Kitabı oxu: «Остановка грачей по пути на юг»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Н. Бакирова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Табурет

Автобус все не появлялся, и эта задержка давала Анатолию Ивановичу шанс передумать. Однако он упрямо ждал возле просевшего пористого и грязного сугроба, щурясь, потея в пуховике под весенним солнцем. Время от времени засовывал руку в пакет, с которым полчаса назад вышел из строительного магазина, и ощупывал гибкую гладкую веревку.

В автобусе было душно. Пыльные солнечные лучи выбеливали обшарпанные дерматиновые сиденья. Высокий кудрявый парень долго пытался открыть люк на потолке – но люк, видимо, заело. За исключением этой чужой неудачи время дороги было пустым и, следовательно, измерению не поддавалось.

Он всегда уезжал на день раньше Маши. Надо было как следует протопить в доме печь, вымыть пол. С утра ставил самовар – ведерный, заслуженный, на углях. Маша появлялась с пирогами: яйцо и лук, капуста и яйцо, мясо и капуста – нежные пироги, хрустящие корочки… Эх, Машенька ты моя…

Дом встретил затхлой сыростью и разбегающимся мышиным топотком. Анатолий Иванович отыскал в кухонном шкафчике водку – секретный ингредиент Машиных маринованных огурцов. В плотно закрытой бутылке оставалось около трети. Машенька, Машенька… И ведь огурцы-то еще не все съели! Перелил из бутылки в чайную чашку, выпил.

В кухне стояло четыре табурета. Анатолий Иванович прикинул, что ни один из них не годится, поскольку ведь потом выбросят, не станут в доме держать. Гарнитур будет неполный – жалко.

Вышел на веранду. Вытащил из-под рассохшегося стола другой табурет. Старый. Такой жалеть нечего. Прошел с ним в комнату, сел на диван, перевернул, чтобы посмотреть, плотно ли привинчены железные ножки.

На бледном исподе сиденья приклеена бумажка. Хороший клей, раз не отпала за столько лет. Очки Анатолий Иванович, конечно, с собой не взял, потому что ничего читать не собирался. Но эту бумагу надо было прочесть обязательно – как проверить документы сотрудника, которого предстояло взять на работу. Где-то тут, вспомнил, была лупа…

Под увеличительным стеклом выступил сначала штамп ОТК, а потом буквы: «Табурет А012. Армавирская мебельная фабрика». И ниже – год изготовления. Анатолий Иванович нахмурился, вчитался снова. Нет, ошибки не было: год изготовления табурета был тем же самым, в который родился он сам. Табурет оказался – ровесник.

Такая же точно по длине жизнь.

И что-то же было в этой жизни! Может, я мальчиком взбирался на него, чтобы достать из кухонного шкафа конфеты, слипшиеся «подушечки» с кисловатым повидлом. А мама… где ты, мама, давно тебя нет на свете, но я помню, как ты вставала на носочки – на нем, на нем, на этом самом табурете! – тянулась, чтобы прикрепить к карнизу новые шторы, старалась ухватить материю тугим металлическим крокодильчиком, и солнце било в форточку, луч шел между твоими руками, щекотал мне щеку…

Анатолий Иванович медленно перевернул табурет, поставил на ножки. Посидел перед ним, как перед столом. И пошел в сарай за дровами.

При мне никто не умрет
повесть

1. Дождливый вечер

Батюшка, в хилой куртке поверх подрясника, дрожал всем телом и тоже был без зонта.

– Что ж вы такое творите-то, Михаил Ильич?

Тьму наполнял ровный гул деревьев и душевой шум дождя.

– На виду у всего города – призыв заниматься сексом!

– Это не призыв заниматься сексом, – деревянным голосом ответил Михаил, не глядя на священника и прижимая к боку сумку-аптечку. – Это призыв заниматься сексом в презервативе.

И зачем поперся через церковный парк, идиот?.. Ветви кустов впереди светились, в них прятался низкорослый фонарь. Листья бились и вздрагивали под золотыми струями – казалось, кусты пляшут на месте.

– Презерватив, вот именно… Ваша акция, уж простите, это какая-то пропаганда разврата!

– А что, по-вашему, должно быть на баннере? Обручальные кольца?

Он ускорил шаг, но отец Игорь не отставал – несся следом и кричал, отплевываясь от дождя:

– Кольца – прекрасная мысль! А? Михаил Ильич! Ведь прекрасная!

Михаил поскользнулся на раскисшей тропинке и наверняка бы шмякнулся, но был подхвачен твердой рукой оппонента.

Кабинет, который ему обустроили в инфекционном корпусе Баженовской медсанчасти, раньше служил обычной палатой. За дверью душ, туалет; белая ширма отгораживает обеденную зону, куда Михаил все собирался и забывал купить чайник.

Кровать вынесли, вместо нее у окна теперь стоял письменный стол со старомодной лампой на гнутом гофрированном рожке. С наступлением сумерек Михаил потянулся было ее включить, но тот, кто сидел напротив, взглянул затравленно – пришлось отвести руку.

– За что? Нет, вы скажите, за что? Ведь один раз, один только! У нас был, знаете, корпоратив, и там женщина… И она… Да если б я гуляка был, я бы в жизни ничем таким не заразился, вот где парадокс! Я бы готов был… у меня бы эти… ваши… как их… «соблазнов много – защита одна» были с собой!

Галстук сидящего висел косо, пиджак был помят, из рукавов выглядывали обшлага несвежей рубашки. Он то и дело приглаживал волосы, которые и без того льнули к маленькой голове, как намасленные, оправдывался, лез в объяснения и так старался, будто ждал, что доктор хлопнет себя по лбу, скажет: «Ах да, конечно!» – и отменит диагноз. Смотреть на это было невыносимо, и Михаил отвернулся, стал смотреть в окно.

Там тоже, естественно, не показывали ничего хорошего. Грязь там показывали, лужи, этот поганый дождь. И черные сосны, которые, как вражье войско, подступали к самым стенам больницы.

– Я ж не хотел… Я не думал… А жена? Господи-и!

В коридоре грохотала ведром уборщица.

– Как ей сказать? А ведь надо… наверное? – Пациент тревожно, искательно заглянул Михаилу в глаза, закивал мелко: – Надо… Надо, понимаю… Но как?

Как! Тут уже не врач, тут психолог нужен. Тут, еще лучше, равный консультант нужен – человек, который уже пережил все то, что этому масленому только предстоит… Вот что мне надо сделать: найти равного консультанта.

Михаил взял ручку, выписал направление на анализ.

– Кровь, – он покосился в карту пациента, чтобы убедиться, что правильно запомнил имя, – кровь, Альфред Кузьмич, будете сдавать регулярно. Наша задача, – он четко произнес слово «наша», – контролировать вирусную нагрузку.

Уборщица просунулась в дверь:

– Долго вы еще тут? Я до ночи ждать не собираюсь!

– Обручальные кольца! – повторил отец Игорь. Они стояли теперь лицом к лицу. – Даже слоган можно оставить тот же: «Соблазнов много – защита одна!»

Михаил подавил желание выругаться.

– Только что поставил на учет одного такого – с кольцом! А беременные? Вы статистику видели? Специально выложил на городском сайте! Четырнадцать за прошлый год! Двенадцать за нынешний! Кольца у всех! Слово такое – «эпидемия» – слышали?

Отец Игорь взглянул прямо, блеснули стекла залитых водой очков.

– Так надо воспитывать молодежь! Верность, любовь, семья – вот чему надо учить. Не презервативам вашим! На Махатмы Ганди школа. Там дети ходят. А вы им – презерватив под нос!

Рванул ветер, вверху хрястнуло, затрещало. Коротко прошумев и подняв брызги грязи, между спорящими шлепнулась огромная ветвь. Оба, не сговариваясь, наклонились, чтоб оттащить ее с тропинки.

2. Божья тварь

За кованой церковной оградой простиралась лужа в оборке опавших листьев, кипевшая от дождя. Поправив на плече лямку сумки-аптечки, Михаил двинулся по краю, стараясь не замочить ног – левый ботинок у него протекал, – прижимался к ограде, цепляясь за железные завитушки. Железо было скользкое, ледяное, пальцы сразу же онемели. Но вот, наконец, и улица: широкий проспект Махатмы Ганди. По асфальту идти стало легче, только вертелись под ногами сбитые шишки. Дождь обмельчал и теперь не лил, а сеялся, мотаясь на ветру. Впереди, между черными стволами сосен, уже виднелись светящиеся окна дома, где Михаил снимал крошечную однушку.

Этот дом – белый, многоподъездный и многоэтажный – был в Баженове самым высоким. Он возвышался над магазинами, над соседними домами, возвышался даже над соснами – плыл под низким тяжелым небом, как лайнер по океану, и все, что тут случалось плохого, происходило либо в этом доме, либо неподалеку. Это в здешнем дворе орудовал педофил, а летом шагнул с крыши десятиклассник. В двадцать второй квартире тлел наркопритон, а в последнем подъезде торговали водкой-самогонкой, и на детской площадке вечно собирались бомжеватого вида пьяницы.

Возле магазина «ПровиантЪ» – совершенно не нужный, но модный теперь твердый знак мигал красным цветом – жалась к стене какая-то бабка. Котомки у ног. Нищенка? Михаил нащупал в кармане сторублевку, подошел, протянул. Бабка подхватилась, цапнула деньги, а ему сунула что-то легкое, теплое… Живое.

– Удача твоя, сынок. Последний остался.

– Э-эм… я не…

Но бабка уже отвернулась. Наклонилась к своим пожиткам, начала что-то перекладывать, бормоча:

– Последний, тьма такая. Никто брать не хотел – у, тьма-тьмущая… Боятся черных котов, что несчастья от них. Придумают тоже: от котов несчастья! Божьи твари в бедах ихних виноваты…

Божья тварь не то зевнула, не то мяукнула беззвучно, показав ряд мелких острых зубов. Бабка, уперев руку в поясницу, с усилием распрямилась.

– Так что аккурат вовремя ты, сынок.

– Да я…

– Топить бы пришлось!

От этих слов горло свело спазмом. Перед глазами заколыхалась мутная стеклянистая масса, стало невозможно вдохнуть – а когда он совладал с собой, рядом никого уже не было. Стоял дурак дураком, держал котенка, чувствуя, как в левый ботинок – промочил-таки! – заползает холодная сырость, а бабка уходила прочь по раздольной улице Ганди: приземистая фигура в ореоле электрического света и сверкающей водяной пыли.

* * *

Голая лампочка под потолком была яркости изуверской, поэтому Михаил привык обходиться торшером. Дернешь за шнурок – свет падает на немощное кресло с вылезающими нитями обивки, на журнальный столик: растрескавшийся лак, ненадежные ножки; на крашенный коричневой краской пол. А кровать уже пряталась в полумраке, только сползал по гнутому железу спинки слабый блик. Вот куда, на хрен, я дену котенка? В этой квартире даже завалящего коврика нет…

Котенок дрожал и, широко разевая пасть, мяукал, почти без звука, будто шепотом. Михаил снял свитер, постелил в углу. Наполнил бутылку из-под минералки горячей водой, обернул полотенцем. Котенок недоверчиво обнюхал все это и опять разразился шершавым мяуканьем.

На руках он успокаивался, прижмуривался и, кажется, засыпал. Однако любая попытка положить его рядом с теплой бутылкой кончалась тем, что он распахивал серые глазищи и начинал дрожать. Черный пух стоял дыбом на жидком тельце.

– Так, зверь, давай-ка ты один побудешь, – в конце концов сказал ему Михаил. – Мне все-таки на работу с утра!

В горле у него скребло, нос наливался насморочной тяжестью. Вот только простыть еще не хватало…

Перетащил все хозяйство со свитером и бутылкой в кухню, плотно прикрыл хлипкую, со стеклянной вставкой, дверь. Спать, спать… Он еще пристроил мокрый ботинок сушиться под батареей, напихав в него скомканных газет, и наконец упал в кровать – завизжали, заныли пружины панцирной сетки.

Голова стала тяжелой, чугунной. Ноги были чугунными тоже, как же трудно переставлять их – шлеп, шлеп по мелкой воде. Они как не свои, ноги: даже боль от камней, впивающихся в босые ступни, он чувствует смутно. Бредет, шатается, а солнце слепит, и горло дерет, а берега нет – плясал берег далеко, издевался. И никогда, никогда он не дотащит до него Лешку.

3. Союзники

Дождь шел всю ночь, а к утру перестал, оставив город мокрым и встрепанным, усеянным мелким сосновым мусором. Хвоинки, ветки-кисточки, потемневшие от воды шишки – все это устилало асфальт, плавало и дергалось в лужах, когда Михаил, измученный жестоким сном, шел на работу.

В инфекционном отделении по-утреннему пахло хлоркой.

– Ведь грех сказать, Михаил Ильич: спокойна за него, только когда он в тюрьме. – Вера Сергеевна держала на коленях разбухшую сумку с отвислыми петлями ручек. Баюкала ее, оглаживала бока, словно старой любимой собаке. – Каждый день, каждый божий день на работу ухожу, думаю: что еще натворит, что еще из дома унесет, там уж и нести-то нечего… А ведь такой хороший мальчик был, в школе-то, говорили все: Гена золото ведь у вас!

Она отвернулась, достала скомканный носовой платок, высморкалась тихонько. Потом подалась вперед, навалившись на стол, глянула близко – белки глаз водянистые, в красных прожилках:

– А иногда… Грех, конечно, но ведь доведет, нет-нет да подумаешь: лучше б уж умер, чем так!

На оконном стекле появились жидкие росчерки: опять начинался дождь.

– И ведь что случись – даже обратиться не к кому, на скорой-то в тот раз как они ругались: зачем, кричат, опять к нам привезли, у нас дети, семьи…

Михаил поднялся: надо накапать ей. Прошел за ширму, налил в стакан воды из графина. Опять я про чайник забыл… Черт, от меня, кажется, несет кошачьей мочой. Накапать, таблетки для Гены выдать и отпустить. Ну, телефон свой написать на всякий случай… И пусть уж она идет, с этой своей сумкой, как со старой покорной собакой.

Наркоманы, конечно, были проблемой.

Наркоманы были той еще задачей! Но в целом он, что надо делать, понимал. Справлялась ведь Европа, Америка; да хоть и Питер, например, где ездил автобус «Помощи без границ». Баженов, конечно, город маленький, автобус никто не выделит. Но какой-нибудь подвал-то найдется? Он написал заявление в городскую думу и вскоре был приглашен на заседание.

Депутаты – все, словно в форме, в черных пиджаках – расселись за массивным дубовым столом. Места для публики пустовали, только у самой стены притулился отец Игорь – впрочем, Михаил тогда еще не знал, как его зовут: священник и священник, подрясник черный, крест на груди, очки в тонкой оправе. Рядом с ним сверкал пуговицами и звездами осанистый полицейский чин.

– Я правильно расслышал? – У священника покраснели кончики ушей. – Вы хотите открыть пункт обмена, извините, использованных шприцев на новые? То есть что – колитесь, братья? Убивайте себя?

– Наркозависимость для человека беда, никто не спорит. – Михаил поднялся и сделал шаг вперед. – Но давайте хотя бы от другой беды его спасем: не дадим заразиться ВИЧ-инфекцией.

Он был логичен, ему казалось. Выступал с точки зрения здравого смысла. Но депутаты все как один проголосовали против. Вовремя встрял служитель культа!

Сев на место, Михаил отвернулся от отца Игоря и невольно уперся взглядом в звездно-пуговичный блеск. Прищурился. Ладно, батюшка… Мы не гордые, мы с другой стороны зайдем.

– Скажите, у вас в милиции…

– В полиции, – поправили его. – Теперь надо говорить: в полиции. Привыкайте.

– У вас в полиции есть отдел по борьбе с наркотиками?

– С незаконным оборотом наркотических веществ. – Звезды-и-пуговицы явно исполнился презрения к неточности его формулировок. – Да, такой отдел имеется.

Михаил помолчал, подбирая слова.

– Будьте любезны, скажите, кто им руководит.

* * *

Дверь с табличкой «Капитан Калашников К. П.» открылась в прокуренную каморку с решеткой на давно не мытом окне. Со стены смотрел канонизированный конторой Дзержинский: «Отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». Михаил еще отметил конфетницу, в которой здесь тушили окурки, – она была хрустальная, но матовая от пепла.

Хозяин каморки сидел за столом, уставив на Михаила черные и круглые, как у птицы, глазки. Кирилл, стало быть, Петрович… Через нос его тянулся шрам, череп был обрит. Само собой вспомнилось прозвище – Киллер.

– Можешь так и звать, все зовут. А чё с аптеч-кой-то пришел? – Киллер задрал брови, разглядывая кожаную сумку с выдавленным на ней крестом. – Думаешь, я тут внезапно заболею?

Смех у него был неприятный, мокрый, похожий на бульканье.

– Не исключено, – сухо ответил Михаил.

– Ты и на думу с этим хозяйством ходил? Не, их не вылечить… – Киллер выдвинул верхний ящик стола, сунул туда руку, вытащил сигаретную пачку. – А про наших с тобой недальновидных друзей… – Выщелкнул из пачки сигарету, закурил. – Про наших друзей, страдающих прискорбной зависимостью от химических агентов, я тебе так скажу: не наркомания корень зла в этом мире.

Михаил нетерпеливо переступил с ноги на ногу:

– Можно раздавать им шприцы прямо на улицах. Или где они у вас обычно собираются.

– У меня, – взгляд Киллера сделался профессионально пустым, – у меня они обычно собираются в обезьяннике. В раздаче шприцев я тебе не помощник, извини. Моя работа… как бы так объяснить, чтобы не обидеть… немного в другом заключается.

– Не вижу противоречия.

– Я так и подумал, что не увидишь… Ладно. Ты лучше скажи – тебе ведь надо узнать, есть ли среди моей клиентуры спидоносцы?

– Это называется – люди, живущие с ВИЧ. Можно говорить – ЛЖВ.

– Один хер. Будем их выявлять?

– Выявлять… Что-то я не видел, чтоб наркоман взял да и на анализ крови пришел.

– Ты много чего не видел.

Вот так он и обнаружил Гену и остальных. Киллер звонил и со своим смешком-бульканьем осведомлялся: «Миха? Есть клиент один интересный. Не хочешь попить его кровушки?» Такой звонок мог раздаться хоть среди ночи, да обычно среди ночи и раздавался – можно было не сомневаться, что «интересный клиент» сидит рядом, разговор слышит и что капитан Калашников косит на него страшным своим черным глазом, внушая: вот придут сейчас пить его кровушку, и тогда-а… Душу вместе с кровью вытянут! Пока Михаил, подхватив чемодан-укладку, до милиции добирался, «клиент», очевидно, сообщал Киллеру много полезного.

Ладно. Ладно. У Киллера свои дела, у него свои. Руки чесались поскорее обуздать хворь, что точила, изнутри выгрызала маленький уральский город, бедный город, выросший посреди соснового бора. Все лучшее, молодое и упорное уезжало отсюда в областной центр и дальше, в столицу, – а оставшееся, вялое и равнодушное, отдавалось на произвол алкоголя или наркотиков. А шприц один, идет по кругу, катись-катись, яблочко, да на ком остановишься? Кому встретится, тому сбудется, сбудется – не минуется… Это беда несла болезнь, одна беда несла другую, и потом они спорили, две беды: какая победит? какая добьет? И как ни старался Михаил, вдвоем беда с бедой были сильнее.

4. «Это как СПИД, только хуже!»

У Смерти было лицо с яркими армянскими чертами. Довольно, надо признать, симпатичное. Она улыбнулась и подмигнула.

Михаил отвернулся. Но куда отворачиваться, когда они все здесь такие: ведьма, еще одна ведьма, зомби, скелет, вампир…

– На их вид не обращайте внимания, Михаил Ильич. – Молодая учительница цепко оглядела класс. – Это такое мероприятие. В рамках знакомства с культурой страны изучаемого языка… Пахомов, ты что себе позволяешь!

Пухлый парень с кошачьими ушами неохотно слез с подоконника, где сидел в обнимку с полоротой зубастой тыквой. Учительница с некоторым беспокойством задержала взгляд на висящей через плечо Михаила аптечке и вышла, мелко стуча каблучками.

Он остался стоять у доски. Стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал нечистую силу, которая в ответ тоже с готовностью уставилась на него. Ну что ж, посмотрим, насколько вы в теме.

– ВИЧ-инфекция? Это как СПИД, только хуже!

– Что-то страшное…

– Ну, умирают от этого. Вроде.

– Умирают, умирают! – закричала, захохотала Смерть.

Зомби, на шее которого висел фотоаппарат, поморщился:

– Джемма… Ты же не банши все-таки, зачем так орать?

– ВИЧ только у геев, – деловито сообщил парень в костюме вампира с неестественно белыми зубами. – Нам не грозит.

– Тебе, Макар, как раз и грозит!

– Че-го?

– Ну ты же кровь пьешь! Вдруг она заразная?!

Михаил стоял у доски, дышал позабытым со школьных времен запахом мела и слушал.

Чего только не наговорили они! И что подхватить болезнь можно от укуса комара. И что больные долго не живут. Что у них должны быть отдельная чашка и тарелка, а также полотенце и простыня. На вопрос «Кто считает, что он не такой человек, который может заразиться ВИЧ?» все как один подняли руки. Ну ясно. Какие же вы солнышки, не зря отец Игорь боится вам даже презерватив показать…

– Заразиться может любой, – сказал Михаил. – Понимаете? Каждый. Вы начинаете встречаться с кем-то, у вас появляются…

Джемма-Смерть сверлила его взглядом, и он неожиданно для себя замялся:

– У вас появляются… э-э-э… хорошие отношения. И до того, как перевести эти отношения в более серьезную плоскость…

– Простите, это в горизонтальную? – встрял кошачьеухий.

– Прежде чем отношения развивать, – Михаил повысил голос, – надо взять этого человека за руку и привести его к нам на анализ крови.

– К вам – это куда?

Сильно нажимая мелом, он вывел на доске адрес. Добавил, отряхивая руки:

– Когда человек заражается, вирус в крови видно не сразу. Есть так называемый период окна, обычно он длится три месяца. В некоторых случаях – до полугода. Так что если у вас был рискованный эпизод, то кровь надо сдавать каждый месяц.

– Всю жизнь? – ахнула Джемма.

Зомби с фотоаппаратом закатил глаза:

– Пока период окна не кончится, тебе же сказали!

Михаил посмотрел на часы. До звонка оставалось еще целых десять минут. Подавил вздох и спросил:

– Вопросы есть?

Вопросы посыпались, как горох из худого мешка.

– В медицинском долго учатся?

– Вы трупы расчленяли?

– А у Птицы на сайте – это вы статью написали? Там еще что-то про беременных.

Из-за парты рядом с Джеммой выскочила кудрявая толстая девица в костюме медсестры:

– Вы женаты?

– Да не женат он, не женат, успокойся!

– И не женитесь, Капустину подождите! – крикнул вампир Макар.

– Я, – с достоинством сказала толстая Капустина, – не для себя лично интересуюсь. А замуж, – она прищурилась, – за тебя выйду! Должен же кто-то из тебя человека сделать.

Макар покраснел – совершенно по-детски, мгновенно и до ушей. Повернулся к Михаилу:

– Вы ведь тоже считаете, что она дура? Моргните два раза, если да.

Михаил раскрыл глаза пошире, чтобы нечаянно не моргнуть. Солнышки каверзно улыбались.

На выходе из кабинета его уцепил за рукав мелкий светловолосый пацан.

– А в вашей аптечке бинт есть?

– Да, есть, конечно! – Михаил сдернул аптечку с плеча. – Кому нужно, показывай!

– Мне…

Быстро присел, осмотрел мальчишку. Тот был вроде цел.

– Что с тобой случилось?

– Бабушка костюм не дала надеть… Говорит, я этот… анти-христ… А вы… можете мне лицо забинтовать? Чтоб как у мумии… Пожалуйста!

5. «Вы где живете, Михаил Ильич?»

Когда в кабинет вошла эта девушка, Михаил невольно глянул в окно: показалось, что дождь, который зарядил на всю неделю, наконец кончился, и облака разошлись. Но нет, дождь по-прежнему моросил – просто у вошедшей была такая светлая кожа и такие яркие карие глаза, будто бы ей в лицо светило солнце.

– Присаживайтесь, – он глянул в карту, – Виктория Владимировна. Анализ сдавали? Сейчас посмотрим.

Анализом он остался доволен: вирусная нагрузка не определялась. Ну вот, бывают же пациенты! И спокойная такая. Не то что Альфред мой Кузьмич…

Альфред Кузьмич приходил уже два раза на этой неделе. Задавал вопросы, по которым чувствовалось, что он беспорядочно бродит по интернету, читает все подряд, не разбирая источников. А с женой так и не поговорил.

– Скажите… Виктория Владимировна, – задумчиво сказал Михаил, – а вы кому-нибудь говорили, что у вас ВИЧ? Маме? Подруге?

Она молча кивнула.

– Вы где работаете?

– В «Провианте». Продавец-кассир.

– Если кассир, то график, наверное, два через два? Очень удачно. Понимаете… У меня в этом городе почти триста пациентов. И появляются новые… – Он забарабанил пальцами по столу. – Надо, чтобы человек, который только что узнал о своей болезни, мог поговорить с кем-то, кто тоже живет с вирусом, воочию увидеть, что ВИЧ – не приговор…

Ему уже сильно хотелось, чтоб не кто-нибудь, а именно Вика согласилась работать с ним. Но она отводила глаза, мотала головой – Михаил торопился объяснить, убедить, и чем больше старался, тем хуже у него получалось. Чувствовал сам, что все портит, что зря начал этот разговор вот так, с разгону, не подумав, не рассчитав, не подобрав заранее аргументы. Но остановиться уже не мог.

Попробовать зайти с другой стороны?

– Есть не только ваше личное дело, Виктория Владимировна. Есть еще и дело общества.

Вот тут она посмотрела прямо:

– Общество? Оно мне помогло, ваше общество, да?

– Вообще-то – да. Таблетки вы получаете бесплатно.

– Таблетки бесплатно! А вот завтра всем скажу, что у меня ВИЧ, – что еще я получу бесплатно? Мне соседи дверь подожгут! Все бесплатно! С работы выгонят! Вы, что ли, меня будете кормить? Или это ваше общество – бесплатно?

Он не успел ответить – она уже ревела. Всхлипывала, стараясь сдержаться, бормотала бессвязно, что боится, что не хочет жить, нет, не всегда, конечно, но иногда такие мысли, что уж лучше самой, чем этот вечный страх, и страх, что узнают, вы не понимаете, Михаил Ильич, с работы ведь правда сразу выгонят, а ведь так повезло в «Провиант» устроиться, там хотя бы заведующая нормальная, не заставляет просрочку брать в счет зарплаты… «Ну что вы, Виктория Владимировна, не плачьте, все, все, простите, я зря начал этот разговор, успокойтесь, никто ни о чем не узнает, никак. А если даже и узнают – никто вас не выгонит, не имеют права, это только врачей отстраняют на основании такого диагноза». – «Вы где живете, Михаил Ильич? Они найдут себе основания. Да никто меня и не станет из-за болезни увольнять! Скажут – проворовалась… и вообще! Жизни ведь не дадут. Я бы хотела помочь, правда, я все понимаю, но не могу, не могу, у нас вот был один тоже в подъезде, так ему мусор под дверь постоянно вываливали, на стене написали "спидюк"… Вы не знаете, вы здесь недавно! Вы вот спрашиваете, кому я рассказала. Брату! Брату родному! Так он и то… Но сейчас ничего, успокоился, собираемся на кладбище пойти, выбрать место…»

Место на кладбище! Может, она и гроб тоже выберет? И венки? А что, девушки любят шопинг… Михаил поднялся, чтоб принести ей стакан воды, – а Вика вдруг вскочила, кинулась к нему на грудь и, уже не сдерживаясь, разрыдалась.

Неловко, одной рукой, будто сроду никого не обнимал, Михаил похлопал ее между лопаток.

6. Корень зла в этом мире

На этот раз солнышки выглядели вполне обычно, только у Джеммы оказались чересчур ярко накрашены глаза. Михаил написал на доске слово «Стигматизация» и, не объясняя, что оно значит, сразу спросил:

– Предположим, ваш знакомый заразился ВИЧ-инфекцией. Изменится ли ваше отношение к нему?

– Н-ну, я буду общаться, как раньше, – сказал пухлый Пахомов. – Только за руку, наверное, не буду здороваться. Чисто на всякий случай.

– Слабак! – отреагировал Макар. – Я вообще не буду здороваться. Даже разговаривать не буду.

– Почему не будете? Вы считаете, что ВИЧ передается воздушно-капельным путем?

– Я считаю, чтоб заразиться ВИЧ, надо быть полным дебилом! А с дебилом о чем разговаривать?

– В таком случае вы бы и Фредди Меркьюри не подали руки? У него был СПИД, между прочим!

– А кто это – Меркьюри?

Михаил подавил вздох. Солнышки… Аж смотреть на них больно.

Прошелся перед доской, настраиваясь на речь. Ярко вспомнился Лев Семеныч за кафедрой, его острый задиристый тенорок: «Русское слово "врач" происходит от глагола "врать". Спокойно, коллеги! Чего всполошились? В те времена, когда на Руси появились первые врачи, этот глагол не означал ничего плохого. Всего лишь "говорить". Вовремя сказанное слово – тоже дело!»

Михаил говорил долго.

О тех, кто не был виноват, говорил он: нарочно, что ли, порезалась санитарка, поднимая упавший скальпель? Что плохого сделал ребенок, родившийся от ВИЧ-положительной матери?

О тех, кто виноват – был, говорил он тоже. Но разве собственная вина уменьшает несчастье? Подумайте. Перед глазами заплескалась вода, стало трудно дышать, и он сделал над собой усилие, чтобы продолжить. Повторил напористо: подумайте! Человеку ведь только хуже, если он сам виноват во всем…

– Михал Ильич, – сказал Пахомов, – не надо так волноваться. Мы уже поняли. Стигматизация – корень зла в этом мире.

* * *

По мнению черного котенка, корнем зла в этом мире был ботинок хозяина. А именно левый, подтекающий. Зло требовалось немедленно уничтожить, однако хозяин этому почему-то сопротивлялся и раз даже крепко встряхнул спасителя мира за шкирку. Однако кот был не из тех, кто сдается: извернувшись, скосив глаза и сдвинув уши, он азартно впился когтями в карающую длань. Да как впился-то! Михаил еле оторвал. Вытер кровь, сгреб его – маленького, худого, под черной шерстью легкие косточки, – прижал к груди и держал крепко, наглаживая и приговаривая:

– Борзый стал, да? Зве-ерь… Зверюга.

Они договорились, что ботинок зверь трогать все-таки не будет, даст ему просохнуть под батареей – Михаил же в свою очередь выделит на растерзание один свой носок.

Принес из кухни кружку с чаем, опустился в скрипнувшее кресло. Вытянул к батарее ноги – одну в носке и одну босую. Чай крепкий любил: наливаешь – поднимаются в кипящей струе взбаламученные чаинки… Сделал крупный глоток. За окном шумел дождь, капли барабанили по жестяному карнизу. Там что-то ворочалось, шевелилось, задувало, временами срываясь на вой, – и тогда котенок отвлекался от скатанного в бублик носка, который гонял по полу (в подозрительной все-таки близости от ботинка), поворачивал голову и настораживал уши.

7. Тьма

За продуктами Михаил теперь ходил только в «ПровиантЪ», который оказался и правда хорошим магазином. Тут продавали свежие фрукты и овощи, хлеб из собственной пекарни (часто он доставался покупателям еще теплым), сыр, молоко и вообще все, что нужно. Кроме продуктового отдела был отдел бытовой химии с товарами для домашних животных: горой навалены разноцветные мячики, кольца, метелки из перьев на длинных палках. Порывшись в этом легком хламе, Михаил выудил ярко-синюю мышь. Сколько можно бедняге моими носками играть?

За кассой сидела Вика. При виде Михаила сжалась, напряглась. Он понял, здороваться не стал. Выложил на ленту продукты, вставил в ридер пластиковую карту.

И тут зазвонил мобильник.

– Михал Иль-ич… – Он не сразу узнал голос, потому что голос плыл, пропадая. – Гена… везде кровь…

– В скорую сообщили? – быстро спросил Михаил.

– К нам не поедут…

– Поедут! Обязаны! Ладно, я сам… Адрес!

Дом был в двух шагах. Михаил выскочил на улицу, на ходу диктуя адрес диспетчеру скорой помощи.

Руку парень пластанул не слишком сильно, и на ней уже был косой заборчик шрамов. Зебра был Гена. Зебра злостная, упорная и тупая. Всякий раз, наверное, вены режет, когда денег на дозу нет… Жгут накладывать было неудобно, еще и видно плохо: одна слабая лампочка на длинном шнуре горела под потолком. Гена со своей стороны делал все, что мог: выл, стонал, изгибался. Сальные волосы прилипли ко лбу, несло от него потом и страхом. Вера Сергеевна наклонилась к ним тоже, и хотела, и не знала, чем помочь, руки ходили ходуном, кофта надета наизнанку, глаза – словно раны на смятом лице.

– Идите на улицу, фельдшера встречайте, – скомандовал Михаил. Надо было ее отвлечь, занять хотя бы видимостью дела.

Вот тут оно и случилось.

Или не тут. Или раньше, а он только сейчас заметил. Перчатка лопнула, болтался полуоторванный лоскут, и рука была в крови.

Рука в крови, рука, облитая алым, под лампочкой атласно блестящим. Вера Сергеевна ушла встречать скорую, и Гена замолчал наконец. Стало тихо, Михаил слышал, как свербит в лампочке вольфрамовая нить. «Приплыл, – сказал кто-то острым презрительным тенорком. – Завтра пойдешь на прием к самому себе».

* * *

В этот вечер на улицах Баженова погасли фонари.

Сначала свет еще давали окна домов, но и они, одно за другим, гасли: в конце концов тьма воцарилась полностью, безраздельно. Исчез Баженов, нелепый город, со своими домами, улицами, широким проспектом Ганди; со своими заботами, гремящими ведрами, злобой дня; со старшеклассниками-зомби и старшеклассницами-ведьмами; с бабками, за сто рублей готовыми продать каждому божью тварь, порождение мрака, гарант несчастий. Исчез! Только шумели невидимые теперь сосны.

8. В областном СПИД-центре

В окно вплывал слабый свет, имевший тот оттенок свежести и беззащитности, который возможен лишь раз в году, в день первого снега. Лицо Льва Семеновича с одной стороны озарялось этим свежим светом, а с другой его окатывал голубоватым холодом компьютерный монитор. Эх, Миша, Миша… Лучшим ведь был на курсе… Учился остервенело. Говорили, везде и всюду ходит с аптечкой: жизни готов спасать! Невольно усмехнувшись, профессор отметил, что аптечка и сейчас при нем. В больницу – со своей аптечкой. Доктор. Герой. Сколько он проработал? Так, ординатура у меня… Потом воткнули его в этот Баженов… Всего три месяца, значит. Похудел… Но морда, как и была, – упрямая. Как он там кинулся сразу во все стороны! Приемы вел, лекции школьникам читал, с милицией какие-то дела… На местном сайте пишет чего-то… Эх, если бы там не наркоман был! У них вирусная нагрузка обычно зашкаливает, где им помнить про таблетки-то… Доктор. Теперь сидит вот, плечи к ушам тянет. Стыдно ему. Ему, поганцу, стыдно!

Михаил действительно сидел ссутулившись и свесив руки между колен. Взгляд его не отрывался от полированной пепельницы на столе. Пепельница была из бледно-голубого уральского лазурита, ее до краев заполняли железные канцелярские скрепки.

– Мне теперь работу менять?

– Работу? – переспросил Лев Семенович острым презрительным тенорком. – Конечно менять! – Он достал скрепку, разогнул, согнул снова. – Какой ты инфекционист? Ты на руки свои посмотри. Думаешь, спрятал, не вижу? Я чему вас учил? Отвечай, это вопрос!

Михаил положил руки на колени. Пробурчал, глядя в угол:

– «Любая царапина – входные ворота инфекции».

– Помнишь! – Тенорок профессора стал не просто острым – колючим. – Помнишь, а что творишь? Входные ворота! Тебя что, кошки драли?

Михаил спросил снова:

– Мне теперь – работу менять?

В общем, он знал: да, менять. При подозрении на инфекцию врача отстраняют. И почему-то подумал, что так и не купил себе в кабинет чайник.

9. «Есть такие решения, коллега…»

Согласно инструкции, перед использованием чайника надо было дважды вскипятить воду, каждый раз дожидаясь, пока гладкий металлический корпус остынет полностью. Михаил сидел, дожидался – в белом халате, который надел, как только пришел, хотя до начала приема было еще целых два часа.

Чайник уже вскипел вторично, когда в дверь постучали.

– Михаил Ильич, вы вчера расплатились, а продукты-то бросили.

Короткое, как вздох, шуршанье: на пол опустился пакет из «Провианта».

– Я домой забрала все, в холодильник поставила.

В ярких карих глазах отражалось невидимое солнце. Михаил моргнул. Простое слово «спасибо», которое было бы уместно сказать сейчас Вике, на ум ему не пришло. Вместо этого он стал выбираться из-за стола. Вытягивал одну ногу, другую, затем оперся руками о столешницу, начал привставать, одновременно отодвигая позади себя стул, – выбирался, выбирался и в конце концов преуспел.

– Вы так быстро убежали… Это вам кто позвонил?

Вика подождала ответа, не дождалась и вздохнула.

– Думала сначала, что вернетесь, сложила все, ждала-ждала, а вас нет… – Она посмотрела себе под ноги. – Ну, пойду…

Но не пошла, стояла.

– Вы не на работе сегодня? – нашел, что спросить, Михаил.

– Выходной… Мы два через два работаем.

– Так не торопитесь! – Он подхватил пакет. – Давайте чаю попьем.

– А вам это нормально – пить со мной чай?

– У меня прием только в три начнется. Нормально.

– Нет, я… ну, вы не брезгуете?

– Вика!

Имя вырвалось само. До сих пор он называл ее так только про себя, но сейчас она что-то сместила этим своим пакетом, то есть, конечно, его пакетом – взяла и принесла, вот если б он еще не успел нацепить этот чертов халат…

– ВИЧ-инфекция так не передается, – казенным голосом сообщил Михаил.

Да. Она по-другому передается. Например, ваши руки расцарапал ваш кот, а вы подорвались спасать наркомана, несясь впереди скорой помощи, и распороли перчатку.

Когда он спросил: «Мне теперь – работу менять?», скрепка в руках профессора хрупнула и сломалась. Лев Семенович бросил обломки в пепельницу. Сказал сварливо:

– Факт заражения не подтвержден. Так что будешь работать как миленький. – А потом, уже другим тоном, добавил: – Кстати, о работе. Вот, полюбуйся, раз уж ты здесь…

Пошарив на столе, вытащил какие-то листки в белом конверте.

И кто-то злобный сорвался с цепи, заорал в лицо из-за забора восклицательных знаков: «Все вы врете! Честных врачей не осталось!!! Деньги решают все! Сколько людей вы запугиваете, говорите, что у них ВИЧ? Этой болезни нет и не было!!! Вирус никто никогда не видел!!!!!!!!!»

Михаил, прочитав, поднял глаза:

– Ну ясно.

– Ясно ему, – проворчал профессор. – Двадцать пять лет – и все ясно. Мне вот восьмой десяток идет, мне ничего не ясно. Ведь это человек, Миша, женщина, мать! У дочки шестьдесят иммунных клеток. Шестьдесят! Ей ребенка надо спасать, а она меня письмами забрасывает.

– Как вы ей ответили?

– Никак, разумеется! Я, дорогой мой, слишком стар, чтобы общаться с идиотами. По крайней мере, с незнакомыми идиотами… – он бросил на Михаила острый взгляд. – Сообщил куда надо, дочку отберем и будем лечить. А эта дама не мой пациент.

– Но ведь это неправильно!

– Есть такие решения, коллега: неправильные, но единственно возможные. – Профессор забрал у него письмо и бросил в корзину для мусора. – Я не могу помочь человеку, который меня об этом не просит, который моей помощи сопротивляется.

– Да ведь она эту чушь разносит! Она же сама как вирус, Лев Семеныч! Таких людей надо останавливать как-то, объяснять…

– Объяснять! – Профессор, казалось, был чем-то доволен. Откинулся на спинку кресла, на щеках показался румянец. – Школьникам своим объясняй. А эти люди уже во всем себя убедили. Ты зачем в Баженов устроился? Вот этим и занимайся. А столкнешься со СПИД-диссидентом – не лезь.

И потом, уже прощаясь, уже провожая Михаила до двери, сказал о главном:

– Ну что, ты сам все знаешь. Анализ сдавай раз в месяц, на учете годик подержим и, даст бог, – профессор прямо смотрел ему в глаза, – забудем эту историю. С кровью, главное, вообще не работай – ни под каким видом! Ладно, ладно… – замахал рукой. – Не хотел обидеть. Просто знаю я вас. Сидите там, в глуши, берегов не видите. По краю ведь ходишь с этим твоим Убоищем!

– Киллером…

– Я так и сказал.

И Лев Семенович поджал губы с видом человека, который ни разу в жизни не нарушил ни одного правила.

Тот его прямой взгляд… Вот что сказало Михаилу, как мало у него надежды. «"Врач" – от слова "врать"». Ну а чего я хотел? Мне ли не знать, что у наркоманов вирусная нагрузка обычно зашкаливает.

– Вы с лимоном пьете, Вика? Я вроде покупал вчера лимон.

10. Киллер

Докурив и загасив окурок, Киллер не оставил его, как обычно, в пепельнице, а, завернув в бумажку, сунул в карман. Встал, открыл форточку.

Докторишка-то! – анализ предложил сдать. Мне – анализ! Вообще чувак без понятия, из кого можно качать кровь, а из кого нет. День борьбы у них, видишь ли, со СПИДом. Ну не дебилы? День борьбы. День.

В белом халате ходит. Архангел, мать его, Михуил. Лечит кого ни попадя. Вот на хера он нариков лечит? Спросил его: «На хера ты нариков лечишь, архангел? Приличных-то людей всех, что ли, вылечили уже?» Распсиховался. «Мы, – говорит, – врачи, наше дело – лечить, а разбирать, кто он такой, – не наше дело». Врачи! Ну вылечит он какого-нибудь торчилу – дальше что? Тот ведь размножаться будет, гены свои гнилые через поколения понесет. И во что мы превратимся лет через тыщу? Не-ет, выживать должен сильнейший. Достойнейший. Всегда так было. А эта медицина долбаная только гробит генофонд человечества.

Еще и проект наш решил прикрыть. Не догоняет! Не догоняет архангел. Здесь капитан Калашников всегда решал, что и когда прикрывать. Можно ведь, если понадобится, доказать, что этого его СПИДа не существует. Нет никакого СПИДа – и все. И халат его белый ему не нужен уже. А доказать – нехер делать. Если с умом, так вообще любую идею можно продвинуть. Даже если кто собрался людей жрать. Хотя бы и мать родную. Дожил до тридцати лет – сожри мать…

Киллер вытащил еще одну, подозрительного вида сигарету¹, закурил и стал смотреть в потолок.

Так-то хорошо, что этот СПИД всякую шваль гасит. Подохнут они – в нормальном мире жить будем.

11. Ночная прогулка

Снег, выпавший было в конце ноября, быстро растаял, и перед декабрьским холодом земля оказалась беззащитной. Сжалась, скукожилась, зачерствела. Тощая бабка с кривым носом и седыми патлами, выбивавшимися из-под шерстяного клетчатого платка, волочила по сухому асфальту пустые санки. Бабку звали Варварушка – это была известная баженовская побирушка.

Скребущий звук полозьев больно отдавался в ее голове, и без того больной после вчерашнего, но на толчки и накаты внутри собственного черепа Варварушка внимания не обращала, давно приучившись переносить боль как что-то от себя отдельное. То маленькое, упорное, чрезвычайно энергичное нечто, которое она могла бы назвать словом «душа», не страдало от боли. Варварушка дважды попадала под машину, перенесла три операции. Перед третьей, когда взяли анализ крови, сказали про инфекцию. Иммуно-дефи-цит! – с удовольствием вспомнила она красивое слово. Шут знает где и подхватила. Уж как только доктор молоденький ни старался, так ничего и не вызнал.

Варварушка стеснительно хмыкнула. На прием к доктору она ходила аккуратно каждый месяц. Ей нравилось сидеть в чистом месте, говорить с кем-то внимательным, тоже чистым. Таблетки он ей дает. Она ничего, принимает. А главное, посидеть хорошо, отдохнуть от всей своей жизни. Ее ведь и собака кусала! И клещ тоже кусал. Даже сыночек родной раз по голове приложил сковородкой. Вроде как обиду хотел причинить, да как на живых людей обижаться? Каждый свое живет, каждый свою коробочку несет, и теснит его эта коробочка, и давит…

Что такое «коробочка», Варварушка, спроси ее, объяснить бы не сумела. Она просто видела каждого человека внутри стенок: у одного толстые стенки, у другого совсем хиленькие, просвечивают. Кому-то они побольше простору дают там, внутри, а кого-то аж под ребра подпирают, как вон доктора. У него уж и не коробочка даже, а будто латы. Ходит: лязг-лязг… Прямо гнет его к земле сбруя эта! Да как он еще людей-то лечит? Как можно людей лечить, когда самому не вздохнуть?

Варварушка заморгала: что это, ровно светлячки впереди мигают? Точно. Дорожка целая светлячков. И приближаются будто. Она прищурилась, вглядываясь в темноту.

Движется по улице цепь огоньков. Вспыхивают фонарики, нежно горят свечи, поставленные в банки для защиты от ветра, – люди идут колонной, переговариваясь, смеясь. Цокают каблуки женских сапожек, глухо стукают мужские ботинки. Слышатся выкрики:

– Будущее России – за свечными заводами!

– Наш город – уютный и чистый. Но нам не видно!

Встречные машины гудят, тормозя. Встречные люди спрашивают:

– Кто вы? Куда идете?

– Нам не видно! – Смех, дружный хор голосов.

Но потом кто-то все-таки объясняет:

– Это флешмоб такой. Присоединяйтесь!

– Ну а что, правда! Света уже три недели нет…

И кто-то лезет в пакет за еще одной свечкой, зажигает ее, ставит в банку, подает новоприбывшему – идет, идет колонна, удлиняется на ходу.

Кто-то кричит раздельно и громко, как речовку:

– Есть ли совесть у мэра?

Дружный отзыв:

– Нам не видно!

И смех.

– Есть ли мозги у Джеммы?

Опять смех, негодующий вопль, и кого-то, кажется, бьют.

Впереди всех – высокий худой парень с фонариком. Он без шапки, и кудри гуляют: то встанут дыбом, то упадут на лоб. Остановившись возле рекламного баннера, пропускает мимо себя людей, ощупывая их лица карманным лучом. Прохожие щурятся, закрываются руками.

– Ну Птица!

– Петька, уйди!

– С дуба рухнул?

Луч упирается в целующуюся пару. Смущенный смех, испуганные глаза, девушка прячет лицо на плече парня. Тот обнимает ее, ухмыляется, глядит бессмысленно.

– Продолжайте, не стесняйтесь, – говорит им Петр по прозвищу Птица, луч, однако, не отводя.

В другой раз ему везет меньше: в луче что-то сморщенное, лохматое, нос кривой, водянистые глазки, – на Петра-Птицу валится навозная брань. Луч вздрагивает, под общий хохот выпускает ядовитую добычу.

Потом в пятне света появляется молодой мужчина с напряженным лицом. Хмурится, поправляет на плече ремень кожаной сумки с выдавленным на боку крестом, щурится, пытается разглядеть того, кто держит фонарик.

– Ого! – удивляется Птица. – А вы, часом, не Волков ли Михаил? Давно хотел познакомиться. Рад, рад…

Михаил не чувствовал себя в силах разделить эту радость. Все, о чем думал, – предстоящий ему завтра анализ крови. С того случая с Геной прошел уже месяц, и если… Ведь отстранят. И что я тогда?..

– Есть смысл в жизни? – кричат в колонне.

– Нам не видно!

На акцию протеста Михаил пошел для того только, чтобы отвлечься от мыслей и как-то скоротать время до завтрашнего утра.

– Спасибо вам большое, – Птица, взмахнув фонариком, отвешивает шуточный поклон. – Вы с отцом Игорем своими спорами оживляете мне трафик. Я про сайт. Точнее, про форум, – поясняет он, очевидно, заметив на лице Михаила недоумение. – Извините, не представился: Зяблицев Петр. Надо было с этого начать, конечно, но я как-то привык, что в этом городе все меня знают. Все-таки владелец единственной приличной онлайн-площадки… Так вот. Простите, Михаил, но батюшка вас уделал.

Луч фонарика уходит вверх, к баннеру, – там вместо слов про соблазны и защиту теперь сияют кресты и купола: «Покровскому храму – пять лет».

– Только вы давно уже на форум не заходили. Имейте в виду, я-то вашу тему все-таки фильтрую, чтоб совсем уж бред не несли. Но они в контакт переметнулись. – Птица лезет в карман за айфоном, протягивает Михаилу.

Это не похоже на письмо, которое Михаил читал у Льва Семеновича. Никакой истерики. Автор пишет уверенно и насмешливо. Авторитетно. «СПИД! Нет никакого СПИДа. И не было никогда. Он только врачам нужен, чтоб на лечении наживаться. Эти таблетки, которыми наш архангел в белом халате людей пичкает, – знаете, сколько они стоят? Поинтересуйтесь».

Михаил молча отдал айфон Птице.

Почему-то вспомнился первый день в Баженове: грело солнце, горячо пахло хвоей. За соснами виднелись белые пятиэтажки. «Словно корпуса санатория» – так он тогда подумал. Бывают же такие города: раз! – и поставили дома посреди бора… Середина августа была, что ли? На улицах продавали увесистые шершавые дыни и виноград. По черным липким гроздьям ползали ленивые осы.

12. Масленица

Зверь, как обычно, вышел провожать. Мурчал и терся о ногу круглой ушастой башкой. Обычно Михаил наклонялся, чесал его за ухом, шутил: «Ты мне дорогу еще перейди!» Но сейчас не сказал ничего. Повесил через плечо сумку-аптечку и закрыл за собой дверь.

На улице сразу ударило, ослепило солнце. Снег, хрустевший под ногами, поддержал ярый налет – грянул снизу мириадами граней. Михаил зажмурился.

Он не сразу заметил, что на улице горят еще и фонари. Удивился было – зачем фонари днем? – но тут же понял: включили проверить, все ли в порядке. Ревизия.

На площади гремела музыка. Напротив Дворца культуры сколочен деревянный помост, на нем крутятся, бьют каблуками девчонки: поверх пуховиков на них желтые и зеленые, синие и красные сарафаны. Рядом с помостом – пятиметровое чучело Масленицы. Народ толпится у палаток, где разливают чай и медовуху, где дымные демоны в белых заломленных колпаках раздают шампуры, унизанные горячими сочными кусками. Пахнет костром. Дергаются и трепещут на ветру гроздья воздушных шаров, трутся друг об друга тугими боками.

На краю площади – старухи с рукодельем на продажу. У одной очки на носу, другая, тучная, вытянула вперед негнущуюся ногу. Среди старух затесалась Варварушка: перед ней на санках расстелена связанная крючком ажурная салфетка, пожелтевшая с одного бока.

– А это что за хобоза́ на колесах? – тучная кивает на фургон с дверцей в боку и ведущей к ней лесенкой.

– Где? – маленькая старушка в пуховом платке вертит головой.

– Возле магазина, глаза разуй. Да не туда смотришь, ворона!

– И смотреть не буду! Место наше заняли, где прошлый год сидели. Там народу-то больше ходит!

– А чё они там делают? Крест, глянь вон, красный, как на скорой помощи.

– Кровь берут. И сразу скажут, спидозный ты или нет.

Старухи ахнули и заголосили.

– С ума посходили!

– Да кто это придумал вообще?

– Ведь праздник!

– Масленица!

Варварушка навострила уши. Кровь берут? Так это сходить ведь надо? Доктор-то молоденький дает ведь таблетки-то. Так, может, помогли? Может, вылечилась уже?

Михаил бродил рядом с фургоном. Мотался туда-сюда, постукивая ногой об ногу, то и дело поправляя на плече ремень аптечки. Мороз лез в рукава, подбирался к груди.

Уходили от него люди, снимались с учета. «Альфред Кузьмич, без терапии ваше состояние будет ухудшаться». – «Знаю я… Это только так, чтоб вам разбогатеть…» – «Да на чем я богатею?» – «А на лекарствах…» – «Не вы же платите за лекарства! Государство платит за вас. Оно бы не позволило себя обмануть». – «Знаю я…» Уходили, бросали лечиться, прекращали сдавать анализы. Искушение неправдой слишком сильное оказалось.

Иллюзии – вот где корень зла в этом мире. Так заманчиво поверить – ничем я не болен на самом деле! – скинуть груз с души. А жить с этим грузом всю жизнь… Да с любым грузом… Михаил потер грудь. Кому нужен доктор, кто захочет его слушать? Ведь он предлагает ужасное: труд ради здоровья. Мало мы, что ли, ради денег трудимся!

– Блины любите? – орал с помоста усатый мужик в костюме скомороха. – Объявляется конкурс на лучший аппетит!

Откуда ни возьмись, вырос Птица – куртка нараспашку, из-под нее видна рубаха в синюю клетку. Пожал руку.

– Я смотрю, тут желающих сдать анализ прямо толпа…

Михаил скривился.

– Ладно, повышу тебе показатели, так уж и быть, – и Птица полез, ухмыляясь, в фургончик.

Блины тем временем съели. Опять выскочил скоморох:

– Подходи, честной народ! Новый конкурс у ворот! Покажем и чужим и нашим силушку богатырскую!

На помост начали заскакивать мужики – все как на подбор кряжистые и низкорослые. Скоморох раздал им медицинские перчатки.

– По моему сигналу! Дуем – пока не лопнет!

И началось. Выпученные глаза, надутые щеки. Народ теснится к помосту, кричит, за кого-то болеет… Хлоп! – одна перчатка лопнула, взлетел общий вопль. За ней еще: хлоп! хлоп!

Михаил ссутулился, сунул руки в карманы.

И тут увидел Киллера.

Киллер стоял у стойки с медовухой, принимал от продавца высокий пластиковый стакан с пенной шапкой. Он тоже заметил Михаила. Сдул пену, сделал глоток. Не спеша подошел.

– Ну что, архангел? Я слышал, у тебя работы уменьшилось?

Круглые черные глазки светились самодовольством.

У Михаила отяжелели руки и ноги – так бывает, когда долго плавал и вылезешь из воды. Видимо, и лицо изменилось, потому что Киллер, еще отхлебнув, отметил:

– Ну слава богу, допер.

Вокруг потемнело, воздух сгустился в мутную, стеклянистую массу.

– Почему… – Михаил усилием воли протолкнул воздух в легкие, – почему ты это делаешь?

Лицо Киллера лоснилось на солнце как масленый блин.

– Почему пиво пью?

Он опять глотнул из стакана и выбрался из толпы на дорожку, которая огибала Дворец культуры.

Михаил рванулся за ним.

За Дворцом простирался заснеженный парк. Посреди него в деревянной беседке собрались победители перчаток. Передавали по кругу бутыль с чем-то мутным, белесым.

– Моих мотивов, Миха, – дружелюбно сказал Киллер, – тебе не понять, не старайся. И вообще. Это же ты наш общий проект прикрыл. Теперь у тебя свои дела, у меня свои.

– Я вижу, тебе этих людей не жалко, – сдерживаясь, сказал Михаил.

– Естественный отбор, – пожал плечами Киллер.

– Но ведь у каждого есть кто-то близкий! Ты представляешь, каково это для матери – сына потерять? У тебя самого – мать есть?

Киллер с хрустом смял пустой стакан, бросил в урну. Лицо его теперь казалось белой, вырезанной из бумаги маской, в которой чернели, будто круглые дыры, глаза. Открылся рот – еще одна дыра. Ответ оттуда выпал тяжелый, как камень:

– Нет.

Поднялся внезапный грай – с деревьев взмыла воронья стая. Взмыла, запятнала небо черными кляксами.

– Что, не можешь меня переиграть, архангел? Ни хрена ты не можешь. Иди домой, халат стирай.

Все стало расплывчатым, мутным. Отчетливой была только эта рожа. Круглые глазки, шрам через нос.

Аптечка упала на снег. И сразу кто-то заорал из беседки:

– Мужики! Нашего Киллера убивают!

13. В кафе Дворца культуры

Михаил сидел за столиком у окна, черпал остывший суп. Ногу жгло. Пусть жжет, нормально. Края раны он обработал антисептиком, наложил тампон – бинтовать не стал, зафиксировал пластырем: крупные сосуды, к счастью, оказались не повреждены. Вот она и пригодилась, аптечка… Medice, cura te ipsum².

К столику подошел Птица. Присвистнул:

– Вроде час назад виделись… Ничего себе, жизнь тебя помотала за это время.

Михаил молча убрал аптечку со свободного стула.

Главное во время драки, он знал, – не упасть. Запинают, переломают ребра. И он не падал. Даже тогда не упал, когда что-то ударило в ногу. Как сквозь подушку, услышал: «Сука, сесть хочешь? Нож мне сюда, живо!» А потом почувствовал, что по бедру течет теплое, что намокла и прилипла к телу штанина.

На этом все и кончилось. Беседочные растворились в солнечном свете – поглотив их, черных, встрепанных, протрезвевших, солнце сделалось совсем уж невыносимо ярким, – а Киллер подобрал аптечку, и они вдвоем, с запасного хода пройдя во Дворец культуры, вошли в обширный туалет с зеркалом во всю стену.

Пока Михаил занимался раной, Киллер стоял у двери. «Ну что, жить будешь, архангел? Скажи спасибо, что этот дебилоид перо достал. А то присел бы ты у меня за нападение на сотрудника органов…»

Подошла официантка, полноватая девушка с густыми светлыми волосами.

– Так… Супчик такой же, как у моего друга, – сказал ей Птица. – Если даже его к жизни вернул, значит, реально крутой. Винегрет. И зеленый чай.

Проводив девушку взглядом, развалился на стуле.

– Ну что, как я слышал, лаборантам аж расходников не хватило. Ты ведь знаешь, кому за это спасибо сказать? – Он ухмыльнулся и слегка выпятил грудь. – Когда я пошел кровь сдавать, форумчане решили, что это опять флешмоб. Так что можешь оплатить мой скромный обед. Не откажусь. Хотя… с вашими-то зарплатами…

Михаил ел суп. Птица, конечно, вовремя. Только это напрасно все. Ну выявится еще нескольких заболевших, ну поставит он их на учет. А потом всех уведет Киллер.

– И ведь так страшно, оказывается! – Птица взъерошил свои и без того дыбом стоящие кудри. – Вот я вроде бы не в зоне риска… – Он похлопал по карману, процитировал: – «Соблазнов много, защита одна!» И все-таки переживал. Прямо переживал, представляешь! Но я не твой пациент, не надейся.

Скребнув ложкой, Михаил зачерпнул со дна остатки супа. Через неделю и ему кровь сдавать. Прислушался к себе: я-то совсем не переживаю, что ли? Да чего теперь-то переживать, почти четыре месяца прошло. Даже Лев Семенович повеселел…

Что ж. По крайней мере, работу я сохранил.

– Работа у тебя прикольная! – Птица отодвинулся от стола, чтоб не мешать вернувшейся официантке расставлять тарелки. – Скажи, а как ты вообще решил стать врачом? С детства?

Михаил молча придвинул к себе суп, стал хлебать. Ч-черт… горячий.

Он волок Лешку к берегу, волок, стараясь, чтоб тот не бился о камни. Острые, они больно впивались в ступни. И вот Лешка лежит на мелкой сырой гальке. Не шевелится. Шутит, может, разыгрывает меня? В ушах вода, и голоса слышатся смутно.

«Что ж он друга не откачал?»

«Да как он мог, дети ж совсем…»

«Купаться одни бегают – значит, не дети. Через пять минут еще можно спасти».

И непонятные слова: «прекардиальный удар».

Птица глядел, склонив голову. Потом сказал вежливо:

– Ты, Миша, можешь и дальше есть из моей тарелки.

От догорающего чучела Масленицы валил густой дым.

Торговцы сворачивали палатки.

Опустевшую площадь усеивали окурки, смятые бумажки, использованные пластиковые стаканы. Праздничный красный шар, оторвавшись от связки, полетел ввысь, но не долетел до неба, зацепился за провод, замер на привязи, маленький, одинокий – а потом забился, задергался под налетевшим ветром.