Kitabı oxu: «Холод и крохи»

глава 1

Ранним утром над селом Берёзовка стелился не туман, а горький дым: жгли старые амбары — говорили, что «для расчистки под колхозный двор», но люди шептались, что это чтобы ничего не осталось от прежней жизни.

Фёдор стоял у плетня и смотрел, как языки пламени лижут потемневшие доски. Рядом, прижавшись к его колену, тихо стояла дочь — семилетняя Варя. Она не плакала, только крепко держала отца за штанину, будто боялась, что если отпустит — он тоже исчезнет, как исчез вчера вечером дед, когда приехали трое в кожанках и с винтовками.

— Пап, а зачем жгут? — прошептала Варя, глядя на огонь снизу вверх. — Чтобы новое строить, — глухо ответил Фёдор, хотя сам не верил этим словам. Он знал: новое строят не огнём, а трудом. А тут не строили — ломали.

В Берёзовке всё шло по одному и тому же страшному порядку. Сначала приезжали уполномоченные, потом собирали сход, потом читали бумагу: «Объявляем село на твёрдом плане хлебозаготовок». Потом начинался обход по дворам. Потом — опись. Потом — выселение.

Вчера вечером у них забрали лошадь. Сегодня утром — корову. Теперь жгли амбар, где хранилось зерно, которое Фёдор с мужиками прятали от изъятия: не для наживы, а чтобы зимой было чем кормить детей.

К Фёдору подошёл Степан, его сосед и друг с детства. Лицо у Степана было серым, будто он не спал трое суток.

— Говорят, сегодня списки будут зачитывать, — тихо сказал он. — Кто «кулаки», кто «подкулачники». Кто поедет, кто останется.

Фёдор сжал зубы.

— Да какой я кулак? — прошептал он. — У меня одна лошадь была, и ту забрали. Дом — сам ставил, брёвен не крал.

Степан только горько усмехнулся:

— Тут не про то, сколько у тебя. Тут про то, кто громче спорил. Кто вчера кричал на сходе: «Так нельзя, люди помрут». Вот таких и берут первыми.

Варя подняла глаза:

— А деда куда увезли?

Никто не ответил. В Берёзовке не говорили «арестовали» — говорили «увезли». И все знали: если увезли, то не жди скорого возврата.

На площади у сельсовета уже собиралась толпа. Люди стояли кучками, но не разговаривали громко — слова теперь казались опасными. Кто-то крестился, кто-то молча кутал детей в старые тулупы, будто надеялся, что тёплая шерсть защитит от беды.

Из сельсовета вышел председатель, за ним — уполномоченный из района, высокий, в новой шинели, с папкой в руках. Он встал на крыльцо, постучал палкой по перилам, чтобы все замолчали. Тишина получилась не спокойная, а злая, натянутая, как верёвка перед обрывом.

— Товарищи! — начал уполномоченный, и голос его звучал так, будто он читал не людям, а бумаге. — В соответствии с постановлением райкома и директивами партии, в селе Берёзовка объявляется полная коллективизация. Все средства производства — лошади, коровы, плуги, инвентарь — подлежат обобществлению. Все хозяйства, отказывающиеся вступать в колхоз, считаются саботажниками.

Толпа шевельнулась, как одно большое раненое животное.

— А жить-то на что?! — выкрикнул кто-то из задних рядов.

Уполномоченный даже не посмотрел в ту сторону.

— Вопросы потом. Сейчас — списки.

Он открыл папку. И начал читать.

Фамилии падали, как камни. Каждая — удар.