Kitabı oxu: «Перестань над нами смеяться»
Глава 1.
Мне 10 лет, я очень люблю бегать. Частный сектор, две соседних улицы. Это мой маршрут. Когда бежишь, все в тебе поет. Стремительно бьётся сердце, кровь стучит в висках: ух! ух! И такая радость от простой мысли: вот я – ЖИВУ! В переулке – спуск, такой крутой, что можно, разбежавшись, сделать кувырок. Это предел моего блаженства, это что-то необычное и победное, я ликую!
Но в тот вечер все было иначе.
Заворачивая на бегу в переулок и собираясь набрать «пятую скорость» на спуске, я подняла голову и увидела метрах в десяти, у телеграфного столба, высокую фигуру. Это было нечто свинцового цвета. Оно слабо колыхалось, но держало форму. На существе было длинное одеяние с капюшоном, оно склонило голову и прижало руки, скрытые рукавами, к груди. Опешив, я замерла на долю секунды, во все глаза глядя на этот ужас. Существо, словно почувствовав мой взгляд, стало расти, вытягиваясь вверх. Оно стало прозрачнее и еще страшнее. Через несколько мгновений оно поравнялось со столбом. Обезумев от страха, я повернула назад, стремительно преодолевая упрямый склон, потом, метров через пять, остановилась, решив, что такого быть не может, что это мне показалось, что вот сейчас я оглянусь – и ничего не будет. С усилием воли я посмотрела назад и увидела, как оно, медленно приближаясь, плывет за мной.
Такое короткое слово – страх… Может ли оно вместить то ощущение, которое овладело мной? Ноги ослабели, стали ватными, и я уже не побежала, не пошла, а поплелась, задыхаясь от ужаса. Ничто на свете не могло бы меня заставить теперь оглянуться. Ощутив за спиной неестественный холод, я не выдержала, закричала, как животное, которое вот-вот должны забить. Запутавшись в своем неистовом крике, я споткнулась и упала на землю.
Меня поднял отец. Он услышал мой вопль, бросил возню в гараже и поспешил на помощь. Принес домой. Встревоженные родители думали, что я сломала ногу или что-то в этом роде. Осмотрев меня и убедившись, что я цела, они успокоились, а я нет. Я стала убеждать их закрыть ставни и дверь, рассказывала о привидении, которое меня преследовало. Но мне, конечно, не поверили, сказали, что это была тень, мне что-то померещилось в сумерках, что так бывает…
Глава 2.
Ночью у меня был сильный жар, мать сбивала температуру тройчаткой и не смогла сбить. Приехала скорая, меня забрали в больницу. Там сделали укол и оставили в палате до утра.
Больница успокаивала своим запахом, чистотой и бежевыми стенами. Полежав какое-то время в постели, я согрелась, озноб прошел, температура спала. В палате еще кто-то был. Все спали. Так хорошо. И нет никакого привидения. Что это было? Уставшее сознание растворяло тревожные мысли, они мешались и уже казались какими-то глупыми. Привидения. Что за бред. Их нет. Я стала погружаться в сон. И вдруг раздался такой громкий смех, что я вынырнула из полусна, как из воды. Смех был не просто громким, он был над городом, сопками, телевышкой. Казалось, он был над всем миром. Смех был злой, как будто кто-то глумился над кем-то. Смех не прекращался. Он перечеркивал все хорошее, оскорблял слух. Одним словом, был невыносим. Почему все спят? Неужели никто не слышит? Я вышла из палаты к дежурной сестре.
– Что, тебе опять плохо?
– Кто-то смеётся, и я не могу уснуть.
– Где? В палате?
– Нет, над всем городом.
Сестра посмотрела на меня и взяла градусник.
– Никто там не смеется. Тебе приснилось, иди ложись в постель.
Я легла, закрывшись одеялом с головой. Меня опять знобило, но теперь уже от страха. Казалось, что в комнате есть кто-то незримый, и от него идет холод, и я не могла согреться. Справившись с неровным дыханием, я притихла и стала обреченно слушать, слушать, слушать… Но вот рассвело, и смех, словно проваливаясь в пространство, постепенно сошел на нет. Я заснула.
Глава 3.
Спала я недолго: больница просыпается рано. Обход, осмотр, кровь, завтрак. Соседи по палате, знакомство. Мальчишки, выглядывающие из соседней палаты, перебранка и бросание друг в друга тапками. Обед. Сонный час. Визиты родителей. Все своим чередом, и деловито тикают часы на стене, управляя нашим временем. Вечер, страшные детские истории. Моя о привидении произвела впечатление. Когда речь зашла о смехе, всем тоже захотелось его услышать. Ждали, молчали, потом все заснули. Кроме меня. Было легко оттого, что меня выслушали, мне поверили, словно забрали часть переживаний.
Размышляя об этом, я нашла себе развлечение. Из – под щели между полом и дверью в коридор лилась тонкая полоска света. Я стала смотреть на нее, прищуривая глаза, чтобы менять форму этой полоски. На очередном прищуривании я увидела, как сквозь щель протискивается пластичное серое нечто свинцового оттенка. Я раскрыла глаза, уставилась на пол, наблюдая, в оцепенении, за этой сущностью. А она старалась, ей было трудно пролезть. Протиснувшись на пару сантиметров, она словно бы отдыхала с минуту, потом опять начинала елозить, сжиматься, пытаясь пробраться в комнату. Знакомое чувство беды охватило меня. Надо всех разбудить, включить свет. Но крикнуть у меня не получилось, встать тоже. Я не могла даже пошевелиться. Мною овладела странная неподвижность, как паралич. Тем временем эта дрянь протиснулась и из плоской серой лепешки превратилась в фигуру, похожую на огромную улитку, только без домика. Я понимала, что этот кусок слизи соображает, хотя у него не было ни головы, ни глаз. Обретя новую форму, существо замерло, словно бы обдумывая свои дальнейшие действия. Оно искало меня, это было понятно. Мы чувствовали друг друга. Я вспомнила, как под моим взглядом в момент выросло привидение в капюшоне, и поняла, что смотреть на слизь не надо, что это опасно. Я закрыла глаза и собрала всю свою волю, чтобы их не открывать. Сколько я так пролежала, не знаю. Может, минут пять, может, час. Время перестало существовать, часы перестали тикать. Наконец я решила посмотреть сквозь ресницы, едва приоткрыв веки. Слизняк изменился, теперь он стал похож на большого ската, периметром где-то как сиденье табурета, толщиной сантиметров двадцать. Он двигался теперь к окну, неуклюже подтягивая одну сторону своей плоти к другой, сплющиваясь, а затем распрямляя первую часть себя, таким образом продвигаясь чуть-чуть вперед. Было понятно, что ему трудно, непривычно так передвигаться. Так продолжалось утомительно долго. Я лежала, закрыв глаза, иногда исподтишка поглядывая на это мерзкое существо. Оно подползло к батарее и стало карабкаться по ней. Взобравшись на подоконник, оно замерло в луче лунного света, как-то обмякло, распласталось, сделалось тоньше, прильнуло одним своим краем к стеклу и потянулось к открытой форточке. Таким же образом оно сползло по другой стороне оконного стекла и исчезло. Ко мне вернулась возможность двигаться. Вскочив, я подбежала к окну, взобралась на подоконник и закрыла форточку. В то же мгновение ОНО ударилось в стекло, и мы оказались друг против друга, разделенные стеклом. Слизь стала чернеть, наливаться, не выдержала собственной тяжести и шлепнулась на асфальт с характерным звуком. Машинально я легла в постель. Думать не хотелось. Страх превратился в какое – то шоковое отупение. А потом опять раздался смех над всем миром. В окно лился изнуряющий лунный свет, и мне хотелось исчезнуть из этой реальности. Так я промучилась до утра, заснув лишь на рассвете, а потом опять начался обычный день.
Глава 4.
У меня плохая кровь, временами поднимается температура, а диагноз поставить не могут. Вливают глюкозу, колют витамины. Глотала кишку. Я слабею, потому что не сплю и не ем. Раздражают запахи еды, сам процесс поглощения пищи. Мне хочется тишины, а ее нет в этом месте. Другие девчонки кажутся тупыми и несносными. Я хочу, чтоб от меня все отстали. Иногда приходит красивая мама, жалеет меня, целует. Оставляет тертую морковь и компот, идет к врачу, а потом уходит, улыбнувшись мне с усилием, скрывая тревогу в глазах.
За неделю я похудела так, что стали видны ребра. По ночам я слышу смех, но он теперь вызывает не страх, а желание узнать: кто может так смеяться? Иногда по ночам я встаю с кровати и подхожу к окну, смотрю на лунную дорожку, спящие деревья. Никого нет. Мне надо узнать, кто смеется. Я больше ничего такого не вижу, а если и увижу, мне все равно. Жизнь во мне больше не горит, а теплится. Меня высасывает не болезнь, а этот безмерный хохот. Мне надо найти того, кто смеётся. Надо найти.
Глава 5.
В одну из таких ночей я решила вылезти через окно на улицу. Зайдя в туалет, я стала осторожно открывать закрашенное окно. Открыв, я посмотрела вниз. Первый этаж, а все равно высоко. Свесив ноги, я сидела, не решаясь прыгнуть. Потом все же сиганула вниз, приземлившись на бетонную дорожку. Была летняя неподвижная ночь. Воздух влажный, терпкий от дыхания цветов. Темные силуэты деревьев. Я пошла в парк, к пруду. Там жили лебеди, но сейчас их не было. И пруд, и деревья, и цветы, – все униженно сгорбилось, все затаилось, пронизываемое смехом, расползавшимся над миром. Сев на лавку, я стала ждать, но ничего не происходило. Напряжение не спадало. Смех не прекращался. Он был цикличен, с небольшими, точно выверенными перерывами. И каждый раз, когда он замолкал не несколько секунд, я мучительно надеялась, что это все, что его больше не будет. Но он был. Я смотрела на лунную дорожку, которая стелилась по темной глади воды. Она слабо мерцала, слегка двигаясь. Движение это, едва заметное, усиливалось, когда раздавался смех, и прекращалось, когда смех смолкал. Они были связаны. Я поняла это и пошла к воде. Вступив в воду, я какое-то время постояла, привыкая к прохладе, потом пошла, пошла… Войдя по грудь, я вдруг почувствовала, что меня кто-то берет за щиколотки, крепко сжимая их. Мне все равно. Надо узнать, кто… И вдруг меня дернули вниз так, что за долю секунды я оказалась под водой. Мне все равно… надо узнать, кто смеется… Тону… Но почему-то я не тонула. Меня тянула вниз упрямая сила, а я продолжала спокойно дышать. Неужели это такой глубокий пруд? Как долго, и какая темная вода. Это вода? Нет, это плотное свинцовое нечто, и не вода, и не воздух. Это ОНО. Осознав это, я почувствовала такую тоску, в которой уже не бывает слез. Вдруг я ощутила опору под ногами. Кто – то словно приказал мне: «Беги». И я побежала, как в замедленной съёмке. И сердце, и легкие работали неестественно медленно, но шумно. Серый плен тянулся вместе с моими движениями. Он меня не отпускал. «Беги, беги!» Настойчиво говорил мне кто-то. «Беги!» И разозлившись на свою слабость, я рванулась так, что удары сердца оглушили меня. «Я… люблю… бегать… Люблю…» Внезапно я почувствовала, что ровная поверхность меняет наклон, превращаясь в крутой спуск. Я смогу теперь разбежаться. Бегу, бегу, вот-вот вырвусь… «Сделай кувырок. Сделай кувырок!» – звучит приказ в моей голове. И я делаю. И преодолеваю эту вязкость. И лечу, лечу вниз. Мне надо узнать, кто смеется. Надо узнать…

Как легко. Все, что тяготило мою плоть, исчезло. Бессонница, страх, болезнь, которая не имеет названия. Отвратительное слово пища. Этого всего нет. Но я есть. Я хочу так лететь вечно. Ничего не жаль, нет ни радости, ни печали. Полная свобода. Полет. Забывшись, я стала словно бы растворяться, и чем дольше я падала, тем меньше меня становилось. Мысли перестали быть. И только одна вдруг полоснула мое угасающее сознание: «Кто смеется? Мне надо узнать!» В один момент я обрела непонятную тяжесть и меня притянуло к твёрдой поверхности. Когда я коснулась ее ногами, она качнулась от моего веса, а потом, балансируя, остановилась в привычной точке. Где я? Это не земля, а кусок какого-то бытия, преграда. Я точка угла, отрезки которого расходятся в стороны, образуя ограниченное светом пространство. Я точка. Я есть. А там, где свет рассеивается и смешивается с тьмой, кто-то стоит. Знакомая фигура. Она едва колышется, она вязкая, свинцового цвета. В капюшоне. И руки прижаты к груди. И рук не видно под объемными рукавами. Все тело скрыто этим угнетающим тёмным одеянием. Это ОНО. Мое. Это мое. Ясность этого открытия успокаивала и смиряла. Мое. Твердь под нами едва качалась, как весы. Вначале, когда я почувствовала досаду и отвращение, существо перевесило меня, стало больше. Ощутив в себе недетскую строгость, я смирила себя мыслью, что это мое. И тогда твердь под нами обрела баланс.
–
Я больше не стану убегать. Кто ты?
Мысли существовали вне меня. Они были вместо слов.
– Открой лицо, посмотри на меня.
Негодование шло из моего детского сердца. И это было силой. Подчинившись, существо опустило руки и стало медленно поднимать голову. Капюшон соскользнул, а вслед за ним и все одеяние. То, что я увидела, потрясло мою душу. Это была женщина, старая, безобразная, но накрашенная ярко и пошло, с гнилой улыбкой и смрадным дыханием. Она была в белье, которое еще более обезображивало ее дряблую плоть. Черные кружева, яркий кричащий цвет помады и вид почти тлеющего тела создавали уродливый контраст. Это было мерзко.
– Кто это, кто? – в отчаянии завопили мои мысли. И тот же голос, что заставил меня бежать, ответил спокойно и твердо:
– Это смерть.
Видя мое отвращение и отчаяние, мерзкая старуха в момент стала больше, возвысилась надо мной и глумливо улыбнулась.
– Ей нравится твой страх. Ты кормишь ее своим страхом. Не бойся. Помни, зачем ты здесь. Пройди сквозь нее. Она должна тебя отпустить.
Пошлая зловонная старуха сделалась меньше, и мы встретились взглядами. Она смотрела мне в глаза с насмешливым любопытством, презрением. Она ждала, что я сделаю с ней. Выдержав этот взгляд, задыхаясь от смрада, я собрала волю в кулак и обратила свою мысль в кинжал. Он полетел, переворачиваясь в пространстве, а вместе с ним летели мои невысказанные слова:
– Мне… Надо… Узнать… Кто… Смеется… Над…Всем… Миром… Дай… Мне…Пройти…
Нож перевернулся в воздухе и с последним словом вонзился в нее. Она спокойно вынула его из своей груди и с тем же насмешливым презрением метнула его обратно. Она забавлялась со мной. Нож летел в меня, так же медленно переворачиваясь с каждым ее словом:
– Тебе… Лучше… Не знать…Об этом…
Поймав кинжал, я с невероятной силой метнула его в нее, сотрясая пространство единственной мыслью: "Пусти!" Смерть хохотала, и нож вошел в ее накрашенный гнилой рот. И она спокойно, без внимания, проглотила его, издевательски цинично посмотрев на меня. Так мы и стояли, наконец я пошла на нее, и она сделала шаг навстречу. Смрад делался гуще, жирнее. Я закрыла глаза и прошла сквозь Смерть.
Глава 6.
Меня обдало нестерпимым ледяным ветром.
Где я? Это снежная пустыня, и в ней непрерывная метель, и ветер, ветер, такой холодный, беспощадный. Я прошла через смерть и что же? Наверное, я умерла.
– Иди вперед.
Опять этот голос.
– Иди.
– Я замерзну.
– Нет. Ты не сможешь. Ты без тела. Не бойся.
Я без тела? Но я есть. Как странно. И я пошла сквозь вьюгу. Белая пыль снега наполнила все мое существо. И я стала метелью. Меня несло по пустыне, и нечеловеческая радость этого холодного буйства охватила меня.
– Снег, снег! Я снег! Я ветер!
Вьюга брала высокие ноты, а я была снежным вихрем. Ничего, кроме буйства стихии, не осталось. И сознание меркло, терялось. И так хотелось расстаться с ним, бросить, как ненужную вещь.
–Вернись. Ты забыла, зачем ты здесь.
Метель стихла. Я бескрайний белый немой покров.
Глава 7.
– Очнись.
Я очнулась. Передо мной – лестница. Вокруг – ничего.
– Иди вниз.
Иду, иду, иду, долго, но не устаю. Сколько я прошла? Разве существуют такие лестницы? Я хочу, чтоб эта ступенька стала последней. И вот, она последняя. Обрыв, тьма. Вернуться? Но и позади ничего нет. Или остаться здесь, или шагнуть в темноту. Делаю шаг – стремительное падение вниз. Под ногами – твердое, серое, пыльное, ветхое. Пыль такая, что покрывает все, как первый снег. Так хочется наступить в нее и оставить след – и наступаю. Но… я не оставляю следов. Иду вперед. Как здесь мрачно. Тусклый и слабый день, и нет солнца. Низкие антрацитовые облака неподвижны. Хоть бы дерево. Вижу дерево. Как странно: мои мысли обретают форму. Подхожу к дереву, на нем яблоки. Хочу сорвать – но они превращаются в слякоть и исчезают. Здесь ничего невозможно взять. Какой странный и неконкретный мир. И в нем нет радости. Да, этот мир чем-то удручен. Чего – то лишен. Унижен. Чем же? Как будто услышав мой вопрос, кто-то засмеялся. И тусклый мир свернулся, сжался, смялся. Значит, я на месте. Я нашла смех.

– Кто здесь смеётся? – кричу, и мой вопрос множится на все лады, раздается эхом, повторяется, ускоряется, превращается в спираль, которая втягивает меня, как пылинку, и выбрасывает на мокрый, зловонный бетонный пол. Запах нечистот. Хлюпанье и возня. И смех. Смех цикличен. Когда он замолкает, не слышно ни зловония, ни возни, ни хлюпанья. Встаю. Боюсь осмотреться, предчувствую беду.
– Посмотри назад.
Оборачиваюсь и вижу море кишащих, как черви, людей. Голых, грязных, с безумными, страдающими лицами. Они, как опарыши, не могут оставить друг друга, не могут остановиться. Люди, как черви в дерме. Люди – опарыши.
– Иди мимо.
Иду. Смотрю. Негодую.
– Да неужели так трудно взять и выйти из этого непотребства?!
– Их держит смех. Они его рабы.
– Кто эти люди?
И как приговор прозвучали слова:
– Это – все. Все.
– Все?
– Нет, не может быть! Мать, отец, братья – и они будут здесь? И я?
– Все.
Какое-то мгновение стою, оцепенев. Не может быть, чтобы все так заканчивалось. Всматриваюсь в лица, изъеденные пороком, встречаю уставшие, униженные взгляды. О нет, как жаль. Сострадание обрушивается на меня волной горячих слез. Я вспоминаю то, что когда-то потрясло мою детскую душу.
Глава 8.
Вот Таня, соседка, старшеклассница, красивая, как Венера на картине Боттичелли, с таким же кротким и прекрасным лицом и роскошными пшеничными волосами. Самая красивая. А вот она с большим животом на чужой свадьбе. Одна. Замуж выходит прыщавая Нинка, дура-дурой. Завистливая, заносчивая. А Таню бросили. И все о ней ГОВОРЯТ. Испортили ее красоту. Родила мальчика. И я с ним нянчусь, гуляю. Таня меня любит, и она такая же добрая, как была. Мы ходили фотографироваться, я Таня, и Саша, ее малыш. Кто так посмеялся над ней? Мне обидно за неё.
А вот мать, весь день делает закрутки. Трехлитровые банки с помидорами, огурцами, жарко на кухне. Все сделала. Сидит и смотрит на свои банки, любуется, и я с ней. Я люблю мать, она тоже красивая, и все друзья мне об этом говорят. Нас у родителей трое. А мать все равно красивая. Красота у нее особенная: из глаз, улыбки. Она как магнит. Поет, говорит пословицами, хохочет. Все любят мою мать, на работе она инженер, шофера ей дарят цветы, шоколад, называют наша Андреевна. А однажды ей пришла посылка от друга детства, который был теперь каким-то то ли летчиком, то ли разведчиком. В посылке были конфеты "Пьяная вишня", книги. Мать конфеты спрятала, а мы с братьями их нашли и все слопали, желая опьянеть. Но не вышло. Так вот эти банки. Пришёл отец и длинной жилистой рукой смахнул их все на пол. Отец ненавидит мать за то, что она красивая, весёлая. Он ее мучает. Он простой крановщик, отец. Может быть, он страдает оттого, что не летчик? Иногда он так звереет, что бьёт мать, таскает ее за волосы по полу и обзывает недобитой контрой. Потом он извиняется, становится похожим на битую собаку. И мать прощает его. Они сидят и пытаются говорить, словно ничего не было. Кто же смеется над ними? Как это некрасиво. Так сидеть. Я ухожу на улицу, залезаю на самое высокое дерево и не хочу идти домой. Потом я лезу на чердак. Там, в пыли, валяются портфели, в которых хранятся мамины рисунки акварелью, и стихи, о любви, о счастье. Мама, мама. Иногда мне ее так жаль, я обнимаю ее и прошу рассказать про фабрики и банки, большой дом в городе Кирове и о том, как всю семью расстреляли большевики, а маленькая бабушка спряталась за икону, которая была в рост человека. Кто посмеялся над бабушкой и теми, кого расстреляли? Отец у меня простой, если бы он так не страдал из-за матери… Я однажды спросила, зачем же он женился на контре недобитой? Надо было жениться на такой, как тетя Фая, соседка. Она совсем другая. Сидит на лавке, грызет семечки, матерится и презирает нашу семью. Отец сказал, что всех материных женихов в молодости раскидал и чуть в тюрьму из-за нее не сел. Что она хоть и контра, но он ее любит, и поэтому я у них получилась такая красивая и умная. Странно все. Зачем тогда бить, если любишь? Это все смех. Всё он. Уродует людей. Все портит.
А вот городской маньяк. Он садится в автобус щупает детей. В автобусе всегда так тесно. Приходится протискиваться, чтоб встать от него подальше. Однажды мы со Светкой, моей лучшей подругой, шли из школы, а он снял перед нами штаны и мы увидели то, чего никогда не видели. И было так неприятно. Потом его положили в психбольницу. Кто-то так посмеялся над ним, что он с ума сошел.
С нами учится больная девочка Быстрова. И мы над ней издеваемся. Всем классом. Льем ей воду за шиворот, пачкаем мелом. У нее ужасная одышка. Она нас любит, а мы ее – нет. Иногда приходит ее младший брат, говорит, что мы уроды, раз издеваемся над больной. Но почему – то мы это делаем, и звериное, стадное чувство нас объединяет. Мы еще не знаем, что Быстрова в 17 лет умрет и каждого из нас будет мучить раскаяние. Над нами кто-то посмеялся. Иначе как объяснить детскую жестокость?
Глава 9.
Живое море людей-опарышей шевелилось, сопело, чавкало. А я вдруг поняла, что во всем виноват тот, кто смеется.
– КТО НАД НАМИ СМЕЕТСЯ?
Крик души вырвался и бросился камнем в живое море. Раздался стон отчаяния и боли:
– Найди его!
Я полна решимости остановить все это. Но мысли больше не подчиняются моей воле. То, что я вижу – не мое, но зачем-то я это вижу. Мне не хочется убежать, нет. Я хочу, чтобы над всеми нами перестали смеяться.
– Тогда иди вперед.
Иду. За спиной море копошащихся людей, впереди – серость, иду к ней, и из нее, как из тумана, выныривают очертания свалки. Мусор кругом. Летят пакеты, пыль. Валяются старые неприглядные вещи, матрас в пятнах, бутылки, битое стекло, тряпки. Мебель с торчащими пружинами. Какая большая помойка, конца и краю не видно. Оглядываюсь вокруг – ничего, кроме мусора. Но впереди какое-то возвышение, как будто насыпь, помойная гора.
– Иди.
Подхожу. В куче слежавшегося хлама выдавлены ступени. Поднимаюсь, чувствую, что жарко и дурно пахнет: эта куча тлеет изнутри, и нечем дышать. С трудом я забралась наверх. Грязноватые струйки дыма криво тянутся, затрудняя видимость. Но я различаю большое, с высокой спинкой кресло, похожее на трон. Кресло стоит спинкой ко мне. На нем кто – то сидит, потому что на подлокотнике виднеется рука. Захожу сбоку, чтобы разглядеть, кто это. В кресле – мужчина, тонкий, стройный. Седой. Я могу видеть его только в профиль. Такое утонченное лицо, осанка. И одет в красивый строгий костюм. Поражает рука. Бледная, с изящными длинными пальцами. На руке – массивные перстни с драгоценными камнями. Ослепительно белая манжета. А цвет руки и лица – землистый, неживой. Кожа как пергамент, сухая, тонкая. Губ незаметно. Нос с горбинкой, хищными ноздрями. Высокий чистый лоб. И все же в нем чувствуется что-то такое… Нехорошее. И мне не по себе. Он сидит неподвижно, смотрит в одну точку. Потом откидывает голову немного назад и… смеется. Без радости, но презрительно и злобно. Над всем миром. Вот сейчас я скажу ему. Я попрошу. Скажу пожалуйста… И он перестанет, и все закончится. Приближаюсь, но он не видит меня. Погружён в какое – то внутреннее созерцание. Подхожу. Ему стоит лишь немного повернуть голову, и он меня заметит. Но нет. Тогда я, набравшись смелости, говорю:
– Пожалуйста. Пожалуйста, перестаньте над нами смеяться.
Замолчал, значит, услышал. Повисла напряженная тишина. Сидит, не повернется. И вдруг меня охватило непомерное любопытство: я захотела заглянуть ему в лицо. И я сделала это. Он медленно повернул голову, и меня объял ледяной ужас: в этом лице была сосредоточена лютая ненависть, особенно в стальном взгляде. Это длилось долю секунды. Размахнувшись, он залепил мне такую пощечину, что я полетела, в какое-то небытие, вся душа моя сжалась от страха и унижения. А он опять засмеялся. Я оказалась в красной плотской трубе, она закручивалась спиралью, выгибалась, и скорость была такая, что шансов остановиться просто не было. Я словно скатывалась вниз. Потом на мгновение движение прекратилось. Я уперлась в живую, склизкую стенку трубы. Посмотрела вниз. Труба обрывалась, а под ней было море из кишащих друг в друге людей. Как же так? Я ведь сказала пожалуйста! Слезы обиды и отчаяния душили меня. Из стенки живой трубы стало что-то отпочковываться. Это был отвратительного вида черт, такой же красный, как труба. Он был голый, атлетического сложения, с хвостом. С мерзкой глумливой рожей и рогами, как у козленка. Противным гнусавым голосом он передразнил меня:
– Как же так, ведь я сказала пожалуйста.
И мерзко захихикал.
Я больше не могу держаться, труба скользкая. Сейчас я упаду. Все кончено. Закрыть глаза, умереть, только не эта реальность.
Глава 10.
Когда-то, очень давно, в далеком мире цвела весна. У меня были тонкие руки, ноги, каштановые волосы, и я любила их разглядывать на солнце: в них столько рыжего золота и блеска. И у меня было лицо. Я любила и свои руки, и ноги, и волосы, и лицо, я смотрела на себя в зеркало и думала: Вот я – ЖИВУ… Так чудесно! Живу, и со мной живут яблони и сирень. Май, у них такой же праздник жизни, как у меня. Они цветут! Три огромных яблони с шарообразными кронами растут возле дома. И расцветают все три, разом, пышно, бело, сладко. Над ними гудят пчелы и тоже радуются, потому что живут. Яблони цветут так полно, щедро, что не выдерживают такого счастья и любви и начинают сыпать цвет, дарить его, раздавать, это просто невыносимо: видеть, вдыхать и чувствовать на себе белые лепестки. А поздним вечером раскрывается в полной мере аромат сирени, сирень в свете фонарей кажется фантастически лиловой, она пахнет, как сумасшедшая, опрокидывается на улицу из каждого двора, словно кричит: «Вот, ЖИВУ, я цвету…» О, счастье, и когда-то все это было, было, одним мгновеньем пронеслось, для чего?
Я не стану смотреть на это море, отказываюсь видеть, слышать, меня нет.
– Ты увидишь белую точку. Следи за ней. Не пропусти, когда они приблизятся к тебе.
– Кто?
– Ты должна взяться за край самой сверкающей одежды. Смотри внимательно. Не пропусти.
Белая точка. Наверное, это яблоня в цвету. А с ней – сирени. Их всех трое. Как быстро приближаются, летят! Это люди, их трое… В белом – в центре, в лиловом – по краям. Они не видят меня. Они пронесутся мимо. Какие красивые лица, золотистые волосы. Они сосредоточены на чем-то, что их объединяет. Они как одно. Красная плотская труба расширяется, растворяются ее границы, рушится природа. Труба становится алым закатом, раздается до бесконечности. Зловещий океан из людей стих, они стали прозрачными, превратились в воду, в волны. И успокоились. И не стало смеха. Его, наверное, никогда и не было. Трое летели мимо меня, преображая уродливое в прекрасное. Тот, кто в белом, отстал немного от лиловых. Теперь они двигались треугольником.
– Возьмись за край его одежды. Сейчас.
Хватаюсь – и лечу, лечу сквозь алый закат над спокойным океаном, лечу, и такая радость меня обнимает!
– Отдохни.
Глава 11.
Прошло столько лет, а я помню все это до мельчайших подробностей. Помню город, где я очнулась, город, где был тёплый ветер. Ветер был особенный: у него было две природы: ветра и музыки. Если дуновения слегка усиливались, музыка дотягивалась до самых высоких, нежных нот, растворялась в высоких шпилях домов. Я теперь уверена, что мы не знаем до конца природу ветра. Он музыка. Музыка – стихия ветра. Более того, ветер живой. Все живое. Когда я слушала ветер в этом чудесном городе, мне было так невыносимо хорошо, во сто крат лучше, чем весной, когда цвели яблони и сирень. И эта радость не вмещалась в мою душу, и ветер это понимал, начинал звучать тише, мягче, а я вытягивалась вслед за мелодией, у меня, оказывается, тоже иная природа…
– Отдохни, иди за ветром в город.
Город был пастельных оттенков: едва различимый голубой, почти известковый фиолетовый, нежный персиковый, сильно разбавленный лимонно-желтый. Он тянулся ввысь, дома были, если можно так выразиться, в готическом стиле, с высокими шпилями, башнями, башенками. Шпили терялись в нежном сиреневом воздухе, похожем на рассеивающийся туман. В городе были мощеные улицы, мостовые. Море цветов, таких красивых, в корзинах, кашпо, на балконах, на клумбах, и все было живым, осознанным. И дома, и цветы, и ветер, и туман, и люди. Люди были повсюду, они никуда не спешили, ничего не делали, не торговали, не работали. Они наслаждались жизнью. Я никогда не видела такого количества счастливых людей. Все улыбались, общались, некоторые играли в шахматы, другие сидели на траве и слушали ветер, смотрели на город, цветы. И все было едино, гармонично, так, как должно быть. С тех пор я знаю, как должно быть. Знаю, что счастье есть, и оно как ветер и музыка, живёт, существует. И оно для нас.
Я решила остаться там. Я все забыла, во мне звучала музыка ветра, меня обнимала радость, мне улыбались люди, я гладила больших собак, любила цветы, а они любили меня. Я могла выбрать любой дом, потому что там не было понятия мое. Можно было войти и остаться. В каждом доме – большие окна, белые занавески, живые полотна на стенах. И можно рисовать мысленно, меняя сюжеты картин. Одной или с кем-то. Комнаты просторны, почти без мебели. Прохладны, тихи. Вдоль стен – стеллажи с книгами, мягкие кресла. Покой, мысль, творчество. Можно писать. Большие письменные столы, книги с чистыми страницами, перья. Каждый мог сесть и начать писать. А потом поставить свою книгу на высокий стеллаж.
Оказавшись в таком доме, уходить не хотелось. Творчество поглощало. Это была наша, человеческая стихия, и можно сравнить то блаженство только лишь с рыбой, которая наконец-то оказалась в воде. Я стала писать… За огромным столом, пером, в большой книге…
Глава 12.
– Тебе надо идти дальше.
– Нет, я не хочу. Я дома.
– Это предместье. Отдых. И ты еще не пришла.
Иду дальше. И город остается позади. Я знаю, что меня ведёт этот голос. Я ему подчиняюсь, он был со мной всегда.
И вот впереди я вижу белую пустыню. Представьте, что вы стоите над небом и у ваших ног – облака, и они тянутся далеко – далеко. Только это была не пустыня, и небом тоже не назовёшь. Песком тем более. Это Свет. Живой. Я потрогала его рукой, – он был теплым. Находиться рядом невыносимо. Слышали фразу: умереть от счастья? Вот то ощущение, которое разрывало меня. Достаточно было прикоснуться, подойти близко, чтобы умереть от счастья. Я не могла идти дальше, не могла поднять глаз, чтобы рассмотреть Свет. Здесь я должна была закончиться, стать вспышкой счастья, частью Света.
– Что это?
– Это – все.
– Все?
Рыдаю от восторга. Я – это все! Мы – это Свет. Нас нет отдельно, мы одно.
– Иди. Посмотри вперед.
– Не могу!
Задыхаюсь, не могу. И так бьется сердце. И так трудно дышать. У меня есть сердце. Есть дыхание.
– Она не готова.
И эхом зазвучали сотни ласковых, добрых голосов:
– Не готова, не готова.
Плачу, закрыв глаза. Я не могу туда войти.
–Посмотри. Не бойся.
Глава 13.
Вижу больничную палату. Длинную кровать, а на ней – худенькую девочку. В руке – капельница, на лице – маска. Аппарат, показывающий сердечный ритм.
– Она спит? Кто это?
– Это ты. Ты в коме.
– Почему?
– Нельзя быть в двух местах сразу. Тебе показали главное.
– Зачем?
– Никто не знает.
– Но я хочу назад. Верни меня в Свет.
– Свет – кругом. Ты научишься его видеть.
– Верни меня назад!
– Посмотри сюда.
Вижу словно кадры из кинофильма. Какую-то красивую худенькую девушку с огромными глазами, бледним лицом.
–Это ты. Потом.
Вижу ее на перроне с высоким солдатом. Им дела нет до всех, обнимаются, не могут расстаться.
–Твой муж, ты будешь счастливой.
Вижу медсестру, которая подносит мне сверток, это ребёнок. Медсестра смеётся, говорит: "Какая смышленая девчонка, только родилась, а уже следит взглядом за рукой!"
– Твоя дочь.
Вижу, как на мой живот кладут что-то скользкое и теплое, беззащитное, оно ревёт детским баском, даже выговаривает слово «Мэм…» «Держите, мамаша, уроните сына», – говорит чей-то строгий голос.
– У тебя будет сын.
Вижу опять ту же девушку, но взрослее. На каблуках. В классе. Прячется во встроенный шкаф. Ее находит мальчишка лет 10-ти. И оба хохочут, как ненормальные.
– Ты будешь учителем. Сейчас ты играешь в прятки со своим пятым классом. Этот мальчик, Женя, потом вырастет, сопьется, но тебя будет помнить, как ты помнила яблоню и сирень.
Теперь в кадре женщина, она держит в руках книгу в рифленом переплете цвета слоновой кости.
– Это твоя книга, она будет. Ты напишешь ее. Больше ничего тебе знать не надо. Но ты со всем справишься. Вернись.
– Нет! Если я вижу то, что будет, значит, это уже где-то есть! Пусть существует без меня. Я не хочу жить без Света! Верните меня хотя бы в город!
В этот момент в палату вошла женщина. Худенькая, убитая горем. Села возле девочки, ссутулилась. Закрыла лицо руками и заплакала.
– Ей сказали, что нет смысла больше держать тебя так. Что надо отключить тебя от искусственной вентиляции лёгких. Она должна сейчас принять решение.
Женщина плачет, такое ощущение, что она крепилась вот до этого момента, а теперь больше не может. Сдавленные рыдания нарушили тишину. Острое чувство жалости пронзило меня.
– Кто она?
–Вспомни. Вернись.
Женщина взяла девочку за руку.
– Доченька, вернись.
Сострадание разорвало мою душу, подняло волну энергии, я смогла только проговорить:
– Мама…
Сердце, живое, уставшее, стучало медленно, вязко, но настойчиво. Я вернулась.
Эпилог.
Существует две истории. Одна – которую знаю я, другая – которую знают все. Первую я рассказала. Вторая ничего особенного не представляет: ослабленный ребенок пролежал в больнице две недели, врачи не смогли поставить диагноз. Среди симптомов были: бессонница, отсутствие аппетита, раздражительность и замкнутость. Резкая потеря веса. Ребенок этот пошел ночью в туалет, упал, разбил стекло, потерял сознание, впал в кому. В коме пролежал почти месяц. Потом пришел в себя, стал поправляться. Чем был болен – так и не определили. Это была я. Очнувшись, я стала так много есть и пить, и все было ужасно вкусным. Так же быстро, как я худела и теряла силы, я стала поправляться.
Иногда, до выписки, я ходила к пруду смотреть на лебедей. Смутное чувство владело мной тогда. Я мучительно прислушивалась, присматривалась к людям. Я знала, насколько они уязвимы и могущественны. Что в них и Смех, и Свет. Я стала наблюдать за людьми. Мне так хотелось поделиться с кем-то моей историей. Но я не могла. С тех пор я стала ужасно одиноким человеком. Я хранила тайну.
И вот однажды ко мне подошел мужчина. Он спросил меня, почему я не играю, не бегаю, а сижу тут постоянно одна.
– У тебя что, нет друзей?
– У меня есть друг. Голос.
– Голос?
Мне вдруг захотелось рассказать все, что я пережила.
– Да, голос! Он провел меня через смерть, когда я искала смех. Есть плохой старик, он сидит на троне, на мусорной куче. Он смеется над всем миром. Я его нашла. Из-за его ненависти все люди стали опарышами. Я его попросила перестать смеяться, а он меня ударил. Бросил в живую трубу, и надо мной смеялся чёрт. Потом пришли трое, двое в лиловом, один в белом. Они все уродливое сделали красивым. Принесли меня в город. Я была писателем. Рисовала картины. Пела с ветром.
Тут я расплакалась.
– И я не смогла шагнуть в Свет. Он слишком радостный, я не смогла. И мне было жалко маму. Она плакала. Пришлось вот вернуться. А голос больше не приходит. И люди ничего не знают. Если они будут злыми, смех будет издеваться над всем миром. А если мы все будем добрыми, то мы станем Светом.
– Почему же ты плачешь?
– Потому что я хочу домой, в Свет. И голос. Он ушел. Я скучаю по нему, по городу и ветру.
Мужчина вздохнул, достал черную книгу с золотой надписью "Библия". Протянул мне и сказал:
– Здесь живёт твой Голос. Вырастешь – поймешь. А пока клади эту книгу под подушку, и никакой смех тебя не найдёт.
Мужчина ушел. А я открыла книгу. Авраам родил Исаака. Ничего непонятно. Но книгу я стала класть под подушку. И смех не вернулся. А голос? Он действительно живет там, в этой книге. Хорошо, что я это ЗНАЮ.