Kitabı oxu: «Все дороги ведут назад»

Часть I. Собиратель.

«… Пустыня. Он не знал кто он, и откуда, не помнил ни имени, ни свой язык, ни сколько ему зим. Иногда, пытаясь, произнести слово, он тяжело ворочал языком то вправо, то влево, словно пробуя буквы на вкус, но через минуту бросал попытки, так и не решаясь произнести их. И даже если б он их произнес, едва ли кто-то бы его услышал.

Молчанье. Он привык к нему, оно его враг и друг, и сроднилось с ним, также сильно, как он сроднился с пустыней.

Прошлой ночью ему удалось переночевать у берберов, они узнали его по клацанью заржавевших доспех, которые гремели при каждом шаге и дуновение ветра. Они были рады ему, и, уступив почетное место, как дорогому гостю подали хлеб, кускус и таджин.

Мальчишки толпились вокруг него как обычно, но подойти ближе - боялись. Один из них, потешаясь над несуразным видом путника в заржавевших и старых латах, ткнул его палкой, но испугавшись, отпрыгнул, затем захохотал и вновь подошел, чтобы повторить этот трюк, вызвавший такой восторг не только у него самого, но и стоявших неподалеку мальчишек. Старая морщинистая берберка, увидев это, шикнула на них и сверкнула своими угольными глазами так, что мальчишки со страху разбежались в разные стороны и лишь их любопытные черные как дикие ягоды глаза по-прежнему мелькали тут и там.

Спал он, всегда не снимая лат, так что при каждом движенье, гремел, будто старой посудой, в этой темной и густой африканской ночи. Но никто не упрекал его за это, и он привык не смущаться.

С утра ему собрали нехитрый скарб, дали воду, и, как и прежде не став отговаривать его от дальнего и опасного пути, лишь махнули вслед и каждый занялся своим привычным делом.

Чем ближе полдень, тем тяжелее шаг. Загребая латными башмаками песок, он как упрямый и старый мул, вспахивал землю без цели и смысла. А ветер позади, заметал его хрупкие неглубокие следы, напоминая ему, как он мелок и никчемен, и что ничто в этой жизни не вечно.

Вдали показался остов засохшего дерева, как кости давно убитого и обглоданного хищного зверя, торчавшие из песка будто напоминанье о былом величии и о сегодняшнем забвении. Может когда-то, здесь был оазис, но пыль и песок, смыли все следы не хуже самого безбрежного океана.

На минуту показалось, что он уже здесь был, и, вытерев пот, стекавший под шлемом, он взглянул наверх. Ни облака, лишь выбеленное небо, потерявшее свой нежно-голубой цвет под этим палящим пустынным солнцем жизни.

Он давно перестал вести счет времени, так и сейчас, не смог бы сказать полдень то или после обедни, но тело, откликнувшись стоном немого, сказало, что пора делать привал.

Дойдя до мертвого дерева, он сел, опершись на него, и сняв раскаленный железный шлем, благодарно вздохнул. Обжигающий ветер, хлестал в лицо, и, облизнув пересохшие губы, он потянулся к припасенной в сумке воде.

Вдоволь напившись, он устало обмяк, и, прикрыв глаз, погрузился в дивный, чарующий сон…

… ему снился сад, зеленый и благоуханный, и груши и яблони в цвету, и мириады птиц и бабочек кружившие над головой, и ручей, с чистой и голубой водой. И босый и нагий он гулял по тому райскому саду, лаская израненное тело после долгой и трудной дороги …»

Отрывок из романа Натальи Гончаровой "Доспехи совести и чести".

Глава 1. Черный снег.

Столько дорог пройдено, столько троп исхожено, но он так и не понял, почему усталость приходит именно тогда, когда до конца пути остается не больше шага. Прошло почти двенадцать полнолуний с того дня, как он вступил на земли улов, и ни одного сохранившегося города ему найти пока не удалось. Все до одного были стерты с лица земли, ни стены, ни камня, ни черепка от посуды. Там где простирались леса, теперь выжженные земли, где реки - полые русла, где птицы и звери, только стаи ворон, в поисках уснувших навеки путников. Кругом пустая равнина, та, что казалось, срослась с этим бесплодным небом, и стала сама неотличима от него.

Он напряженно всматривался вдаль, уже не надеясь найти хоть что-нибудь, и сомнения в правильности выбранного пути начали одолевать его с новой силой, как вдруг, впереди забрезжил свет надежды. Впервые за двадцать восемь зим удача вспомнила о нем, в этом забытом даже духами месте на самом краю земли. Он увидел вдалеке нечто похожее на застывший мираж, так часто приходивший к нему во снах и мучавший его своей недоступностью. Город, на который он возлагал столько надежд…

Но кому, как, ни ему было знать, что чем большие надежды ты возлагаешь на что-то, тем большее разочарование ждет тебя. И он подавил в себе эту радость ожидания, так как научился подавлять грусть. Чувства - недоступная роскошь в диком и опасном мире, где живут только черные вороны, да, перекати полем, катится по песку печаль.

Ескиман, последняя крепость империи улов. Ее юго-восточный рубеж, город, разжиревший на торговле не только шкурами, но и людьми. Когда – то богатый, но грязный, праведный на словах и разгульный на делах, город, где брага лилась рекой, а серебро с небес сыпало проливным дождем. Восхитительный город дикой земли. Теперь же, через три столетия от былого величия осталась только улица полуразрушенных домов. Останки исчезнувшей цивилизации, державшей в страхе полмира добрую тысячу лет, и павшей, без боя за одно столетие.

Он не рассчитывал найти здесь что-нибудь по-настоящему стоящее, все же, он был не первым Собирателем, дошедшим до самых дальних земель. Мародеры, заблудившиеся путники, и живущие неподалеку племена пешмен, наверняка до него уже обыскали здесь каждый камень, и продали не в одни руки, все, что нашли. Но все же, даже если тысяча людей пройдет по одной тропе, и обыщет каждый куб земли в округе, ежели пойдешь ты вслед за ними, то непременно найдешь, на той, же самой тропе, там, где еще свеж отпечаток ноги, нечто важное, быть может, ими, же самими, и оброненное.

Но этим он займется завтра, а сегодня надо отдохнуть.

Для ночлега он выбрал самое прекрасное здание из всех. Были здесь сооружения и в лучшей сохранности, но, ни одного, такой красоты. И жажда чего-то прекрасного, в этих руинах, заставила его пренебречь рациональностью разума, в угоду пище для души. Ведь разве же кто-нибудь может отказаться от того, чтобы провести ночь под куполом из каменных цветов, исчезнувшей навек цивилизации?

Он хотел было развести костер, с каждым днем ночи здесь становились все холоднее и холоднее, но деревья не встречались ему уже добрый месяц, и потому он передумал, решив приберечь кизяки на ледяную ночь.

Да и зачем, если закат был и сам похож на пламя неистового костра. Небо в здешних местах было прекрасным, но таким переменчивым и оттого тревожным. То серое, то кобальтовое, то алое, то розовое с голубыми всполохами огня, оно нависало всей своей тяжестью над его бедной головой, рождая в ней отчего-то только грустные мысли. Так нависает молот Создателя над новорожденным барашком, судьба которого быть принесенным в жертву, определена задолго до его появления на свет. И, любуясь красотой этого сурового неба, он вместе с тем, в эти горькие минуты отчаяния чувствовал себя таким одиноким, и таким беззащитным перед этим огромным и враждебным миром, что рука сама собой за милостью потянулась вверх, и тихо выдохнув, он неумело произнес в пустоту:

- Помоги...

Губы не слушались, язык чужой. Он поводил им из стороны в сторону, как если бы пробовал его на вкус, и, поняв, как, наверное, это выглядит глупо, резко засмеялся. Впрочем, смех оказался не лучше голоса, скрипучий, будто несмазанная дверь, и пронзительный, словно крик ненавистных ему ворон.

Он был бесстрашен, и храбр, и отчаян, и все же была одна вещь, которую он боялся в жизни больше всего. Он боялся, что когда придет день, и он умрет, вороны, эти чудом выжившие в здешних местах стервятники, выклюют ему глаза, и будут терзать плоть его, покуда не насытятся, и не оставят от его плоти ни следа, кроме белоснежных костей на этих грубых камнях. И, будет он, вот так, распятый и белый, лежать, пока не станет песком, и не окажется в руках злого ветра, и будет тот ветер пересыпать его в своих ладонях и день и ночь и не будет ему покоя нигде и никогда, как нет ему покоя и сейчас.

Не смерти боялся Собиратель, а вечности, идущей вслед за ней.

Стемнело. Но сон не шел. Тревога терзала его, как сытый хищник терзает свою добычу, играя с ней. Предчувствие или непогода тому виной? Ведь алый закат верный предвестник бури. Он ворочался из стороны в стороны не находя себе место, и чем больше он пытался уснуть, тем дальше ускользал от него сон. Он пытался ухватиться за него рукой, как за ниточку, глаза слипались, вот-вот он провалится в спасительную тьму, но мышцы судорожно сокращались, он вздрагивал, а сон исчезал, так и не овладев им.

Как вдруг совсем рядом, он услышал, чьи-то осторожные шаги. Не было сомнений - кто-то подкрадывался к нему в ночи. Неспешно, осторожно и вместе с тем неумолимо. Человек или зверь? Он быстро вскочил, одним лишь движением руки выхватив, спрятанный за поясом нож, и направив его в темноту, стал ждать нападения. Как только глаза привыкли ко мраку, он, сделав пару шагов назад, прислонился к стене, желая занять удобную оборонительную позиции. Теперь хотя бы сзади ему ничто не угрожает. Наконец, он смог различать тени и очертания человека. Тот медленно, но верно приближался к нему.

«Дело – дрянь», - подумал он, но в тот, же миг, как это мысль пришла к нему в голову, человек произнес:

- Я с миром! - И, подняв руки вверх, сделал шаг, встав в свете, выглянувшего из-за тучи месяца, чтобы Собиратель мог видеть его и тотчас остановился.

Язык, на котором говорил незнакомец, был пешменский. Он хорошо знал язык гюльнеров, который был схож с пешменским, с разницей, лишь в том, что на месте, где была буква «ж» у гюльнеров, у пешмен была буква «ш». Но он давно не встречал, ни тех, ни других, проведя несколько лет в обществе, то аязов, то неймезов, так что теперь ему тяжело было на слух понимать гюльнерскую речь с таким грубым пешменским акцентом. Она казалась совсем чужой для него. Хотя, что есть чужая речь? Свой собственный язык, он не знал вовсе.

Сам чужак был похож на голодранца. На голове летний якас из старого протертого до дыр войлока, на плечах великоватый грязный дэнгэ, пояс которым был завязан пешменский кафтан был засален и растрепан, и обернут вокруг талии не в четыре раза, как того полагал обычай, а в один и тащился по земле, будто мертвая змея. Кроме того на нем были белые войлочные сапоги с каблуком и вышивкой серан ата, такой вышивкой украшали только свадебную обувь жениха. Заплутавший в пустыне сбежавший со свадьбы жених? Едва ли. Не было и тени сомнения, что перед ним стоит вор, а все вещи, оттого были велики ему и не подходили друг к другу, что были они им украдены, вот только у живых или у мертвых?

- Чего тебе? – спросил он грубо незнакомца.

Пешмен хитро, но миролюбиво улыбнулся. – Два Собирателя всегда могут друг другу что- то предложить. – После этих слов он медленно снял сумку со своего плеча, и, держа ее в одной руке, а другой, указательным пальцем, тыкая в нее, по слогам произнес: - Ме-на. Ме-на.

Собиратель молчал.

Пешмен, решив, что странник его не понял, заблеял сильнее: - Ме-е-е-е-ена, ме-е-е-е-е-на.

Тогда Собиратель, чуть не засмеялся, потому что стал тот похож на спятившую козу, но понимая, что сейчас не время для шуток, он подавил улыбку, и произнес серьезно:

- Я немного знаю ваш язык. Садись, - добавил он, и сам присел, подтягивая ближе к своим коленям сумку.

- Немного? – хитро улыбнулся пешмен. Вижу, бакташи, хорошо знает наш язык. Я Сакишан. А ты? – спросил пешмен, присаживаясь рядом.

Собиратель только махнул головой, в знак приветствия, но свое имя так и не сказал.

Теперь оба сидели друг против друга, ничего не говоря, будто молчаньем примирялись друг к другу.

Первым тишины не выдержал Сакишан: - Я пешмен. Я три дня ничего не ел. Есть ли тебе чем поделиться мой друг.

Собиратель пропустил слова «мой друг» и сразу напрямую спросил: - Что ты можешь мне предложить за еду?

Сакишан порылся в своей дырявой сумке и достал горсть разноцветного стекла. – Бери, - сказал пешмен, и протянул руку вперед. – Девушки любят камни! В Киш – Агчи ты легко продашь их. У Байи живет красивая улка Уйяга, она любит камушки, - и Сакишан по-детски улыбнулся.

Собиратель кивнул в знак согласия, ссыпал аккуратно стекляшки в карман сумки и сунул в руки пешмену кусок вяленого мяса, стараясь не выдать своего интереса, как только услышал упоминание о том, что в селе живет Улка. Всему свое время, главное уметь ждать.

Пешмен с жадностью начал есть и приговаривать: - Вкусно, вкусно, бакташи! Но холодно, а есть ли чем погреться? – заискивающе спросил Сакишан.

- Кизяков нет, - резко ответил Собиратель, и не зови меня «Бакташи», разве ж я господин тебе? Разве ж не равны мы, коли оба посреди пустыни? – спросил Собиратель, пытливо посмотрев на Сакишана, но тот, не обратил на вопрос никакого внимания и снова заблеял:

- Не-е-е-е-т! Не-е-е-ет! Чирк-чирк, - сказал он и показал на зажигательный инструмент, видневшийся в сумке путника. – Есть что сжечь, есть! Чирк-чирк – нет, - и с этими словами он достал книгу из сумки и протянул ее Собирателю, добавив: – Сожги, холодно.

Это было хотя и плохо сохранившееся, но не потерявшая, ни переплета, ни страниц книга Улов.

Собиратель благоговейно взял ее в руки, так что дыхание остановилось. Вот она, забытая реликвия исчезнувшего народа. Он не знал их язык, поэтому буквы для него были не более чем каракули, но сохранившиеся рисунки, были понятны и ему. Истинная ценность в этом мире, окно в прошлое, погребенное под песками времени. Благородные чуть вытянутые лица, изваяния Бога Тетраса, в руках жреца тетрапи, перевернутая буква Т в круге, символ веры улов, и жемчуга и золото, и былое богатство. Он перевел взгляд с рисунка вверх, сколотые края каменных цветов, да рваные раны, осыпающихся стен, вот и все что осталось от былого величия.

- Почему ты не продал эту книгу в Киш-Агчи? – спросил Собиратель.

- Книги не нужны. Книги не продать. Нужны ложки. Есть ложки? – спросил хитрый Сакишан, быстро понявший, что книга для Собирателя, имеет ценность, и вместо того, чтобы ее сжечь, он вполне мог обменять ее на что-нибудь другое.

Собиратель ни минуты не мешкая, достал из сумки два овечьих кизяка.

- А говорил кизяков нет, - засмеялся Сакишан, нисколько не обидевшись на такой обман.

- Что же ты сам не носишь с собой кизяки, ночи уже холодные, в скором времени здесь можно будет околеть от холода? – спросил Собиратель.

Байи шемгена прибрал к рукам всех наших овец. Он сказал, что духи нашептали ему, что в скором времени, ночи станут теплыми, и не будет нужды в кизяках, и мы поверили ему, и продали наших овец, а тех, что не продали, зарезали и съели, но с каждым годом, ночи, отчего-то, становились только холоднее и холоднее, и через пару лет, в этих краях уже было не выжить без огня. А Байи просит теперь за каждый кизяк целых пятьдесят тин, считай целый ар и поклон, и мы кланяемся и платим, и все же мерзнем, и спины наши болят, от унижения нашего. Но самое обидное, что до сих пор мы не знаем: обманули ли нас духи, или, то был Байи, - горько усмехнулся Сакишан.

Собиратель мрачно улыбнулся, но ничего не ответил, и занялся разведением огня. Вверх потянулся неокрепший дымок, а в воздухе запахло сухих и горьким навозом.

Только для пешмена тот запах был сродни запаху горных цветов, и он, вдыхая дым всей своей грудью, казалось, опьянел от тепла и сытости, как от браги. А значит, самое время направить разговор в правильное русло.

- Что ты знаешь об Улах? – спросил Собиратель.

Сакишан, казалось, только этого и ждал, и, облокотившись на свой вьюк, с удовольствием заговорил:

- Храбрый, но глупый был народ, – снисходительно заявил первым делом пешмен. - Столько тысячелетий держали нас в страхе, одолели первезов в трехсотлетней войне, которые кстати, тоже сгинули в небытие, правили половиной мира, и п-п-п-пф, исчезли, - с этими словами он сжал руку в кулак, а потом, расправил пальцы, словно выпускал из сжатых ладоней нечто невидимое в воздух, чей-то бесплодный дух.

- И что же с ними случилось? – нетерпеливо спросил Собиратель. Он слышал эту историю уже добрую сотню раз, от аязов, гюльнеров, неймезов и даже хатуров, и каждый раз эта история, хотя и была неизменна, все же обрастала новыми деталями, и он искреннее верил, что именно в этих деталях и кроется суть случившегося. И собирая по крупицам, по осколкам мозаику истории, тем самым он прокладывал путь, дорогу, что привела бы его к исчезнувшему народу, тому срубленному мертвому древу, последней ветвью, которой был он сам.

- Они могли сражаться только с тем врагом, который стоял перед ними лицом, обнажив меч, но если враг, одевал те же одежды, что и они, и вставал позади них, напевая в уши сладкие речи об их величии, они бы не смогли признать врага своего, даже если б он столкнул их с обрыва. Храбрый, но глупый народ, - вновь подытожил пешмен.

Собирателю были неприятны слова Сакишана, но он с горечью признавал, что именно в этих словах простого пешмена, быть может, и заключена вся правда.

- Великие хитрецы ишманы, знали, как обмануть улов. Вначале они сказали, что за Белым хребтом, там, где горные пики рождают белые, как снег облака, живет чудище, и чудище то, желает поработить их, и собрали они добрую тысячу самых отважных воинов, и увели их в горы. С тех пор о них никто не слышал, и никто не знает, что с ним стало, они просто не вернулись, исчезнув за Белым хребтом навсегда. Тогда Ишманы собрали вторую тысячу добрых воинов, расплавили тетрапи на мечи, продали жемчуга, чтобы купить у хитрых аязов доспехи, сожгли леса, чтобы те не достались чудищу, и снова снарядили улов за Белый хребет, и снова никто не вернулся, и не было больше вестей от них.

Тогда вдовы, обезумевшие от горя стали спрашивать, где их мужи, и Ишманы сказали, что все дело в предательстве. Нижним степным улам напели они, что предатели - улы с верховья, а верхним лесным улам, нашептали, что предатели живут в степях, и ул улу перестал верить. И рознь пошла между ними, а бедные вдовы, так истосковавшись без мужей, стали продавать себя в рабство гюльнерам, те ценили дороже всего их выносливость и красоту. И так, мало по малу, улы разбрелись по всей Каменной пустыни, растворились в пешменской, неймезской, аязской и гюльнерском крови, но больше в пешменской, - горделиво дополнил Сакишан. - И нет больше великих Воителей, Великих воинов, одни стекляшки, которые я продал тебе, да старая ненужная книга, уж не знаю, зачем она тебе, - произнес пешмен, пытливо взглянув на Собирателя, словно понимал он гораздо большем, чем тот мог подумать.

Собиратель вновь сделал вид, что не заметил хитрый взгляд Сакишана, и продолжил расспрашивать: - Так куда же тогда делись Ишманы? Почему же они не заняли все эти свободные земли? И хотя на них больше нет лесов, и нет пахотного чернозема, что выдул ветер, все же здесь еще можно построить города, - с тоской и надеждой, задумчиво произнес он.

Сакишан хитро усмехнулся: - Ишманы, как клещи, могут жить лишь на чужом теле. Нет порабощенного народа, нет и еды. Вот только они слишком прожорливы, если бы они понемногу сосали кровь, то могли бы сытно жить веками, но нет, не знают они ни в чем меры и ненасытность их не знает границ. Нет им дОстали, пока уже не останется ничего ни на земле, ни на небе. И если б могли они украсть звезды, то выдрали бы их голыми руками с простыни небес, оставив только дыры, и сидели бы мы с тобой, друг мой, сейчас под чернотой беззвездной ночи.

- Так куда же они ушли? Что говорят в вашем племени?

- Ишманы?

- Сдались мне эти нечистые. Куда ушли улы? Я слышал, часть все же скрылась за горным хребтом?

- Не затем ли ты пожаловал в наши края? – спросил Сакишан. Твой кафтан напоминает неймезский абыз, но сам ты не похож на них, - задумчиво заключил пешмен.

А вот расспросы Собиратель не любил, и, узнав все, что, мог узнать, он резко оборвал пешмена:

- Но пора спать, до Киш-Агчи не меньше трех дней пути, надо хорошо отдохнуть, перед тем как двинуться дальше.

Нисколько не обидевшись, на то, что Собиратель так грубо оборвал его на полуслове, пешмен добавил: - Ты прав, ты прав мой друг, если встанем рано, да поторопимся, то можем пройти путь и за два дня. И потом, я укажу тебе дорогу, тебе не надо будет плутать, да и вдвоем идти веселее.

- Буду рад, если ты покажешь мне дорогу, - сказал коротко Собиратель.

- Как же не покажу, за кусок вяленого мяса я тебя до самой Усь – Киши доведу!

И каждый лег в свой угол. Уже через минуту пешмен захрапел, да так гулко и так громко. Уж слишком нарочито.

Собирателя было не обмануть, ему было даже жаль, того, чему суждено случиться в скором времени. Их разговор при костре, и тот факт, что он приломил пищу с таким же путником как он, не мог, не отозваться теплом в его душе. Он был так одинок, что вопреки рассудку, его сердце отозвалась на человеческое участие. Что ж понапрасну, жизнь научила его, не обольщаться. Сколько раз он вот так сталкивался на дороге, с пешменами, неймезами, аязами, гюльнерами, и кем бы они ни были, и как бы ни складывался их разговор, конец был всегда един.

Он сжал еще крепче нож, который был спрятан у него между поясов и абызом, и стал ждать, выравнивая дыхание, как у спящего.

Минута. Две. Три. Ожидание казалось вечностью, он старался не шевелиться, ноги его затекли, когда храп пешмена, как по команде резко прекратился. Он услышал шорох, и звук ползущего, будто змея по песку, тела.

Он ждал. Не время. Пусть хитрый Сакишан подползет ближе. Еще ближе. Казалось, он уже чувствует дыхание пешмена за своей спиной.

Пора! Он резко повернулся и без колебаний, вонзил нож в темноту. Клинок попал прямо в сердце изумленному Сакишану. Последний выдох сорвался с его губ, и жизнь за секунду испарилась из его тела. Пешмен обмяк, и, подогнув под себя колени, повалился навзничь, и когда рука его упала на землю, а пальцы разжались, уронив кинжал, в глазах его уже зияла пустота вечности.

- А ты говорил, что улы не видят врага за спиной, - горько произнес в темноту Собиратель.

После пережитого он знал, что больше не уснет, и, собрав весь свой скарб, и прихватив за одним сумку пешмена, вместе с его оружием, отправился в путь, решив встретить восход солнца в дороге. К тому же, слишком опасно было оставаться здесь дальше, поселения пешмен совсем рядом, а жизнь судя по всем в Киш-Агчи была не следкий мед, так что в окрестностях ходят скорее всего десятки таких как Сакишан, а значит пора было уходить.

Мерный шаг, успокаивал тревожно бьющееся сердце, дыхание становилось ровным, и ночь, вслед за страхом, медленно отступала за горизонт.

Из-за красных гор неторопливо выкатывалось пузатое солнце. Здесь больше не встречались даже кустарники, кругом камни, одни только красные камни, и ни души, будто это и не земля уже вовсе, а красная луна, проматерь той самой серебряной девы, что была ему спутником всю его жизнь.

Пустынный ветер трепал полы его абыза, но Собиратель продолжал упрямо идти против ветра, телом своим, разрезая воздух, как лезвие ножа разрезает только неймезский шелк. Казалось, сама природа не пускает его вперед, тянет за руки своими нитями, но чем тяжелее было идти, чем тернистее был путь, тем тверже была его решимость, тем суровее он сжимал губы, и тем жестче был его шаг, на пути к своему племени.

Кто он без корней своих? Зачем пришел на эту землю? Как узнать куда идти, если не ведаешь откуда пришел? Кто праотец его? И кто его проматерь? Нет, Не будет ему покоя, не в этой жизни, ни в другой, пока он не узнает имя свое. И как знать, что делать его душе, когда не станет его тела? Бродить бесплодным духом по земле, подобно умершему пешмену? Или перерождаться в ворона, как делают гюльнеры? Стать женщиной, в искуплении грехов своих, словно неправедно, живший, неймез? Что делать с его загробной жизнью? Какому Пращуру или Духу ему молиться? Кому подносить дары свои и приносить жертву?

Все эти вопросы теснились в его голове, и ветер, что дул против него, от одной только силы его духа, менял направление, подгоняя его вперед, на поиски своих корней.

И вдруг, в, этом раскаленном до красна мире, пошел черный снег. Сколько всего он видел в жизни, но такого не видел никогда. Протянув ладонь, он поймал несколько черных снежинок, растер их между пальцами, оказалось - зола. По всей видимости, еще вчера, буря, подняла эту серо-черную пыль от сгоревших кизяков в небо, и только теперь, отпустила обратно на землю.

Если бы он был поэт, то непременно что-нибудь прекрасное родилось бы в его голове, но все что пришло ему на ум было: «Киш – Агчи уже совсем близко», и он ускорил свой широкий шаг, плотнее сдвинув селек на лицо, стараясь скрыться от черного снега, что слепил глаза, будто черный буран.

Глава 2. Дом Байи.

Киш-Агчи и шемгеном то назвать было нельзя. Горы, дорога, извивавшаяся руслом реки вдоль ущелья, ветхие жилища, разбросанные в беспорядке по обе стороны от нее и ни души. Но как только Собиратель поравнялся с первым домом, он тут, же услышал хлопок дверью. Посмотрел – никого. Отвернулся - снова скрип, приоткрывающейся двери, повернулся - вновь хлопок, а дверь плотно заперта, будто и не отворялась. И все же, в тот краткий миг, между скрипом и хлопком, он успел рассмотреть пару горящих любопытством детских глаз. Собиратель начал было строить им рожицы, но, по всей видимости, не рассмешил их, а только напугал, раз никто не решился даже выглянуть из мутного окна, и потому он оставил это занятие, а стал, молча продвигаться вглубь шемгена, под продолжающийся скрип и грохот дверей, уже не обращая на это никакого внимания.

Ни мужчин, ни женщин в полдень в поселении не было. Мужи либо ушли в горы пасти овец, либо промышляли воровством на большой дороге, как Сакишан, а женщины, вероятно, отправились за водой, потому, как в шемгене, насколько ему удалось понять, не было ни речушки, ни озерца, ни даже ручейка. Он встретил также пару коз, привязанных к домам, подобно домашней собаки, и несколько маленьких куч кизяка, вот и все, что нашел Собиратель в Киш-Агчи. Такой бедности он не встречал даже у языков.

Зато дом Байи было найти легко, по самой большой куче кизяков, возвышающихся на целый человеческий рост, выше самого жилища. Вот оно смердящее золото дикого края.

Из овечьего загона, стоящего неподалеку от дома Байи, вышла девушка. Это был первый взрослый человек, которого он увидел в Киш-Агчи. Тяжело было сказать, сколько ей зим, вернее полных лун, потому как пешмены измеряли время не годами, а полнолуниями. На голове ее была повязана растрепанная тюлька, головной убор в виде плетеного обруча из шерсти, который полагалось носить девушкам, еще не выданным замуж, однако, уже достигшим совершеннолетия, наступавшего после двести шестнадцатого полнолуния. Одета пешменка была в мальчишеский кургузый ясык - пешменскую безрукавку, малую ей не только в груди, но и в плечах, да, великоватые шаровары, бурдюком, пузырящиеся, на коленях. Вот и весь наряд девушки.

«И Гюльнерские модницы бы позавидовали», - горько подумал Собиратель, скептически оглядывая девушку.

Подойдя к ней ближе, он заметил клеймо на ее щеке, такое же клеймо он уже видел на заду у коз, пасущихся неподалеку. Значит, девушка была рабыней. Все ее руки были испещрены татуировками, звери и птицы, цветы и деревья, символы и орнаменты, и все это сплеталось в единый ковер на коже от плеча до запястья. Он успел разглядеть только оленя с ветвистыми рогами на правом плече, над которым на ключице, как на тонкой изогнутой ветке, сидела невиданная птица, прежде чем, завидев путника, девушка испуганно, не накинула на себя старый и рваный дэнге, валявшийся неподалеку. Такие татуировки не носили ни пешмены, ни гюльнеры, ни даже кочевой народ - хатуры, да и никто из людей, которых он встречал, не носил столь изысканный рисунок на теле. Что ж, не плохо бы узнать, кто она, и откуда. Вдруг эта ниточка приведет его к Улам.

- Дома ли Байи, прекрасная аги? – спросил он, подходя ближе к рабыне. Казалось, девушка даже не дышит, она лишь, напряженно смотрела снизу вверх на путника, по всей видимости, решая, как ей быть, бежать, или остаться.

Глаза ее были темны и пронзительны, и напоминали волчьи ягоды, что растут в самых диких местах, где даже хищные звери спят лишь с одним закрытым глазом.

Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не одно но. Тяжелый труд, ветер, песок и солнце состарили ее, превратив в юную старушку, минуя зрелость. Этому цветку не суждено было расцвести в этих суровых местах.

- Не бойся меня, я с миром, - добавил он, видя в ее глазах страх вперемежку с восхищением. Он привык к такой реакции у женщин. Где бы он ни был, и какая бы девушка или женщина перед ним не стояла, неймезка ли, пешменка ли, или аязка, он ловил на себе их жаркие и откровенные или оброненные украдкой, наполненные истинно женским интересом взгляды. Конечно, ему это льстило, и он даже гордился этим, но неизменно напоминал себе в эти минуты самолюбования, что в этом нет никакого толка, по крайней мере, здесь в пустыне.

Рабыня, опять ничего не ответила, но устремила на него пытливый взор, стараясь понять, что в голове у этого странного незнакомца. Так смотрит дикая косуля, чуть наклонив голову и прислушиваясь к каждому шороху, к каждой опасности, что таится в лесу.

- Я не обижу тебя, я Собиратель, принес вещи на мену. Чего молчишь? Дома ли Байи?

Вновь ни слова в ответ.

- Долго ли ты будешь стоять вот так? Твой хозяин не будет рад, если ты упустишь редкого гостя в этих местах, - с улыбкой произнес он.

Опять в ответ тишина. В душе он уже начал сердиться, но виду не показал, и решил завести разговор с другой стороны.

– Как тебя зовут, прекрасная, аги? – спросил он ласково и улыбнулся.

- Хозяин зовет меня ИнгА, - неожиданно на ломаном пешменском произнесла рабыня, и неумело улыбнулась ему в ответ. Улыбка эта похожа была на улыбку в зеркало. Стало понятно, что девушка не привыкла улыбаться, и, глядя на улыбку путника, попыталась скопировать ее в ответ. Так копируют жесты ребенок за взрослым, неумело, и нелепо, но с большим рвением и любопытством.