамонды. Сутяжничество в судах затянулось до самой смерти Арно, а потому он стал полностью финансово зависим от английского короля.

Позднее, в 1300 году, Арно представил королю двух своих старших сыновей, из которых именно Пьер произвел чрезвычайно благоприятное впечатление своей внешностью, атлетизмом, умением достойно держаться и безупречным для столь молодого человека мастерством во владении всеми видами оружия. Эдуард I приставил его к наследнику, первому в истории английской монархии принцу Уэльскому⁷, надеясь, что тот переймет все эти качества мужественного воина. Дело в том, что Эдуард был четырнадцатым ребенком своего отца, ему предшествовали три старших сына, которые все скончались, не дожив до 12 лет. По этой причине он не получил воспитания наследника престола и хотя был прекрасным наездником, его искусство владения различным оружием оставляло желать лучшего. Пьера определили ко двору принца Эдуарда, и вскоре молодые люди примерно одного возраста стали неразлучны. Как писал автор одной из хроник, «когда сын короля лицезрел его, он ощущал такую любовь к нему, что заключил с ним братский союз и твердо решил связаться со своим другом в глазах всех смертных узами нерасторжимой любви». В мае 1306 года Пьер был произведен в рыцари, через 4 дня после того, как таковым стал сам Эдуард.

Однако принц настолько привязался к Пьеру Гавистону, по выражению современников – «сверх всякой меры и разума», что эта слишком крепкая дружба начала возбуждать недовольство отца. Каплей, переполнившей чашу, стала просьба молодого наследника в феврале 1307 года разрешить ему подарить Гавистону принадлежавшее Эдуарду-младшему графство Понтье. Это вызвало ужасный гнев отца.

– Ты хочешь отдавать земли? Ты, который никогда не завоевал ни одной пяди?

По свидетельству автора хроник, король настолько вышел из себя, что вырвал несколько клоков из волос сына и вышвырнул юношу из помещения. В качестве наказания Эдуарду он приказал фавориту после 30 апреля 1307 года отправиться в изгнание во Францию. Одной из причин также было то, что во время шотландской кампании Гавистон в числе 22 рыцарей, невзирая на строжайший запрет, сбежал во Францию для участия в турнире. Сперва наказавший всех участников этой авантюры конфискацией земель, Эдуард II впоследствии сменил гнев на милость и простил всех, за исключением Гавистона. Однако он обеспечил изгнанника годовой пенсией в сто марок серебром, «дабы тот оставался в заморских странах, ожидая доброй воли короля и призыва вернуться ко двору». Короля чрезвычайно возмутило то, что при отъезде Гавистона принц Уэльский осыпал друга щедрыми подарками (два комплекта роскошной одежды, 5 скакунов и т. п.) и отправился провожать его в Дувр.

Опасаясь усиления этой привязанности, король начал форсировать переговоры по поводу заключения брака сына с принцессой Изабеллой Французской, считая, что женитьба остепенит его. Но невеста была на 10 лет моложе принца, так что были предприняты и другие меры приобщения юноши к нормальной сексуальной жизни, в результате чего где-то перед 1307 годом на свет появился его побочный сын Адам. Однако в июле 1307 года король, находившийся в Шотландии, захворал и вскоре умер, призывая на смертном одре лордов из ближайшего окружения не допустить возвращения Гавистона из ссылки.

Чуть ли не первым действием Эдуарда II после его восхождения на трон было возвращение милого друга из ссылки. Он не только незамедлительно призвал его к себе, но и осыпал неслыханными милостями, пожаловав титул графа Корнуэльского вместе с соответствующей огромной вотчиной. Знать пришла в чрезвычайное возмущение, ибо этого титула испокон веков удостаивались только члены монаршей семьи, а новоиспеченный король не погнушался ущемить интересы собственного младшего брата. К тому же Гавистон был слишком низкого происхождения и слишком надменно вел себя, поскольку Эдуард устроил его брак со своей племянницей Маргарет де Клэр, сестрой графа Глостера. Приобретенные родственные связи, титул и богатство делали этого выскочку самой значимой особой королевства. Эдуард II натуральным образом не отходил от своего любимчика и совершенно запустил государственные дела, буквально глядя в рот Гавистону. По этому поводу один из авторов исторической хроники высказался следующим образом: «Ионафан лелеял Давида, Ахилл любил Патрокла, но нам не сообщается, что они выходили за пределы общепринятого. Однако наш король был неспособен на умеренную привязанность и в отношении Пьера, как говорят, забывался».

Бароны не успокоились и продолжали настаивать на изгнании фаворита. Их несказанно задело, когда во время одной из своих поездок во Францию по поводу бракосочетания с Изабеллой Французской (1296–1358), единственной дочерью короля Филиппа IV, он назначил Гавистона «стражем королевства». По прибытии в Дувр с юной супругой Эдуард первым делом кинулся обнимать и целовать своего фаворита. Неприятным сюрпризом для юной королевы стало также то, что супруг подарил почти все ее драгоценности Гавистону и практически не выделил ей средств на личные расходы. Притом фаворит черпал деньги из казны буквально пригоршнями. Привыкнув играть первую роль и осознавая свое особое положение, он вовсю развернулся во время празднеств по поводу бракосочетания Эдуарда и Изабеллы. Через несколько дней после свадьбы супругов короновали, причем первую роль играл Гавистон, явившийся в пурпурных одеждах, расшитых жемчугом, «похожий более на бога Марса, нежели на простого смертного». Он вел себя настолько вызывающе, что дядья Изабеллы, Луи д’Эвре и Шарль Орлеанский, в возмущении покинули церемонию. Впрочем, надо сказать, что впоследствии в повседневном общении с королевой Гавистон был вполне учтив и предупредителен.

Тем не менее возмущенные сказочным возвышением незначительного дворянина бароны в 1308 году пригрозили гражданской войной, если Гавистон не будет изгнан. На сей раз король уступил, но подсластил горькую пилюлю, назначив фаворита своим наместником в Ирландии и даровав ему титул герцога Ирландского. Пьер сделал попытку вернуться в 1311 году, хотя архиепископ Кентерберийский посулил в случае возврата отлучить его от церкви. Тем не менее Гавистон вернулся, был изгнан из лона церкви и отправился в Скарборо, где занялся укреплением тамошнего замка. Бароны после отчаянного штурма укрепления все-таки схватили его, и в июне 1312 года граф Уорвик самолично отсек фавориту голову. Труп передали доминиканским монахам, которые пришили голову и забальзамировали тело. Эдуард долго оплакивал сердечного друга, отказываясь отдать усопшего для погребения, так что пришлось прибегнуть к силе. В Рим был отряжен особый посланник, сумевший добиться у папы отмены церковной анафемы, дабы можно было похоронить останки фаворита в освященной земле. На эту сложную операцию ушло два с половиной года, которые ничуть не умалили горечь утраты Эдуарда II. Король в 1315 году устроил Гавистону роскошные похороны, вновь прилюдно безутешно оплакав своего любимца.

Вполне возможно, что поначалу Изабелла влюбилась в своего мужа, высокого, атлетически сложенного блондина, весьма пригожего ликом. Французская принцесса была умна, рассудительна и, повзрослев, сильно укрепила свое положение, родив 13 ноября 1312 года принца-наследника Эдуарда. Впоследствии на свет появились еще один сын Джон (1316) и две дочери (1318 и 1321). Изабелла сумела устроить примирение короля с аристократами, непосредственно участвовавшими в пленении и убийстве Гавистона. Тем не менее король не отказался от привычки обзаводиться фаворитами. Ими стали Роже д’Эмори, состоявший в свите графа Глостера (летописец упоминал его как «бедного и нуждающегося рыцаря»), сэр Уильям Монтакьют и сэр Хью Одли. Эдуард II принялся награждать их должностями, подарками и деньгами, что опять-таки подогревало недовольство знати.

Путь к потере короны

Дела в королевстве шли неважно, была бездарно проиграна крупная битва при Беннокбери с Шотландией, восстановившей таким образом свою независимость (как раз во время этого сражения обратили на себя внимание короля будущие фавориты Роже д’Эмори и Хью Диспенсер-младший). Обострились отношения с Францией, вторгшейся в Нормандию, в ту пору собственность английской короны. Но самая главная опасность зрела внутри королевства: стремительно росло влияние нового любимчика короля, Хью Диспенсера-младшего (1287/89—1326), человека невиданной алчности и вероломства. Он был сыном Хью Диспенсера-старшего, графа Винчестерского, преданного слуги сначала короля Эдуарда I, а затем его сына. Диспенсеры были чрезвычайно благородного происхождения, недаром Эдуард I не счел зазорным избрать Хью-младшего в мужья своей старшей внучке Элеоноре. Поскольку женитьба на внучке монарха считалась высокой честью, умудренный опытом король не стал наделять ее приданым, да еще ухитрился употребить этот брак себе на пользу. Эдуард I был должен отцу жениха крупную сумму в 2000 марок и воспользовался замужеством Элеоноры как средством урегулирования задолженности. После битвы при Беннокбери отличившийся Хью-младший был возведен в ранг рыцаря-знаменосца и заключил с Эдуардом I договор на военную службу с дружиной из 30 человек и годовым жалованьем 400 марок, которое вскоре было повышено до 600.

Тут следует сделать небольшое отступление, чтобы просветить читателя о примерной стоимости денег той поры. Основной денежной единицей расчетов был фунт стерлингов, т. е. серебра. Самой мелкой монетой был пенс, 12 пенсов составляли шиллинг, 20 шиллингов – фунт, именно столько весили 240 серебряных пенсов. За день работы человеку платили от 1 до 3 пенсов. Для примера скажем, что выкуп в 1359 году за участника Столетней войны, плененного французами Джеффри Чосера, отца литературного английского языка, составил 16 фунтов, или 6,6 кг серебра, за 2 королевских лошадей – 50 и 70 фунтов соответственно. Жена короля Генриха II Плантагенета Алиенора Аквитанская уплатила за любимого сына Ричарда Львиное Сердце выкуп в 34 тонны серебра, обобрав до нитки всю Англию, не исключая церковные храмы. В обращении ходила также серебряная марка, которая равнялась 1,5 фунта стерлингов.

Еще одно отступление надо посвятить любопытной истории с наследством графа Глостера, внука короля Эдуарда I и второго по величине его поместий землевладельца Англии после графа Томаса Ланкастера. Он пал в битве при Беннокбери в возрасте всего 23 лет, оставив бездетную супругу Мод. Ввиду отсутствия прямого наследника имущество надлежало разделить между тремя его сестрами: Элеонорой, женой Хью Диспенсера-младшего, Маргарет, вдовой Пьера Гавистона, и Элизабет, вдовой графа де Берга. Процесс оформления раздела принял весьма курьезный вид, ибо вдова погибшего Мод объявила себя беременной. Дама три года водила за нос служителей английской Фемиды, уверяя, что пребывает в тягости и чувствует в своем чреве движения живого младенца, отсрочка же с его появлением на свет объясняется исключительно капризами природы. В конце концов, Мод отстранили от раздела, выплатив немалое приданое, принесенное ею при вступлении в брак, а земли поделили между тремя сестрами. Не обошлось и без скандала: желающих приобщиться к богатствам графа Глостера оказалось немало, в частности некий судейский чиновник, барон Теобольд Вердон, в феврале 1316 года похитил Элизабет де Берг из Бристольского замка и принудил вступить с ним в брак. К счастью для короля, не желавшего впускать в свой клан нежелательных особ, через полгода похититель умер, оставив овдовевшую во второй раз Элизабет в тягости. Дабы отбить у авантюристов желание следовать этому дурному примеру, Эдуард II решил передать вдов вместе с их обширными владениями в надежные руки своих фаворитов: он выдал Маргарет за сэра Хью Одли, а Элизабет – за Роджера д’Эмори.

Диспенсер-старший выполнял важные дипломатические поручения короля, выезжая на переговоры к европейским суверенным властителям и папе римскому. Он был довольно состоятельным человеком, отягощенным семьей из двух сыновей и нескольких дочерей. Согласно английским законам, его сын-первенец мог рассчитывать на вступление в наследство только после смерти отца. Поэтому Хью-младший был лишен доступа к отцовскому состоянию и вынужден ограничить расходы своей быстро увеличивавшейся семьи 200 фунтами в год, выдаваемыми отцом. Текущие издержки далеко превышали эту сумму, и сыну, принятому при дворе, пришлось жить не по средствам.

Возвышение Хью-младшего началось в 1318-м, когда он был назначен гофмейстером короля, т. е. получил свободный доступ к монарху. Эту привилегию он использовал исключительно во благо себе, ибо совершенно не интересовавшийся вопросами управления Эдуарда II с удовольствием препоручил ему ведение всех дел. С тех пор Хью называли не иначе как «правое око короля». Тут следует отметить, что Пьера Гавистона привлекало только привилегированное положение королевского фаворита с получением подарков и близостью к особе монарха. Диспенсеру же нужна была именно власть над королевством. Он тут же выказал «невиданные жадность, стяжательство, гордость и высокомерие». Личный доступ к королю теперь был открыт только через него, за что ему платили либо деньгами, либо дорогостоящими подарками. Современники таким образом описывали отношение к нему Эдуарда II: «король нежно любил его всем сердцем и разумом, превыше всех других». Уверенный в фаворе короля, Хью делал все по своему выбору, хапал все, не склонялся ни перед чьей властью. Уже в ноябре 1318 года от двора были удалены все три фаворита, несколько дольше всех продержался сэр Роджер д’Эмори, но гофмейстер отделался и от него, невзирая на то что их жены были родными сестрами. Сам он поспешил обзавестись знатной родней, выдав старшую восьмилетнюю дочь Изабеллу за 7-летнего сына влиятельного графа Эрендла⁸.

Здесь уже упоминалось о том, что Гавистон был предельно учтив в отношении королевы Изабеллы и не пытался сеять раздор между нею и мужем ни политически, ни на основании личной неприязни, ни на сексуальной основе. Диспенсер же после рождения последней дочери королевской четы Джоанны в 1321 году стал настраивать Эдуарда против супруги именно в сфере сексуальной жизни. Помимо этого, он практически лишил ее денежного содержания, отобрал дарованные ей замки и, самое ужасное, детей.

Фаворит совершенно не старался прикрывать свои неблаговидные деяния хотя бы каким-то предлогом законности. По его приказу захватывали владельцев приглянувшихся ему поместий, сажали в тюрьму с отвратительными условиями и избиениями, заставляли признать существенный долг казне, для урегулирования которого жертве предлагали передать Диспенсеру-младшему свое поместье. Одну из своих дальних родственниц, некую леди Баррет, Хью упек в тюрьму на 18 месяцев, после чего она согласилась переписать на него свои владения.

Далее Диспенсер покусился на земли дворян Уэльса, и могущественный клан валлийских лордов Марчеров начал в мае 1321 года войну, которую так и назвали – Диспенсеровской – редкий случай использования имени собственного в истории. К валлийским смельчакам присоединились противники фаворита во главе с его заклятым врагом, графом Томасом Ланкастером (1278–1322). Действовали они на редкость несогласованно, что привело к их поражению в битве при Боробридже. Граф Ланкастер был схвачен, обвинен в государственной измене и обезглавлен. С ним казнили еще два десятка человек. Впоследствии Хью-младший принял следующую тактику действий: он обвинял человека в принадлежности к сторонникам Ланкастера, навешивал ему долг казне, и тот был вынужден передать свои земли Диспенсеру, дабы сохранить себе жизнь. Земли бывшего любимчика Хью Одли были конфискованы, а сторонники Роджера д’Эмори преследовались даже четыре года спустя после его смерти. Их жены, племянницы короля, по приказу фаворита были заключены в монастырь. Один из основных противников Диспенсеров, граф Роджер Мортимер, сбежал в Париж, где впоследствии присоединился к сторонникам королевы Изабеллы.

Но все это произошло позднее, а вначале возмущенным аристократам через парламент удалось добиться изгнания Диспенсеров. Старший проклял сына за то, что тот «отнял у него Англию» и уехал в Париж, где владел особняком. Хью-младший будто бы тоже уехал в Париж, но вскоре объявился на родине в городишке Сэндвич, который в ту пору обладал довольно существенны портом⁹ и был членом немаловажной конфедерации под названием «Пять портов». Хью занялся пиратством и сделался настоящей грозой Ла-Манша, сделав совершенно невозможным плавание как английских, так и иностранных торговых судов. Известно, например, что в 1322 году папа Иоанн ХХII просил короля Эдуарда возместить купцам из Пизы ущерб за украденное судно вместе с товарами. В 1336 году уже король Эдуард III выплатил генуэзскому купцу Джанни Лучано возмещение в сумме 14 300 марок.

Но в ту пору, чувствуя себя в полной безопасности, Диспенсер грозился, что вернется и отомстит за свое поражение так, что в течение полугода «весь мир узнает об этом и содрогнется». В 1322 году король снова призвал к себе своего милого друга. В 1325 году Эдуард II даровал ему полное прощение за пиратство. Хью-младший вновь обрел невиданную силу, чем весьма гордился. Обычно приводят такой случай: отправка какого-то важного судна задерживалась из-за отсутствия ветра в нужном направлении. Когда ответственное лицо, выказывая глубокую досаду, в очередной раз доложило Диспенсеру об этом, тот с ухмылкой, не без скрытой гордости заявил:

– Даже я не могу заставить ветер подуть.

Весной 1325 года королева Изабелла под предлогом ведения дипломатических переговоров убыла в родную Францию, где правил ее брат Карл IV. Впоследствии она сумела выманить туда сына, принца Эдуарда Уэльского, и отказалась возвращаться в Англию. Изабелла деятельно готовила в Париже поход против Диспенсера. Видимо, именно по ее просьбе папа Иоанн ХХII сначала пытался призвать Хью-младшего уйти в отставку, чего тот, разумеется, не соизволил сделать. Несколько позднее папа просил короля Эдуарда отказаться от фаворита и вновь потерпел неудачу. Тем временем королеве Изабелле удалось вместе с графом Роджером Мортимером, ставшим ее любовником, набрать воинство в скромные полторы тысячи человек. В сентябре 1326 года королева отплыла в Англию, где ее ждали сторонники, заверявшие в своей помощи и успехе предприятия. Действительно, воинство Изабеллы не встретило сопротивления, по словам летописца, «король и его муж» бежали сначала в Уэльс, затем в Ирландию. Хью-младший объявил премию за поимку графа Мортимера размером в 1000 фунтов; в ответ Изабелла пообещала 2000 фунтов за поимку самого Хью.

Сначала в Бристоле был схвачен Диспенсер-отец, ему устроили нечто вроде поспешного судебного процесса, на котором он был лишен права говорить в свою защиту, и вынесли ему смертный приговор. Престарелого вельможу, верного слугу двух королей, повесили прямо в доспехах на виселице для уголовников¹⁰. Голову отсекли и выставили на пике на городской стене его вотчины Винчестера, а тело бросили на съедение бродячим псам.

Пленили, в конце концов, и Диспенсера-младшего. Его везли из Южного Уэльса на какой-то зануженной кляче, которой потребовалось 8 суток, чтобы покрыть расстояние до Херефорда в 65 миль. На голове фаворита красовался венец из крапивы, кожа была расписана изречением из Библии «Отчего упиваешься ты прегрешениями своими?». Народ забрасывал ненавистного любимца короля отбросами и вовсю потешался над ним. Всю дорогу Хью-младший не ел и не пил, надеясь уморить себя голодом во избежание позорной смерти на эшафоте. Ему даже не сочли нужным устроить судебный процесс, а просто зачитали список его преступлений и обвинили в государственной измене.

Далее осужденного казнили совершенно исключительной по жестокости смертью. Была установлена виселица высотой 50 футов, на которой преступника сначала придушили до полубессознательного состояния, затем отсекли у него половые органы (вообще, это не входило в ритуал данной казни, но было сделано по требованию королевы Изабеллы, назвавшей Диспенсера содомитом), бросив их в костер. Далее у него вырвали внутренности и отрубили голову. Как писали современники, Хью терпел все «с величайшим смирением», но, похоже, просто его силы были полностью исчерпаны. Мертвое тело четвертовали, разослав куски по 4 городам в разных концах страны, в Йорк, Бристоль, Карлайл, Дувр, а голову отправили для выставления на пике на Лондонском мосту. Дочери казненного были пострижены в монахини, невзирая на юный возраст, а владения конфискованы.

Был схвачен и король Эдуард II. Королева стала перед ним на колени, но супруг не только не пожелал разговаривать с ней, но даже не сподобился удостоить ее взглядом. Тогда соратники Изабеллы вынудили его отречься в пользу сына и заключили в замок. Там, впрочем, прожил царственный узник недолго, ибо вскоре был умерщвлен ужасным и позорным способом: ему вставили в анус рог, в который ввели раскаленную кочергу, так чтобы на теле не было никаких следов насилия. Труп без особого шума похоронили. До совершеннолетия наследника принца Эдуарда государством правили регенты в лице королевы Изабеллы и графа Мортимера, человека не менее властолюбивого и алчного, чем Хью Диспенсер-младший. Взошедший на престол в 1330 году Эдуард III, возмущенный поведением матери, открыто сожительствовавшей с Мортимером, обвинил графа в узурпации королевской власти и казнил его. Король приказал собрать то, что за четыре года сохранилось от останков Диспенсера-младшего, и захоронить в семейном склепе. Королева Изабелла умерла лишь в 1358 году. Сын приказал похоронить ее, повесив матери на шею сердце своего отца.

Самый красивый король Англии

Последующие правители королевства будто бы не страдали этим позорным пороком, но насчет правнука Эдуарда II, Ричарда II, такой твердой уверенности нет. Данный вопрос весьма активно обсуждается историками по сей день. В одноименной трагедии Шекспира Ричард предстает мстительным злодеем, да и в истории оценка его правлению дается весьма невысокая. Он был венчан на царство в возрасте 10 лет и целиком зависел от советников. Некоторой опорой для сторонников наличия у короля нездоровых наклонностей служат высказывания авторов хроник Томаса Уолсингема и Адама Аска, причем последний был непосредственным участником низложения Ричарда.

Ричард считался чуть ли не самым красивым королем Англии, «с белым красивым круглым женственным лицом», стремился к самодержавному правлению и явно наслаждался почитанием особы короля приближенными. Монарх придавал большое значение не только внешней стороне, роскоши королевского двора, но и культуре своего окружения. Он прослыл покровителем искусства, развития литературного английского языка, ибо знать продолжала разговаривать на французском, духовенство – на латыни, а народ – на ужасающей смеси местных диалектов. Не будем забывать, что при нем в качестве дипломата, чиновника таможенной службы и ведомства надзора за королевскими строениями служил Джеффри Чосер, заслуживший репутацию отца английского литературного языка.

Ричард II был женат дважды, и оба раза повел невесту под венец из политических соображений. В первый раз он вступил в брак с дочерью императора Священной Римской империи германской нации Карла IV Анной Богемской (1366–1394), с которой прожил в мире и согласии 12 лет до ее смерти от чумы. Царственная чета осталась бездетной. О втором браке серьезно говорить не приходится, ибо 29-летний Ричард женился на 6-летней Изабелле Французской, к которой относился как к собственной дочери.

Современники указывают, что придворные Ричарда были по большей части весьма женоподобными личностями. По свидетельству Аска, Ричард «по ночам пил с друзьями и вовлекался в крайности, которые не должно называть», Аск считает содомию одной из причин низложения короля. Ему вторит Уолсингем: «сии рыцари, каковые наслаждались фавором короля, выказывали более удали в опочивальне, нежели на поле битвы, защищая себя более своим языком, чем копьем, будучи проворными языком, но обмишуривались с проявлением военного мастерства, когда оное требовалось». Вряд ли под эту характеристику подпадают любимцы короля Джон Буши и Уильям ле Скроп, граф Уилтшир, которые как раз прекрасно владели оружием, в особенности граф Уилтшир, в молодости послуживший наемником в войсках Литвы, Италии и Франции.

Больше всего сильны обвинения в нездоровой привязанности Ричарда к Роберту де Веру (1362–1392), графу Оксфордскому, которого король осыпал подарками, землями, замками и титулами, учредив именно для него титул маркиза, доселе в Англии не принятый. Он назначил его правителем Ирландии и пожаловал ему титулы маркиза Дублинского и герцога Ирландского, хотя де Вер и не помышлял отправляться в эту страну. Такая щедрость совершенно вывела из себя английскую знать. Король женил фаворита на своей двоюродной сестре Филиппе де Куси, но брак оказался исключительно неудачным. Де Вер влюбился во фрейлину королевы Анны, некую Агнес де Лаунцекрона, по всей видимости чешку, низкого происхождения и не обладавшую богатством. Де Вер добился развода с Филиппой и женился на Агнес. Казалось бы, как можно говорить о нездоровых наклонностях человека, придававшего столь большое значение женской любви? Однако когда в 1580 году он обвинил двух придворных, Фрэнсиса Саутвелла и Генри Говарда, в государственной измене, те не смутились и пошли в контратаку, поставив ему в вину содомию: «Он практикует противоестественные отношения с юношей, своим поваром, и многими другими», – но граф де Вер выставил свой контрдовод: «Когда женщины не склонны выказывать любезность, приходит очередь молодых и красивых юношей».

Может быть, неприязнь баронов не была бы столь велика, если бы де Вер, подобно Гавистону, не хвастался в открытую своим положением королевского фаворита. Ненависть знати к нему обострилась так сильно, что дядя короля, герцог Глостерский, в открытую обвинил его в предательстве. Де Вер спасся бегством на север Англии, где собрал войско для своей защиты. После позорно проигранной битвы при Радкот-бридже он был вынужден искать убежища в Нидерландах. Беглеца заочно судили, приговорив к смертной казни и конфискации земель. Граф вскоре погиб во время охоты на кабана, изувеченный озверевшим животным. Ричард II затребовал возвращения тела в Англию, что стало возможным лишь три года спустя. Монарх закатил фавориту роскошные похороны, на уровне погребения покойной супруги Анны. При этом гроб был открытым, так что король, прощаясь, гладил руки покойника, украшенные золотыми перстнями. Как писал Уолсингем, де Вер состоял с Ричардом «в непотребной близости».

Аск же сообщает в своей хронике, что «Ричард был низложен за вероломство, святотатство, содомические действия, овладение имуществом подданных, доведением оных до рабства, недостаток разума и неспособность править». Любопытно, что Ричард начал собирать основания для канонизации своего прадеда Эдуарда II, считая, что на могиле его предка совершалось достаточно чудес для возведения его в ранг чудотворца. Правда, возможно, это делалось в противовес канонизации графа Томаса Ланкастера, который после казни по приказу Хью Диспенсера-младшего в Англии был окружен ореолом мученика. После низложения Ричарда II его родственником Генрихом Болинброком, будущим Генрихом IV, он был заключен в один из замков из опасения, что сторонники попытаются восстановить его на троне. Вскоре узник как-то подозрительно быстро умер, как полагают некоторые историки, его уморили голодом.

Тяжкий грех по ту сторону Ла-Манша

Что касается соседей Англии по другую сторону Ла-Манша, французских королей из династии Капетингов, они также внесли свой вклад в вереницу монархов, которые не любили женщин. Некоторые историки возводят начало этой тенденции аж к ХI веку, к Филиппу I (1052–1108), внуку Гуго Капета и сыну Анны Киевской. Авторы ряда исторических хроник уверяют, что он выказывал некоторые женоподобные черты в своем поведении. Однако, изучив его биографию, слабо верится, что король, который изгнал навязанную ему жену и вступил в брак с любимой женщиной, красавицей Бертрадой де Монфор, женой графа Анжуйского, культивировал какие-то противоестественные наклонности. За этот вызывающий, граничащий с безумием поступок супружеская чета была на 10 лет отлучена от церкви, а Филипп утратил наследственный дар Капетингов излечивать золотуху наложением рук на недужного подданного. Более того, папа римский лишил его права участвовать в Первом крестовом походе, что нанесло репутации короля франков весьма ощутимый ущерб.

Молодые годы будущего короля

Более серьезные обвинения выдвигались в адрес короля Генриха III (1551–1589), в правление которого пошло в ход прозвище миньон – милашка, любимчик, фаворит, прочно закрепившееся во французском языке и перешедшее в некоторые другие. Воспоминания об этом последнем короле из династии Валуа в основном и касаются его экстравагантных вкусов и нетрадиционной сексуальной ориентации. Он был четвертым сыном короля Франции Генриха II и его супруги Катарины Медичи. Генрих II вошел в историю своей пожизненной легендарной привязанностью к любовнице Диане де Пуатье, на 20 лет старше него, не угаснувшей вплоть до его преждевременной трагической кончины.

В законном браке десять лет не было детей, что чрезвычайно волновало не только супружескую чету, но и все королевство – отсутствие наследника престола попахивало потенциальной смутой, грозившей перерасти в гражданскую войну с непредсказуемыми последствиями. По этой причине любовница регулярно заставляла короля разделять ложе с законной женой, которая прилежно глотала омерзительные снадобья на основе порошка из дождевых червей, золы сожженной лягушки и мочи мула. Наконец, примитивные зелья сработали, и венценосные супруги стали родителями пятерых сыновей и пятерых дочерей. Трое умерли во младенчестве, а прочим звезды обещали самую блестящую судьбу. Призванный в королевский замок лекарь Мишель де Нострадам, или Нострадамус, составил гороскоп четырех выживших сыновей, Франциска, Карла, Генриха, Эркюля, и трех дочерей. По его мнению, каждый из них должен был получить корону. Но Господь не благословил королевских отпрысков железным здоровьем. Однажды мать, с особой тревогой следившая, как день ото дня все больше хилеет ее первенец, призвала в помощники магическое зеркало. В нем она увидела большой зал, в который по очереди заходили ее сыновья. Франциск обошел помещение всего один раз, Карл – четырнадцать, Генрих – пятнадцать. Затем появился зять, муж дочери Маргариты, – будущий Генрих IV сделал двадцать два круга и внезапно исчез.

Но это примечательное событие случилось значительно позже, а пока Катарина Медичи, рожая своих наследников, деятельно занималась организацией их достойного воспитания. Воздух Парижа был нездоров для младенцев, а потому их отправляли в замок Блуа. Там каждый ребенок имел свой собственный двор, а также штат прислуги, обеспечивавший повседневные потребности монарших детей. Наряду с детьми Генриха II и Катарины там воспитывались также юная королева Шотландии Мария Стюарт, невеста Франциска, выделявшаяся в отрочестве не столько красотой, сколько большой ученостью, и Анри Ангулемский, ровесник будущего Генриха III, плод кратковременного увлечения Генриха II гувернанткой Марии леди Флеминг. Королева была слишком занята, чтобы часто навещать детей, и следила за их физическим развитием любопытным образом, обязав художника регулярно доставлять ей писанные карандашом портреты своих чад.

Мальчика по имени Генрих, подобно всем благородным отпрыскам, обучили верховой езде, фехтованию, танцам, но принца еще надлежало вышколить изящно изъясняться устно и на письме, усвоить латынь, игравшую тогда роль некого международного языка, и хорошо знать историю. Ребенок проявил себя старательным и любознательным учеником и в результате, по всеобщему мнению, стал впоследствии самым красноречивым монархом. Его таланты отмечали как многие придворные, так и иностранцы. Вскоре окружающие стали замечать, что именно Генрих является любимым сыном Катарины Медичи. Та совершенно не скрывала своей привязанности, с восторгом ловя каждое слово, вылетавшее изо рта подростка, а затем юного принца. Это не ускользнуло от внимания ее второго сына Карла, что сызмала положило начало сложных отношений зависти и соперничества между братьями. Впрочем, некоторые наиболее разумные личности уже тогда видели в чрезмерной любви царственной матери к сыну зерно будущих распрей. «Дай Бог, чтобы она обернулась к лучшему», – писал в своем донесении королю Филиппу испанский посол дон Франсиско де Алава.

У Генриха с детства проявился вкус к участию в торжественных празднествах, которые в течение нескольких дней проходили при королевском дворе, по случаю, например, таких событий, как бракосочетание брата Франциска с Марией Стюарт или сестры Элизабет с королем Испании Филиппом II. В июле 1559 года во время празднования помолвки сестры Генриха II Маргариты с герцогом Эммануэлем-Филибером Савойским король был ранен на турнире в глаз отколовшейся от копья соперника щепкой и через два дня скончался в самом расцвете сил.

Корона перешла к его старшему сыну Франциску II, который по слабости здоровья (Катарина Медичи открыто намекала, что причиной тому были чрезмерные сексуальные аппетиты его супруги Марии Стюарт) смог вынести ее тяжесть всего-навсего один год и отошел в мир иной. Регентом при трех малолетних сыновьях была назначена Катарина Медичи. Именно после смерти Франциска II, когда Генрих получил официальный титул «Месье»¹¹, подросток, невзирая на свой детский возраст, осознал, что является вторым в порядке престолонаследия. Он ощутимо почувствовал тяжесть ответственности, которую новое положение наложило на его неокрепшие плечи.

Дабы показать народу будущих королей и ознакомить своих сыновей с родными землями, Катарина устроила путешествие по Франции, длившееся более двух лет. Это было неудивительно, ибо общее число участников, т. е. королевская семья с царедворцами, охраной и прислугой, составляло около десяти тысяч. Принцы не только увидели обширные земли с различными климатическими условиями, настоящим открытием стали море и растущие в открытой почве апельсиновые деревья, недавно привезенные из Китая. Настоящим отрезвлением стало как сильное распространение протестантской веры, так и растущее противостояние между католиками и гугенотами. Путешествие, разумеется, сопровождалось многочисленными празднествами, причем в театрализованных представлениях с удовольствием принимал участие Генрих, изображая героев античных мифов.

Он вызывал восхищение подданных своей внешностью и умением держаться, его называли «в совершенстве красивым принцем» и «самым идеальным принцем». Уже тогда для всех стало очевидным предпочтение, которое отдавала этому сыну Катарина. Когда ему стукнуло 14 лет, мать ввела его в Государственный совет, причем подросток отнесся к участию в заседаниях с исключительной серьезностью. Одновременно Катарина принялась подыскивать выгодную невесту для Генриха, желая наверняка обеспечить его хоть какой-то короной либо на Иберийском полуострове, либо на Апеннинском, либо даже на Британских островах, когда на тамошнем троне воцарилась королева-девственница Елизавета. Регентша долго вела переговоры о браке сына со вдовой королевой Португалии, которая была вдвое старше Генриха, но подобные мелочи ничуть не смущали амбициозную мамашу. Претворению этого плана в жизнь помешало отчаянное противодействие ее собственного зятя, короля Испании Филиппа II, который сам лелеял мечту без особых усилий присоединить Португалию к своим владениям.

Отношения между католиками и протестантами все более обострялись, дело вылилось в череду религиозных войн, и в 16 лет Генрих был назначен главнокомандующим армией. Он очень ловко и обдуманно пользовался рекомендациями главнокомандующего войсками Бургундии, будущего маршала Гаспара де Таванна, который мудро старался держаться на заднем плане. Поэтому именно юный принц с большой помпой был объявлен победителем в значимой битве при Жарнаке. Правда, современники справедливо отмечали, что в ходе сражения он на самом деле проявил высокую личную храбрость. Именно тогда вокруг него сложилось окружение молодых и преданных ему сподвижников, чью преданность королю некоторые рассматривали с точки зрения нездоровых отношений. Слава отважного юного военачальника быстро распространилась по Европе, да настолько, что возбудила неприкрытую зависть старшего брата, короля Карла IХ, а несколько позднее и младшего, принца Алансонского. Это также немало способствовало успеху Генриха у женщин. Иностранные послы в своих донесениях называли его «пристрастившимся к женщинам», кое-кто даже называл следствием этого якобы перенесенное им венерическое заболевание.

К тому были все предпосылки, ибо многолюдный двор обширного семейства Катарины Медичи изобиловал красавицами весьма вольных нравов. В бытность Катарины королевой ее штат состоял из 24 фрейлин; когда она перешла в статус регентши, их число возросло, как уверяют некоторые современники, до ста. Особое положение среди них занимал так называемый «летучий эскадрон» правительницы. О нем ходили легенды, со временем, как обычно и бывает, сильно преувеличившие и число, и сферу действия этих удалых девиц. Это были особо доверенные чаровницы регентши, использовавшиеся для обольщения царедворцев, послов, влиятельных священнослужителей и всех более или менее значительных врагов. Современники с восторгом описывали их, «одетых как богини, но доступных как простые смертные».

Катарина отбирала их из числа красивых дворянских дочек, и попасть в этот узкий круг считалось за честь. В больших дворянских семьях дочери, как правило, были бесприданницами, по большей части их старались как можно раньше сбыть в монастырь. Близость к королеве-матери означала, что она непременно поможет девушкам со временем найти выгодных мужей. Тот факт, что они быстро предавали забвению тщательно воспитанные в них добродетели и преступали библейские заветы, не должен удивлять. При крайнем распутстве двора сохранить девичью чистоту там было невозможно. Девицы быстро осваивали все приемы обольщения мужчин, так что редко кто мог устоять перед ними и не раскрыть им все свои помыслы. Таким образом, Катарина Медичи была прекрасно информирована о всяческих противозаконных замыслах своих подданных.

Она не ограничивала своих прелестниц в средствах воздействия на мужчин, будь то самые порочные приемы, но ставила одно жесткое условие: девицы были «обязаны обладать сообразительностью, сноровкой и знаниями, дабы оградить себя от опухания живота». Забеременевшие безжалостно увольнялись. Хотя Генрих, будучи истинным рабом этикета, никогда не афишировал своих похождений, имена нескольких любовниц стали всеобщим достоянием. Иностранные послы отмечали, что в юности Анри весьма увлекался женским обществом, а посол республики Венеция даже считал, что на этих увлечениях принц подцепил венерическое заболевание.

Девственности его лишила Луиза дю Руэ де Лаберодьер (1538–1608), фрейлина Катарины Медичи и часть ее «летучего эскадрона». Поговаривали, что она также посвятила в радости чувственной любви и его брата Карла IХ. При дворе фрейлину называли не иначе как «прекрасная Руэ». В нее был безответно влюблен Брантом, оставивший в своей книге вдохновенное описание внешности девицы, сравнивая ее «с бликами утренней зари». Вообще, биография любовных завоеваний у нее была богатая. По заданию Катарины она соблазнила отца Генриха IV, Антуана де Бурбона Наваррского, протестанта, с целью склонить его к переходу в католичество. Эту задачу она выполнила блестяще, тем более что Антуан был красивым мужчиной в самом соку и она по уши влюбилась в него.

Антуан хранил ей верность всего один год, изменив с чрезвычайно богатой маршальшей де Сент-Андре, так что в 1562 году у Луизы дю Руэ на свет появился его бастард, окрещенный Шарлем. Впоследствии он стал архиепископом Руана и близким соратником своего брата по отцу Генриха IV. Это был единственный случай, когда Катарина Медичи не стала с позором изгонять от двора опростоволосившуюся девицу, а дважды обеспечила ее богатым мужем (та овдовела в возрасте всего 27 лет, и родственнички супруга оставили ее без гроша). Примечательно также, что Луиза дю Руэ была подругой знаменитого философа Мишеля де Монтеня, автора «Опытов», безумно влюбленного в нее, но прочно состоявшего в браке с весьма зловредной женщиной.

Одной из первых любовниц принца стала Жанна де Лаваль, дама де Лаферте-Нарбер (1549–1586). Выданная замуж в 14 лет, мать полдюжины детишек, она тем не менее блистала при дворе как своей красотой, так и незаурядным умом. Считается, что король не прерывал близких отношений с ней до самой смерти и даже посетил возлюбленную, когда она была при смерти.

Луиза де Ставей (1550 – после 1600) была принята ко двору именно по рекомендации Генриха. Ее родители были против. Не одобрявшие распутства придворного общества, они были вынуждены подчиниться настоянию короля, уверявшего их, что к девице «будет выказано чрезвычайно хорошее отношение». Она стала фрейлиной жены Генриха, королевы Луизы, и в 1582 году уступила домогательствам короля. Связь с Генрихом не была длительной, но в 1585 году девушка вскружила голову одному из главных фаворитов короля, герцогу д’Эпернону, и родила от него внебрачного сына. Разгневанная королева Луиза, придававшая большое значение моральному облику своих фрейлин, уволила ее. Но тут бедняжку подобрала, как полагают, по просьбе герцога д’Эпернона, и включила в штат своих фрейлин Катарина Медичи, где она и прослужила до смерти своей повелительницы. Любопытно, что такой же стала судьба ее сестры, Шарлотты де Ставей, фрейлины Катарины Медичи, которую соблазнил другой фаворит Генриха IV, герцог де Жуаёз, но после рождения ребенка ее уволили.

Генрих не миновал и цепких лап женских представителей семейства де Бурдазьер, первому поколению которых при дворе присвоили ядовитое прозвище «семь смертных грехов», по количеству крайне распутных дочерей. У него была связь с Франсуазой Бабу де Бурдазьер (1542–1593), матерью любовниц короля Генриха IV Габриэль д’Эстре и ее сестры Анжелики (1570–1634), в десятилетнем возрасте отданной в монастырь. Положение Христовой невесты не помешало ей вовсю предаваться любовным похождениям. Делала она это не совсем бескорыстно: Генрих III пожаловал ей доходное аббатство Бертакур, а Генрих IV, опять-таки отнюдь не за одни ее прекрасные глаза, – не менее доходное аббатство Мобюиссон. Вполне возможно, что амурные приключения прекрасной монашенки не оставались без последствий. По легенде, Анжелика родила от разных отцов 12 детей. Естественно, если даже часть этого предания является правдой, доказательств тому в исторических хрониках найти не удалось. В тиши монастырских келий подобные тайны научились прятать так, чтобы никаких следов обнаружить было невозможно.

Надо сказать, что Генриху III приписывали даже кровосмесительную связь с родной сестрой Маргаритой. В молодости их связывала крепкая дружба. Правда, некоторые историки считают, что сторонники этой теории в основном опираются на «Мемуары» королевы Марго, написанные ею уже на закате жизни и демонстрирующие сильное стремление очернить Генриха III.

Генрих IV не только пользовался услугами придворных дам, счастливых заполучить в свои объятия сначала принца, а затем короля, но и был способен на глубокое, всепоглощающее чувство. Он влюбился в прекрасную и умную принцессу Мари Клевскую (1553–1574). Она принадлежала к той среде самой родовитой знати, где вопросы о браках решаются не столько родителями, сколько монархами, стремящимися к сохранению этой драгоценной прослойки. Мари в шесть лет потеряла мать, в девять – отца, поэтому ее воспитала в протестантской вере Жанна д’Альбре, жена короля Наварры и мать короля Генриха IV. Когда девушка в 1572 году появилась при дворе, где уже присутствовали ее сестры, Катрин, герцогиня де Гиз, и Анриэтта, герцогиня Клевская, ее приняли фрейлиной в штат Елизаветы Австрийской, супруги короля Карла IХ. Поэты тут же принялись воспевать доброту и красоту Мари, призывая в сравнение Венеру и трех граций. В девушку тотчас же безумно влюбился Генрих III. Он хотел жениться на ней, но ее рука уже была обещана протестанту, принцу де Конде. Духовно Генрих и Мари были созданы друг для друга, что же касается плотских потребностей короля, их вполне удовлетворяла темпераментная Рене де Рьё де Шатонёф (1550 – после 1600). Она была одной из наиболее ярких участниц «летучего эскадрона» и отличалась неукротимым нравом, резко контрастирующим с ее мечтательными голубыми глазами и роскошными белокурыми локонами.

Любовь принца к Марии Клевской была возвышенной и всепоглощающей, но 10 августа 1573 года ее обвенчали по протестантскому обряду с принцем де Конде. 15 августа произошла трагедия Варфоломеевской ночи, после чего молодожены были вторично обвенчаны по католическому обряду. Однако принц де Конде не смог преодолеть своих протестантских убеждений и эмигрировал в Германию, причем жена отказалась последовать за ним. Уже тогда у Генриха возникла мысль добиться у папы римского расторжения брака принцессы и жениться на любимой женщине. Эта затея привела в бешенство его мать, которая как раз добивалась избрания любимого сына королем Польши. Надо сказать, что со временем отношения между двумя старшими сыновьями ухудшились настолько, что Карл IХ заявил брату: «Во Франции должно быть только одному королю, а вам, братец, надлежит приискать себе другую корону».

Легко сказать, но нелегко претворить в жизнь. Любые попытки покуситься на Португалию или одно из суверенных образований Италии означали неминуемое вступление в войну с Испанией, зорко охранявшей там свои владения. Елизавета Английская так ловко водила за нос с полдюжины европейских монархов-женихов, что Генрих сам отказался от ведения дальнейших переговоров о браке. Он выставил причиной те ограничения, которые королева-протестантка накладывала на исповедание своей веры будущим супругом-католиком. Однако придворные так и фонтанировали самыми невероятными идеями: либо военного похода в Африку для завоевания или Феса, или Алжира, если тому не воспротивится турецкий султан, либо попытки утвердиться в Швеции, раздираемой политическими противоречиями.

Катарина Медичи все-таки достигла своей цели: в мае 1573 года Генрих был избран королем Польши. Он до конца года тянул с отъездом, но в ноябре все-таки был вынужден отправиться в свои новые владения. Перед отъездом Генрих попрощался с больным братом Карлом, которого более никогда не увидит. Катарина Медичи отправилась сопровождать сына до границы. По пути мать и сын остановились на несколько дней в Нанси, столице Лотарингии, тогда суверенном герцогстве, где их с большим почетом принял герцог Карл III. Во время устроенных им празднеств внимание Анри привлекла девушка, отличавшаяся утонченной красотой: блондинка с ослепительно белой кожей, светло-карими глазами, всем своим существом излучавшая природную доброту и мягкость. Ее речь была разумна и изысканна, манеры безупречно отшлифованы. Ею оказалась Луиза де Водемон, двоюродная сестра герцога, принадлежавшая к младшей ветве рода герцогов Лотарингских. Как уверяли современники, Генрих расставался с Луизой «со слезами на глазах».

Принц обманул ожидания поляков и обманулся в своих – конституция Польши сильно ограничивала права короля, а внутренние проблемы этой страны совершенно не интересовали его. Он отказался жениться на сестре покойного короля Анне Ягеллонке, в два раза старше него, что сильно повредило его образу в глазах поляков. Его пребывание в Польше было отмечено тоской по Мари Клевской, сочинением длинных бесчисленных писем к ней, иногда писанных его кровью, и обдумыванием замысла добиться расторжения ее брака. 13 мая 1574 года в Париже скончался Карл IХ, и корона перешла к Генриху. Он узнал об этом лишь две недели спустя и тайно сбежал из Кракова в сопровождении наиболее преданных ему нескольких человек.

Венеция как образец возвышенной красоты

Возвращаться через враждебные католикам протестантские немецкие государства было чревато большими опасностями, и Генрих выбрал кружной путь через владения австрийских Габсбургов, Венецианскую республику и герцогство Савойское, где женой правителя была его тетка Маргарита. В Вене он встретился с императором Священной Римской империи германской нации Максимиллианом II Габсбургом, 10 дней ушло на пересечение Альп. В его распоряжение местный губернатор предоставил роскошную карету, запряженную четверкой лошадей, в которой Генрих покатил в направлении Венеции. По пути его встретил посол Франции в республике Дю Ферье. В своих донесениях он не переставал восторгаться молодым королем: «Каждый восхищается не только его прекрасной внешностью, но также монаршей добротой и человечностью, которые излучает его лик, и отличным умом и рассудительностью, которые выказывают его речи».

Венецианская республика дорожила союзом с Францией, а потому ее руководство выкладывалось по полной, чтобы заручиться поддержкой столь мощного королевства. Хотя в битве при Лепанто в 1571 году турецкий флот был полностью разгромлен коалиционными европейскими силами, побежденные быстро оправились. Уже в 1573 году Венеция была вынуждена уступить султану остров Кипр да еще выплатить солидную компенсацию. На прием французского короля из государственной казны было потрачено двадцать пять тысяч дукатов. Генрих провел в Венеции 10 дней непрерывного праздника, в котором восточная роскошь уникальным образом сочеталась с утонченными интеллектуальными развлечениями и новыми открытиями для ума, жадного к познаниям. Как только карета доехала до берега лагуны, короля с небольшой свитой посадили в гондолу, обитую золотой парчой. За ней следовали еще две тысячи других, сопровождавших его величество до острова Мурано, сердца изготовления венецианского стекла. Вечером был устроен ужин на 500 персон.

На другой день состоялся торжественный въезд в Венецию, когда Генрих приветствовал сам дож Луиджи Мочениго. Никакой въезд в Париж не мог сравняться с великолепием игры солнечных бликов на водах лагуны, блеском мрамора и позолоты, украшавших фасады дворцов на Большом канале, многоцветьем восточных ковров и тканей, свешивавшихся с балконов, яркими красками костюмов толпы и людей на сопровождавших гондолах. В скобках следует отметить, что к украшению города по сему случаю были привлечены местные знаменитости: архитектор Палладио, художники Сансовино и Тинторетто. Церкви звонили во все колокола. После благословения, полученного от патриарха в церкви Св. Николая на Лидо, Генрих в сопровождении дожа и папского нунция пересел на самое главное судно Венеции «Буцентавр» и отправился к самому большому палаццо Фоскари, выделенному для его проживания. На празднестве во Дворце дожей присутствовало три тысячи человек, там были представлены все патрицианские семьи, собственно говоря, и правившие республикой.

Последующие празднества не шли ни в какое сравнение с грубоватыми увеселениями, которые устраивала в Кракове польская шляхта. Помимо банкетов состоялись посещения передовых промышленных мастерских Венеции, Арсенала, муранских стеклодувов, приглашение на банкет. Там вся сервировка стола и самые различные с виду кушанья были изготовлены из сахара – фантазия французских кулинаров не простиралась далее засахаренного миндаля. Генрих посетил мастерские всех знаменитых художников того времени: Тициана, Веронезе, Тинторетто, согласившегося написать его портрет. Для высокого гостя было дано несколько представлений знаменитыми театральными труппами. Как только возникала малейшая возможность, Генрих сбегал с официальных мероприятий и погружался в интимное познание Венеции инкогнито, устроенное, опять-таки, его гостеприимными хозяевами. Сюда входило и посещение лавок, набитых самыми неожиданными товарами, сопровождавшееся безумным мотовством – одного только мускуса Генрих приобрел на 1125 экю! – и знакомство с такой прославленной особенностью Венеции, как ее куртизанки, превратившиеся в своеобразный миф.

Венецианская республика нажила свои несметные богатства посреднической торговлей между Востоком и Европой и мореходством. Венецианские купцы не только первыми завезли в Европу кофе, рис, сахар и прочие диковинки, но и вывезли в родной город из своих странствий по всему свету множество мощей христианских святых и реликвий. В первую очередь достойны упоминания мощи Св. Марка, которому, по легенде, было видение во сне, что он обретет вечный покой именно на островах Венецианской лагуны. По этим причинам в город, помимо оседлого населения, стекалось на временное проживание еще и большое количество путешественников, членов экипажей судов, купцов с помощниками и паломников, в основном мужского пола. Пребывая вдали от дома и семьи, они жаждали женского общества.

Естественно, высокий спрос порождал широкое и разнообразное предложение. Поскольку самыми выгодными клиентами были люди с Востока, быстро сложился типичный облик венецианской куртизанки: белокожая блондинка с пышными формами. Жительницы города еще в то время выучились обесцвечивать полосы с помощью состава на основе квасцов и меда с небольшим добавлением серы. Женщины победнее пользовались дешевым подручным материалом, в который входил даже птичий помет. В любом случае приходилось высиживать длительные часы на палящем солнце в шляпе с вырезанной тульей и разложенными по полям волосами, дабы смесь произвела желаемое действие. Мода на этот цвет продержалась примерно до тридцатых годов XVI века, когда актуальным стал огненно-рыжий цвет – явное влияние картины Тициана «Кающаяся Мария-Магдалина». Представить себе облик венецианской куртизанки ХVI века не составляет никакого труда, ознакомьтесь с картинами художников венецианской школы, таких как Тициан, Тинторетто, Пальма, Бордоне, Беллини, Лонги. Все эти аллегорические изображения Венеции и Адриатики, богини, нимфы, наяды и дриады суть подружки жизнерадостных художников эпохи Возрождения, женщины весьма нескромного поведения.

Наличие такого количества продажных женщин в государстве с католическим населением выглядело более чем неуместно, но власти Венеции терпели его, пытаясь лишь ввести явление в рамки некоторого порядка. В борьбе против гомосексуализма и лесбиянства, широко распространившихся в Венеции, отцы республики считали наличие проституции в городе более эффективным средством противодействия, нежели смертная казнь (замеченных в нетрадиционных склонностях сжигали заживо на костре, привязав к позорному столбу) или тюремное заключение. Для придания большего благообразия этому слою населения они старались не использовать вульгарное слово «проститутка», а использовать более благородное «куртизанка». К тому же власти не гнушались вовсю использовать этих женщин со шпионскими целями, подсылая их к иностранным дипломатам, купцам и чиновникам, вплоть до гаремов заклятого врага Венеции – турецкого султана.

Для наведения порядка в 1514 году венецианский сенат решил обложить куртизанок налогом, для чего учредил их перепись. В городе с населением примерно 150 тысяч человек представительниц древнейшей в мире профессии насчитали 11 654. Неизвестно, попали ли в их число обитательницы более полутора десятков женских монастырей, имевших репутацию публичных борделей. В этом нет ничего удивительного, ибо зачастую в эти обители попадали отнюдь не девушки, мечтавшие о чистой жизни Христовых невест и принявшие решение удалиться от мира по собственной воле. Обычно туда аристократические и состоятельные семьи насильно отправляли своих цветущих дочерей, не желая дробить семейное состояние путем выделения им приданого. Естественно, такие монахини поневоле не желали отказываться от радостей жизни и пускались во все тяжкие.

Венецианцы подошли к вопросу упорядочения деятельности жриц продажной любви со свойственной им основательностью: они были обязаны зарегистрироваться в специальном перечне «Каталог всех главных и самых уважаемых куртизанок Венеции» (изданный около 1565 года и включавший 210 женщин) с указанием адреса, своих тарифов и платить налоги. Интересно, что собранные с них налоги как-то были переданы Падуанскому университету, дабы он смог нанять двух известных преподавателей права. Куртизанки также были обязаны носить отличительный знак своего ремесла: либо желтый платочек, либо веретено. Постепенно, с потерей Венецией своего значения как крупнейшего центра торговли между Востоком и Западом вследствие новых географических открытий, армия проституток возросла до нескольких десятков тысяч и превратилась в один из основных финансовых ресурсов Венеции. По свидетельству одного из европейских путешественников, на налоги, уплачиваемые куртизанками, Венеция вполне могла содержать эскадру военных кораблей.

Среди куртизанок была своя аристократия, так называемые «честные» куртизанки, т. е. женщины, интеллектуально развитые и даже одаренные разносторонними талантами. Почему их называли «честными», существуют различные мнения. Согласно одному варианту, итальянское слово «onesta» в то время имело также значение «достойная»; оно отчасти сохранилось в современном разговорном языке, где также приобрело не менее подходящий для данного употребления оттенок «шикарная». Некоторые историки считают, что так классифицировались куртизанки, включенные в специальный каталог, взимающие тарифы, утвержденные сенатом, и регулярно уплачивающие налоги. Честные куртизанки были немногочисленны, обычно имели очень богатого покровителя, который сквозь пальцы смотрел на их преходящие увлечения.

История сохранила описание визита к такой даме великого императора Карла V. Она проживала во дворце – не сказано, собственном или арендуемом, поскольку куртизанок безуспешно пытались лишить доступа во дворцы. Роскошно одетая женщина появилась в сопровождении компаньонок (в оригинальном тексте их называли придворными дамами) и пажей, прочла императору приветственное стихотворение собственного сочинения, сыграла на музыкальном инструменте и исполнила песенку. К сожалению, в тексте не упоминается, каким образом куртизанка столь же блестящим образом подтвердила свои профессиональные качества.

Во все антологии итальянской поэзии включены стихотворения о несчастной любви, сочиненные куртизанками Вероникой Франко (1546–1591) и Гаспарой Стампа. Обе внесли весомый вклад в создание мифа о венецианской куртизанке. Веронику Франко приобщила к этому малопочтенному ремеслу ее мать, остепенившаяся в браке бывшая блудница. Веронику не заставило свернуть с пути греха даже раннее замужество с богатым врачом, который быстрехонько отделался от гулящей жены, отказавшись признать своим рожденного ею сына. Она же со временем обзавелась покровительством чрезвычайно богатого купца из Рагузы (ныне Дубровник), который весьма снисходительно смотрел как на ее похождения, так и на посещения ею обществ венецианских интеллектуалов. Талантам Вероники Франко отдал дань признательности выдающийся мыслитель Мишель Монтень. Одну ночь провел с ней и Генрих. На прощание она подарила ему свой миниатюрный портрет, писанный на эмали, и два сонета, посвященных ему. В них восхвалялись доблесть и прочие достоинства короля.

Венеция дала толчок тому, что Генрих проявил свою истинную сущность – чувствительную, пылкую, страстную, обострила его чувство восприятия всего прекрасного. Утонченная венецианская атмосфера пробудила в нем непреодолимое желание создать нечто подобное при своем дворе в окружении подобной же роскоши. Он уже не мог удержаться от своей склонности к расточительству, зачастую тратя деньги на вздорные вещи, но это перестало заботить его. Пусть добычей денег отныне занимаются финансисты.

Королевский брак

Ввиду обострения религиозной розни во Франции молодой король медленно продвигался в направлении Парижа, подолгу задерживаясь в крупных городах. Он продолжал лелеять мысль аннулирования брака Мари Клевской с принцем де Конде и писал ей письма. Но в конце октября молодая женщина скончалась от родов в Париже. Никто, даже мать Генриха, не осмелился сообщить ему о кончине любимой женщины, его идола. В конце концов, Катарина Медичи вложила известие о смерти молодой женщины в кипу бумаг, подаваемых королю для ознакомления и подписи – Генрих добросовестно выполнял бюрократическую работу, предпочитая ее бранному делу. Прочитав сообщение, он упал в обморок и три дня провел в полной прострации, сотрясаемый приступами жестокой лихорадки. После этого события его стали регулярно посещать приступы глубокой меланхолии.

Но тяжелое положение в стране требовало как можно скорее короноваться, вступить в брак и дать подданным наследника престола. До смерти Мари Клевской Генрих категорически отказывался жениться и рассматривать кандидатуры предлагаемых невест. Но теперь вопрос выбора невесты стоял как никогда более остро, и Катарина Медичи, великая мастерица в вопросах сватовства, быстро представила на рассмотрение кандидатуры нескольких принцесс. Ей-то, как никому, было прекрасно известно, что от будущей невестки требуется в первую очередь производить на свет наследников престола. Кандидатка должна быть мягкого нрава, добродетельна, набожна, т. е. совершенно бесцветной личностью.

Однако Генрих отверг с полдюжины принцесс. Он сделал свой выбор: никто на земле не мог сравниться с Мари Клевской, а потому любовь здесь не играла никакой роли, будущая супруга должна была лишь удовлетворять его эстетическим запросам. Поэтому он вспомнил Луизу де Водемон, чья красота поразила его два года назад. Катарина Медичи была недовольна выбором сына, поскольку Луиза не была королевской дочерью, происходила из младшей ветви суверенных правителей, не обладала завидным приданым. Но она не могла перечить выбору любимого сына, тем более что все прочие качества девушки обещали ей покорную и неамбициозную невестку. В Лотарингию был отправлен гонец просить руки Луизы у ее отца.

Надо сказать, что Луиза была кем-то вроде принцессы-золушки. Ее отец был женат трижды и от трех супруг имел полтора десятка детей. Луиза была старшей от первой жены, которая умерла, когда ребенку сравнялся всего один год. Вторая жена оказалась доброй душой и воспитывала девочку как родную дочь, стараясь дать ей приличествующее рангу принцессы образование. Но ей суждено было рано покинуть земную юдоль, и отец женился в третий раз на девице Катрин д’Омаль, всего несколькими годами старше Луизы. Та была весьма недовольна мужем в преклонных годах и своей судьбой, оторвавшей ее от радостей королевского двора и отправившей на прозябание в провинциальный Нанси. Она не только завидовала красоте Луизы, но и возненавидела падчерицу, считая, что та ущемляет права ее собственных детей. Естественно, злая мачеха всячески старалась отравить ей жизнь.

Велико же было ее потрясение, когда в Нанси явился гонец от короля и попросил у принца де Водемона руки его дочери. Польщенный отец был рад сверх всякой меры и отправил жену предупредить старшую дочь об оказанной ей чести, ибо дело было ранним утром и девушка еще не поднялась с постели. Луизу постигло крайнее удивление, когда мачеха три раза присела в самом низком реверансе, которые полагалось делать только перед королевскими особами. Девушка решила, что мачеха насмехается над ней, и принялась твердить, что просит прощения за то, что проспала и не присутствовала на церемонии торжественного пробуждения супруги отца.

Сомнения развеялись только тогда, когда в ее спальню вошел радостный отец и сообщил, что король Франции желает взять ее в жены. Что оставалось делать Луизе? Она тотчас же влюбилась в прекрасного принца и сохранила это чувство до последних дней своей жизни. Девушку торжественно отправили в Реймс, где предстояло коронование Генрих и затем их бракосочетание. По-видимому, за прошедшие два года девушка еще больше расцвела, ибо Генрих был вновь поражен ее красотой и испытал нечто вроде истинной любви.

Он тщательно лично подготавливал свое венчание на царство, стараясь сделать его идеальным во всех деталях, как некий торжественный спектакль. Имеется свидетельство, что в утро великого события, 13 февраля 1575 года, он лично нашивал жемчуг и драгоценные камни на свой костюм и занимался плойкой брыжей. Согласно церемониалу длительностью в пять часов, король должен был семь раз менять одежду, трижды давать клятву и с дюжину раз простираться ниц. Не обошлось без дурных примет: когда на его голову архиепископ возложил корону Карла Великого, Генрих, который усердно постился, чуть было не упал под ее тяжестью, а венец дважды чуть было не свалился с его головы.

15 февраля состоялось бракосочетание, которое должно было быть организовано не менее блестящим образом. Известно, что накануне сего события он лично принял участие в шитье платья для Луизы, а за два часа до венчания принял активное участие в оформлении прически новобрачной. Двумя неделями позднее состоялся торжественный въезд молодого короля в Париж. Началось новое царствование.

Свою щедрость в отношении любовницы Рене де Рьё де Шатонёф, ожидавшей занять первое место при короле и пожинать плоды своего влияния на него, он проявил в том, что назначил ее фрейлиной королевы Луизы. Просчитавшаяся в своих далеко идущих планах женщина затаила ревность, граничащую с откровенной злобой, которую она даже не пыталась скрывать. Дело доходило до того, что Рене по случаю некоторых праздников надевала такие же туалеты, как и королева. Луиза не стала переносить подобные выходки, и король прогнал отставную любовницу от двора. Предварительно он попытался выдать ее замуж за графа де Люксембурга, но тот с презрением отказался от этой чести. Катарина Медичи изъявила желание приискать ей супруга, но девица настояла на своем стремлении выйти замуж по сердечному выбору за некого флорентийца Антинотти, в которого безумно влюбилась. Неуемная жена терзала его бесконечными сценами ревности и в конце концов заколола кинжалом.

Ввиду близости ко двору Рене избежала наказания и обвенчалась с простым капитаном галеры Филиппом Альтовити, переехав с ним в его родной Марсель. Король пожаловал ее мужу титул графа де Кастеллане. Рене прожила с ним довольно долго, обзаведясь пятью детьми. Даже после его смерти она осталась в Марселе, ибо, обладая солидной пенсией в 18 000 экю и связями при дворе, стала одной из самых обеспеченных и уважаемых горожанок города. Что же касается совместной жизни Генриха и Луизы, это был гармоничный союз, омраченный лишь отсутствием детей. После замужества Луиза перенесла выкидыш, и в дальнейшем, невзирая на лечение и паломничества к святым местам, ей так и не удалось выносить беременность. Анри очень ценил свою супругу и если и изменял ей, то делал это настолько скрытно, что никаких свидетельств об этом не сохранилось. Больше толков вызвала его привязанность к молодым дворянам, практически своим ровесникам, которыми он окружил себя при дворе и осыпал невиданными милостями.

Тут следует вернуться несколько назад и вспомнить, что в январе 1573 года Генрих отправился на осаду Ла-Рошели. К тому времени у него сложились плохие отношения как со старшим, так и с младшим братом. Ему также немало отравляли жизнь разногласия между опытными военными из рядов старой знати, и он попытался окружить себя единомышленниками, людьми, готовыми пойти за него в огонь и воду. Таковые нашлись среди совсем молодых худородных дворян примерно его возраста. Так появились первые любимчики: девятнадцатилетние Сен-Люк, Кейлю, Жан-Луи де Лавалетт, двадцатилетние Жан-Эбрар де Сен-Сюльпис, Николя де Бовэ-Нанжи и Франсуа д’О. Лавалетту выстрелом из аркебузы снесло часть челюсти и семь зубов, Луи де Можирон потерял в боях глаз, но сохранил юношескую красоту лица, заработав репутацию «самого обольстительного одноглазого при дворе».

Сен-Мегрен, Кейлю, Сен-Поль и Можирон были убиты на дуэлях или в засадах противниками короля. Герцог де Жуаёз погиб от выстрела в ходе битвы при Кутра, где бросался в самую гущу сражения, перед гибелью под ним были убиты два коня. Каждая смерть преданного человека погружала Генриха в глубокое отчаяние, он устраивал им роскошные похороны и великолепные надгробия в церкви Св. Павла. Именно из их среды образовался костяк так называемого «моего отряда», или «моей дорогой шайки», сторонников Генриха, преданных ему душой и телом. Они сблизились с будущим королем в ходе военной кампании так, как это было бы невозможно при дворе. Можем представить себе, как кружилась голова у такого юноши, когда он писал жене:

«Месье оказывает мне большую честь и разговаривает со мной приватно и более, чем я когда-либо надеялся и помышлял!»

Они совершенно не щадили себя, что, впрочем, характерно для того времени. Задиристые молодые дворяне временами не только цеплялись за любой повод оказать свою храбрость, но и зачастую создавали его на пустом месте. Известен самый яркий пример тому: как-то во время вечера в Лувре молодой дворянин де Сен-Фаль сделал комплимент некой даме: «Сколь искусно вышита ваша муфта изображением буквы Х!»

Его весьма бестактно оборвал Бюсси д’Амбуаз, известный бретер, фаворит младшего брата Генриха, герцога Алансонского, которого писатель Дюма сделал героем своего романа «Графиня де Монсоро». Он возразил ему, что вышивальщица изобразила букву Y. Де Сен-Фаль стоял на своем, Бюсси д’Амбуаз и не думал уступать, голоса перешли на повышенные тона. Положение попыталась спасти Маргарита Наваррская, любовником которой состоял Бюсси, приказав обоим замолчать. На следующие дни ссора возобновилась, дело дошло до рукоприкладства. Бюсси обставил все таким образом, что де Сен-Фаль был вынужден вызвать его на дуэль. Пришлось вмешаться Генриху III, который установил слежку за драчунами и потребовал публичного примирения. Но Бюсси не смирился и явился в Лувр в сопровождении двух сотен дворян. Увидев это, король воскрикнул: «Но сие слишком много для какого-то там Бюсси!»

Сторонники Генриха восприняли это как указание к действию и устроили Бюсси засаду, в которой он лишь каким-то чудом избежал смерти. Тот понял, что при такой ненависти короля ему лучше покинуть двор.

Но вернемся к «моему отряду», который еще более сплотился после поездки Генриха в Польшу. Им было строжайше запрещено демонстрировать поддержку какой-либо другой особы – как известно, кое-кто из молодых людей настолько колебался, что перешел в стан младшего брата короля, герцога Франсуа Анжуйского. Самые преданные окружили трон непробиваемой стеной, готовые отдать жизнь за своего благодетеля. Придворные познатнее и постарше невзлюбили их и окрестили «миньонами».

Исходное значение этого слова не содержало в себе ничего дурного, а просто означало «слуга знатного человека», близкий друг, фаворит, компаньон короля или принца. Но в отношении любимчиков Генриха III это слово быстро приняло презрительный оттенок, навсегда закрепившийся за ним, и в таком значении перекочевало в разговорный язык французов. В представлении толпы миньоны были «пиявками, одурманившими короля своими красивыми речами и исполненными кривляния церемониями». Эти совершенно пустые женоподобные создания, по мнению критиков королевского двора, не имели иного занятия, кроме как нравиться королю, «играть, богохульствовать, скакать, танцевать, ссориться и распутничать». Их внешность также подвергалась порицанию: «волосы они носили длинными, искусственно завитыми, ниспадающими из-под их небольших бархатных шапочек, подобно шлюхам из борделя, брыжи накрахмаленные и шириной в полфута, так что голова на брыжах имела вид отсеченной главы святого Иоанна Крестителя на блюде».

Тут следует заметить, что в то время женоподобными считали мужчин, которые всего-навсего следили за чистотой своего тела, как это делал Генрих. От всех других за версту несло потом, кожей, лошадьми и прочими атрибутами сражений, дуэлей и подобных перипетий той беспокойной жизни. Для воплощения в жизнь своего идеала утонченного двора Генрих разработал и сделал обязательным этикет, подлежавший строгому соблюдению. Было покончено со столпотворением в покоях короля, куда отныне имели доступ только наиболее близкие лица, причем безупречно одетые. Эти лица к тому же ранжировались согласно строгой иерархии. К столу короля допускались только принцы, члены Госсовета и люди, приглашенные королем. Блюда ему подавали не слуги, а дворяне с непокрытой головой. Аудиенции были строго регламентированы и ограничивались только людьми, получившими на то высочайшее соизволение.

На самом деле этот этикет не нес в себе ничего нового, но воскрешал хорошо забытое старое из времен Франциска I и Генриха II. С тех пор придворные здорово распустились, читая важные бумаги через плечо короля, не снимая головного убора и садясь в его присутствии, иной раз на место, предназначенное для самого монарха. Естественно, окружающие принялись ворчать, что король уподобляется турецкому султану и отделяет себя от двора. Генрих учредил новый рыцарско-религиозный орден Святого Духа, первыми членами которого, вполне предсказуемо, стали миньоны. Они имели непосредственный доступ к королю, так что другим просителям приходилось действовать через них. Лавалетт и Жуаёз были удостоены герцогских титулов, они вступили в престижные браки, причем Жуаёз женился на сводной сестре королевы Луизы де Водемон. Все это раздражало прочих придворных, которые считали приближенных короля «атеистами, богохульниками, содомитами», оплачивавшими своим нечестивым поведением эти невиданные милости. Эти наветы с готовностью подхватили публицисты-гугеноты, обеспечивавшие обильную пищу для роста недовольства подданных своим королем.

Чем больше пожилые неряшливо одетые придворные протестовали против этих нововведений, тем больше любимчики короля вносили изысканности и элегантности в свои туалеты. Они изобиловали отделкой кружевами, лентами, шитьем жемчугом, разнообразием различных духов, которыми буквально пропахли улицы, площади и дома столицы. Тон задавал король, выходивший к подданным в костюме из серебряной парчи, расшитом жемчугом и отороченном мехом рыси. Тот факт, что Генрих возродил ношение серег мужчинами, в общем-то не является удивительным, ибо в Средние века мужчины носили и серьги, и ожерелья. Но серьги Генриха были такими же большими, «как кольца африканских мавров». На открытии первых Генеральных Штатов в Блуа он надел камзол и штаны, расшитые 4 тысячами локтей золотой тесьмы, а также короткий золотой плащ с серебряной подкладкой.

Все эти изыски Генрих переносил на костюмы участников балов, которые устраивал при своем дворе. Он постоянно тряс средства как с купцов и мещан, так и с дворян, вовсю торгуя должностями. Во дворе одно за другим устраивались роскошные празднества с имитацией рыцарских турниров, танцами, для которых он лично изобретал новые коленца. Без монаршего внимания не оставалось ничего, костюмы пажей, факельщиков, музыкантов характеризовались такой же роскошью, как и придворных: белый атлас для конюхов, отделанный золотым газом для музыкантов, для военных камзолы из серебряной ткани и плащи из муарового шелка с серебряными полосками. На головах – уборы, украшенные огромными перьями. Празднества по случаю свадеб миньонов растягивались на несколько недель.

Все это происходило в роскошных декорациях, ставились балеты, маскарады. Казалось, единственной задачей Генриха было вернуть блеск королевского двора. Но ему не давала покоя мысль о том, что он не может обеспечить рождение наследника престола и это является наказанием, ниспосланным Господом за его многочисленные грехи. Король перемежал празднества с периодами глубокого церковного покаяния, включая самобичевание. Тем временем во Франции бушевали религиозные войны между католиками и гугенотами, ставшие настолько обыденными событиями, что им теперь просто присваивали порядковые номера: первая, вторая, третья – всего на жизнь Генриха их пришлось восемь. Над королем, который предпочитал устраивать свои пиры во время чумы, издевались в своих памфлетах не только гугеноты, но и ультра-католики, изображая его существом неопределенного пола, которое не интересуется ничем, кроме собственного удовольствия:

Я не муж и не жена,
Дума ж тяжкая сильна:
А кого же мне избрать,
Чтобы чувства услаждать?

Важно ль, с кем ты больше схож?
Главное, что ты пригож.
Лучше двух в себе сберечь,
Чтоб плезир двойной извлечь.

Отсутствие наследника у королевской четы еще больше обострило ситуацию после смерти младшего брата Генриха, герцога Франсуа Алансонского. Трон должен был после кончины самого Генриха отойти к его двоюродному брату, Генриху Бурбону Наваррскому, протестанту. Видеть во главе королевства гугенота представлялось ярым сторонникам католической веры противоестественным явлением, и они сплотились в мощную Католическую лигу во главе с герцогом Гизом. Сила этого объединения была столь устрашающей, что Генрих пошел на преступление: по его приказу были убиты вождь Католической лиги герцог де Гиз, претендовавший на первую роль в государстве, и его брат, кардинал де Гиз. За это кровавое деяние папа римский Сикст V отлучил короля от церкви. Неизвестно, какая судьба постигла бы его в столь печальном положении, если бы 1 августа 1589 года ему не нанес смертельную ножевую рану монах-фанатик Жак Клеман. Так на троне Франции пресеклась королевская династия Валуа.

Многочисленные поколения историков в сотый раз перетряхивают свидетельства современников о миньонах и все-таки склоняются к мнению, что из-за скудости данных и богатого наличия женщин в биографии Генриха Третьего считать его человеком с нетрадиционными наклонностями не стоит. Да и его отчаянные драчуны-миньоны менее всего смахивают на таковых. Так что преобладающая тенденция в оценке личной жизни этого короля-эстета такова: ему не повезло с эпохой и современниками, не оценившими его устремлений к самодержавному правлению, но очернившими наиболее приближенных к нему особ как непотребных распутников, оплачивавших греховным поведением милости своего короля. Следует добавить, что королева Луиза провела остаток своих дней в глубоком трауре и молитвах, прилагая все усилия к тому, чтобы добиться отмены отлучения покойного мужа от церкви.

Итак, династия Валуа пресеклась, но тенденция некоторых монархов или их родственников увлекаться представителями своего пола отнюдь не угасла, а нашла своих ярких представителей в новой династии Бурбонов. Если Генрих IV, основатель династии, прославился своими легендарными амурными похождениями, то его внебрачный младший сын от Габриэль д’Эстре Александр, известный под именем шевалье де Вандом, был ярко выраженным гомосексуалом. Что же касается старшего законного сына Генриха IV, вошедшего в историю под именем короля Людовика ХIII Целомудренного, или Христианнейшего, его жизнь заслуживает более подробного изучения, тем более что его портрет в романе Дюма «Три мушкетера» представлен всего несколькими штрихами и совершенно не соответствует реальной личности.

Слабости и странности Людовика Целомудренного

Согласно роману, фаворит английского короля герцог Бекингем воспылал страстью к французской королеве Анне Австрийской, происхождением из испанской ветви династии Габсбургов, и поставил целью непременно добиться ее любви. Будучи на самом деле фаворитом двух королей, обладая неограниченными возможностями, он действительно в своей недолго жизни сумел заполучить все, на что клал свой глаз, и ни на минуту не сомневался в успехе этой невероятной авантюры. Несомненно, его подогревала мысль, что победу над этой женщиной будет одержать несложно при наличии такого незадачливого мужа, которым, с точки зрения интимных отношений, являлся король Людовик ХIII. Как и всегда, корни склонностей и комплексов человека следует искать в его детстве.

Уже с раннего детства престолонаследнику Людовику сильно докучали какие-то существенные проблемы с пищеварением, вызывавшие у него ночные кошмары и видения. В отрочестве он часто впадал в состояние подавленности и меланхолии, иногда сменявшееся взрывами необъяснимого гнева. Приставленный к нему лекарь Жан Эроар добросовестно следил за состоянием принца, но поскольку все лечение в то время сводилось к клизмам да кровопусканиям, устранить эти недомогания не удалось. Людовик был безумно привязан к своему отцу, почитая его как настоящего идола, но, потеряв его в возрасте 10 лет, остался поистине круглым сиротой. Мать Мария Медичи, женщина властная и высокомерная, став регентшей при малолетнем сыне, мечтала лишь о том, чтобы сохранить власть. При содействии своих фаворитов, супружеской пары Леоноры и Кончино Кончини, она старалась как можно дольше продлить свое регентство. Злонамеренная Троица совершенно умышленно практически отменила обучение короля и всячески поощряла его увлечение охотой. Согласно планам Кончини, со временем предстояло признать Людовика неспособным к правлению и заключить его в монастырь, а наследником сделать его младшего на семь лет брата Гастона, любимчика матери. Таким образом, регентство Марии было бы продлено, а супруги продолжали бы играть первые роли при дворе, что они использовали исключительно для собственного обогащения. Мария не стеснялась прилюдно унижать и наказывать сына, причем не гнушалась лично пороть его уже в достаточно взрослом возрасте. Испытывая страх перед матерью и ненависть к ее фаворитам, мальчик развил в себе молчаливость, подозрительность, скрытность, и порой трудно было угадать, какова будет его реакция на действия окружающих.

Людовик любил лошадей, собак и ловчих птиц, а потому к нему приставили сокольничего, Шарля д’Альбера де Люиня (1577–1621). Братья Шарль, Оноре и Леон были сыновьями капитана де Люиня, которого весьма ценил за верную службу покойный Генрих IV. Он происходил из Прованса, причем как современники, так и историки ставили под сомнение его дворянское происхождение. К великому горю капитана, убийство короля поставило крест на его надеждах пристроить сыновей при дворе. Место получить удалось лишь Шарлю, его приставили к королевскому вольеру, где он со временем сделался истинным знатоком псовой охоты, а также всех тонкостей обучения ловчих птиц. Людовик был настолько потрясен познаниями де Люиня в этой области, что добился назначения Шарля на должность «хранителя королевских соколов». Мария Медичи и чета Кончини сочли, что приверженность Людовика охоте лишь будет содействовать его опрощению и отуплению. Помимо этого, де Люинь обучал принца виртуозной верховой езде. Неудивительно, что между подростком и его наставником вскоре завязалась тесная дружба.

С ранних лет Людовик предпочитал мужское общество, прежде всего военных. При дворе Марии Медичи, благоухавшем всеми ароматами итальянской и французской парфюмерии, он обожал крепкие запахи лошадей, кожи, порохового нагара на оружии, так характерные для его отца. С пяти лет и до семнадцати он проявлял неизменную привязанность к капралу Деклюзо, стоявшему на часах на страже дофина. Увидев в первый раз Деклюзо, стоявшего на страже, он воскликнул: «Э! Вот мой голубчик¹²! Подойди, мой голубчик Деклюзо!»

Интерес Людовика к Деклюзо не угасал в течение 10 лет, хотя в детстве он не пожелал усадить его за один стол с собой, поскольку тот «не был дворянином». Однако нередко сын короля заставлял солдата, со временем произведенного в капралы, командовать собой. Деклюзо ставил дофина на караул, и тот добросовестно выполнял обязанности часового. В возрасте 10 лет, после кратковременного увлечения кучером Сент-Амуром, Людовик испытал неожиданный прилив любви к крестьянскому сыну-подростку Пьеро из Сен-Жермен-ан-Лэ, который нанялся ловить воробьев для натаскивания королевских ловчих птиц. Принц пожелал, чтобы мальчик остался подле него. По-видимому, родители Пьеро заподозрили нечто неладное и запретили ему ехать в Париж.

В 1614 году Людовик настолько привязался к своему псарю Арану, что подарил ему дом за 3500 экю. У него проявилась очень сильная склонность к брату по отцу герцогу Александру Вандомскому, с которым мать безжалостно разлучила его, невзирая на мольбы подростка. Но истинного друга принц обрел в Альбере де Люине, мягком, терпеливом, проявлявшем истинную любовь к печальному и одинокому подростку. Историки называют начальной датой их интимной связи 3 января 1615 года, когда Людовик отправился охотиться с де Люинем на Гренельскую равнину и через сокольничего передал приказ капитану гвардии де Бленвилю «не допускать никого приближаться к ним».

Но в возрасте 14 лет подросток уже был объявлен совершеннолетним, и ему приспела пора вступить в брак. Мария Медичи провела переговоры с королем Испании Филиппом III о заключении двойного брака: Людовику предстояло обвенчаться с инфантой Анной Австрийской, а его сестре Елизавете – стать супругой ее брата-инфанта, будущего короля Филиппа IV. Невзирая на печальное состояние финансов королевства, которыми без зазрения совести набивали свои карманы супруги Кончини, королева с большой помпой – три тысячи пехотинцев, тысяча всадников и нескончаемая вереница карет и повозок, имя которым было легион, – отбыла в Бордо, где состоялись две церемонии венчания августейших женихов и невест. Мария Медичи не озаботилась сексуальным просвещением сына, а потому молодожен представления не имел о том, каким образом вести себя с новобрачной. После бракосочетания Людовика и Анны двух перепуганных девственников уложили в постель, а на другое утро Мария Медичи официально объявила, что брак был заключен фактически.

Людовик вернулся в Лувр к обществу своего верного сокольничего. Люинь поведал ему о своих опасениях, как бы Кончини не попытался устранить его. Во избежание покушения ему надлежало переселиться в Лувр, поближе к Людовику. Но это мог сделать только обладатель придворной должности. Удалось уговорить некого де Фонтене уступить де Люиню свою должность капитана (явно не бесплатно). После этого сокольничему была выделена комната как раз над покоями Людовика. Теперь он мог спускаться в опочивальню без ведома посторонних по внутренней лестнице и часто ночевал там. С супругой Людовик общался чисто номинально, нанося ей визиты вежливости утром и вечером, тем их супружеская жизнь и ограничивалась.

Тем временем де Люиню исполнилось сорок лет. Он стал очень близок с дофином, но ему хотелось большего. К тому же сокольничий видел, что фаворит Кончини набирает все большую силу, и опасался, что может пасть жертвой его интриг. Де Люинь был не особенно умен, но понимал, что такому неопределенному и чреватому неприятными неожиданностями положению настоятельно необходимо положить конец. Конечно, не жалкий сокольничий был движущей пружиной составившегося заговора¹³, но он сумел привлечь нужных людей, которые привели в исполнение дерзкий и опасный для его участников план. Всесильный Кончино Кончини, не участвовавший в жизни ни в одной битве, но добившийся пожалования ранга маршала д’Анкр, был убит, его жена Леонора арестована и впоследствии казнена по приговору суда, Мария Медичи низложена и отправлена в изгнание в королевский замок Блуа. Парижское имущество супругов Кончини было просто разграблено толпой, а драгоценности и деньги конфискованы государством. Людовик стал самостоятельным правителем Франции.

Он щедро вознаградил всех участников заговора. Низкородный сокольничий де Люинь обрел титул герцога, получил огромные поместья и красавицу-невесту из благороднейшего старинного рода де Роганов. Восемнадцатилетняя Мария быстро стала ближайшей подругой Анны Австрийской, поверявшей ей самые сокровенные думы. Влияние де Люиня на Людовика стало настолько велико, что Мария Медичи как-то в сердцах воскликнула: «Сие есть истинный демон, который сделал короля глухим, слепым и немым!»

Поскольку Людовик стал полноправным королем, пришло время задуматься о рождении наследника, но было ясно, что при таком сексуальном невежестве Людовика об этом и мечтать не приходится. Проблема отсутствия потомства у самого крупного королевства Европы волновала не только союзников и врагов Франции, но и самого папу римского. Послы осаждали де Люиня, который денно и нощно ломал голову над решением оного казуса с целью сохранить свое собственное привилегированное положение. Дошло до того, что Людовик в январе 1619 года присутствовал в течение первой брачной ночи своей сестры по отцу Катрин-Генриэтты Вандомской с герцогом д’Эльбёфом. Невзирая на неоднократное наглядное повторение процесса и воодушевляющие слова мадемуазель де Вандом: «Государь, проделайте то же самое с королевой, и вы поступите хорошо», – Людовик упорно отказывался вечером отправиться в спальню королевы. Дело кончилось тем, что вечером 25 января 1619 года де Люинь буквально насильно поднял Людовика с постели, затащил в спальню королевы и там, сняв с него ночную рубашку, уложил в постель к жене.

10 февраля Людовик вновь присутствовал на фактическом осуществлении брака своей родной сестры принцессы Кристины с герцогом Савойским и, воодушевившись, вновь отправился в опочивальню королевы. С января 1619 года по декабрь 1691 года (смерть де Люиня) интимные отношения между Людовиком и Анной все более укреплялись, одновременно промежутки между встречами Людовика с де Люинем становились все более длительными. Видимо, это не особо огорчало новоиспеченного герцога, ибо он с большой пользой тратил время на обогащение себя и своей многочисленной родни. Он не гнушался ничем, набирая должности, титулы, ордена, земли, деньги. Историки не поленились подсчитать, что всего за пять лет герцог сумел собрать состояние, в два раза превышавшее богатства супругов Кончини. Непомерная жадность бывшего сокольничего начала раздражать Людовика, к тому же со временем герцог проявил себя недальновидным политиком и в последующих гражданских войнах совершенно некомпетентным военачальником. 15 декабря 1621 года при осаде Монтобана, неудачу которой король относил исключительно на счет неумелых действий фаворита, де Люинь скончался от скарлатины, эпидемия которой свирепствовала в то время в войсках. Нельзя сказать, что Людовик был очень опечален этой кончиной, ибо не только не почтил своим присутствием похороны фаворита, но даже и не прислал своего представителя. Все родственники де Люиня были быстро удалены от двора, а его супруга родила девочку и через четыре месяца вышла замуж за своего любовника, герцога де Шеврез, став знаменитой неугомонной интриганткой, отравлявшей жизнь истинным правителям Франции, кардиналам Ришелье и Мазарини.

1.Полномочная соблазнительница (франц.).

2.Считается, что Геракл поступил так потому, что, убив трех своих сыновей в припадке безумия, насланном на него ненавидившей его богиней Герой, не мог более переносить вид Мегары, напоминавший ему об этом преступлении.

3.После Шекспира Марло считается самым гомоэротическим драматургом того времени. Известно его высказывание: «Дураки те, кто не любят табак и мальчиков!»

4.Потерявшую девственность весталку живой закапывали в землю.

5.Жесткое шейное кольцо с несомкнутыми концами у кельтов.

6.См. новеллу «В тени великого Мальборо» в моей книге «Строптивые фавориты».

7.Исторически титул принца Уэльского принадлежал правителям Уэльса, дабы выделить их среди прочей знати этого суверенного образования. Эдуард при рождении получил титул принца Кернарфонского по названию замка, в котором родился. В конце ХII века король Эдуард I завоевал Уэльс и присвоил титул принца Уэльского наследнику престола, каковой титул с тех пор традиционного закрепился за этим представителем правящей сначала английской, а затем британской династии.

8.Впоследствии, невзирая на наличие общего сына, супруги заявили, что были принуждены к этому браку, по их жалобе брак был аннулирован, а сын лишен полагавшегося ему наследства.

9.В настоящее время вследствие геологических изменений местности городок Сэндвич на дуврском побережье располагается в двух милях от моря.

10.Дворян надлежало казнить через отсечение головы, поэтому такая казнь считалась позорной.

11.Официальный титул брата короля Франции, следующего по престолонаследию.

12.Mignon (франц.) – голубчик, милашка. Этим словом называли фаворитов-мужчин короля Генриха III Валуа, с тех пор оно в основном и употреблялось в этом смысле.

13.Относительно подробностей заговора и его исполнения см. мою книгу «Любовь по-французски».

Pulsuz fraqment bitdi.