Kitabı oxu: «Ванечка и цветы чертополоха»

Дерзновенным воинам добра, любви и света посвящается.

Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетённый из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,

Где к копью приставлено копьё,

Где пучки цветов, кровавоглавы,

Прямо в сердце врезаны моё.

Из стихотворения «Чертополох» Николая Заболоцкого.

Июль 2015 года.

Дождь косо штрихует на окне. Картина выходит в духе мрачного импрессионизма – вверху грязно-синее небо, внизу размытая яркая зелень. Последние годы Москву и прилегающие области душила летом страшная дымная жара, и давным-давно не было такого дождливого июля, как нынче. Но молодой женщине тридцати двух лет нет дела ни до дождя, ни до его художеств. Всё, что она видит перед глазами, настолько размыто слезами – почти ничего не различить.

Почему реанимации расположены всегда на верхних этажах больниц?

Здесь, в реанимации, нельзя сидеть, но молодой художнице на это наплевать, она готова сейчас заплатить любые деньги, нарушить любые порядки, запреты и законы, только бы быть с ним до последнего вздоха, до пронзительного писка и ровной линии на мониторящем его сердце экране. Если его не станет, не станет и её. Решено. Нет жизни там, где нет воздуха.

Дети сейчас вместе с её мамой на даче, и она может сидеть здесь сколько угодно. Дети… Их двое детей останутся сиротами… Горько! Но у них есть две бабушки, два деда и маленькая тётя, по возрасту больше подходящая в сёстры. Родственники все её и детей, а у него – никого. Так, одна полузнакомая тётка в далёком Екатеринбурге. Но он сошёлся с её роднёй даже ближе, чем она.

И вот… Он предупреждал. Он предупреждал с самой первой встречи, как мало дорожит своей жизнью. И вот… Но он всегда говорил об этом с улыбкой, дурачок, по-настоящему он тревожился только за неё… и за людей вокруг.

Эта блондинка, дрожащей рукой ерошащая несуразное волнистое каре длиной до середины шеи, уже потеряла одного дорогого человека. Это было давно. С тех пор у них с мужем традиция: каждый год в конце июля он нарезает цветущего чертополоха, и они идут на кладбище, и там он кладёт эти своеобразные цветы на Ванечкину могилу, а она оплакивает столь дорогого, столь рано ушедшего человека. Эх, Ванечка, до традиций ли нам теперь?

Тогда-то, когда погиб Ванечка, её сердце и вцепилось мёртвой хваткой в мужчину, лежащего сейчас перед ней на больничной койке, и не отпустило до сих пор, не желает отпускать и теперь, не отпустит никогда. Тогда, в первую встречу, она заливала его, своего будущего мужа, слезами, он называл её тучкой, плаксой. Позже, когда она родила мальчика, он передал ей через маму огромный букет с запиской: «Люблю. Обоих». Когда она родила ему дочку, такую теперь похожую на него, худенькую болезненную девочку с серыми глазами и тёмными кудряшками, он нёс их обеих из роддома до машины на руках, и другие женщины завидовали ей. Он вообще завидный мужик, её муж. Три пары железных башмаков стопчешь, не найдёшь такого. Как же страшно видеть дочь, если он умрёт! Теперь видеть дочь всё равно, что терпеть соль, проникающую в рану, разъедающую рану, раздирающую рану.

Какой-то человек, кажется, оперуполномоченный, тихо объяснял ей в коридоре больницы по дороге сюда, что её муж, адвокат, представлявший в суде потерпевшего по делу известной московской преступной группировки, орудовавшей ещё в девяностых годах, ехал в одной машине с клиентом по набережной Москвы-реки, когда у светофора было совершено вооружённое нападение. Видимо, преступники выехали с боковой улицы и обстреляли машину потерпевшего на повороте, пока он остановился на красный сигнал. В подробностях ещё предстояло разбираться. Клиент убит на месте, а адвокату послано шесть пуль, четыре из которых достигли цели.

Врач в свою очередь говорил: ранено левое плечо и перебита ключица, задето правое лёгкое; сердце не тронуто, голову пуля чудом царапнула по касательной. Помощь подоспела вовремя. Проведена сложная операция по изъятию пули, повредившей лёгкое (ещё две прошли навылет), несмотря на кровопотерю и тяжёлое состояние, шансы неплохие. Врач не может не дать надежду, – она это отлично понимает.

Последние два месяца она не столько видела, потому что он не показывал, не давал, так сказать, повода для волнения, сколько чувствовала его беспокойство, растущее день ото дня. Сама она была как на иголках, наводила его на грех, вызывала ответный нервный жест. Подробностей не рассказывал, но в общих чертах она знала, что он ввязался в войну с бандитизмом. Понадобилось немало лет, чтобы праведный гнев мог, наконец, воплотиться в карающую руку. Она по-настоящему боялась, но храбрилась, скрывала страх, старалась успокоить себя и внушить уверенность ему. Но время от времени не выдерживала, срывалась, и тревога оборачивалась паникой со вспышками психоза.

Месяц назад, поддавшись одной из таких вспышек, она рьяно набросилась на него, как грубая ненасытная тварь. В то утро они вели себя так, будто страстно желали разомкнуть плотные оболочки и навеки слиться в единое. Это кричал в них страх потерять друг друга. Когда буря стихла, он сказал перед уходом:

– Надеюсь, ты сделаешь всё необходимое.

Он доверился ей, и исход полностью зависел от неё. Манипуляции были несложные, и она знала, что можно было бы сразу же предпринять во избежание беременности, но не смогла заставить себя сделать это. Оставила всё как есть. Вверила себя в руки Божии и хранила тайну. А муж и не спрашивал. Теперь, месяц спустя, она была уверена, что носит под сердцем плод отчаянного страха, плод их беззаветной любви.

Она смотрит на него и не может сдержать слёз: голова забинтована, лицо едва похоже на прежнее, искажено одутловатостью, бледностью и наполовину прикрыто кислородной маской, глаза впали, вокруг них залегли тени, дыхание шумное. Левая ключица в гипсе, рука согнута в локте и прибинтована к телу, повязка переброшена через шею и на верхнюю часть правого плеча, забинтованное тело прикрыто белой простынёй, поверх которой лежит безжизненная вытянутая рука, проколотая катетером, зафиксированным пластырем. От катетера поднимается прозрачная трубочка с прозрачной жидкостью к стойке для капельниц. Из-под простыни выходят серые тонкие проводки, теряющиеся где-то под койкой. На мониторе стабильная однообразная картина показывает работу сердца. За пеленой набежавших слёз почти не видно любимого, родного лица. За пульсацией крови в голове почти не слышно его шумного дыхания. Не замечает она и другие койки, к которым тоже прикованы люди. Она отчего-то злится на него, на это положение.

– Не смей умирать, ты понял? – сердито шепчет она, склонив к нему голову. – Дерись, давай! Отмахаемся! – И уже мягче, умоляюще: – Только не в этот раз. Только не в этот раз!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Последние дни уходящего лета

Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.

Евангелие от Матфея. Глава 5, 38-41.

I

Август 2001 года.

Путь бежал холмами да перелесками. На дороге рытвины, промоины, колдобины, тележная колея устроили машине настоящую свистопляску. Хорошо ещё выветрило. Только изредка попадались иссохшие лужи. Трава торчала неровными прядями и приветливо покачивалась. Так встречали Палашова просторы нашей земли. Уже битые полчаса он канителился на своей серой «девяточке», ВАЗ-21093, по просёлочной дороге. Мысли его, словно пыль из-под колёс, оседали где-то позади.

Перед глазами прыгала не одна дорога, но вздымались любовной волной белые плечи и каштановые волосы Любы, последней его сожительницы. Томная французская музыка с журчащим тембром Патрисии Каас¹ с кассеты, подаренной молодой женщиной, питала воображение. Из животных Любушку хотелось сравнить с красивой породистой лошадью – стройная, дорогая, норовистая. Такая привычнее бы смотрелась в композиции с экзотическим пейзажем – на берегу моря, возле пальм, – или на арене, но только не посреди рощиц средней полосы. Она носила высокий хвост и разобранную на две половины мягкую длинную чёлку. Волосы живописно рассыпались по худым плечам. Губы напоминали две взбитые подушечки и почти всегда влажно блестели, зазывая к поцелую. Маленьким островком в океане виднелась чёрная родинка на правой щеке. Люба пекла пирожки в венёвской пекарне², и руки её тепло и вкусно пахли свежей выпечкой. Палашов познакомился с ней в магазине. Он проставлялся на работе по поводу дня рождения (ему исполнялось двадцать восемь лет) и собирался купить достойный случая торт. На лице его, освещённом витриной, видимо, читалось такое затруднение, что женщина, проходившая рядом, решила помочь. В знак благодарности она была приглашена на праздник, но приглашение отклонила. Люба упёрлась наманикюренным пальчиком ему в грудь и предложила: «А хочешь, встретимся вдвоём, посидим в кафе? Жена, дети не будут ревновать?» Он улыбнулся и ответил: «Мы придём всем скопом. Делать нечего, съедим по котлетке». «Как остроумно!», – нахохлилась она. Они встретились на следующий день и обменялись подарками. Она ему – цветы, он ей – ключи от квартиры. Оба не любили церемоний. Люба только спросила: «А что, если я тебя обкраду?» «Попробуй», – ответил он, насмешливо глядя ей в глаза. На второй день она уже жила у него. Люба не блюла порядка, готовила отвратительно всё, кроме сладкого, но ему была нужна не служанка и не кухарка, а женщина. Следы её пребывания встречались повсюду в виде брошенной на тумбочке заколки, капроновых носочков на углу стула, розовой баночки с кремом у зеркала; они доставляли наслаждение своим присутствием, ничуть не раздражали. Ему нравился едва уловимый запах её духов. А какой потрясающий массаж она делала, называя его «вдохновением»! «Ну что, вдохновения немножко?»

Они, ни о чём не договариваясь, жили вместе два месяца до этой командировки, и не успели друг другу наскучить. В любовных делах она была львицей. Но почему она была ещё не замужем? Не хотела? Не предлагали? А, может быть, просто не нашлось льва? Хотя это ещё не причина, чтобы не выходить замуж. Многие женщины и с котами живут – и ничего. «Да ведь и я не лев, – подумал мужчина, – и как она уживается с моей волчьей породой? Хотя какая она волчья? Я уже столько женщин сменил. Ни один волк себе такого бы не позволил. Просто я в поиске. У животных всё просто. Вот он волк. Вот они волчицы. А у людей попробуй разберись».

Палашов потянулся рукой на соседнее сиденье, где валялась пачка сигарет, и, не отрывая глаз от дороги, вытянул одну, как он называл, «верблюдину»³ в рот. Поджёг прикуривателем. Пустив облако дыма, он подумал: «Ну, скоро там эта Заплюевка?» Конечно, местечко, куда он ехал, называлось иначе, но это, по его мнению, было самым подобающим названием.

В час дня, в самое неподходящее время, в разгар их с Любушкой любовной чехарды, раздался телефонный звонок. Палашов неохотно ссадил свою обольстительную наездницу и подобрался к тумбочке, на которой угнездился кнопочный телефонный аппарат, выполненный по последнему слову техники. На проводе был начальник следственного отдела Леонид Аркадьевич Лашин. Его назначили ответственным от руководства, и он дежурил в это воскресенье.

– Извини, Евгений Фёдорыч, что вырываю тебя из сладких объятий выходного. Тут такое дело… Подъезжай, введу в курс. До завтра не терпит – подозреваемые разбегутся, если уже не разбежались. Да, и захвати сразу смену белья на пару суток. Поедешь в командировку.

– Лечу во весь опор. Ждите через полчаса.

– Жду.

Палашов поцеловал Любушку и со словами «извини, командировка на пару суток» помчался в ванную. Через семь минут выскочил оттуда, буквально запрыгнул в синие джинсы, быстро пробежался пальцами по всем петлям голубой рубашки, заталкивая в них пуговки. Затем натянул серые носки. Быстро покидал всё самое необходимое в коричневый кожаный чемоданчик. Продрал пару раз кудри редкой расчёской, которая сразу после отправилась за остальными вещами. Повесил на плечо серый джемпер. Рванул в коридор.

Любушка, которая продолжала нежиться в постели, засмеялась вслед:

– Ну, просто пожарная команда, а не следственный отдел!

– Не скучай, – отозвался Евгений Фёдорович, обуваясь в коричневые туфли и хватая ключи от машины, – скоро вернусь.

И он выскочил из квартиры. И сам не заметил, как оказался возле старого кирпичного одноэтажного здания районного следственного отдела, по иронии судьбы расположившегося входом на улице Свободной, занимавшего правое крыло п-образной постройки вдоль улицы Коммуны. Постройка в конце крыла уже возвышалась на высоту двухэтажки, так как улица плавно сползала к долине реки Венёвки. Пролетел по коридору несколько дверей и вихрем ворвался в кабинет.

– Здравствуй, здравствуй, Евгений Фёдорыч, заходи, садись.

Леонид Аркадьевич был мужиком что надо. Не задавался, любил похохмить, дело излагал ясно и кратко. Ему под пятьдесят. Гладковыбритый кругленький живчик с залысинами на лбу, с маленькими улыбчивыми глазками и довольным выражением лица. Занимал он одну из просторных комнат в здании отдела. Палашов частенько посиживал с ним за длинным столом. Впрочем, там вся команда собиралась регулярно.

– Ну что, старичок-боровичок, не ссохся ты у нас ещё от нехватки питательных элементов в почве? В Москву не надумал уматывать?

Примерно раз в неделю Леонид Аркадьевич обязательно задавал подобный вопрос.

– Нет, пока не надумал. Почва наша, напротив, жирна и плодоносна. Да и что мне Москва? Работы везде хватает. Рвался я оттуда. Не по мне этот суматошный город.

– Ну, смотри, смотри сам.

– Меня вот отправите, а с кем работать станете?

– Ну… ладно… ладно… Покончим с реверансами. Тут вот какое дело. Сегодня рано утром поступил звонок из Спиридоновки. Деревенька крохотная, домов тридцать, почти одни дачники, а дельце, боюсь, крупное выйдет. Меня тоже из постели выдернули. Только в полседьмого утра.

– Откуда вы знаете? – удивился молодой человек.

– О чём?

– О постели.

– Я, мил человек, всё знаю, – ехидно улыбнулся Лашин.

«Должно быть, по голосу догадался», – подумал Евгений Фёдорович и сосредоточился на рассказе начальника.

– Я вместе со следственно-оперативной группой отправился туда. Там шестнадцатилетнего пацана убили за огородом. Когда мы прибыли, убийца, Тимофей Глухов, сидел рядом с убитым Иваном Себрóвым. Нас мать Глухова вызвала по деревенскому таксофону, единственному на всю деревню. Пока она звонила, отец Глухова сыну трёпку устроил. Так что ждал он нас во всей красе. Оформили явку с повинной. Во время допроса вот что он мне поведал: он возвращался с прогулки, решил зайти на скотный двор, где у него была припрятана бутылка с самогоном, и глотнуть немного, но, когда открыл дверь и включил свет, увидел парня с длинным кухонным ножом у горла коровы. Они были знакомы, постоянные жители одной деревни. Тимофей, естественно, рассердился и отшвырнул мальчишку от животного, вырвав у него нож. Корова при этом не пострадала. Потом Глухов избил Себрова. Это он так пытался выяснить причины его поведения. Ничего не добился. Тогда привязал парня к столбу на том же скотном дворе. Выпил и заснул, а утром, когда проснулся, увидел, что парня нет на месте. Иван выпутался из верёвки и сбежал. Глухов, схватив тот самый нож, бросился во двор и через забор увидел, как Себров уходит в сторону леса. Это его возмутило, как он выразился, до глубины души, и он пустился вдогонку. Он догнал его в конце огорода, около леса, и всадил ему в спину нож якобы для того, чтобы его остановить. В общем, он его не просто остановил, но убил. Глухов утверждает, что был один, но на скотном дворе мы обнаружили следы пребывания людей в пяти местах. Вряд ли они вдвоём там так покувыркались! Бутылку и нож мы изъяли, верёвку тоже. Посмотрим отпечатки пальцев. Судя по следам на руках, вряд ли Себров мог сам освободиться. Кто-то помог ему это сделать. Нами были найдены десять презервативов со спермой, разбросанные в разных местах. Там, по всей видимости, была настоящая оргия. Глухов утверждает, что она состоялась в предыдущую ночь, но отказывается называть участников. А Данька Прохоров уверен, что была она этой ночью, а не прошлой, и Себров в ней участвовал. Возможно, пацана изнасиловали, но, по крайней мере, точно можно сказать – имел место половой акт. Традиционный. Вероятно, было их человек десять. Глухов, Себров, ещё три пацана и пять девок. Молодежь… Итти их за ногу… Мы сразу провели следственный эксперимент. Возле места убийства тоже трава вытоптана, будто там стадо побывало. В общем, не клеится что-то. Чует моё сердце, Тимофей недоговаривает многого. Не могли они вдвоём наделать столько следов и вытоптать столько травы. Да и видно, что шли к месту убийства не одной тропой. Без ста грамм не разберёшься. Съезди, покумекай там что к чему.

– Съезжу, если сто грамм из казённых выдадите.

– Дымов сейчас в Новомосковском СИЗО этого Глухова оформляет. Карпов его же и назначил это дело сопровождать.

Палашов представил на секунду угрюмую физиономию Виктора Дымова, очень ценного, и как оперативник, и как товарищ.

– Отлично. С ним мы быстро разберёмся, что к чему. Я пока один поеду, осмотрюсь там, что за деревенька такая. То ли дело Грицовский⁴, посёлок крупный, народу много, вечно что-нибудь случается. Дымова вызову, если понадобится. Но, кажется мне, там и ловить-то уже некого.

– У нас в Спиридоновке кража со взломом была пару лет назад. Бургасов вёл. Ты просто не помнишь. Почитай вот, – Леонид Аркадьевич протянул новенькую папку, – здесь такие вещи написаны, на теле не прочтёшь. Но труп осмотри. Вскрытие, правда, ещё не сделано… У нас только внешний осмотр… Но сомневаться, что парень скончался от удара ножом в сердце, не приходится.

Евгений Фёдорович медленно перетянул к себе папку.

– Уголовное дело я возбудил, а вести его тебе вплоть до суда. Приступай. А я пока доложу прокурору.

Машина весело катилась под бугор. Домики торчали из деревьев, как новогодние игрушки, упакованные в зелёную вату. «Неужели Заплюевка? – подумал он. – А хороша она, чёрт возьми!»

Он замял окурок в пепельнице, махнул рукой перед лицом, отгоняя дым. Тут вспомнился мальчик Ваня Себров, чьё тело он осмотрел в паталогоанатомическом отделении больницы после разговора с Леонидом Аркадьевичем. Паренёк небольшой, но крепкий. Тёмно-русые волосы слегка отпущены. Выражение лица смиренное, губошлёпый рот чуть приоткрыт. Над верхней губой лёгкий пушок. Вокруг левого глаза залёг побледневший синяк. Парень так и умер с припухшими губами. Слёзы? Поцелуи? Тело в ссадинах, синяках, царапинах. Руки со следами от верёвки на запястьях – кровоподтёками. Когда дежурный прозектор приподнял тело с одной стороны, Палашов увидел ножевое ранение в область сердца со спины. Ублюдок Тимофей всадил нож прямо в спину. И нет бы – промахнуться, а ведь в самое сердце, сволочь, угодил.

Евгений Фёдорович даже закашлялся, так его душили негодование и воспоминание о сладковато-горьковатом запахе отделения. Он мысленно накрыл труп белой простынёй.

Путник уже въехал в деревню. Было около четырёх часов пополудни. Машину облаяла лохматая ушастая собака. Палашов остановился, опасаясь, что серая метнётся под колёса. Собака встала перед водительской дверью и, не переставая поглядывать ему в глаза, заливалась голосистым лаем.

– Ну, ты чего, Шарик, ерепенишься? А? – спросил он пса через полуоткрытое окно.

С противоположной стороны машины надломленный женский голос окликнул пса:

– Дымок! А ну-ка, поди сюда!

Пёс весь как-то осел и вильнул хвостом. Евгений Фёдорович глянул в сторону, откуда шёл голос, и увидел непонятное создание, направляющееся от кустов к дому ему наперерез. В руке это чудо природы, как он догадался, держало помойное ведро.

Издалека в лохматой кофте и с взъерошенной головой оно напоминало помятого воробья. Но когда оно перешло дорогу и встало рядом с Дымком, припугивая его ведром, Палашов понял, что оно не имеет ничего общего с этой птичкой. Причёска, правда, как у лешего, но подбородок точёный. Синие выцветшие тренировочные штаны с вытянутыми коленями нелепо свисли с него. Лицо, девичье, между прочим, лицо, почти скрытое пшенично-серыми волнистыми нечёсаными волосами, было бледно, глаза впали, веки красноваты. Девушка смотрела на него с некоторым безразличием. Он приблизился к приоткрытому окну.

– Нехорошо встречать гостя пустым ведром, – заговорил Палашов со смешком в голосе.

– Я вас не знаю. Вы какими судьбами к нам?

Дымок потерял здесь всякий интерес и отправился шарить по кустам. Девушка выпустила из рук ведро, и оно с грохотом упало. Палашов решил выйти из машины. Когда возвысился на целую голову над собеседницей, он представился:

– Евгений Фёдорович Палашов, следователь. Это Спиридоновка?

– Да.

– Слыхали, у вас тут парня убили?

– Мила, – она протянула ему холодную руку, которая при пожатии утопла у него в пальцах. – Вы приехали расследовать убийство Ванечки?

Она произнесла его имя так трепетно и горько, что у Палашова похолодело в позвоночнике.

– Да. Но у меня есть одна проблема. Вы не знаете, где бы я мог пожить тут пару дней?

– Очень знаю. Ради Ванечки поживите у нас.

– Это удобно?

– Если вы действительно хотите прожить здесь пару дней… Вам будет у нас удобно. Мы вдвоём с мамой. Места у нас навалом.

– Ещё один вопросик: куда бы мне пристроить мою железную лошадь?

Он обернулся на «девятку». Девушка задумалась на минутку.

– Гм… Пожалуй, найдётся ей стойло. У нас в саду. Да, загоняйте…

Евгений Фёдорович огляделся по сторонам. Вечерело. Листва деревьев приобрела мягкий цвет, приятный для глаз. Сарайчик по ту сторону дороги уныло подставил бок лучам лениво сползающего солнца. Через выкошенную лужайку за сараюшкой толпились тёмные стволы, сплетённые ветвями. Где-то в них вздыхала невидимая птица. Яблочный дух со стороны садов напоминал о крадущейся осени. Август.

Мила подняла ведро и быстро исчезла за калиткой. Видимо, хотела предупредить мать. Палашов остался один у машины, примешивающей к деревенским ароматам запах выхлопных газов. Кузнечики навязали ему незамысловатую музыку. Патрисия Каас умолкла.

«Хорошо здесь, – решил он, – как-то уютно… И природа…»

II

Кашира. Май 1986 года.

– Женька, помнишь, я тебе рассказывал, как с мамкой познакомился?

– Да, пап, ты тогда поспорил на ящик водки…

– Что сдвину экскаватор голыми руками. Ну, ты молодец, не забыл.

Фёдор Андреевич сидел за рулем «Москвича». За окном проплывал металлопрокатный завод: железобетонный серый забор, серое с большими окнами здание пропускного пункта, снова забор. Впереди виднелся переезд. Семья Палашовых делала обкатку новенького автомобиля. Они три года ждали этого замечательного дня, стояли в очереди, копили деньги. Поддатый отец, когда Женька приходил домой ободранный и прокуренный, грозился: «Вот купим машину, хрен ты у меня сядешь за руль, голодранец. Видишь дулю?» Он хватал парня за кудрявый загривок и тыкал кулачищем в нос. «Оставь мальчишку в покое, – вступалась мать, – будто сам не был таким».

– Ну что, Женёк, хочешь поводить? – Фёдор Андреевич совсем забыл, что у сына распухли сбитые руки.

– Пап, – и он показал отцу распухшие кулаки. Но поводить ему страсть как хотелось, и останавливали его не саднящие руки, а досада на отца, который, не разбираясь, отлупил его за драку в школе. Это в тринадцать-то лет!

Фёдор Андреевич мельком взглянул на сына и вспомнил.

– Ну да. Конечно. Слушай, и чего ты влез заступаться за эту дуру Люську? Яблоко от яблони недалеко падает.

– Нет, отец, она не такая, – злобно проговорил Женька, – не такая, как её мать.

Женя представил маленькую хрупкую Люську, свою одноклассницу. Как побледнело без того белое личико, как растерянно дрогнули светлые кудряшки, как она отступала к стене в коридоре школы, когда в лицо ей кричали мальчишки: «Твоя мать – шлюха! И ты сама такая! Шлюха! Ха-ха! Проститутка!» Они шикали и шипели, разбрызгивали слюной. А началось всё с того, что мальчик-отличник, который сидел с ней за одной партой, подхватив заразу слухов, демонстративно попросил её отсесть. Закончилось уже травлей. После урока девочки, гордо задрав носы, друг за другом выплыли из класса. Мальчишки, дождавшись, когда поникшая Люся выйдет, набросились на неё, подобно цепным псам: лают, а укусить не могут. Женька сначала не придал большого значения заговорщицкому шепоту среди одноклассников и вытолкался из класса вместе со всеми ребятами, следуя за девочкой. Но, услышав обвинения, увидев обозлённые лица и беспомощность Люськи, он метнулся между ней и остальными.

– Замолчите, – закричал он, – вы ничего… ничего не понимаете.

Ребята слегка отпрянули.

– Ха-ха. Палашов, ты что, уже того с ней, что ли? – смеялся Толик.

– Не твоё собачье дело, Семёнов.

– Ты в глаз захотел, Палашов? На, получи.

И Толик махнул Женьке по лицу кулаком. Началась потасовка, в результате Женька ударился головой о стену и больше не понимал происходящего.

Очнулся он уже в школьном медпункте на кушетке. Рядом сидела Люська. Она запричитала:

– Женечка, ну зачем ты полез, ведь они правы. Я… я недостойна. Я…

– Не может быть, Люська, ты не такая, ты не должна быть такой.

Он хотел встать и взять её за руку, но перед глазами всё плыло, и Люська всё удалялась и удалялась, словно она могла оторваться от кушетки и улететь.

– Не улетай, Люська, подожди, я хочу тебе сказать…

– Ладно, ты поступил правильно, – одобрил отец. Но если бы не эта Люська, ты вёл бы сейчас машину. И потом она действительно не ангел.

– Федь, ну перестань. Ему и так досталось. Только посмотри на него. Потом, надо признаться, что нет среди нас ангелов.

Мама. Она всегда смягчает невыносимый нрав отца, весьма сомнительного поборника морали. Вот и сейчас, сидя на заднем сиденье, она не даёт грозе разразиться и обрушиться на Женькину голову. Ведь только мама знает таинство его рождения, она до сих пор помнит его таким, каким он увидел свет. Он был страшненький, с хохолком на голове и большими коровьими глазами, рассказывала она. И больше всего Варвара Сергеевна боялась, что он так и останется некрасивым, его будут дразнить и у него не сложится личная жизнь. Когда в медсестринской больницы она сдерживала крик наслажденья, когда она только зачала его, она поклялась себе и Богу, что будет любить его так, как никого другого, и сделает всё, чтобы уберечь его от взбалмошного мужа. Но со временем она заметила, как Фёдор, от прямого влияния которого Женя защищён ею, проступает в нём изнутри, через гены. Мальчик пошёл в отца. Красивый, худощавый, безудержный до самозабвения. Учился средне, с долей любопытства и старания. Курить начал с одиннадцати лет и, хотя много раз был за это наказан, не бросил. Мать опасалась, что он пристрастится к алкоголю, но он возненавидел пьянство, наглядевшись на пьяного отца. Ещё он не терпел несправедливости по отношению к слабым. Между тем, у него был холодный, гибкий ум.

– Ох уж эти женщины! – Фёдор Андреевич переключил передачу. – Когда я попал в больницу, с грыжей, а потом и простудился, как она мне делала уколы пенициллина! И выпивку помогала достать. Тогда уже я понял, Варя, что непременно женюсь на тебе. Но я что хочу сказать? Что, несмотря на все мои уговоры, и даже угрозы, мамка не отказалась… Ты понимаешь, Женька? …Не отказалась колоть чужие задницы!

– Так, Фёдор, давай не будем начинать.

– Почему это, Варвара Сергеевна? Вы стесняетесь сына? Думаете, он никогда не видел задниц? И сам не стоял голышом при всех в детском саду? Ведь было такое, Женька, было?

– Всё равно я ничего привлекательного не вижу в задницах и не понимаю твою ревность.

– Но ты понимаешь, как твоя мать была молода и привлекательна? Откуда я мог знать, что она там у себя на работе вытворяет?

– Установил бы за ней слежку.

– Молчать. Яйца курицу не учат. Ты что, хочешь сказать, что ты будешь следить за женой? Когда женишься, конечно.

– Нет. Я буду любить её так… так… что ей даже некогда будет оглядеться по сторонам.

– Ну да, щас. Ишь какой деловой! Ты уж и любить научился? Любилка выросла?

Что Женька мог ответить на этот вопрос? Благо мама снова вмешалась в разговор.

– Перестанете, может быть? Что за околесицу вы несёте?

– Всё. Домой. Хватит на сегодня.

Под окнами пятиэтажки они заглушили мотор, вышли, тщательно закрыли машину. Фёдор Андреевич нежно погладил её по капоту.

– Федь! Когда будем обмывать покупку? – крикнула в окно соседка с первого этажа.

– В субботу будем гудеть, тёть Зин. Приходи.

Женька возненавидел эту свою первую машину, когда на ней через три года разбились родители.

III

Август 2001 года.

Дощатые ворота распахнулись. Между ними стояла преобразившаяся Мила: на ней свободно покоился длинный приталенный чёрный сарафан, волосы аккуратно зачесаны назад. Высокий лоб возвышался над притягательными глазами. Девушка была худа, бледна и заплакана. Теперь, когда лицо стало открытым, в глаза бросались красные распухшие губы.

– Ну вот, совсем другое дело, – заметил вслух Палашов. – Долой лохматые кофты! – И спешно добавил: – Простите.

– Покажите ваши документы, – заявила вдруг девушка, подойдя к нему. – А то, знаете ли, сейчас столько всякой швали развелось.

– Вы правы. Пожалуйста.

Вынул из заднего кармана джинсов красную корочку и протянул ей.

Она внимательно изучила документ, не смущаясь пристальным взглядом Евгения Фёдоровича.

– Как? Смахивает на правду?

– Вроде бы. Юрист первого класса…⁵ Следователь… На фотографии вы моложе.

– Мила, можно я вас – на «ты»?

– Как хотите.

– И ещё одно. Не говори пока, пожалуйста, никому, что я – следователь. Скажи… Ну… дядя, что ли… или кузен. Как тебе больше нравится.

– Вы думаете, я много общаюсь с людьми?

Она пожала плечами.

– Ладно, дядя Женя, – усмехнулась она, отдавая ему удостоверение. – Заезжай.

Палашов сел в машину и резво въехал в сад, пока антоновская яблоня не остановила его ветвями, немного сдал назад. Не спеша переложил сигареты с сиденья в карман, достал под наблюдением Милы из багажника кожаный чемоданчик, джемпер и закрыл машину. Повернулся к ней.

– Ну, здравствуй, племянница. Веди дядю в дом и покажи ему его лавку.

Брусчатый дом был просторен и покрыт светло-коричневой краской. На первом этаже он делился на две части: террасу и две небольшие спальные комнаты. В центре дома стояла квадратная по периметру печь, выходившая углами в комнаты, а ненасытным зевом – в террасу. Терраса отличалась большим, в полстены, решётчатым окном. Крылечко из неё вело в сад, лестница – во второй этаж, где расположились ещё две комнаты под самой железной крышей. В доме со вкусом сочетались деревянные стены, обработанные морилкой, крашеные светло-коричневые полы, простые однотонные шторы на тоненьких деревянных карнизах и незамысловатая мебель. Все это успел заметить Палашов, пока Мила знакомила его с домом. Правда, второго этажа он не видел. Она поселила его в одной из нижних комнат, где он оставил чемоданчик.

Затем они вернулись на террасу. Мила посадила его на диван возле боковой стены и предложила чаю. Он внимательно рассмотрел обстановку. Девушка суетилась возле стола у стены прямо напротив дивана, где он сидел. Рядом с этим столом стоял оцинкованный умывальник с раковиной, почти в самом углу, у выхода. Сбоку, через дырочки тюля, можно было наблюдать сад.

Палашов поднялся и подошёл к рукомойнику. Возле рукомойника над столом висело зеркало такого размера, что в нём можно было увидеть голову и плечи. Под зеркалом находилась полка со всякими расчёсками и резинками для волос. Из одной щётки торчали светлые Милины волосы, из другой – тёмно-русые. Взял кусочек душистого мыла и начал намыливать руки, оглядывая предметы, стоящие на раковине. В стаканчике были две зубные щетки: одна новенькая, а другая какая-то замызганная. Рядом – мыльница, губка и средство для мытья посуды, чистящий порошок. Раковина была вычищена.

– А ведь твоей мамы нет дома, – сказал Евгений Фёдорович Миле, мешающей ложечкой чай.

Звон в чашке на секунду прервался. Она заговорила, не глядя на стоящего рядом мужчину:

– Это правда. Она сейчас в Москве. Нас соседи затопили. Обнаружилось, когда мы приезжали на пару дней. Там теперь так противно, в нашей квартире, сыро. И я там не могу находиться. А ремонт-то надо делать. Вот мама и пытается получить страховку и сделать ремонт. Ну, вы знаете, как у нас в стране. Хорошо ещё, у неё сейчас отпуск. Ещё не кончился. Хотя, наверно, отдохнуть больше не придётся. Этот потоп… Да вы садитесь за стол.

Мила указала в середину террасы, где стоял круглый стол под бежевой скатертью, а вокруг – светлые деревянные стулья. Палашов покорно уселся за стол и принял зелёную чашку горячего крепкого чая. Девушка села напротив, спиною к окну.

– Нет, но ты можешь объяснить мне одну вещь? Если ты одна, зачем ты пустила в дом незнакомого взрослого мужика? М?

– Но вы же не мужик, вы – следователь.

– Хм! Интересное утверждение… Ну, что ж. А разве мама не учила тебя не разговаривать с незнакомцами? Ты ведь не знала, что я следователь, когда заговорила со мной.

– Вы мне будете нотации читать? Не забывайте, что здесь деревня!

– Деревня, где убивают пацанов и куда запросто могут попасть любые проходимцы, да ещё и прямо к одинокой девчонке в дом.

Глаза её заблестели слезами, и она еле выдавила:

– А если одна я всё время думаю о нём, и плачу… плачу? Господи, я не понимаю, как можно убить человека? Зачем измываться над ним?

Она вскочила из-за стола и отошла к окну. Теперь он видел только её спину. Сзади фигура в чёрном сарафане в ореоле уличного света казалась особенно изящной. Через минуту она заговорила, сдерживая рыдания:

– Разве вы… хпл… вы… никого не теряли… кого вы любите? Хм…

Ему стало жаль её и жаль, что вообще затеял этот нравоучительный разговор. Он встал, подошёл к ней, положил руки на подрагивающие плечи, показавшиеся ему маленькими и слабыми.

– Ну, тише… тише… Мои мама и папа разбились в автокатастрофе, а я был таким же юным, как Ваня Себров. Мама была чудесной женщиной… Грудь болела, горела так, словно сердце разодрали на куски. И невозможно к этому привыкнуть.

Она освободилась и повернула к нему мокрое опухшее лицо, какое-то по-детски наивное.

– Простите меня, – прошептала она.

– Обещай мне, милое дитя, больше никогда не пускать в дом незнакомца!

– Ничего я вам не обещаю. Да и кто вы такой, чтобы обещать вам? Мужик, неуверенный в своей честности? – Она, вытирая слёзы, поглядела на него с любопытством. – Вы ведь не уверены в своей честности?

– Милое дитя оказалось очень упрямым! Вообще-то, я – следователь, находящийся при исполнении служебных обязанностей. И у меня совершенно нет времени пререкаться. Расскажи, пожалуйста, что ты знаешь об убийстве Вани.

Из груди девушки вырвался вопль рыдания. Она снова отвернулась и стояла спиной, изо всех сил пытаясь успокоиться, чтобы произнести что-нибудь членораздельное. Он терпеливо ждал, на этот раз не вмешиваясь. Наконец, она повернулась к Палашову лицом. Две блестящие дорожки пробороздили бледные щёки. Но она словно забыла о слезах и, не вытирая их, заговорила напряжённым звенящим голосом:

– Я была там. Я всё видела и всё знаю. Просто находка для вас.

Следователь внимательно смотрел на неё, пытаясь понять, как она в таком положении умудряется издеваться над ним. Пришло время нарушить молчание, так как девушка тоже притихла.

– Понятно, – сказал он словно самому себе, – находка, значит.

И отправился в комнату, отведённую ему для ночлега, чтобы взять блокнот и ручку. Вернувшись, он встал напротив Милы и приготовился записывать.

– Твоё полное имя, – сказал он строго.

– Как, дядя Жень, ты забыл? Кирюшина Мила Олеговна.

Он продолжал, не обращая внимания на насмешку.

– Что, не Людмила?

– Нет. Просто Милой родители придумали назвать.

– Сколько полных лет?

– Восемнадцать.

– Большая уже девочка-то!

Слёзы потихоньку подсыхали на щеках большой девочки, стягивая кожу.

– Перечисли, пожалуйста, всех, кто присутствовал или что-либо мог видеть той ночью. Если возможно, с указанием возраста.

– Был Ванечка. Вы о нём, наверное, всё знаете.

– Знаю, но не всё. Продолжай, пожалуйста.

– Ещё Глухов. О нём вы тоже должны быть в курсе.

– Дальше.

– Рысев Алексей… э… Владимирович. Ему девятнадцать.

– Он что делал?

– Бил Ванечку, толкал. Занимался, сами знаете чем, с Дашкой Журавлёвой. И схватил этот проклятый нож, когда за Ваней погнался.

Палашов дописал имя и взглянул на Милу. Девушка не сводила с него пристальных глаз. Она, видимо, ждала вопроса.

– Сколько лет Журавлёвой?

– Семнадцать. Она подначивала парней. Подзадоривала избивать Ванечку. Стерва!

Милу трясло от негодования.

– Кто ещё был?

– Певунов Денис. Отчества не знаю. Он мой ровесник. Здоровый как лось, а навалился на Ваньку. Кулачищем одним мог его прибить.

– Он с кем был в половых сношениях?

– С Ивановой Евгенией Петровной шестнадцати лет.

– Тёзкой, – нахмурился Евгений Фёдорович. – Она чего натворила?

– Ничего не творила. Визжала только то ли от страха, то ли от удовольствия.

– Так. Сколько уже у нас народу? – Следователь принялся считать в блокноте. – Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Ещё трое осталось?

– Да… кажется… Васька Леонов, тоже мой ровесник. Валечка Белова, ей пятнадцать. Они вместе были. Как и Женька, они почти ничего не сделали Ванечке. Но, конечно, они всё видели.

– Между ними были отношения сексуального характера?

– Да. – Мила помолчала немного. – Последняя – Олеся Елохова. Этой бедняжкой сам Глухов занимался. Ей пятнадцать. Я считаю, она сама жертва, хотя всё из-за неё произошло.

Палашов подошёл к Миле, взял за локоть (от его прикосновения её всю передёрнуло) и подвёл к столу.

– Садись, – он положил перед ней блокнот, открытый на чистом листе, – и нарисуй мне схему деревни с домами, где обитают все эти… фигуранты. Поставь на домиках условные обозначения: например, ДэПэ – Денис Певунов.

Мила села, слова не сказав, и начала чертить.

– Хочу навестить этих премилых ребятишек.

– Глухов сказал им всем, в том числе и мне, чтобы мы убирались, уезжали. – Мила прервала работу. – Так что вы их, скорее всего, не застанете.

– Посмотрим. – Он чуть помолчал, а потом спросил: – А ты чего осталась?

Мила пожала плечами и продолжила рисовать.

– Да куда я побегу? Да и с кем? На чём? И от чего? Я ничего плохого не сделала. Не убивала, не била. Я любила его. Только пошла с ними, не знаю зачем. Отпустила, дура, его утром. Вот, что я натворила. Я Ванечку отпустила, ведь я не знала, что они за ним погонятся, да ещё с ножом.

Палашов, наблюдавший за её лицом, увидел, как слёзы опять начали душить её и застить ей глаза, мешая работать.

– Мы поговорим об этом позже, если ты не против. А пока у меня каждая минута на счету. Меня сегодня даже пожарной командой обозвали, когда я в штаны на бегу запрыгивал.

Мила улыбнулась сквозь слёзы, взяла салфетку из салфетницы в середине стола, вытерла глаза и высморкалась. Потом быстро закончила схему и передала следователю.

– Спасибо! Ух, ты! Прямо целая топографическая карта! Ну, я пошёл. Надеюсь, ты и теперь не сбежишь.

Девушка кивнула. Евгений Фёдорович вышел.

IV

Москва. Май 1993 года.

Она была преподавательницей английского языка, располневшей после родов приятной женщиной с тёмно-русыми волосами. Он – новоявленный бизнесмен, невысокий худощавый блондин. Такие вот разные. Ей не нравились его методы, не нравились поздние приходы домой, не нравилось отношение к деньгам и многое другое. Те редкие минуты, что они проводили вместе, проходили в бесконечных ссорах, спорах и обидах. И теперь она ругалась с ним:

– Ну что это… что это такое? Я тебя спрашиваю, Олег. Где ты опять был? Почему не позвонил, не предупредил? Нет, это становится совершенно невыносимым! Сколько можно терпеть?

Послышался его спокойный голос:

– Всё, Галка, всё… Успокойся. Теперь я дома. Ну же…

– Убери! Убери от меня руки! – протестовала она. – Думаешь, так всё можно исправить? Мы тебя совсем не видим! Уходишь рано утром, возвращаешься, когда мы спим. Хотя, какой там, спим!

– Галя, перестань. Я вижу, у нас гости. Если хочешь, давай поговорим. Давай, я только – за. Но поговорим спокойно и тихо. Пойдём в комнату.

Мила нервно теребила косичку, склонившись над тетрадкой по математике. Она сама не заметила, как перестала писать. Дальше она уже не слышала разговора матери с отцом, хотя из соседней комнаты продолжали доноситься их голоса. Она быстро глянула на свою напарницу – та внимательно смотрела на неё, ждала, вероятно, объяснений.

– Извини и не обращай внимания. Такое у нас, к сожалению, случается.

– Ладно. Я никому ни-ни.

И хотя Миле было жалко Надю, ведь с ней никто в классе не дружил, она уже предчувствовала: завтра весь класс будет знать о скандалах между родителями.

«Они скоро разведутся. Этим всё кончится».

Конечно, Мила не стала говорить этого вслух. Надя и так узнала много лишнего. По тому, как механически дописывала Надя пример, думая не о том, что пишет, Мила окончательно уверилась: завтра же девчонка пустит сплетню. Глянув на кудрявые пряди, выбивающиеся у Нади из хвостика, Мила громко захлопнула учебник. Напуганная девочка удивлённо посмотрела на нее.

– Уже поздно. Ну да завтра доделаем! Хорошо? Давай я тебя провожу.

Надя собрала принадлежности, и они вышли из комнаты.

– Классный всё-таки у тебя медвежонок! – сказала девочка, бросив прощальный взгляд в комнату. – Ай лав ю. Ай лав ю.

Надя попыталась передразнить серого медвежонка с сердечком на животе, на которое если нажать, он пропищит: «I love you». Отец подарил его Миле на день рождения вместо живого щенка, которого она так хотела, и поэтому девочка не любила эту игрушку.

«Подарил хотя бы хомячка, а то этого… Да оно и к лучшему. Когда вырасту, куплю себе сама. Такого, какого захочу. Самого красивого, самого доброго. Или самого несчастного? Бездомного, может быть, подберу? Ох! К лучшему, правда».

– Хочешь, возьми его!

– Можно? Родители не заругают? – Голос Нади сделался натужно-пузырящимся от рвущейся в него радости.

– Тебе он – в радость, а мне только – в тягость. А ведь даже плюшевый мишка заслуживает любви. А родители… Они и не заметят. А если заметят, то… девочка у них добрая, щедрая и всякое такое.

Надя прытко воротилась в комнату и вышла, счастливо прижимая к себе медвежонка.

– Спасибо, – задохнулась она от восторга. – Как же мне повезло! – Надя даже взвизгнула на последнем слове.

Хоть кто-то обрёл друг друга в этот тоскливый вечер.

Было слышно, как спор продолжался в комнате у родителей. Девочки оделись и тихонько вышли из квартиры. Надя неожиданно дёрнула Милу за косичку.

– Глупая, перестань. Так ведь тебя никто никогда любить не будет!

– Ну и пусть! Я им ещё всем покажу!

– Да ну тебя! Пойдём. Провожу до перекрёстка.

Они ловко застучали маленькими каблучками сандалий вниз по лестнице, осилили целых четырнадцать пролётов, а потом вприпрыжку пошагали по узкой и пустынной в этот час улице Благу́ше мимо белого длинного дома, старой котельной и вышли на улицу Ибрагимова к старому разрушенному Храму святого великомученика Дмитрия Солунского на Благуше. Быстро темнело, и девочки торопились расстаться у оживлённой дороги.

У перекрёстка с Измайловским шоссе Мила сказала:

– До завтра. Отсюда сама дойдёшь. Только осторожней.

Наде оставалось перейти дорогу и пройти пару домов. Они попрощались. Мила проводила девочку взглядом, и повернула назад.

Предчувствия Милы оправдались: Надя растрепала кому-то из девчонок про ссору между родителями. Очевидных последствий не было, но всё же неприятная мысль, что ты для всех, как на ладони, постоянно присутствовала. Вдруг кто-нибудь возьмёт, да и скажет: «А вот твои родители…» «До чего неприятно! Бр-р-р!»

Вскоре Надя перешла в другую школу, и волей судеб они больше не встречались. Мила склонна была надеяться, что эта непутёвая девчонка будет вести себя там иначе и у неё появятся, в конце концов, друзья.

Родители же развелись через полгода. Отец переехал от них на другую квартиру. Порой он появлялся дома с подарками. Хотя ей было жаль, что папа живёт не с ними, она не чувствовала себя ущемлённой или ущербной. Но дом уже не был прежним, и жизнь стала другой. Её больше не обволакивали волны мучительной, но трепетной и сладостной любви между родителями. Солнце той любви закатилось для неё, лишь изредка посылая ей бледные холодные лучи. Мила замечала, что мама и папа продолжают близкие отношения, но без обязательств с чьей-либо стороны.

Случается, успешные блондины всю жизнь любят взбалмошных полноватых преподавательниц английского языка. Случается, что в жизни всё идёт наперекосяк.

А что касается медвежонка, мама однажды спросила о нём и услышала любопытный ответ дочери:

– Он решил попытать счастье на другой стороне улицы.

V

Август 2001 года.

Выйдя из дому, Палашов остановился, закурил и ещё раз внимательно поглядел на схему, набросанную ему Милой. Деревня стояла прямым углом с неполной параллелью по длинной стороне. Огороды уходили к лесу, слободы прилегали к лужайке, бывшему выгону, дальше – кладбище, затем – дома друг против друга. Милин дом был на короткой слободе. Через три дома отсюда находился дом Олеси Елоховой. От него через дорогу, уводящую в лес за огороды, стоял дом Тимофея Глухова, образуя тот самый угол, в котором встречались слободы. На одной с Глуховым слободе жили через пару домов Женя Иванова, Денис Певунов, Валя Белова. Их дома стояли кучно. После кладбища шли постройки и по противоположной стороне. Там и обитал Василий Леонов, а ещё через два дома – Дарья Журавлёва. Напротив угодий Журавлёвых стоял дом Рысева. Всё было просто, понятно и близко.

Докурив «верблюдину», следователь затушил окурок ногой о землю. Глаза невзначай метнулись к окну одной из нижних комнат, недалеко от которого он стоял. Сквозь мелкий узор тюля, не мигая и не отрываясь, смотрели на него два кошачьих глаза Милы. Оказывается, всё это время девушка наблюдала за ним из окна. Он неприлично долго смотрел ей в глаза, но она и не думала их отводить. Тогда его пронзило внезапное волнение, оно душило и не отпускало, но доставляло молодому мужчине какую-то мучительную усладу. «Чёрт!» – подумал он, развернулся спиной и пошёл по намеченному маршруту. Тут он почувствовал, как грудь наполняется и переполняется каким-то нежным распирающим чувством, как чувство это поднимается выше и чуть ли не выливается через гортань. Пожалуй, если бы ему пришлось сейчас говорить, он скорее бы запел. Но надо было работать. И Палашов старательно вытолкал из сердца мешающее ему неопределённое чувство. Уверенной походкой он направлялся вниз по слободе с чувством вверенного ему долга. До Елоховых было рукой подать, и никто ему не встретился, кроме мелких пищащих пичуг. Облака время от времени затеняли мир вокруг.

Дом Олеси Елоховой – дачный вариант из бруса – спал мёртвым сном, не проявляя ни малейших признаков жизни. По наручным часам следователя было около полседьмого вечера. Соседний дом, дом Глуховых, напротив, жил со всей полнотой. Его толстые старые бревенчатые стены дышали теплом, бесчувственные к человеческой беде. Палашов решил оставить его обитателей напоследок. Из этого дома некому и незачем бежать.

Дальше дремали три дома с полузанавешенными окнами. Два заперты навесными замками, третий – встроенным. Следователь постоял с минуту напротив на тропинке – жилища, несомненно, пустовали, – тщательно постучал в последний для порядка. Когда он спускался с крылечка дома Вали Беловой, из-за двери соседнего крохотного домишки выглянуло круглое с заплывшими глазками лицо бабы. Высоким скрипучим голосом она прокричала:

– Так уехали они! С самого ранёхонького утра!

– А! – отозвался Евгений Фёдорович и, полный решимости пока скрыть, кто он такой, поспешил удалиться: – Спасибочки!

Обычно слухи ползут по деревне со скоростью огонька по подожжённому фитилю, а следователю никак не хотелось, чтобы в Спиридоновке шипело сейчас. Попозже… Хватит с деревни и утренних событий.

Навстречу просеменил пресловутый Дымок. Он едва повернул к нему серую морду и направился в сторону домишки, откуда высовывалась опухшая баба. Следом за домишкой стоял дом Вани Себрова. Палашов временно обошёл его вниманием и продолжал обход. Стучался он в дом Василия Леонова – никто не открыл. Правда, на секунду ему показалось, будто в окне шевельнулась занавеска. «Всё равно никуда вы от меня не денетесь, голубчики, – ухмыльнулся про себя следователь. – До чего наивный народ!» Палашов повернулся спиной к серому кирпичному дому и сделал вид, что уходит как ни в чём не бывало. Через полминуты он резко обернулся и отчётливо на этот раз увидел, что голубая занавеска качается. «Храбрецы какие! Ну-ну». Евгений Фёдорович медленно развернулся и отправился восвояси. В соседнем дворе кто-то отчаянно бил молотком. Дом Дарьи Журавлёвой был нежно-розового цвета, в палисаднике теснились разноцветные астры. «И отсюда все смылись!» – мысленно предвосхищал тщетные попытки кого-нибудь обнаружить следователь. Что ж, все разбежались, как крысы с тонущего корабля! Зачем Глухову покрывать весь этот молодняк? Они ведь почти ничего не сделали в отличие от него. Видимо, он что-то пытается скрыть, что-то, чего знают ребята.

Да, в доме Дарьи Журавлёвой, действительно, никого не оказалось. Также, как и в доме Алексея Рысева. Кажется, он опоздал. Девчонка права: все, кто хотел, успели уехать. Придётся теперь вызывать их на допрос, Дымова высылать в командировку по месту их жительства. Главное – чтобы он ребятню не перепугал. Они ведь всё-таки не преступники, а так, дурачки малолетние. Посмотрим, как дела будут обстоять.

«Зайду к потерпевшей», – решил Палашов и пустился в обратный путь.

Недолгое пристанище Вани было небольшим из красного кирпича домиком под старым серым шифером. С улицы его огораживал старый облезлый штакетник. Домик стоял напротив погоста, но старенький сараюшка, тропинка и дорога перед высоченными кладбищенскими липами отделяли его от тихого пристанища мертвецов. «Раньше я жил напротив кладбища, а теперь буду жить напротив своего дома⁶, – перефразировал в мыслях анекдот Палашов. – Ни жизнь, ни смерть не щадят нас!»

Перед домом не росли цветы. Только в дальнем левом углу виднелся один забытый необрезанный куст пеона. Остальное пространство занимали маленькие ягодные кустики, пара берёз и куцый куст сирени. Возле терраски стояла небольшая скамейка без спинки, сооружённая из двух чурбаков и доски. Притом чурбаки были очень толстые и не торчали из земли, а лежали на боку и встречали круглыми спилами входящего в калитку. Это единственное новшество, замеченное следователем здесь. Остальное всё производило впечатление не тронутого современностью жилья древней старухи. За углом к двери терраски вели четыре ступеньки. Вообще, домик стоял высоко на каменном фундаменте и смотрелся живописно.

Палашов поднялся по стареньким, но крепким ступеням и постучал. Дверь сама тихонечко отворилась, приглашая гостя зайти. Он не стал теряться и уверенно вошёл. На терраске, с уличной стороны сплошь состоящей из оконной решётки, занавешенной тюлем, стоял стол, на нём шесть вёдер с водой. У окна напротив входа – диванчик под выцветшим покрывалом. Справа старый коричневый шкаф занял место почти до двери в дом. На терраске не было ни души. Одна только тень накрыла собой все предметы. Коричневая дверь пока скрывала от глаз гостя убранство дома. Палашов потянул её, и она медленно, шурша старинной утеплительной дерматиновой, а, может быть, даже кожаной обивкой, поползла на него.

Первое, что он заметил, были почему-то механические часы с кукушкой. Они висели над столом. Слева, сразу возле входа пристроился рукомойник, а над ним, очевидно, зеркало пряталось за чёрной пеленой. Прямо после рукомойника, кухонных столов, газовой плиты притаился чулан за занавесками. Сразу от него растянулась большущая русская печь, занявшая добрую четверть комнаты. Справа от входа на полу стояло блюдечко с молоком, а рядом – ещё одно пустое блюдце. Под часами у правой стены расположился стол под клеёнчатой скатертью. За ним-то и сидела неподвижно женщина, покрытая чёрным платком, в чёрном платье и сером переднике. Она устроилась на стуле между столом и проходом во вторую комнату спиной к стене. Лицо её было безразлично и бледно.

– Здравствуйте, хозяйка! – вывел её из оцепенения Палашов. Его голос как будто прогремел в этой молчаливой, наполненной громким тиканьем часов и вселенским горем комнате.

Женщина кивнула и указала рукой на стул, находившийся через угол стола от неё и спинкой к входу. Ни одна черта лица не шевельнулась ни в улыбке, ни в горести. Хозяйка была холодна, как сама смерть. Смерть прилипла к лицу несчастной своей гримасой. Палашов подошёл и сел рядом. Он не боялся смерти – уже очень хорошо был знаком с ней.

– Вы сможете поговорить со мной?

– Да, – ответила она совершенно безжизненно.

– Представлюсь. Следователь Евгений Фёдорович Палашов. Я хотел бы спросить, Марья Антоновна, что вы знаете о происшедшем?

С минуту женщина молчала, но на лице начали появляться более близкие к жизни выражения. Потом с обидой в голосе она произнесла:

– Не знаю я, на кой Ванька попал в этот сарай с моим лучшим кухонным ножом. Сам Глухов не знает этого. Он его бил для того, чтобы это выяснить, но ничего не добился. Только добил… Я Ванюшке всю жизнь талдыкала, чтобы не связывался он с Тимофеем, чтобы держался от него подальше. Да он вроде бы и слушался меня до вчерашнего вечера.

– Выходит, вы не знаете, что могло привести его в этот злополучный сарай?

– Последнее время он не делился со мной. Он как-то замкнулся в себе. Мы говорили с ним только о всяких пустяках и безделицах.

– А чем он занимался?

– Днём он уходил на заработки. Ходил по домам, нашим и в других деревнях неподалёку, узнавал, не надо ли кому чем помочь. Летом работы много: покосить, мусор убрать, сжечь, по строительству чего, даже урожай помочь собрать. Народ платит, кто чем может. Он хотел отправиться в Питер учиться. Вот и пытался скопить деньжат на дорогу. Ну и мне маленько оставить на жизнь.

– А почему в Питер? А не в Москву, скажем? Поближе всё-таки.

– Он хотел в Морскую академию Макарова поступить. Его друг Пашка Круглов… Сосед наш снизу. Он на лето с родителями приезжает. Чуть постарше. Так вот, он уже уехал туда, в Петербург. Моему теперь письма пишет, ждёт, зовёт к себе.

Она как будто опомнилась:

– А чего звать-то теперь?

Палашов помолчал, потом спросил:

– А с местной молодёжью он общался?

– Да нет практически. Они его недолюбливают. Он для них что-то вроде белой вороны или голубого щенка. А ему с ними и не интересно общаться. Пашка, тот иногда ходил к ним, а мой в это время дома оставался книги читать. Или один гулял, в пруду купался. Он ещё, редко, правда, это бывало, к Миле заходил. Она тоже – белая ворона для них. Они, вроде, гуляли, беседы беседовали. Она хорошая девчонка, говорит, умница, талант. А где ещё пропадал, когда делами не занимался, я и не знаю.

Марья Антоновна вздохнула и замолчала, задумалась. Палашов не прерывал её мысль, терпеливо ждал. И она скоро заговорила сама:

– Последнее время он какой-то грустный приходил, разбитый. Ляжет, отвернётся к стене и лежит. Часок-другой полежит, потом встанет. «Ма, давай чаю попьём!» Вроде улыбнётся, а глаза грустные. Они ведь не обманут, глаза-то. А спрашивать стану: «Да в порядке всё. Устал просто».

– Как он учился?

– Нормально. Сам учился. Я не лезла. Он книги читал. Оттуда и знания. Телевизор старенький есть у нас. В детстве он смотрел мультфильмы. Сейчас только если новости глянет, да и выключит. Редко-редко какой-нибудь фильм. Он на велосипеде ездил в Аксиньино. Оттуда автобус забирал школьников и вёз в Дьяконово учиться. Надежда моя, помощник…

Палашов заметил слёзы в глазах обкраденной матери. Разве утешишь её сейчас? Он потерял мать, она – сына. Хуже нет для матери – потерять ребёнка. Мать теряют все рано или поздно.

– Как Ваня относился к животным?

– На равных. Любил их. Он не был жестоким или злым ни с животными, ни с людьми. С животными даже больше общался, так как был достаточно нелюдим. У нас всегда жили кошки. Они сейчас куда-то разбежались. Наверное, из-за смерти. Никогда бы он не зарезал эту проклятую корову. Из-под неё вся деревня молоко пила. И он тоже. Как мамка моя померла, я корову нашу продала. Очень кормить тяжело. Я же одна. Да Ванька маленький. Раньше коров много было, подкармливали нас всей деревней. Ванюшка сходит, поможет пастуху, да придёт с крыночкой молока. Он без отца вырос. Когда было ему лет пять, отец его уехал с другой бабой в город от нас. И поминай как звали! Жизнь ему деревенская надоела, нашёл себе кралю городскую да уехал к ней. «А ты как-нибудь сына вырастишь на вольных хлебах». Не писал, не приезжал. Сын меня спрашивает, где папка, а я говорю: «Бросил нас, сыночек. Ушёл. Не нужны мы ему». Ванька как разревётся! Еле успокоила. Потом поплакал-поплакал и перестал о нём вообще говорить. Видно, обиду затаил. Всегда он так. Обидится и молчок. У вас нет детей-то?

– Нет.

– А… Значит, вы ещё не сталкивались со всякими чудесами семейной жизни. А чего так?

– Мамку для них ещё не нашёл.

Марья Антоновна на секунду улыбнулась.

– Правильно. Лучше не иметь их совсем, чем бросить. И не дай Бог вам жить с нелюбимой женщиной!

– Вот вы говорите – Иван любил животных. Тем не менее, Глухов утверждает, что застал его с ножом у коровьего горла. Как такое могло получиться?

– Вероятно, это от отчаяния. Может быть, Глухов насолил ему чем-то?

– А корова, значит, виновата? Он и неприкосновенность чужого жилища нарушил. Он там оказался без ведома владельцев, получается.

Марья Антоновна пожала плечами.

– Как Иван относился к женщинам?

– Ой, не знаю. Разве от него добьёшься? Думаю, не было у него никого. Мальчиком он был ещё. Хотя глаз-то горел. Не через женщину ли вся его грусть и была? С чего бы ему грустить ещё?

– Он не мальчик больше. Он умер мужчиной, если так можно выразиться.

Мать пристально посмотрела на следователя вопросительным взглядом.

– Да. – Он ответил твёрдо. – Да.

Она опустила глаза и смущённо покраснела. В сущности, она была ещё молодая и привлекательная женщина. Сейчас, когда краска жизни заливала её лицо, Евгений Фёдорович мог заметить и осознать это.

– Вы не видели у него когда-нибудь чужих вещей?

– Нет. Он честный малый. Пашкины брал, но всегда с разрешения и с возвратом. Например, на мотоцикле его катался, иногда один, без Пашки. Я думаю, он и драться-то не умел. Не мог вот Глухову дать отпор.

– Какой отпор? Их там было девять человек. В мореходке его, конечно, научили бы. Но и то неизвестно, смог бы он защититься. Потом, может быть, он себя чувствовал виноватым?

– Как девять человек? Тимофей ничего об этом не сказал.

– Не хотел, видимо, их впутывать. Только вот вопрос – почему? Что-то он, видно, скрыть пытается. Их если и накажут, то не сильно. Чего их покрывать?

– Вот гад! Что он скрывает?

Марья Антоновна побледнела вновь.

– Будем разбираться. Про Глухова мне расскажите, пожалуйста.

– Тимка… Он лет на шесть меня моложе. Дерзкий мужик. И выпить охотник. По молодости он уезжал в какой-то город. Нашёл там женщину, женился. Но то ли её ударил по пьяни, то ли изменил ей. Она его выгнала. Он и вернулся сюда, к родителям. Я его всегда опасалась. Ваньке говорила, чтобы не связывался с ним, держался бы подальше. Но Тимка, зараза, всю здешнюю молодежь как приворожил. Они малолетки, вдвое его моложе, а он среди них авторитет. Грубый, твёрдый, опытный. Самоутверждается он так, что ли? Есть в нём что-то магнетическое. И для парней, и для девок. А сегодня пришёл ко мне… – Марья Антоновна сглотнула слёзы. – «Машка, – говорит, – прости меня, Машенька». Смотрит на меня больными глазами, чёрными такими глазами. Я как их увидела, так сердце и ухнуло. Он молчит. Я на него набросилась: «Что ты натворил, что наделал? Говори!» А сама и боюсь, слышать не хочу, что он скажет. «Там Ванька твой…» – мямлит. «Где? Что с ним?» Хотела бежать, а он меня прижал к себе и не пускает. «Не ходи туда, Маша! Умоляю, не ходи!» А я говорю: «Что же ты наделал, ирод ты проклятый?» И тут я всё поняла. Вскрикнула, кажется. «Ты же не его убил, ты меня убил! Мне же всю жизнь теперь живым трупом быть!» А потом Тимофея по щекам лупить начала. А что там произошло, узнала только от следователя. Потом, когда я обессилела и остыла, он меня утешал, но пойти к сыну так и не дал. Запер в доме. Тут Захар Платоныч подоспел, начал его бить. Я из окна смотрела. Страх Божий! Думала – убьёт! Но не убил. Только уволок его с моих глаз долой. Меня потом сотрудники милиции выпустили.

Марья Антоновна молчала. Палашов дал ей опомниться, а потом спросил:

– А Мила Кирюшина что? Что вы про неё знаете?

– Опять цифра шесть. Шесть лет назад поставили дом новый на месте старого на том участке. Там сад хороший. Весной поставили, а летом Галя с Милой приехали и начали его обживать. Галя английский язык преподаёт. А Милочка… она тоже молодец. Учится в институте. Хорошая умная девочка. Кажется, одинокая. Ухажёров у неё нет. Она местной молодёжи дичится. Всё дома чем-то занята очень. Когда они приехали, она девчонкой совсем была. Такой тоненькой тростиночкой зеленоглазой, козочкой такой резвой. С возрастом она похорошела, стала вдумчивее. Мне кажется, Ваня был ей симпатичен. По крайней мере, я видела их несколько раз вместе.

Палашов с изумлением замечал, что ему почему-то дорого каждое слово об этой девушке, словно какая-то любопытная жажда до этих слов обуяла его. Он бы слушал и слушал, но женщина замолчала. Сердце его опять наполнялось каким-то тёплым чувством. Он решил открыть Марье Антоновне роль Милы в этом преступлении, как он её сам сейчас понимал:

– Она мне призналась… Просто я уже с ней разговаривал немного сегодня. Так вот. Она мне призналась, что любит вашего сына. И ещё она была среди тех девятерых в эту ночь. Она утверждает, что знает всё, что там произошло.

Марья Антоновна побледнела ещё, хотя казалось, больше уже невозможно. Она заговорила, как будто уговаривая саму себя:

– Нет. Но не могла же она его обидеть. Они же в хороших отношениях. Возможно, Ваня ей всё и рассказал.

– Ещё она винит себя в смерти Вани. Она тайно отпустила его из плена, но кто-то заметил, сказал Тимофею, и началась погоня. Она утверждает: если бы не отпустила самовольно Ваню, то Глухов в погоне за ним не нанёс бы ему смертельный удар в спину. Я думаю: откуда ей было знать, что так всё произойдёт? Намерения у неё были самые лучшие.

– Как я на это надеюсь! – вздохнула Марья Антоновна.

– Мы с вами поступим вот как. Я запротоколирую нашу с вами беседу, а потом, скорее всего уже завтра, зайду к вам. Вы с протоколом ознакомитесь и, если вы со всем написанным согласитесь, подпишите его. Мне бы хотелось понять, откуда ноги растут. Я имею в виду, что Иван делал у Глухова в сарае с ножом в руках? Позволите мне заглянуть в соседнюю комнату?

– Да. Конечно.

Палашов поднялся и удалился через открытый дверной проём. Спустя некоторое время из дальней комнаты донёсся его приглушённый голос:

– Марья Антоновна, вы что-то говорили о переписке между Павлом Кругловым и вашим сыном. Если будет такая необходимость, мне придётся с ней ознакомиться.

Женщина ответила не сразу:

– Это ваше право. Вы же должны во всём разобраться.

– Спасибо за доверие.

Через минуту следователь вышел из комнаты. Его поразила в ней только бедность обстановки. Старая лежанка, старые кровати, старые два шкафа. Старое, старое, старое… Как будто жизнь в ней остановилась. Только в серванте – несколько относительно новых фотографий и на книжной полке – не очень ветхих и пыльных книг. Марья Антоновна была хороша собой в молодости, как и её мать. Отца почему-то не было на фотографиях.

– У Вани есть дневник?

– Я не знаю. Иногда он писал что-то в тетрадях. Но, возможно, это были уроки.

– Посмотрите, пожалуйста. Если он есть, он мог бы многое прояснить.

– Хорошо. Я поищу. Можно мне задать вам вопрос?

– Задавайте!

– Когда вы вернёте мне тело сына для погребения?

– Думаю, через несколько дней. Возьмите мою визитку, – он протянул карточку, – позвоните мне дня через три. К тому времени наверняка буду точно знать. Перед уходом я быстренько осмотрю участок. Проводите?

Женщина кивнула и пошла вперёд, показывая дорогу. Они вышли в терраску. Рядом была вторая дверь, за которой тянулся подсобный коридорчик, ведущий на примыкавший к задней стене дома скотный двор. В коридоре им на пути попалась полосатая кошка, видневшаяся в тусклом освещении лампы. На полках стояли банки, ящик с куриными яйцами, лежали инструменты. В уголке над ведром висела кульком марля с творогом. Около этого ведра и тёрлась кошка. На скотном дворе стояла в стойле коза.

– У вас коза есть? – удивился Евгений Фёдорович.

– Да. Коза, куры и кошки. Козу для себя только держу. От одной молока мало.

Они прошли скотный двор насквозь и вышли через распахнутую дверь в сад. На улице уже начало смеркаться. Овощник остался у них справа позади. Перед ними лежало картофельное поле, которое можно было обойти с двух сторон по тропинкам. С левой стороны забор соседей прятался за кустами малины, а тропинка стелилась мимо них, дальше – мимо вишнёвых с одной стороны и яблоневых деревьев с другой стороны. Участок разлёгся по наклонной к лесу, поэтому где-то внизу тропа пропадала из виду. С правой стороны её сестрица подходила к небольшому щитовому домику, по пути заглядывая к «скворечнику», в котором справляли нужду.

– Что там за строение? – поинтересовался следователь.

– Там летний домик. В нём есть душ и комнатка с кроватью, на которой в тёплое время года спал Ваня.

– Дом очень старый?

– Ему, наверное, лет десять. Нет. Двенадцать лет. Его мой бывший муж поставил ещё до того, как смылся от нас.

– Пойдёмте взглянем.

Они направились правой тропинкой. Небольшой козырёк прикрывал от дождя единственную ступеньку. Дом был не такой маленький, каким казался издалека. Марья Антоновна достала из кармана передника ключ и отперла дверь. Небольшая площадка предваряла сбоку душ, а прямо комнату. Пол был из узкой доски. В комнате имелось небольшое квадратное окно с пёстрыми шторами, под ним – аккуратно заправленная пёстрым покрывалом кровать, рядом с кроватью – тумбочка, в ней – тетради, ручки, нож, перо ворона, пара сухих цветов, туалетная вода, дезодорант, несколько учебников, пара книг по истории и навигации, политическая карта мира и карта звёздного неба. «Увы, бедняге никогда теперь не стать моряком!» – с грустью подумал Палашов и заметил в восточном углу высоко под потолком маленькую полку с иконами Божьей Матери, Иисуса Христа и Николая Угодника.

– Откуда у него эти книги, карты?

– Паша привёз из Москвы. Ваня попросил, он и привёз.

– Куда ведёт вторая тропинка?

– В лес. Там у нас родник. Мы там питьевую воду берём.

– Дорога в лес мимо участка Глуховых встречается где-нибудь с этой тропинкой?

– От той дороги тоже тропинка к роднику есть.

– Ясно. Ваня ночевал здесь всё лето?

– Да. И днём здесь читал, писал.

Палашов аккуратно приподнял подушку и увидел тёмно-синюю записную книжку.

– Похоже, это и есть его дневник. Возможно, мне придётся его изъять. Прочтите-ка вы его сама. Вдруг вы узнаете что-то очень важное о сыне. И скажете об этом мне, если это меня касается.

– Хорошо.

В душе был белый поддон со стоком, над ним располагалась угловая полка с дешёвым мылом, шампунями и мочалками. На стене благоухал берёзовый веник на длинном гвозде. Шторка защищала стены и пол от брызг во время купания. Вода нагревалась тэном, её приходилось таскать вручную. За перегородкой была скамеечка и вешалка для полотенец и одежды. Тазик для стирки выглядывал из-под скамейки. Два больших полотенца и одно маленькое висели на бельевой верёвке, на улице. Верёвка была натянута между двумя столбами.

– С вашего позволения, я удаляюсь до завтра, – сказал Евгений Фёдорович, когда они с Марьей Антоновной вышли на улицу. – Держитесь.

Ей ничего другого и не оставалось. Он тронул под локоть бедную, уставшую страдать женщину. Она была совсем невысокой, и следователь мог запросто спрятать её к себе под мышку. Но она была холодной и гордой. Беда как будто укрепила её, а не сломила. Она кивнула, глядя ему в лицо карими глазами, отпуская его. Он ещё на секунду задержался, затем развернулся и быстро пошёл в сторону дома. Больше он не стал заходить внутрь, а, обойдя дом кругом, вышел через открытый для жителей деревни проход к роднику. На улице он заметил, что круглолицая соседка наблюдает за ним через штору со своего крылечка, но не подал виду.

На часах было уже без пятнадцати девять. Становилось всё темнее и холоднее. Палашов спешил обратно к Миле. Притом он обнаружил кратчайший путь. За сараем, возле лип, дорога по диагонали через луг уходила прямо в сторону дома девушки. По ней он добрался бы за пару минут, но он ещё раз обошёл все дома. Жизни по-прежнему не было ни в одном из них, кроме дома Глухова. К Глуховым Евгений Фёдорович решил зайти завтра. Ему надо было разобраться сначала с Милой. И предстоящий разговор с Милой почему-то его волновал.

VI

Спиридоновка. Июнь 1995 года.

– Ванюшка, сынок, пойдём скорее. Мне кажется, там уже вся деревня собралась. Сейчас весь хлеб раскупят, нам с тобой не достанется.

Это раз в неделю приезжал к ним грузовик с хлебом, потому что жители постоянные в деревне были, а магазина не было. Ванюшка никак не мог оторваться от мультфильма. Он не был избалован: телевизор показывал всего две программы – первую да вторую. Мультик или сказка – для этого ребёнка настоящий праздник и большая редкость, доступная только потому, что сосед Валерка антенну установил. Мать это прекрасно понимала и терпеливо ждала сына. Но время бежало, а он всё никак не выходил из комнаты.

– Мамуль, здесь же рядом совсем! Ты иди, пока в очередь вставай, а я подтянусь к тебе! Мульт уже заканчивается!

– Хорошо!

Марья Антоновна посмотрелась в зеркало, поправила незамысловатую прическу, пригладила воротничок платья.

Стоял конец июня. Погода была отличной, солнечной, тёплой, но пока ещё не утомляла зноем и навязчивыми насекомыми. Машина, привозившая хлеб, останавливалась на дороге за сараями напротив дома Кругловых. Прежние хозяева – старики – умерли, а молодёжь продала отчий дом, не желая таскаться из Москвы в такую даль. Они давно уже переехали в Москву работать и жить. Шли времена, когда жизнь в российских деревнях постепенно вымирала, особенно в областях центрального региона. От Москвы до Спиридоновки далековато, а потому дома не отпугивали ценой покупателей. Правда, желающих было совсем немного, но вот Кругловы как раз и нашлись. Они вывозили на лето бабушку с двенадцатилетним мальчонкой подышать свежим воздухом, «покушать витаминчиков», набраться сил. С ним Ванюшка и подружился.

Марья Антоновна взяла сумку, деньги и со словами «я пошла, догоняй!» отправилась на улицу.

Когда она подошла, полдеревни уже отоварилось и народ потихонечку расползался по домам. Кое-кто всё ещё стоял в сторонке и точил лясы. Но хвост очереди, спускавшийся вниз улицы, которая постепенно убегала под большущий крутой бугор, был ещё порядочным. Фургон зиял деревянными стеллажами, как открытая пасть зубами. Только выходило – это была пасть, не в которую кладут, а из которой вынимают. И хлеба в ней оставалось негусто. Кругловых видно не было. Они, вероятно, уже дома пробовали вкусный свежий хлебушек.

– Здравствуйте! – поздоровалась со всеми Марья Антоновна и пристроилась в конце очереди.

Перед ней стояла женщина с самого низа деревни.

– Ну, ты чего, Марья, живёшь рядом, а пришла самая последняя? Гляди, и хлеба тебе не достанется!

– Да это всё Ванька со своими мультфильмами! Его ждала-ждала, да так и не дождалась.

– Ну-ну.

Марья Антоновна стала рассматривать очередь. Примерно в середине стоял Тимофей и разговаривал с соседом Игорем Елоховым, который проводил отпуск в Спиридоновке. Они были почти одного возраста. Глаза Марьи Антоновны обожглись о колючий взгляд Тимофея Глухова и тут же в целях самосохранения уткнулись в землю. Ладони её вспотели. «Что ты на меня пялишься?» – подумала она.

Женщина взглянула в сторону дома и тут увидела самого любимого мужчину в своей жизни – Ванечку. Он приближался к ней непринуждённой походкой. Хорошенький десятилетний мальчик со слегка крупноватыми губами, чистый и невинный, как горный хрусталь. Распахнутые каре-серые глаза с улыбкой смотрели на неё, мать. Во всех его чертах сквозила любовь к ней. Он был спокоен и доволен. Его небогатая одежда – синяя маечка без рисунка и коричневые просторные шортики – совсем не портила его облик. Волосы его для тогдашней моды и для лета были длинноваты.

– Мамуль, да ты не переживай! – сказал он ей, когда подошёл. – Если нам хлеба не хватит, я в село сгоняю на велосипеде.

Она его приобняла:

– Ну, конечно, сынуля. Я не переживаю. Блинов напеку, если что. Мука-то есть, молоко, яйца тоже.

В очереди вдруг пробежал ропот возмущения.

– Вот гад! – проворчала Лидка, женщина с самого низа деревни. – Тут баба с мальчонкой в конце очереди, а он столько хлеба набирает! Свиней, что ли, кормить им собрался?

Марья Антоновна посмотрела, что творится у машины. Действительно, Тимофей невозмутимо набирал хлеб в две разные сумки, не обращая внимания на беспокойство в очереди. Он взял пять буханок чёрного и семь батонов белого хлеба. Расплатился.

Тогда Марья Антоновна нагнулась к сыну и зашептала ему в ухо:

– Ванечка, пообещай мне, никогда не связываться с этим человеком.

– Хорошо, мамуля, не буду, – не задумываясь, ответил мальчик, обожающий мать и всецело ей доверяющий.

О Тимофее Глухове ходили противоречивые слухи по деревне, и Ваня давно привык к мысли, что это сомнительный человек.

– Ты что, Тимофей, один хлеб собрался есть? – кричал народ. – Вас всего трое, куда вам столько?

Он молчал, словно люди – просто назойливые мухи. Прошёл вдоль очереди, выслушивая, что о нём говорят, и остановился прямо перед Марьей Антоновной и её сыном.

– На, Марья, – протянул он ей одну из сумок. – Это тебе и твоему мальцу.

Вот так номер! Вся очередь мгновенно стихла. Марья Антоновна медленно подняла на него глаза. Его голубой взгляд был не терпящим возражений.

– Чего смотришь? Бери, говорю!

Она вздрогнула. Взглянула на его протянутую руку. Рука была большая, широкая, мозолистая. Рука трудяги.

Потом она глянула на сына. Ванька стоял, разинув рот, и гонял глаза то на одного, то на другую. И снова обратилась к Тимофею.

– Бери же! Кому говорю!

– Да возьми ты, Марья. Всё правильно! Бери! Тебе пацанёнка кормить надо! Бери, родная! – зашумел народ.

Она протянула руку и, обжигаясь о шершавые пальцы Тимофея, взяла сумку.

– Гордячка какая… – пробубнил Глухов и оскалился наподобие улыбки.

– Спасибо, Тимофей. Я сейчас деньги отдам.

– Да иди ты… со своими деньгами, – нахмурился он и ушёл в сторону дома по тропинке.

– Мам, это что сейчас было? – спросил Ваня, когда Тимофей не мог уже их слышать.

– Не знаю…

Они побрели к дому, удивляясь и не представляя, что и думать. Но тут их ждала ещё одна неожиданность. Возле их калитки курил Тимофей. Пока они подходили, смущённая Марья Антоновна рассмотрела Глухова. Крепкий, жилистый, в бежевой рубахе с закатанными до локтей рукавами, с расстегнутыми до середины груди пуговицами, в плотных, выгоревших на солнце, чёрных штанах, на коленях почти протёртых, в чёрных чунях на босу ногу. Волнистые тёмно-русые волосы свалялись от пота и торчали смешными завитками в разные стороны.

Когда они подошли, он бросил окурок в траву и растёр его.

– Ты иди, малец, в дом, хлеб отнеси. Я поговорю с твоей мамкой пять минут и верну тебе её в целости и сохранности.

Ваня посмотрел с недоверием на мужчину, взял хлеб и понёс к дому. Мать сказала ему вдогонку:

– Не волнуйся, Ванюш. Я сейчас приду.

Когда мальчик скрылся в доме, Тимофей приблизился к Марье Антоновне, облокотился одной рукой о забор и посмотрел ей в лицо.

– Слушай, Марья, я вот тут подумал: может, нам с тобой сойтись? Я бы помог тебе с мальцом и по хозяйству.

Она смотрела внимательно ему в глаза. В них промелькнуло что-то тёплое, вполне человеческое. Чувствовался запах его пота и сигарет. Интересно, он сейчас очень огорчится?

– Спасибо тебе, Тимофей, за предложение, но… нет. С Ванькой я сама справлюсь, прокормлю как-нибудь. А с тобой я быть не хочу.

Он весь как-то сразу похолодел и зачерствел.

– Что, рожей не вышел? Противен тебе или не забыла ещё своего Серёгу?

– Нет. Дело не в этом.

– Слава тебе моя не нравится дурная!

– Не люблю я тебя, Тимофей, и боюсь, если честно.

Он приблизился к ней вплотную и хрипло прошептал:

– А я ласковым буду.

И дотронулся кончиками пальцев до её прически. Она почувствовала, как наперекор рассудку снизу живота плеснула стихийная волна желания. Женщина отпрянула от него и отвернулась.

– Между нами шесть лет разницы…

– Ты не меня боишься, Марья. Ты себя боишься. А моя слава, она больше чем наполовину надумана нашим бездельником-народом, которому только бы язык почесать. Какая тебе разница, кто что думает! Ты для себя живи, Марья, по своей совести. Я уверен, однажды обстоятельства повернутся так, что тебе придётся жить со мной. Я чувствую – ты моя женщина, хоть ты это отрицаешь и будешь отрицать. С этого дня ты будешь думать обо мне каждый день. И гадать: каких там ещё наломал Тимка дров?

– Мне бы твою уверенность, – покосилась на него женщина.

Он ничего больше не сказал, развернулся, взял сумку с хлебом и пошёл домой. Она потихонечку, не спеша, тоже двинулась в сторону дома, заметила в окне наблюдавшего за ними Ваню. Что подумал сын? Она зашла на терраску, закрыла дверь, прижалась к ней спиной. Постояла так с минуту, приходя в себя. «Гад какой! Права Лида. Хотел сыграть на чувствах изголодавшейся женщины!»

Когда она зашла в комнату, Ваня с облегчением спросил:

– Что он хотел?

– Он предложил жить с нами, представляешь? Размечтался!

– Ты ему отказала.

– Неужели согласилась бы?

С этих пор Марья Антоновна бежала за хлебом, покупала и поспешно уходила. Избегала встречаться с Тимофеем, хотя, правда, часто о нём думала. Впрочем, он её не преследовал. И ничего плохого ей не делал. Может быть, если бы она тогда согласилась, жизнь бы пошла совсем другой дорогой. И Ванечка был бы сейчас жив и здоров.

VII

Август 2001 года.

Палашов беспрепятственно вернулся в дом Милы. Входя, он старался не шуметь, чтобы застать девушку врасплох, но Мила неподвижно сидела за столом лицом к двери, поставив руки на локти и опёршись головой на ладони, и явно дожидалась его. На плечах опять красовалась лохматая кофта – к ночи в терраске стало свежо. Ожила и заговорила первой:

– Извините меня. Я слишком долго на вас глазела… Задумалась.

«Задумалась! Всего-навсего! Да ты, подруга, всё нутро мне перевернула!»

Евгений Фёдорович вымыл руки и сел напротив девушки. Она откинулась на спинку стула.

– Вы красивый мужчина.

«Красивый мужчина» фыркнул.

– Брось. Меня это не волнует.

– Но это может взволновать кого-то другого. Понимаете?

– Ты что же думаешь, я ещё не понял этого за двадцать восемь лет жизни?

– Красивый, но не вежливый. Можно просто поблагодарить и всё.

Палашов снисходительно улыбнулся.

– Хорошо. Спасибо.

– У вас есть оружие?

Он не оставлял весёлый тон:

– Ты меня собираешься застрелить или сама хочешь застрелиться?

Она подыграла ему:

– Сначала – вас, потом – себя.

– Тогда ничего не выйдет. Я не хожу с пистолетами на детей. Авторучка – вот моё единственное оружие. Если не считать кулаков.

– Значит, ничего не выйдет. Вам удалось кого-нибудь застать?

– Нет. Все решили сыграть со мной в прятки. Одна ты – смелая девчонка. Поговорим тогда, может быть, о деле?

– Да, но с чего же мне начать?

– Начни сначала. Как ты попала в эту компанию?

Мила внимательно посмотрела на Палашова, словно раздумывая, стоит ли вообще начинать. А он широко распахнул и без того внушительные глаза и опёрся синеватым подбородком на руки, обросшие редким курчавым волосом.

– Папа построил нам с мамой эту дачу. Он предприниматель. Держит несколько кафе с бильярдными столами.

– Ты скромно выглядишь для дочки бизнесмена.

– Да. Мы с мамой живем на её заработок. Она отказалась от алиментов. Тогда папа построил нам этот дом. Шесть лет назад. Мы приехали, посмотрели и остались. Так нам здесь понравилось.

– О да! Понимаю. Папа какой у тебя… честный. А почему мама отказалась от алиментов?

– Да она гордая у меня. Но это их дела. На мне это никак не отражается. Я вполне обеспечена всем необходимым. И возраст мой позволяет уже самостоятельно зарабатывать, так что зачем обязывать родителей к чему-то?

Евгений Фёдорович выпрямился.

– Вижу, ты в родителей пошла, не набалованная девчонка. Расскажи про себя и Ваню.

– Мы с Ванечкой, – голос её дрогнул, – познакомились пару лет назад, хотя он здесь живёт, кажется, с рождения… Жил…

Мила опустила голову, видимо, стараясь побороть что-то в себе. Она теребила руками подол кофты.

– У нас есть пруд. Там, внизу. – Она махнула рукой, указывая направление. – Он такой классный! А тогда его только-только почистили. Глубокий, прозрачный! Иду на плотину с полотенцем через плечо, захожу на мостушку. Вдруг передо мной выныривает парень. Так неожиданно! Напугал меня! Он и сам не ожидал, что я там буду. Сначала как-то смутился, даже покраснел, взъерошил волосы, а потом тихонько засмеялся. И смех этот был таким хорошим. Мы разговорились. Ванечка мне понравился. Не рисовался, не выпендривался. В нём – природная естественность, и в то же время – стыдливость. Потом изредка мы с ним виделись, разговаривали.

Вообще-то я с этой компанией гуляла всего два раза. Первый раз мне совсем не по себе было, и я зареклась не ходить больше. Но, как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Накануне второго раза я чувствовала, что просто обязана пойти, хотя сама не знала, зачем мне это. Как вы догадываетесь, эти ребята вели себя довольно скверно.

– Как всё произошло в злополучный вечер?

Мила находилась в своей комнате, когда услышала голоса и смех ребят и девчонок и поняла, что её непреодолимо влечет пойти вместе с ними. Мама тогда уже была в Москве. Не оказалось ни одного препятствия на её пути. Ничего, что смогло бы удержать. Она сбежала по лестнице, закрыла дверь на замок, а ключ повесила на шею. Минуты через две она догнала их. Было их восемь человек. Во главе находился Тимофей Глухов. Почему он в свои тридцать шесть лет общается наравне с юношами и девушками, она не знает. Он не принадлежит ни к типу деревенского дурачка, ни к типу организатора притона. Вероятно, он всё-таки самоутверждается за счёт малолеток, а, может, пытается убить одиночество. Мужчина чуть выше среднего роста, плотный. Волосы тёмно-русого цвета, густые, вьющиеся. Глаза голубые, какие-то мутноватые, может быть, оттого что он много пьёт. Сколько она его видела, на щеках – всегда щетина.

– Ты могла бы в общих чертах описать мне остальных из честной компании? Кстати, Себрова ведь не было с ними?

– Нет, Ванечки не было. Он не общался с ними.

Девушек и парней было поровну. Только Мила оказалась лишней.

– Второй по значимости в этой истории человек, я считаю, Денис Певунов. Детина такой неотёсанный. Не то, чтобы он дурак… Но иногда вытворяет такие глупости! Ростом под два метра, а личико такое детское, не говоря о поступках. А кулачища во какие! – она показала обеими руками размер дыни-колхозницы. – Под дых это он – Ванечке… Впрочем, я про них знаю мало. Ведь я ж с ними практически не общалась.

– А что Рысев и Леонов?

– Рысев самый старший после Глухова. Он хлюпик, трус и вредина. Хотя, в нём ведь тоже есть что-то человеческое. С трудом только верится. Он рыжий, по нему, к тому же, хорошо изучать скелет. Он нам показал ребра. Это в первую мою с ними прогулку было. К нему Певунов пристал: покажи да покажи. А Васька Леонов самый маленький ростом и сложением. В нем, пожалуй, поболе всего человеческого сохранилось против поговорки: хорошего человека должно быть много. Он, когда понял, какой у этого дела оборот, пытался вразумить остальных.

– Ещё девицы были…

– Да. Они ведь совсем еще юные, дурочки, особенно Валя и Олеся. Об Олесе отдельный разговор. Ах, Олеся, Олеся! А вот Дашка Журавлёва – та постарше. Но увы… Она и оказала влияние на остальных. Она подначивала и раззадоривала парней, когда они Ванечку швыряли по кругу и били. Я из всех, как вы говорите «девиц», самая старшая. Если бы я только могла что-то сделать для них раньше… Вместо этого я от них отстранилась.

Печаль, тоска – в глазах Милы, смотрящих на скатерть, словно там сейчас рисовалось ей нечто ужасное и непоправимое. Евгений Фёдорович нахмурился и почесал подбородок. Он себя так странно ещё никогда не чувствовал. Желание быть там во время совершения преступления подтачивало его профессиональную уравновешенность. Ему хотелось биться за то человеческое в каждом из этих молодых людей, что в них ещё оставалось. Воззвать к ним, привести доводы. Не наказать, а воспитать.

– Расскажи мне, как это было. Почему они все против него ополчились?

Мила отметила, с какой серьезностью прозвучали эти слова, будто дело его личное, словно Ванечка был его родственником. Где тот шутник, каждым словом подсмеивавшийся над ней?

– Сначала всё выглядело вполне благопристойно. Ребята шутили, смеялись, поругивались. Рассказывали всяческие смешные и похабные случаи, как это обычно и бывает… Ах, да… Рысев поначалу на меня набросился: мол, ещё одна курочка моей будет. Но Тимофей его руку снял с моего плеча и сказал: «Перебьёшься». А Лёха говорит: «Жадный ты, Тимофей».

– А Глухов?

– Он почему-то помалкивал. Олесю держал за руку, крепко, не отпускал ни на шаг. Это очень хорошо запомнилось, потому что обращало на себя внимание. Что-то тихо шептал ей на ухо, а она явно смущалась. Голова у нее была склонена на бок в сторону от него. Потом он… поцеловал ей шею. Мне это не нравилось, но я молчала, потому что для них я никто… Не мне лезть в их дела, вы согласны?

– Да, не тебе… Мне.

Она взглянула на мужчину. Глаза блестящие, пушистые от ресниц. Глаза серые. Не похож на следователя. Хотя откуда ей знать, какие они, следователи, бывают? Но что-то волчье во взгляде, дикое, недоверчивое, превосходящее тебя, а временами – собачье, понимающее, верное и раболепное. Сейчас вот волчье. А ведь сами глаза-то как будто телячьи. Размер, форма… Телячьи глаза-то. Ей ли не знать? Только вот цвет…

– Потом Тимофей позвал нас к себе на скотный двор. У меня, говорит, там бутыль самогону припрятана. Голос у него какой-то не то сиплый, не то хриплый. В общем, интересный такой, и влекущий, и отталкивающий. У всех лица весёлые, пар из улыбающихся ртов – ночи уже холодные. А Олеся вся как-то сжалась и никому в лицо не смотрит.

– Боже ты мой! – так неожиданно громко воскликнул Палашов, что Мила вздрогнула. – Ну, объясни мне, ты-то зачем пошла с ними на этот двор?

Мила не знала, что ответить. Умоляюще посмотрела на него.

– Из-за Олеси, да?

– Не знаю, может быть.

Она растерялась. Ох, как она растерялась!

Евгений Фёдорович потянулся за её рукой, лежащей на столе, погладил, пару раз легонько стукнул, призывая к спокойствию. Но сделал только хуже: это ещё больше напугало её, и она отдёрнула руку.

«Нужно подождать, – подумал он. – Сейчас она успокоится. Ну же, голубушка. Ну…»

– Мои слова могут быть использованы против меня? – заговорила она с вкрадывающимся в голос ужасом, глянула ему в лицо и тут же отвела глаза.

«Насмотрелась американских фильмов», – раздражался Палашов.

– А есть что-то, что можно использовать против тебя?

Следователь подался корпусом вперёд, вглядываясь Миле в лицо. И тут он понял и сам ужаснулся догадке: «Так ведь это ты спала с ним! Целовалась. Оттого и губы твои горят. В протоколе осмотра говорилось о половом акте, в который вступал Себров незадолго до смерти… Чёрт!»

Он готов был стукнуть себя по лбу, если бы перед ним не сидела подавленная Мила. Сердце его провалилось куда-то в печёнки. Ему вдруг стало как-то тоскливо.

– Я перекурю, – нервно бросил он, не совсем владея собой, потом спросил с выдавленной улыбкой: – Не поставишь чайку?

Палашов встал несколько поспешно, но как можно спокойнее вышел в сад. Где-то под крыльцом самозабвенно пел сверчок. Холод сковал мышцы, сведя плотно челюсти. На ясном августовском небе играла недоступная уху человека музыка. Метеоритный дождь традиционно омывал землю, словно окропляя её. Световые отголоски настигали следователя сквозь бреши в ветвях яблонь, утомлённых грузом плодов. Как же давно он не видел звёзды – вот так чётко, доступно и близко!

Евгений Фёдорович закурил, и вкус сигареты утончился на свежем воздухе, органично слившись с настроением ночи. На душе у него стало мягче. Он вспомнил теплоту Любушкиных губ и ровный стук её горячего сердца.

«Спешишь с выводами, старик, – смирял он себя в мыслях. – Вернись и выслушай девчонку. Ты же уже жалел её? Вот и продолжай жалеть! Довольно!»

И он бросил сигарету в мокрую от росы траву.

Когда он вернулся на террасу, там не было ни чая, ни Милы, только одинокая лампочка в светильнике робко освещала убранство.

«Вот чёрт! Что это со мной? Так ведь можно загубить всё дело».

Он щёлкнул выключателем. Единственная лампа погасла. В узкую щель из-под люка, разделяющего первый и второй этажи, мерцал тусклый свет. На второй этаж девушка не пригласила его, показывая дом.

«И угораздило же меня поселиться в этом доме!» – подумал он и, решив не говорить с ней больше о Ване в эту ночь, поднялся в темноте по ступеням к люку второго этажа. Палашов предусмотрительно постучал. Он даже вздрогнул, хотя заметил тень в середине светящейся полосы, когда прямо рядом с головой услышал шёпот:

– Женя, а вы уверены в том, что хотите войти сюда?

Эта девушка настораживала его. Почему она вдруг назвала его Женей? Женя… Он усмехнулся про себя.

– Ты разрешишь мне войти?

Она молчала, тень, выдававшая её близость к входу, исчезла. Палашов повременил. Она ничем не обнаруживала присутствия. Проверяет, что ли?

– В таком случае я вхожу.

Мила не отозвалась. Он поднял крышку люка, которая легко поддалась, и двинулся вверх. Вот сейчас она могла огреть его чем-нибудь тяжёленьким по голове. Хотя вряд ли она на такое способна. Впрочем, кто знает, на что она способна? Он делал глупость, но и ему хотелось испытать её. Медленными движениями выбрался следователь на пол второго этажа, представляя, как легко он мог воспарить туда, знал бы, что его там ждёт. И он изумился, увидев обстановку.

Роща свечей будто выросла на тумбочке, на комоде, на столе и даже на полу. Везде – картины и картинки, холсты, бумага. К окну развёрнут мольберт, он, словно застенчивая девушка, прячет сокровенное. Всмотрелся в работы. На одной картине она искала необычное слияние красок, на другой явно удалась композиция. Фрукты на натюрморте полнотой и сочностью пробуждали аппетит. Если бы он не был уверен в их происхождении, то непременно воспользовался бы развязностью манер, чтобы отведать их. Кстати, он заметил тарелку настоящих яблок на столе, но рядом с теми, на полотне, они выглядели тусклыми и недостойными внимания. Пейзажи, как видно, удавались ей не хуже.

Он нашел глазами Милу, кляксою сидевшую, поджав колени к груди, в дальнем углу кровати. Руки высвечивались на фоне чёрного сарафана, который она натянула до самых ступней. Глаза блестели исподлобья в настороженном ожидании.

– Это твои работы, ведь так?

Она опустила голову ещё ниже и отвела глаза. Тогда мужчина ответил за неё:

– Так.

Он снова обратился к её творчеству, находя здесь всё в разных техниках: зарисовки, рисунки, акварели, масло, пастель и карандаши. Палашов различал бюсты, которые задают ученикам художественных школ, распознавал, что запечатлено на сеансе с натуры. А вот море, дельфин на гребне волны – это написано по прихоти души. Заросли набегающих друг на друга листьев были созданы бездумным движением руки. А чей-то старый полуразвалившийся дом был схвачен в подробностях. В общем, его глазам предстала целая картинная галерея в ту минуту, когда творения уже были завезены, но ещё не обрели каждое своё место в смотровом зале.

– Преклоняюсь, – сказал он с удовлетворённой улыбкой и действительно поклонился ей. – А можно посмотреть на мольберте?

Мила тут же вскочила, быстро сверкая ногами и рискуя подхватить подолом огонь от свечей, пересекла комнату и кинула на картину холщовое покрывало, лежавшее тут же на подоконнике.

– Нет. Вы и так видели больше, чем положено. Идите спать.

– Повинуюсь, хорошо… Но только потуши свечи. Застрелить не удалось, и ты решила нас спалить? А может, ты так комнату отапливаешь? Рисковый способ, если учесть, сколько здесь дров.

Евгений начал задувать все свечи, которые пылали поблизости.

– И ещё одна просьба. Всё-таки завари, пожалуйста, чайку. Мне ещё поработать надо, а в животе с утра ещё никто не топтался. Я буду внизу.

Он посмотрел на нее с «собачьим» выражением глаз и спустился по лестнице вниз, закрыв за собою люк. Он машинально включил свет.

Палашов укорял себя в пристрастности и несдержанности. Он мог узнать всё важное уже сегодня, а теперь ему придётся дожидаться завтрашнего дня, терять время, если Мила вообще захочет с ним говорить.

Непрошеный гость нашёл у себя в комнате застеленную свежим бельём постель. Чемоданчик его притулился сбоку у кровати. Рядом стояла тумбочка, и он воспользовался ею, как столом, разместившись на ней с листами бумаги и ручкой. В комнате было тепло. За день она успела прогреться. Следователь начал писать протокол беседы с Марьей Антоновной. Вскоре он услышал, как Мила спустилась и хлопочет на терраске. Около часа он просидел за бумагами. Ноги затекли, хотелось покурить. Мила притихла. Протокол был готов.

Он вышел на терраску. Мила забилась в уголок дивана и там сидела в глубоких раздумьях.

– Мать ничего не знает? Так? – Она кивнула. – Ну, правильно, если бы знала, одну бы тебя тут не оставила.

– Она у меня очень хорошая.

– Повезло тебе. Не волнуйся. Всё утрясётся. Завтра поговорим. Я сейчас выпью чай и пойду спать в машину. Так будет спокойнее и тебе, и мне.

– Уж вам-то точно… – обронила она.

Палашов не обратил внимания на её слова, решительно направился к столу. Он, не присаживаясь, залпом выпил чай, тот уже успел из горячего превратиться в едва тёплый. Потом натянул в комнате джемпер, взял чемоданчик и вышел. Закинул ношу в багажник. Сад был велик и полон яблок. Палашов съел парочку, прогуливаясь и не разобрав в сгустившихся сумерках сорт, но по вкусу это, кажется, был штрифель. Он видел, как свет в терраске потух. Потом он начал прикуривать сигарету и ругнулся, когда понял, что поджигает фильтр вместо табака. Покурив, он сел в машину и опустил сиденье, готовясь ко сну.

Ему не спалось. Он думал об этой девушке, которая только что призналась ему в любви к убитому. И к кому? К этому губошлёпому мальчишке шестнадцати лет. Ей самой всего восемнадцать. Что она может знать о любви? Может быть, ей просто жалко его? Влюбилась? Очарована? А какое отношение у неё к убийце? Его она ненавидит? Ведь он вдвое старше Вани Себрова. Почему он сам, следователь, довольно-таки тёртый калач, не может спокойно и рассудительно относится к этой девушке, к мальчику Ване? Он перевернулся на другой бок, и его прямо резануло по сердцу. За окном стоял призрак. Но сейчас же он понял, что это Мила. И она ему не мерещится. Он поднялся. Открыл дверь, и она была вынуждена отойти, пропуская его. Он вышел.

– Напугала! Ты что?

– Извините, я думала, вы спите.

– Да уж, уснёшь тут с тобой. Это хобби такое, что ли, – любоваться спящими следователями?

– Пойдёмте в дом.

Мужчина замер в раздумье. По интонации он понял, насколько это ей необходимо.

– Ладно. Идём.

Он закрыл машину, зашёл за ней в дом, и при свете увидел её опухшее от новых слёз лицо.

– Ты что, ревела всё это время?

– Пожалуйста, побудьте рядом со мной ночью. Мне так плохо!

Палашов запер входную дверь.

– Что же, ты меня уже не боишься?

– Нет. Вы же знаете, я не боялась вас ни одной минуты и даже ни одной секунды.

Он взял её за предплечье, надёжно защищённое от прямых прикосновений лохматым рукавом, и повёл в отведённую ему комнату. Там он отпустил её и застелил постель бежевым покрывалом.

– Ложись, храбрый заяц!

Она устало поглядела на него, сняла тапочки и покорно легла. Он укутал её пледом. Потом он погасил везде свет, разулся, кровать жалобно скрипнула под ним на противоположной стороне. Ласковым голосом он прошептал:

– А теперь спи, дружок.

Девушка благодарно посмотрела на него, закрыла глаза и почти сразу забылась сном.

Лёжа в чужом доме и глядя в тёмный потолок, следователю не сразу удалось успокоиться, перестать перебирать дела, обдумывать план действий и неизбежно возвращаться мыслями к удивительной девушке, которую он сегодня встретил, которая тихонько посапывала рядом. Как спящие люди похожи на ангелов! Наверное, потому, что во сне они летают в других сферах, видят и знают то, о чём забудут, лишь только проснутся. Он тронул её волосы, шелковистые на ощупь, раскинувшиеся по покрывалу волнами и колечками. Ему нестерпимо захотелось погладить, обнять и поцеловать этого незнакомого ангела. Что за странное и глупое желание! Наваждение… И зачем только она позвала его сюда? Чтобы он мучался, пока она спит? Он не смел шелохнуться, боясь потревожить её. В голове его вертелась карусель: «…бедная, маленькая, моя, бедная, маленькая, моя…» Моя… Моя. «Да. Пропадай всё пропадом. Хочу, чтобы она стала моей». Через час усталость полностью одолела его затуманенный ум, и он уснул целебным сном.

VIII

Когда Палашов проснулся, оттого что солнечный луч заигрывал с его волосами и лез в глаз, он обнаружил, что голова спящей девушки давит ему на плечо, а рука покоится у него на груди. Сам он обнимал её свободной рукой. Сначала он почувствовал неземное блаженство, а потом, когда смысл происходящего дошёл до него, – страшный испуг. «Господи! Надеюсь, она не просыпалась и ничего не знает!» Тут же он сопоставил это с мыслями и желаниями, одолевавшими его перед сном, и едва не расхохотался в голос. Немного успокоившись, он очень осторожно выбрался из её объятий и встал с кровати.

«Бред какой-то! Что там за глупость крутилась у меня в башке? Бр-р-р!» Он даже затряс головой. В противовес всем тем нежным чувствам, которые он питал к девушке, ему захотелось её чем-нибудь обидеть. И он подумал: «Допрошу-ка я Милу по всем правилам. Без сантиментов. Если сама всё не расскажет сегодня, обязательно допрошу».

«Так. Что уже вырисовывается по делу Себрова? В сущности, далеко не всё. Мотивы самого убитого совершенно не ясны. Зачем он попал в сарай Глухова? Для чего ему было резать корову? Не на мясо же?»

Палашов нашёл свежие полотенца на стуле у кровати. Яблоня под окном умывалась нежными лучами солнца. Он посмотрел на часы, они всю ночь были у него на руке. Семь часов утра. Кажется, где-то неподалеку должен быть пруд? Эх, сейчас бы окунуться в холодную водицу! И стряхнуть ночной бред, будто его никогда и не было!

Он снял джемпер, рубашку и носки. Часы тоже. Всё это аккуратно положил на стул. Разгладив редкие кудри на груди под серебряным крестом на цепочке, повесил самое большое полотенце через плечо. Ноздри легонько защекотал запах стирального порошка и ещё один едва уловимый аромат, видимо, гардероба. «Пройдусь-ка босячком по росе», – решил он.

Евгений Фёдорович поглядел на спящую девушку и, стараясь ступать как можно тише, вышел в террасу. «Художница! Художники все ненормальные и вечно ввязываются во всякие истории! Пол из хороших досок, почти не скрипит». Когда он вышел на крыльцо, ступни обволок холод, и тут же, как волна, отхлынул.

Разве можно передать прелесть погожего утра в деревне? Всё вокруг особое. Ночную прохладу пронизывает живительное тепло огненного солнца. Птицы в заботах щебечут. В поднебесье – жаворонок, на проводах – ласточки, в яблонях – воробьи, на траве – трясогузка. Торопливо летит шмель. Муравьиная дорожка течёт ручейком. На лугу за сараем привязали пастись серую глуховскую корову. И этот невыносимый запах яблок! Они повсюду – на деревьях, под ними, на дорожках, вокруг машины. Он погляделся в стекло. Суточная щетина на щеках, на голове будто ласточки вили гнёзда. Пальцы пробежались по кудрям, разрушая ласточкины гнёзда. Палашов потёр подбородок. Пошлёпал за калитку.

Роса колола, обжигала ноги, но следователь неуклонно шёл поросшею травой дорогою. По его расчётам пруд должен находиться в одном из самых низких мест рельефа. Значит, надо идти по наклонной. К тому же, Мила говорила «внизу». И чего она не догадалась нарисовать ему в схеме пруд? Хотя откуда ей знать, что он ни свет ни заря один туда потащится? Он прошёл за сарай, из-за которого вчера так неожиданно вынырнула Мила с пустым ведром, и подался по короткой дороге, соединяющей дом девушки с домом Вани Себрова. Его проводил настороженным любопытным взглядом серый жеребец, пасшийся тут же на лугу, серая корова тряхнула головой в его сторону. Он подумал: «Ну вот, ты жива. А парень, покушавшийся на твою жизнь, нет! Говядина!»

Шествуя так, Палашов отсёк угол у прямоугольного луга и вышел перед сараем Себровых на дорогу, ведущую по улице вдоль домов. Эти разнообразные жилища – и большие из кирпича, и традиционные деревянные избы, и брусчатые домишки – стояли достаточно далеко друг от друга, давая свободно дышать груди и радоваться глазу. Люди либо ещё спали, либо ковырялись на задворках хозяйств, на глаза не попадались. Спустившись вдоль слободы ниже дома Пашки Круглова, он обнаружил уводящую налево дорожку. По обочинам топорщился бурьян, за ним развесились вётла. И Палашов решил, как бы то ни было, ему сюда, и не ошибся. Через минуту-другую он вышел к пруду. Дорожка вела прямо на плотину. Слева открывалась водная гладь, имевшая зеленоватый оттенок и радостно отражавшая облачка, справа – овраг, поросший деревьями, крапивой и репейником.

«Так вот ты какой, пруд, на котором они познакомились! Почти без тины. Вода такая чистая, что видно дно. На этой мостушке он вылезал. Румянец смущения на щеках. Она улыбалась. Как она улыбалась? Наверное, тоже смущалась».

Мужчина стянул джинсы, бросил их на траве, на них – полотенце. Мостушка слегка качнулась и покорно прогнулась под его ногами. Пловец оценил, что дно находится достаточно глубоко. Подойдя к краю, он резко вдохнул полной грудью и прыгнул вниз головой, разрезая воду руками. Словно одно лезвие пронзило другое. Всё, что он помнил там, наверху, всё, о чём думал и что знал, всё было отрезано. Сердце на миг сжалось и остановилось. А когда вновь забилось, он словно заново родился. Он плыл, рассекая руками тысячи игл, вонзающихся в тело. Он работал конечностями быстрее и быстрее, заставляя в этом ритме работать сердце. Доплыв до центра своей купели, Палашов энергично погрёб обратно. Подтянувшись на руках, он выбрался на мостушку. Бодрость возрастала с каждым движением полотенца по телу. Через пару минут кровь тепло разлилась по жилам.

«Хорошо!»

Внешне путь казался прежним, но на сердце теперь было легче, а по телу расползлась блаженная истома. Прыгать, не раздумывая, – вот лучшее лекарство от нерешительности. Палашов уже хорошо знал это по опыту. А теперь осталось заново подступиться к делу.

***

Когда следователь вернулся, дом хранил молчание, но дверь была отворена, и хозяйка находилась где-то поблизости. Он вышел в сад и, немного углубившись, обнаружил её, сидящей за мольбертом. Мила расположилась к дому спиной, и Палашов не мог сразу определить, как ей спалось, какое у неё настроение. Так как его походка не походила на походку индейца, он знал, что она его уже заметила раньше, по возвращении, и всё, её интересовавшее, уже выяснено. Не оборачиваясь к нему, она спросила:

– Вы сумасшедший? Или вы морж?

– К чему альтернатива? Сумасшедший морж.

Он проговорил это с улыбкой. Ему хотелось взглянуть в её лицо. И он, стрекая босые ноги о крапиву, аккуратно прошёл за мольберт. Увидел он бледное сосредоточенное лицо, которое упорно продолжало не смотреть на него. Губы уже не пылали, а дотлевали сухими корочками.

– Мила, у меня к тебе очередная просьба. Если ты меня, конечно, не выгонишь…

– Почему я должна вас выгнать? Вы помогаете мне, я помогаю вам. Спасибо вам за спокойную ночь. С вами я смогла сразу же уснуть.

– Я думаю, моей заслуги здесь нет, ты просто устала страдать. Организм приходит в такое состояние, когда дальнейшие страдания становятся невозможными. Ему нужен перерыв.

Глаза её были строги, но, когда она увидела его полуобнажённого и взъерошенного, они потеплели и даже засмеялись.

– Так что я должна сделать?

– Магазин с продуктами покажешь? Очень есть хочется.

Она улыбнулась.

– Хорошо. Но туда ехать нужно. Пешком далековато.

– Это не проблема. Да… Потом я на работе всё же. Некогда гулять-то по магазинам.

Нехотя Мила поднялась. Она снова была в лохматой кофте, но в чёрных джинсах, а не в синих трениках.

– Ну, помогите, что ли!

Она сняла с мольберта планшет с пейзажем и понесла. Палашов сложил всё и, подхватив подмышку мольберт и складной стул, взял краски, кисти. В общем, всё умудрился сразу отнести на второй этаж. У себя он оделся, пока она брала сумки. Потом он пошёл к машине, поднял сиденье, покурил и расчесал непослушные вихры.

IX

Солнце забралось на небо уже достаточно высоко, когда, распугивая пыль, «девятка» поползла на крутой бугор, мимо берёзовой посадки, удаляясь от Спиридоновки. Мила сидела на переднем сиденье рядом с голодным следователем. Хотя она предлагала ему перекусить, он наотрез отказался. Сытый мужчина – не охотник. А ему хотелось раздобыть больше провианта.

– Мил, а давно ты рисуешь?

– Как все, с детства.

– У тебя здорово получается.

– Стараюсь.

– А что ты ещё любишь делать?

– То же, что все обычные люди. Читать, музыку слушать, гулять люблю, по магазинам ходить, готовить. Не люблю убираться, мыть посуду. Когда в душу лезут, не люблю.

– Последнее тоже не люблю. Это намёк? Хорошо. Твою душу трогать не будем. Слазим в мою. Слушай, у меня в жизни был случай. Когда мне было шестнадцать, в Москве на меня напали шесть уличных хулиганов. Ну, знаешь, в те времена можно было запросто по роже схлопотать. У меня тогда не было принципа: поклонись, отдай всё и иди дальше, – а дури было, хоть отбавляй. И рост был и кое-какие навыки махать кулаками. В общем, я начал сучить руками и ногами во все стороны. Не знаю, как это выглядело, но когда я остановился и увидел их раскиданными, то не поверил глазам. Так что не переживай. Отмахаемся! Придёт пора, когда ты однажды проснёшься утром и поймёшь, что это досадное положение далеко позади, и ты с достоинством вышла из него.

– А как же «невозможно привыкнуть»?

– Жить без самого любимого, самого дорогого человека действительно невозможно привыкнуть. Хотя… ко всему-то подлец-человек привыкает.⁷

– А что сказала об этом приключении ваша мама?

– Шутишь? Я ей этого не рассказывал. Я же в Москве был, а она дома, в Кашире. Были вопросы у преподавательского состава. Думали, это меня наши же курсанты отделали, но я рассеял такие подозрения. Вообще, я всю жизнь с кем-нибудь дерусь, и не раз бывал и в нокауте. Но всегда находились добрые люди. Я хочу сказать: что бы там ни было, я на твоей стороне и помогу тебе в любом случае.

Девушка не ответила, считая, вероятно, это уловкой с его стороны.

«Какая ж ты бдительная!» – подумал он, а вслух сказал:

– Мил, ты умеешь пироги печь?

– Яблочный пирог могу.

– Замечательно. Испеки, пожалуйста, между делом, а то столько яблок пропадает!

– Посмотрим. Вон там белые дома… видите?.. стоят особняком. Нам туда: один из них магазин.

Они уже въехали в Аксиньино и спускались по дороге. Слева отсчитывались похожие друг на друга дома, справа разлеглось сначала кладбище старых комбайнов, затем – человеческих останков. Второе более интимно пряталось за деревьями под возвышающимися развалинами старой заброшенной церкви. Приблизительно напротив кладбища находилась площадь с обелиском, сельсоветом, почтой и магазином. Туда-то и направил «девятку» Палашов. Съехав с насыпи, он тут же припарковался на выкошенном лугу. Мила, не дожидаясь, пока её выпустят, вышла из машины и, подождав, пока голодный следователь возьмёт сумки и закроет двери, повела его к магазину, кирпичному, отштукатуренному и выкрашенному белой краской одноэтажному зданию с широкими окнами. Деревянная дверь была открыта, и они без труда проникли внутрь. Тут спутники увидели пыльные стеллажи, отгороженные по периметру грязными прилавками, витриной-холодильником и парой морозильников, уставленные крупами, консервными банками, подсолнечным маслом, тем, с чем можно попить чай, всякой мелочью вроде чипсов, семечек и жвачки. Отдельно стояли ящики с овощами. Верхние полки посвящались пиву и водке, сигаретам. Вывешенная на голубых весах надпись гласила, что в магазине также имеются колбаса, сосиски, куры, рыба и даже какое-то мясо. Стены безрадостно-голубого цвета прятались за стеллажами. На чумазых ценниках местами красовались ошибки, а, чтобы разглядеть цены на товары на дальних полках, неплохо было бы иметь с собой бинокль. Возле раскладки печений и конфет топтались два деревенских мальчишки. Они обсуждали, взять ли им упаковку печений или пачку сигарет. Так и не решив, они ни с чем вышли вон. За прилавком стоял невысокий и несимпатичный армянин с грязными под ногтями руками и с серым помятым лицом, какое часто встречается у деревенских жителей. Одет он был небрежно и смотрел на незнакомых покупателей недружелюбно.

– Хлеб у вас есть? – спросил Палашов у продавца, так и не найдя этого продукта на стеллажах.

– Только черный. Завтра надо приезжать, да? – ответил тот с характерным выговором.

– Завтра не получится. Потом есть почему-то сегодня хочется. Ладно. Давайте, какой есть. Буханку.

«В интернациональное кавказское государство превращаемся, – подумал следователь, – уже до русской деревни добрались. И, конечно же, торгуют. Свой мужик пьяный на печке спит, а эти ребята работают. Пропадут без работы, а мы без них пропадём. Кто будет деревню снабжать продуктами?»

Он не раз сталкивался и с теми «симпатичными» парнями, которые, не зная, чем заняться на родине, покинули её и успели накуролесить здесь, в новом месте обитания. А также и с местными парнями, которые пытались надрать задницы тем, что накуролесили, и сами попадали в неприятные истории, выходящие за рамки закона. Этот тип явно пытался заработать честным путём, и это заслуживало всяческого уважения. Правда, угнетало то, что в его лавчонке было весьма грязно. Но Палашов превозмог брезгливость и попросил ещё варёной колбасы, курицу, печений, яиц, масла, сыру, пару килограммов картошки и пачку макарон. И пару пачек сигарет. И одну шоколадку.

– Мил, что-нибудь еще нужно? Может, муки или сахара? Чая?

Девушка, всё это время изучавшая ассортимент, подошла и взглянула на отложенные продукты. Она попросила дополнительно гречку, рис, геркулес, томатный соус, муку, которые нерасторопно по очереди были положены перед ней.

– Пожалуй, всё.

В это время в магазин вошли две пожилые женщины, поздоровались, на лицах их выразилось повышенное внимание к незнакомцам, тут же им ответившим. В деревне принято здороваться со всеми. Пока Палашов расплачивался, Мила складывала продукты в сумку. Места не хватило, и она загрузила вторую.

– Я понесу. – Он забрал у девушки сумки и пошел вперёд к машине. – Нет ли тут где ещё магазинов?

– Есть, но нужно ехать дальше, в посёлок.

Возле машины крутился прилично одетый низенький мужчина. Вероятно, москвич, дачник. На лице его изобразилось смущение, смешенное со злобой.

– Здравствуйте, у меня к вам дело, – выпалил он без пауз.

– Минуточку.

Палашов открыл машину, поставил сумки в багажник, усадил в неё спутницу, а уж после всего этого повернулся к ожидающему мужчине.

– Представляете, у меня какие-то сволочи бензин слили! – Он рьяно жестикулировал, и на лице его выражалась досада. – Напротив его дома, – он указал на магазин, – на ночь машину оставил, а утром прихожу: крышка с бака сорвана, машина не заводится. Всё до последней капли высосали. Никому нельзя доверять! Может, поможете? Перельём маленько из вашей? Мне только до заправки доехать. Я заплачу.

– Вы в Москву уезжаете?

– Да, сына отвожу.

– А где ваша машина?

Мужчина показал вверх по дороге, и Палашов вспомнил, что эта машина стояла на обочине, когда они проезжали.

– А вы из этого села?

– Нет, мы из Спиридоновки.

– А-а-а… Ну, ступайте. Я сейчас к вам подъеду.

– Спасибо, – обрадовался мужчина и поспешил к своей «Ауди».

Евгений Фёдорович сел за руль и повернулся к Миле, которая не сводила с него тревожных глаз и явно хотела что-то сказать.

– Это Васьки Леонова отец.

– Так я и знал, что они не уехали, а просто спрятались от меня. У него из машины, пока она ночью стояла возле дома продавца, слили бензин. Сейчас мы к ним подъедем. По иронии судьбы я буду им бензин переливать. Ты сиди спокойно, как ни в чём не бывало.

– Хорошо.

Голос девушки прозвучал твёрдо, но по тому, как руки её перебирают складки на футболке, в которую она одета, Палашов понял, как она взволнована.

Они аккуратно подрулили к «Ауди» задним ходом. Крышки бензобаков удачно совпали, оставалось только найти резиновый шланг, чтобы перегнать бензин. Палашов вышел.

– У меня девяносто второй. Подойдёт?

– Выбирать не приходится, – развёл руками мужчина, – подойдёт.

Палашов нагнулся и заглянул в машину, где на переднем сиденье распластался блондинистый молодой человек с не слишком выразительным лицом и только чуть широковатым носом, украшенным тремя мелкими веснушками. В лице его была какая-то тупая нахальная уверенность. Наверное, в собственной безнаказанности. «Так. Замечательно! Улизнуть хотел, голубчик! Не тут-то было! Не судьба! Спасибо тебе, армяшечка, что бензин слил!»

Следователь ни на секунду не сомневался, что бензин слил сам армянин.

– Есть у вас шланг? – спросил Палашов у озабоченного папаши, роющегося в багажнике.

– Был, кажется. Ищу.

– Пока ищите, я потолкую с вашим сыном.

Тот не успел ответить, как следователь уже открыл дверь и уселся на заднее сиденье в «Ауди».

– Ну, здравствуй, Василий Леонов!

Молодой человек обернулся, недоумённо глядя на незнакомца, так бесцеремонно забравшегося в чужую машину прямо при хозяевах, да ещё без их разрешения.

– Здрасьте…

– Не удивляйся, дружок. Мне стесняться нечего – я Ваньку Себрова не избивал. Будем знакомы. Следователь Палашов, Евгений Фёдорович. Мне, Василий, серьёзно с тобой поговорить надобно. Придётся тебе со мной назад до Спиридоновки прокатиться. Отец твой пусть тебя здесь ждёт. Я тебя ему привезу.

Сначала Василий сузил глаза, когда услышал, с кем имеет дело, зрачки только расширились, а потом он беспокойно заёрзал.

– Бегать не надо. Нечего усложнять жизнь ни себе, ни другим. Расскажешь мне всё, а потом спокойно поедешь с отцом. Придёт повестка – явишься в суд. Отцу тоже всё расскажешь, но после. Сейчас скажешь ему, что мы с тобой старые знакомые и у тебя со мной осталось незавершённое дело, понял? Мне не нужно, чтобы он сейчас лез к нам со своим жизненным опытом. Хорошо? Ничего не бойся. Ты, возможно, и не пострадаешь. Ясно? Только спокойно, всё начистоту. Договорились?

Василий кивнул. Они дружно вышли из машины.

– Я нашел кусок шланга.

– Отлично! Мы с Васей старые знакомые. Такая неожиданная встреча! Я дядя Милы Кирюшиной.

– Отец, я забыл в деревне кое-что важное, потом тебе расскажу. Меня сейчас Евгений Фёдорович подбросит туда и обратно, хорошо? Я быстро.

– Ладно, – пожал плечами отец, – только не долго. Но вы сольёте бензинчику-то?

– Да-да, конечно.

Евгений Фёдорович открыл бак, опустил конец прозрачного шланга в него, а за другой конец потянул ртом воздух. Когда бензин пошёл, он быстро опустил второй конец в бак «Ауди». И сплюнул.

– Фу, гадость какая! Как только нефтяники нефтью умываются?

Через минуту он вытащил шланг из «Ауди», а после – из «девятки», и отдал владельцу.

– Теперь, думаю, до заправки дотяните. Очень кстати вы с собой его возите.

– Научен горьким опытом. Спасибо. Надеюсь, что дотяну.

– Ну, всё, Васька, прыгай в машину! – Палашов открыл ему заднюю левую дверь.

Васька так и сделал. Тут только он заметил, что всё это время Мила была в машине следователя на переднем сиденье, и сильно встревожился. А Палашов подумал, наблюдая за Василием в зеркало заднего вида: «Надо заехать к армяшечке, сказать, чтобы не увлекался опустошением чужих баков, а то придётся мне им лично заняться».

– Василёк мой, Василёк, что, папанька не знает ничего?

– Да. Он думает, у меня срочные дела, связанные с институтом.

Палашов завёл «девятку», и они тронулись в путь. Следователь усмехнулся:

– А у тебя срочный побег, связанный с преступлением. Но что-то ты затянул его. Сейчас мы в Спиридоновке с тобой поговорим, напишем протокол, я тебя отвезу обратно к папеньке, вы сядете в «Ауди» и укатитесь в Москву, где ты ему торжественно и поведаешь о своих срочных делах, связанных с институтом. И другим студентам чтобы ни слова! Ты меня понял? Мне надо, чтобы ваши показания были одинаковыми, и в них была бы правда и ничего, кроме правды. Усёк?

Палашов строго поглядел на испытуемого. Тот, казалось, был согласен на всё. Дальше они молча бороздили российские холмы, пока, наконец, не подъехали к Милиному дому. Девушка открыла ворота, машина въехала, все прошли в дом.

– Мы разместимся у вас на террасе? – официально обратился следователь к Миле. Она только пожала плечами. – И, пожалуйста, оставьте нас. Я позову потом.

Когда Мила скрылась на втором этаже, Палашов принёс чемоданчик, достал бумагу и ручку, устроился напротив Василия и начал:

– Пожалуйста, расскажи с самого начала того рокового вечера, что ты делал, видел и слышал. И ответь на все мои вопросы. Предупреждаю тебя, что за дачу ложных показаний наступает уголовная ответственность по статье триста седьмой уголовного кодекса, а за отказ от дачи показаний – по статье триста восьмой. Штраф, исправительные работы, арест до трёх месяцев. И ещё – болтать обо всём, что тебе станет известно из уголовного дела, недопустимо. Статья триста десятая. После я возьму с тебя подписку о неразглашении. Понятно? Отнесись серьёзно. Итак, твоё полное имя?

– Леонов Василий Николаевич.

– Дата рождения. И сколько полных лет.

– Э… Четырнадцатое декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Полных – восемнадцать.

У Евгения Фёдоровича урчало в животе от голода, и организм со страшной силой требовал никотина, но обстоятельства сводили на нет эти плотские желания. Ручка плясала краковяк по белой бумаге формата А4.

– Где и с кем проживаешь постоянно?

– В Москве, с отцом и матерью.

Молодой человек назвал точный адрес в одном из спальных районов столицы.

– Ну что же, – Палашов внимательно посмотрел волчьим взглядом на парня, тот уже привык к новому положению и начал понемногу наполняться прежней наглостью, – дружочек, Василий Николаевич, теперь припомни хорошенько, чем ты занимался с восемнадцатого на девятнадцатое августа сего две тысячи первого года. Думаю, ты ещё не успел сильно запамятовать?

– Э-э… Ну…

– Начни с утра.

– Мы с отцом были на участке. Отец – в отпуске. Я – на каникулах. Э… Я в институте учусь.

– Дай полное имя отца.

– Леонов Николай Валентинович.

– В каком же ты институте и на кого учишься?

– В автодорожном, МАДИ⁸.

– Ну-ну.

– На экономиста.

– Ух ты! Котлером⁹, значит, будешь? Неужели на бюджетном?

– На коммерческом. Биллом Гейтсом¹⁰ буду.

– Высоко метим! Только ведь Бил Гейтс – не экономист, а программист. А папенька кто у нас?

– Начальник охранного предприятия.

– А, умывальников начальник и мочалок командир!¹¹ Интересно-интересно. Сынок начальника якшается с деревенским быдлом. А матушка у нас кто?

– Заведующая столовой, – несколько сконфузился Василий.

– Не робей, Василёк! Вполне приличная должность. Продолжай. Вы были на участке…

– Я смотрел фильм на ноутбуке. Э-э… потом мы обедали.

– Какой фильм, позволь узнать?

– «Быстрый и мёртвый»¹².

– Вестернами увлекаешься. Продолжай.

– Ближе к вечеру я пошёл на улицу. К месту, где наше, как вы говорите, быдло собирается.

– Это где?

– Да вот здесь, перед кладбищем, на выгоне. Я рано пришлёпал, никого ещё не было. Сел на брёвнышко и травинкой в зубах ковырял. Я что-то долго сидел, уже собирался уйти, когда, наконец, Денис Певунов с двумя своими соседками подоспел. Он их за талии вёл. Это были наши две крали – Валечка Белова и Женька Иванова. Ещё чуток посидели. Потом Рысев Лёха с Дашкой Журавлёвой под ручку прибыли. Последние Глухов с Олесей пришли. Он её за руку тянул.

– Во сколько это было?

– Когда Тимофей с Олесей пришли, наверное, полдесятого было. Мы решили за деревню выйти, вот сюда, – он указал рукой направление, – в кусты. Вы, наверное, видели?

– Да. Я отсюда приехал. Как отчество Дениса Певунова?

– Александрович.

– А Вали Беловой?

– Семёновна.

– Жени Ивановой?

– Анатольевна.

– Олеси Елоховой?

– Игоревна.

– Хорошо. Продолжай.

– Мы шли мимо этого дома, смеялись. Нам Лёха Рыжий, ну, в смысле, Рысев, глупости какие-то рассказывал. Анекдоты травил. Тут Милка нас догоняет и говорит: «Ребят, возьмёте меня с собой?» Глухов говорит: «О-па! Ну, пошли». Девчонки у нас все нарядные, привлекательные, надушились, подкрасились. И Милка тоже. Она обычно с нами не ходит, задаётся. А тут раз тебе и пошла. Лёха на неё лыжи навострил, а Тимофей ему быстренько лыжню перерезал. Ну, тот особо не в обиде. Он вообще не обидчивый. В том году раз Пашка Круглов у него Дашку увёл, а ему всё с гуся вода. Так вот… Рысев всё болтает, мы хохочем. Я иду и думаю: «Ну что Милку мы взяли? Чего она делать-то будет, когда мы по кустам разбредёмся?» Я лично Валечке Беловой симпатизирую.

Палашов строчил по бумаге, время от времени бросая взгляд на допрашиваемого. На последних словах он остановился и спросил:

– И сильно симпатизируешь?

– Да гулял с ней всё лето почти. Но скоро я с ней расстанусь, думаю. Я – из Москвы, она – из Балашихи. Где нам встречаться? Да и когда? У меня – институт, у неё – школа.

– Понятно. Отношения в стиле поматросил и забросил.

– Да она сама сказала, что у неё парень есть. Только сюда она его взять не может, потому что родители против.

– Какая милая девчонка!

– Да ладно вам. Сейчас многие такие!

– Во-первых, про парня она могла тебе просто наплести, чтобы цену себе набить. Или чтобы не так обидно было, когда ты её бросишь. Во-вторых, тебе восемнадцать, а ей пятнадцать. Ты в курсе, что в уголовном кодексе есть статья сто тридцать четвёртая? Это о вас с Валечкой. Половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста… Лишение свободы до четырех лет.

– Ну, я слышал… – Василий выглядел в эту секунду весьма понуро.

– Вот если бы ты был её ровесником, дело другое.

– Что же мне теперь делать? Меня посадят?

Василий сник и был очень расстроен. От его наглости не осталось и следа.

– Да не печалься ты так, Василёк. Я тебе подскажу один выход, если только это произошло впервые. У тебя же не было других малолеток после декабря месяца?

– Нет.

– Выход такой – ты должен жениться на Вале.¹³ Чем быстрее, тем лучше. Будете жить вместе в Балашихе или в Москве, больше времени будет для встреч. Если вы поженитесь, уголовная ответственность с тебя снимается. Вот так.

– Прикольно.

– Да. Прикольно. Подумай. Вариант неплохой. Ну, хорошо. Продолжим. Дошли вы до кустов и…

Василий рассказывал медленно, делал паузы, вспоминал, Палашов в это время быстро строчил по бумаге. Ему удавалось поспевать за рассказом.

– И что, Иван всё время молчал и не оказывал ни малейшего сопротивления? – уточнил следователь в конце подробного рассказа Леонова.

– Как ни странно, да. Нам он не сказал ни слова. Он разговаривал только с Милой. И то никто не знает, о чём.

– Есть такая заповедь Христова: если тебя ударят по щеке, подставь вторую щёку. Или словами Толстого это называется непротивление злу насилием. Вот только сюда немного не вписывается эпизод с коровою и ножом. Кто, ты говоришь, его бил? Певунов и Глухов? А Рысев?

– Да. Но он слабак.

– Ну да. Он вам свой скелет показывал. Правда, одни кожа и кости?

– Практически да.

– Ну а ты, бил?

– Толкнул пару раз. Но больше для виду. Вы меня видите, какой я? У меня в классе был такой козёл, типа Певунова. Он меня однажды за ноги держал вниз головой. С тех пор я в драках почти не участвую.

– А если на твоих глазах Валю будут обижать, заступишься?

– Если честно, не знаю.

– Рассказывай дальше. Что ты потом делал, когда Валю проводил?

– Я пришёл домой, лёг в постель, но не спал, а думал, под каким предлогом уехать с отцом в Москву. Когда я прокручивал в голове то, что произошло этой ночью и утром… я пришёл домой часов в семь утра… у меня волосы вставали дыбом. Уснуть я так и не смог. А когда отец поднялся часов в десять, я ему заявил, что мне надо сдать и взять книги в библиотеке и купить свежих вещей для института. Одним словом, хорошо бы он отвёз меня в Москву или хотя бы до электрички довёз. Он сказал: «Сегодня не могу. Уже договорился с Петром из Аксиньина, – это его старый приятель, благодаря которому мы эту дачу купили, – в гости к обеду поеду. А вот в понедельник с утра отвезу тебя до Москвы. Когда обратно собираешься?» Я сказал: «С мамой приеду в следующий выходной». Он уехал, я остался, собрал вещи кое-какие с собой. Потом весь вечер и всю ночь делал вид, что никого нет дома.

– Я это понял. Слишком активно шевелились занавески на окне. Значит, ты утверждаешь, что вы, а конкретно – ты и Тимофей, были в половых сношениях с девчонками, не достигшими шестнадцати лет, а именно – Валентиной Беловой и Олесей Елоховой?

– Да.

– Что вы, Тимофей Глухов, Денис Певунов, Алексей Рысев и ты, Василий Леонов, избивали и насильно удерживали парня шестнадцати лет, который не оказывал вам сопротивления? Ибо драка без сопротивления – это уже не драка, а избиение.

– Да.

Из глаз Василия, казалось, вот-вот хлынут слёзы.

– Что Рысев выхватил нож из стены и погнался за Себровым? Что Глухов отстал? Что Певунов тоже гнался за Ваней и толкнул его спиной прямо на нож в руках Рысева?

– Да.

– Все находились в состоянии алкогольного опьянения, кроме убитого и Милы Кирюшиной?

– Кажется, да. Но к утру уже все проспались.

– Почему машина отца стояла в другой деревне?

– Он сильно перебрал в гостях и дальше дома армянина уехать не решился. Это было мне на руку, как я думал. Машина выдала бы присутствие. Отца какие-то пацаны до деревни подбросили, а потом он спокойно пешком добрался. Заодно немного протрезвел во время пешей прогулки. Знаете, у пацанов принято гонять по просёлкам на отцовских машинах. Вот они его и подобрали. Если бы вы вели за домом слежку, вы бы увидели, как он вернулся домой в полночь.

– А часто вы вообще так собираетесь и устраиваете подобный кутёж?

– Собирались-то мы часто, почти каждый день, но всё у нас по-другому проходило. Во-первых, мы не ныкались по сараям. Во-вторых, интимные дела оставались интимными. А тут… Я не знаю, что на нас нашло. Может, алкоголь всё… Я лично не охотник до таких развлечений.

– Можно ли говорить в отношении какой-нибудь из пар о насилии?

– Кажется, у всех это происходило по обоюдному согласию, – пожал Василий плечами.

«Глухов связался с пятнадцатилетней девчонкой. Она ему в дочери годится. Это, что ли, он хотел скрыть?»

– У вас с Валей был защищённый половой акт?

Василий засмущался, на что Евгений Фёдорович спросил:

– А что тебя смущает?

– У меня презервативов целый блок с собой. Мне отец купил. Я и остальных парней снабжал, кроме Тимофея. Он с этим вопросом без меня разбирался.

– Понятно. Скажи мне, Мила с Ваней пользовались твоими презервативами?

– Нет.

– Давай сейчас напишем подписку о неразглашении тайны следствия, и я отвезу тебя назад. Отцу тебе придётся рассказать, в какую историю ты попал.

– Что со мной будет?

– Повестка в суд. Может быть, вызов на ещё один допрос. Ты соучастник и свидетель. Будешь нести ответственность по закону.

Ответ был короток. Но разве можно точно сказать, не имея на руках больше ни одного свидетельства?

– Кстати, если что ещё вспомнишь важное, можешь мне позвонить. Вот телефон, – Палашов передал ему визитку, которую вытащил из папки. – Звонить, правда, придётся по междугородке, если ты будешь в Москве. Может, и не стоит уже тащиться в Москву?

– А я ведь говорил им, чтобы они остановились.

– Когда прочтёшь протокол, увидишь, там это есть.

Палашов посадил Василия за стол, положил чистый лист бумаги и ручку, и тот написал подписку под диктовку. После они записали три адреса: Василий знал, где проживают Певунов и Рысев, и Валя Белова.

– Теперь прочти и подпиши вот это, – следователь положил перед ним пять листов протокола допроса. – Отнесись к этому серьёзно и с полной ответственностью. Я пока выйду, покурю. Ты не куришь, нет?

Парень отрицательно помотал головой. Затем взял первый лист и начал читать. Палашов вышел на улицу. Время шло, а дел было ещё много. Он взял сигареты в бардачке автомобиля. Закурил. Наконец-то! Теперь бы поесть. Свежий, всё ещё утренний, воздух приятно бодрил. На лугу смирно паслись животные. Было уже десять часов утра. Солнышко припекало, когда не пряталось за облаком. Евгений Фёдорович поглядел на дом. Со второго этажа из окна на него опять смотрела Мила. Он остановил взгляд на ней. Опять он не отводил глаз очень долго, но на этот раз она первая отвернулась и отошла вглубь комнаты. Его терзали противоречивые непозволительные чувства к ней, страшно было признаться даже самому себе. Он мог только обозначить, что она влечёт его и завораживает, что рука его чешется подняться, но нет точного представления для чего: для того чтобы обрушиться яростно на её мягкое место или для того чтобы жалостливо и нежно опуститься на светлую голову.

«Что она собиралась делать в этом чёртовом сарае? Свечку бы им всем держала, что ли? Стой! Стой! Может быть, она ушла бы? А вдруг Глухов и её подмял бы? Он ведь сразу понял, что ей пары нет. Гадость какая!» Чувства рвались наружу. У него за спиной были годы тренировок, но на этот раз он ни в чём не был уверен. Внешне спокойно он докурил сигарету и вернулся в дом, бросив окурок в помойное ведро, стоявшее под раковиной.

Василий всё читал, очень внимательно читал. Палашов сел на прежнее место и терпеливо ждал, поглядывая на парня. Наконец, тот закончил и поднял глаза.

– Вы ничего не написали здесь про женитьбу на Вале.

– Какую женитьбу? Ты решил жениться на Вале Беловой? Что ж, может, у вас всё хорошо сложится в дальнейшем. Семейная жизнь поглотит вас и отнимет всякое желание участвовать в безрассудствах. Ну, подписываешь?

– Да. Вроде, всё соответствует нашей беседе.

– Хорошо. Тогда на каждой странице внизу поставь подпись. И в конце тоже.

Когда они разделались со всеми формальностями, следователь попросил Василия подождать его в машине. И когда паренёк вышел, поднялся по лестнице на второй этаж. Теперь он прекрасно знал, что никакой опасности для него наверху нет. По крайней мере, опасности физической расправы. На всякий случай он постучал:

– Мила, я вхожу.

Она сидела за мольбертом к нему лицом. Подняла на него глаза и некоторое время молчала, пытаясь понять его настроение.

– Теперь вы всё знаете?

– Нет. Я не знаю твоей версии.

– Но вы меня презираете, да?

– Нет. Но я бы выдрал тебя хорошенько, будь у меня на это право.

Она опустила в смущении и недоумении ресницы.

– Меня ещё никто никогда не драл. И даже не говорил об этом.

– Оно и видно, – он улыбнулся. – Меня-то драли и не один раз. У меня мама была не педагог и папа совсем не предприниматель. Мы закончили. Я повёз его. Сумки с продуктами будут на терраске. А ты пока можешь жить нормальной жизнью в своём доме.

– Если бы…

X

Москва. Ноябрь 1996 года.

На первый взгляд – обычная школьная переменка. Детвора шумит, толкается в коридоре. И Вася Леонов, белобрысый, самый маленький мальчик в классе, ещё не знал, что запомнит этот день навсегда. Его класс, восьмой «А», отправился на урок физкультуры. Ребята весело неслись по лестнице вниз, словно разноцветные шары скатываются на первый этаж. Школьную форму в те годы отменили, и ученики одевались, кто во что горазд. Раздевалки таились в подвале, вход в них выныривал из-под лестницы рядом со входом в физкультурный зал. Школьные эти раздевалки, освещённые мрачноватым жёлтым светом, знавали немало тайн и секретов. Они больше других помещений располагали к откровениям в духе: «Темнота – друг молодёжи, если оба без одёжи». Девочки и мальчики расходились по разным комнатам и тщательно перемывали косточки друг другу, а заодно и учителям. Но надо было успеть за одну короткую перемену и переодеться, и посплетничать, и подняться на урок в зал. Поэтому ребята неслись, один за другим обгоняя и оттесняя Васю к стене. Димка Волин, здоровенный пацан с приспущенными на бёдра широченными штанами и лысой крупной головой, испещрённой шрамами, пробегая одним из первых мимо Васи, взъерошил его светло-русые волосы. Остальные мальчишки тут же последовали его примеру. Вот так часто бывает: пусть не самый умный, но если крупный и сильный, и при этом не последний увалень, то тут же начинает задавать тон в молодом незрелом коллективе. С десяток ладоней и полсотни пальцев прошлись Ваське по голове, на бегу у многих получилось довольно неудачно. Обошёл его только Валерка Раков, которого, конечно же, весь класс дразнил Раком. Валерка уже пострадал не раз от нападок Волина за длинные, ниже плеч, волосы, собранные в хвост на затылке, нестандартность мышления и неподчинение ему, большому и сильному. Парню насильно распустили волосы, накрасили губы помадой, обзывали девчонкой, покрывали волосы лаком для волос, надевали солнечные очки и чуть даже не подстригли. Когда дело дошло до ножниц, парень сопротивлялся из последних сил и одержал верх над обидчиками. А ведь Васька тогда хохотал вместе со всеми! И пусть мальчишки Рака недолюбливали за самостоятельную и сильную личность, многим девчонкам он нравился за внутренний стержень, творческую натуру и игру на гитаре, особенно их восхищало, что ему удалось справиться с нападками Волина.

Девочка, которая нравилась Васе, Марина Курочкина, Курочка для всего класса, на полголовы выше него, пробегая мимо, прокричала весёлым голоском:

– Эй, Василёчек, скорее перебирай лапками, а то последним прибежишь!

Взъерошенный Васька с грустью посмотрел Курочке вслед, понимая, что прибежит он, действительно, последним. И тогда он перестал торопиться и спокойно себе пошёл по лестнице, нарочно отставая от всего класса. Когда он, нисколечко не смущённый и не обиженный на вид, спустился и вошёл в мальчишескую раздевалку, ребята уже все почти были в физкультурной форме. Заслышав и завидев Василька, мальчишки как-то сразу примолкли. «Ну всё! – подумал он. – Что-то против меня затевают. Заподло какое-нибудь».

Парни быстренько переоделись и скорёхонько удалились. Василий остался один одинёшенек в тусклом затхлом помещении со скамейками. Он пошуршал пакетом, доставая тёмно-синюю форму с белыми полосками вдоль боковых швов, поменял брюки на штаны, и снял рубашку, чтобы надеть голубую футболку. Занятия были в зале, поэтому кофта не понадобилась.

Вдруг свет в раздевалке погас. «Вот блин! Вот козлы!» – подумал паренёк и поскорее натянул футболку. Он двинулся к выходу в кромешной темноте, ведь в этих подвальных помещениях не было ни одного окошка. И вдруг его поймали чьи-то мокрые от пота, липкие руки. Они шарили по нему, хватаясь то тут, то там, подбираясь к запретным местам. Дыхание приятно пахло карамелью, а руки были, к успокоению мальчика, явно девчачьи. Но его всё равно била дрожь. Он пытался уклониться от этих непонятных и неприятных ему ласк, но ничего не выходило – руки находили и доставали его везде. Тут он почувствовал, как руки схватили его за голову, накрывая ладонями уши, и неизвестная барышня одарила его неумелым слюнявым поцелуем в губы. Его всего передёрнуло, и он готов был уже закричать и плюнуть, но вдруг свет зажёгся, и Вася увидел перед собой пучеглазую, очкастую и прыщавую, худую девчонку из девятого класса, на которую при дневном свете без слёз не взглянешь. Он готов был закричать, но девчонка его опередила. Она воскликнула писклявым голосом:

– О Господи! Это не он!

И рванула к выходу, наскочив на открытую дверь и больно ударившись лбом. Послышался хохот и топот убегающих вверх по лестнице ног. Жалость к несчастной помогла Василию преодолеть омерзение. Он выскочил из раздевалки и, на ходу утирая губы, помчался в физкультурный зал.

Учитель физкультуры был старый морской волк, который преподавал в морской школе и по совместительству в общеобразовательной. Он был невысокий подтянутый старикан, очень хорошо сохранившийся. Нрав у него был весьма строг. Он однажды рассказал ребятам, как в войну его с боевыми товарищами окружили немцы, а он тогда был ещё совсем юн. Взятые в круг советские моряки были голодные и злые, да ещё почти тигриного окраса, немцы их ужасно боялись и не смогли удержать их в окружении, несмотря на значительное численное превосходство. Отсюда пошла знаменитая поговорка: нас мало, но мы в тельняшках.

И вот к эдакому морскому тигру Васька бежал из подвала под оглушительный школьный звонок, оповещавший о начале урока. Он опоздал. Входил в зал не без содроганья.

– Здравствуйте! Можно?

Класс стоял шеренгой перед Сергеем Анатольевичем, спинами к стене, лицами к окнам. На шум открывающейся двери все головы повернулись к входу, как по команде. Последней медленно шевельнулась голова учителя. Он громко и небрежно сказал:

– А, довесок! Можно! Входи!

В глубине души Ваське стало обидно, ведь опаздывал он не по своей вине, а перед учителем выходил за виноватого. За что его ребята так провели? Просто потому, что над ним легко безнаказанно поиздеваться? Ведь, в сущности, он никому ничего плохого не сказал и не сделал. Подростковая неоправданная жестокость, немалых ты ломала! Хорошо, что память человеческая избирательна.

Когда Василий встал в строй, Сергей Анатольевич спросил у всех ребят:

– Кто мне скажет, что вредно для вашего молодецкого здоровья и необузданного нрава?

– Курение! – выкрикнул худощавый высокий паренёк Савелий Лосев.

– Так! – одобрил физрук. – Ещё!

– Алкогольные напитки! – отличилась Маринка.

– Верно, Курочкина! Ещё!

– Колёса! – воскликнул Лёшка Ермолаев, но, поняв оплошность, поправился: – Ну, там, вообще, наркотики там всякие…

– Что мямлишь? Говори громче!

– Наркота!

– Беспорядочные половые связи! – расхрабрился Володя Клюев.

– Уже и до этого дошло, Клюев?

– А то!..

– А ты, довесок, что скажешь? – обратился Сергей Анатольевич к Васе. – Опаздывать вредно?

– Что скажу?.. – парень на секунду задумался, но тут же выдал: – Да вообще жить вредно! Можно умереть!

Ребята закудахтали еле сдерживаемыми смешками, боясь в голос расхохотаться, потому что Сергей Анатольевич очень строг.

– Философ ты, однако, Леонов! Ну, хватит. Направо! Кругом по залу бегом марш!

Двадцать пар ног дружно затопали. Через пару кругов Димка Волин, стоявший в строю первым, догнал последнего Леонова и стал, как бы невзначай, наступать ему на пятки. Волин, видимо, решил закалять дух мелкого Леонова. Выбор был невелик, и Василий крепился. Можно было устроить истерический концерт, но он был всё же пацан, а не девка, и усиленно продолжал терпеть. «Нас мало, но мы в тельняшках», – думал он, нарезая круги и поглядывая на учителя, который тоже не блистал богатырской внешностью, но в каждой чёрточке его светилась воля похлеще богатырской.

Сделали разминку, преодолели высоты гимнастического козла, покувыркались на матах, полазили по канату, погоняли в баскетбол. Вырвались на перемену. И вдруг Васька почувствовал толчок в спину, тяжёлый такой толчок. Терпению его наступал конец. Обернувшись, паренёк увидел мерзкую ухмылку Волина.

– Слушай, Волин! – воскликнул Леонов. – Ты меня достал! Понял?!

Лицо его дышало яростью, а верзила улыбался – всё нипочём.

– Ну и что дальше, Василёчек? Хотя нет, не Василёчек, Василисочка! Да, точно, Василисочка!

Васька подпрыгнул и всем весом обрушился на ступню Волина (так ему хотелось выбить обидчика из колеи), но Волин только нахмурился.

– Сейчас ты у меня допрыгаешься, козочка!

Димка схватил паренька за плечи.

– Да что я тебе сделал, тумбочка тупоугольная? – серьёзно недоумевал Леонов.

– Как что? Ты мне ногу отдавил! А ну лежать!

И Димка аккуратно за плечи уложил Ваську на пол, потом схватил его за щиколотки и вздёрнул головой вниз.

– Проси: дядь, прости засранца!

– Отпусти, говнюк!

Васька отчаянно замахал руками, пытаясь достать до ног Волина.

– Я сказал: дядь, прости засранца! – тряхнул здоровенный мелкого.

– Да прощаю я тебя, прощаю! – раскрасневшийся Васька не знал смеяться ему или плакать.

– Поговори ещё! – тряс Волин сильнее.

– Ну хорошо! – сдался Леонов. – Дядь, прости засранца!

Тут оба мальчишки и смеявшиеся над ними одноклассники услышали чёткий и твёрдый голос учителя:

– Что, справился с мелюзгой? Будешь собой гордиться? Медаль повесить тебе? Что же ты? Девчонку надо было изловить и подвесить! Визгу было бы! И ротозеям потеха!

Он обвёл учеников строгим цепким взглядом. Победитель неравного по силам весь стушевался, а зеваки смутились и разошлись кто куда.

– Чего чапельник отвесил, победитель? Отпускай парнишку! Давай-давай, золотой медалист по греко-римской борьбе! Не позорься уже!

Димка поставил Ваську на руки и отпустил тогда его ноги. Испытуемый оказался на четвереньках и тут же взмыл в полный рост.

– А ты, Леонов, не печалься! Подрастёшь, тогда видно будет, чья возьмёт. Не в мышцах сила, а в умении ими пользоваться. Иди! Воздуха свежего глотни, бедолага! Ишь ты: жить вредно – можно умереть!

Учитель мотнул в умилении головой и ушёл в кабинет, который находился в каморке при входе в зал.

Васька сделал так, как велел учитель, и даже опоздал ещё на один урок. Но никто его сегодня больше не беспокоил. Вечером, дома, Вася рассказал о происшедшем отцу. Ему хотелось пожаловаться.

– Да, – ответил отец, – Василий. Не всем быть сторожевыми псами. Что поделаешь, если мы комнатные собачки? Надо чем-то другим брать за грудки это общество. Посмотри на меня и успокойся! Кое-что из меня вышло, хотя и не велик. И из тебя выйдет толк, не переживай! Как там: мал золотник да дорог?

Однако, с этого дня Васька решил больше не драться, но воспитывать в себе наглость, потому что она, говорят, второе счастье!

XI

Спиридоновка. Август 2001 года.

Палашов удивился тому, насколько уже знакомой казалась ему дорога. Он привык к этой автомобильной пляске. Возвращался он второпях. Дело было сделано: сын воссоединён с отцом. Василий всё равно хотел уехать, хотя то, от чего он бежал, уже свершилось. Напряжённое выдалось утро. Таким же обещает быть день. Следователь выкурил ещё одну сигарету.

Он подъехал к дому Милы, как к собственному жилищу. Ворота податливо открылись, сад принял разгорячённую машину, двигатель умолк. Чемоданчик его со всеми бумагами лежал в багажнике машины. Перед отъездом следователь его туда бросил. Теперь он взял его с собой в дом. Дверь, по обыкновению, не была заперта. Похоже, Мила больше боялась остаться одна, чем встретиться у себя в доме с каким-нибудь непрошенным гостем.

Запах в терраске стоял потрясающий. Мила колдовала над кастрюльками у плиты.

– Будешь меня задабривать всякими вкусностями?

Мила вздрогнула от неожиданности.

– Напугал? Прости. Что это ты готовишь?

– Яблочные оладьи. Вам всё яблоки жалко, вот ешьте теперь.

– Здо́рово! Я удостоился особенной чести – съесть все яблоки в твоём саду!

Чемоданчик прислонился к столу, а мужчина вымыл руки и с удовольствием уселся за стол.

– Ещё я варю рис и тушу курицу на обед. Скоро уже обед, а мы ещё только завтракать собираемся.

– Да. Такая у нас работа. Всяко бывает.

Она поставила перед ним тарелку с оладьями и чай. Он незамедлительно приступил к их уничтожению, но, истребив одну оладью, остановился.

– Я так не могу. Сядь, пожалуйста, рядом. Давай позавтракаем. Твоя тушёная курица никуда не сбежит. Она уже вон и не кудахчет.

Мила выполнила его просьбу, но съела она очень мало.

– Вкуснятина какая!

– А вы думали я только рисовать да писать картины умею?

– Большинство художников такой народ, беспомощный. А ты молодец! Что это ты так мало съела?

– Я уже напробовалась тут, пока готовила. Потом я много не ем. Да и аппетита нет.

– Да. Ты совсем худая.

– А вы слишком торопитесь во время еды. У вас будет гастрит или язва желудка.

– Непременно будет, если я до этого прекрасного времени доживу. Также возможен рак лёгких, инфаркт и всё такое прочее.

– Это, конечно, очень забавно, всё, что вы говорите.

Тон у Милы был грустнее некуда.

– Ладно, признаю, – сказал Палашов совершенно серьёзно и даже печально, – у нас действительно всё хуже некуда.

Они сидели и молчали. Он смотрел на неё, она – на стол. Несколько минут прошли в этом как будто поминальном молчании.

– Посмотри, мы ещё живы. – Первым сдался мужчина. – Знаешь, иногда такие сухари, как я, иссушенные всеми ветрами страны, сохраняются довольно-таки долго. И болячки их не берут. А теперь мне надо быстренько побриться, а то, неровён час, целоваться придётся…

Он нагнулся к чемоданчику и извлёк из него станок для бритья и тюбик с пеной, круглое зеркало на подставке и металлический маленький стаканчик. Мила забрала тарелки и бокалы, освобождая ему место. Она подошла к плите и нырнула взглядом сначала в одну кастрюлю, потом – в другую. Под одной кастрюлей газ она погасила. Вероятно, это была кастрюля с рисом. Курица не могла так быстро приготовиться. Тем временем Палашов расположился за столом лицом к Миле, чтобы она была всё время у него перед глазами. Он расстегнул несколько пуговиц на рубашке и стянул её за ворот, бросил на соседний стул. Мила мыла посуду, засучив рукава на рубашке в мелкую клетку из голубых и жёлтых полосок (почему-то она рассталась с утренней футболкой; может, заляпала краской?), и не обращала внимания на следователя. Тогда он взял стаканчик и подошёл к плите наполнить его горячим кипятком из чайника. Девушка заметила это и невольно взглянула на него.

– Ух! Сколько у вас всяких шрамов! Откуда они у вас?

– Это много длинных историй.

– А вы проведёте экскурсию для меня?

– Вообще, я этим не промышляю… Но об одном из них могу, так и быть, сказать пару слов исключительно для тебя. Выбирай сама о каком.

– Давайте о том чудном, который у вас на груди.

Мила продолжала мыть тарелки. Палашов рассмеялся, и она обернулась к нему.

– В чём дело?

– О-о, это очень личное. Сначала расскажи, откуда у тебя отметина возле левой брови.

– Ничего особенного. Это детский. Качели меня догнали. Теперь вы.

– Одна девушка меня чуть не разодрала, когда я сказал, что ухожу от неё. – Он перестал намыливать щёки из-за того, что снова засмеялся.

– Тигрица какая! А что вы смеётесь? Вам не было больно, обидно?

– Было больно, но не сильно, потому что было очень смешно. Наверное, смех меня и спас от окончательной расправы.

«Интересно, как Люба будет реагировать, если ей рассказать о Миле? – подумал Палашов, и улыбка сползла с его лица. – Вряд ли она обрадуется. Она женщина с характером. Придушит меня, наверное». И он опять заулыбался, представив бросающуюся на него Любу. «В гневе она будет хороша! Но не хочется ранить её. Она замечательная!» Он взглянул на Милу, заканчивающую разбираться с посудой. «А Милка удивительная! И очень молодая!» Он залюбовался ею, но, когда она обернулась к нему, следователь взял станок и начал как ни в чём не бывало бриться. Чёткими отточенными движениями он рисовал дорожки на щеках и подбородке, время от времени погружая бритву в стакан с горячей водой.

– Мил, посмотри, я тоже художник! Чёрт!

– Что?

– Порезался.

– Потому что нечего хвастаться. Вы – брадобрей, а не художник. И сильно?

В её голосе сквозило беспокойство, но она не подошла к нему.

– Пустяк!

Он быстро закончил и направился к рукомойнику, чтобы умыться. Мила стояла рядом, прислонившись к столу. Пока он разбрызгивал воду вокруг себя, она его внимательно разглядывала.

– А это что? – Она невольно прикоснулась к его боку, на котором протянулся ещё один шрам.

Он вздрогнул, повернулся и посмотрел на неё так, что ей стало неловко, и она опустила глаза и отступила в сторону.

– Я тебе потом как-нибудь расскажу. – «Когда потом? Ерунду болтаешь!»

Он зашёл в свою временную комнату и там вытерся полотенцем.

«Интересно, она хоть догадывается о чувствах, какие во мне будит? Трогает меня, заглядывает в глаза, лезет в моё прошлое. Хоть бы понимала, что со мной делает!» И тут к нему снизошла идея: вывести девушку на природу, увести из дома и там начистоту поговорить. Главное – держать себя в руках, чтобы снова не напугать. Вряд ли она сейчас готова к излиянию страстей, тем более с его стороны. Вот как его накрыло! Совсем некстати.

Мила стояла у окна и смотрела в сад. Он взял рубашку и натянул обратно через голову. Заправляясь, он как бы невзначай предложил:

– Мил, а пойдём грибов пособираем?

Она повернулась к нему, лицо её было полно воодушевления. Как будто это предложение вывело их из тупика, в который они забрели. А, может быть, потому что это предложение давало ей отсрочку.

– У нас в посадке, там, за прудом, очень грибное место. Дождя только давненько не было. Да и в грибах я не очень-то разбираюсь.

– А я вчера на дороге видел лужи, правда, они уже почти высохли. А по поводу грибов – совпадение – я тоже не специалист. И всё равно быть на природе и не попытаться – грех.

– Вы хотите всё урвать за пару дней?

– Ну да, живу на полную катушку. Только мы должны пробраться в эту посадку незаметно. Не хочется светиться. Это возможно?

– Только через сад и через лес. Всю крапиву и репьи соберём, всех кошек и собачек.

– Каких кошек и собачек?

– Вы что же, не знаете? Это трава такая, которая за одежду цепляется. Кошки похожи на маленькие зелёные коготки, а собачки – на собачьи носики.

– А! Понял. Но ведь к джинсам они не липнут, наверное?

– Да. К джинсам они не пристают, чего нельзя сказать о свитерах, волосах и спортивных штанах. И ещё насекомых всяких нацепляем. У вас кровь на шее!

– Пусть! Ерунда!

Мрачная Мила поднялась наверх. Похоже, вид его крови ей напомнил кровавую одежду Вани Себрова. Через минуту она спустилась в ветровке и чёрной бандане на голове. Он за это время причесался, смазал бальзамом после бритья кожу, побрызгался дезодорантом и убрал чемоданчик под кровать. Ему она вынесла бежевую бандану, а из соседней комнаты – мамину голубую джинсовую куртку.

– Наденьте!

Он не стал возражать. Повязал бандану, натянул куртку. Так как Галина Ивановна была полная женщина, куртка на него налезла, но была коротковата в рукавах и по всей длине.

– Слушай, тебе сейчас только мотоцикла не хватает.

– Да? А вам – лошади и ковбойской шляпы.

Они взяли пакет и нож, которые Палашов положил в карман, и отправились в посадку. Шли молча, время от времени переглядывались, оба в невесёлых мыслях. Когда дошли до леса, мужчина пошёл впереди, расчищая дорогу, девушка следовала за ним, поглядывая в его широкую спину. Да, есть за чем укрыться!

В лесу было приятно и прохладно, кругом творилась магическая пляска света и тени. Деревья приветливо покачивались, под ними распушил листья папоротник, поднял стрелы хвощ и расстелился мох. В лесу было не так сухо, как на лугу. Порой вспыхивала капелька росы. Обувь грибников становилась грязнее и мокрее. Они шли и не решались добавить голос к мягким звукам природы. Путники пробрались через лес и вышли на дорогу, проложенную между полем и лесом. Дальше пошли рядом. На брошенном поле трава выросла по колено и к концу августа почти полностью превратилась в сухостой. Они, не сговариваясь, поснимали куртки. Впереди перед ними слева возлежала посадка, справа низлежал пруд. Тот самый пруд, в который сегодня утром нырнул Палашов. Ещё немного – и они, снова упрятавшись в куртки, вошли в посадку.

Берёзовая посадка, в отличие от леса, пестрела разнотравьем. Грибники прошли немного рядом и не успели разойтись, как им повезло – сразу попалась куртинка молодых крепеньких грибов.

– Если не ошибаюсь, это свинушки?

– Кажется, да. Мы несколько раз с мамой их собирали.

Судя по голосу и выражению лица, грибы сейчас не особенно радовали девушку, хотя она их внимательно разглядывала. Палашов со словами «попались, родные» подкосил их всех как одну, а Мила держала распахнутый пакет. Когда грибочки перекочевали в новое место, мужчина бросил нож за ними в пакет, взял девушку за запястье и уверенно задержал её. Он посмотрел ей в глаза и сказал:

– Знаешь что, дорогая?.. Я думаю, пришло время всё мне рассказать.

Мила отвела глаза, но он вытряхнул из её руки пакет с грибами и пленил второе запястье, нарочно ловя её взгляд.

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что я знаю, чем вы занимались с Ваней Себровым незадолго до его смерти.

Девушка буквально дышала на него волнением. Широко распахнутые зелёные глаза, затуманенные слезами, приоткрытые влажные губы, на которых уже почти не осталось следов Ваниных поцелуев, запах, все черты и близость к нему, беззащитность и растерянность кружили ему голову.

– Тебе не нужно защищаться от меня, – заговорил он дрогнувшим голосом, – пойми, я сам твой защитник. Ты не встретишь другого следователя, который будет умолять тебя рассказать ему правду.

И тут он отпустил запястья, смял хрупкие плечи, притянул девушку к себе, наклонился и неотвратимо, умоляюще, горячо поцеловал в губы. Отстранился и посмотрел в глаза цвета пыльной зелени.

– Понимаешь? – спросил он больше губами, чем голосом.

Но ответа не последовало. Она вся обмякла в его руках, глаза закрылись. Она упала в обморок, едва он успел её подхватить. Палашов не удержался и, против своего правила не прикасаться к женщине, когда она об этом не знает, покрыл бледное откинутое лицо невесомыми поцелуями. Он жадно вдыхал её запах, спешил насладиться близостью, впитать её всю. Будто ему дали воды, но сейчас отберут стакан.

– Какая же ты сладкая, моя маленькая… – прошептал он.

Одной рукой он стянул с неё бандану, расстегнул куртку и пару пуговиц на рубашке, поднял на руки, благо сил у него было достаточно, а Мила была худа и легка, и понёс в сторону дома, напрочь забыв про грибы. Ни одна девушка на его памяти не падала в обморок от поцелуя. Похоже, чувства, которые она испытывала, оказались намного глубже и серьёзнее, чем он думал. Вероятно, это в конец измотанные нервы не выдержали ещё одного потрясения. Он остановился и настойчиво поцеловал её ещё раз, только предельно нежно. Потом пошёл дальше, бережно неся драгоценную ношу. Он был уже на окраине посадки.

– А где же грибы? – спросила Мила тихо, растягивая слова.

– Что? Грибы? Какая разница? – Евгений удивился: неужели последнее, о чём она подумала, это какие-то там грибы? – Слушай, галантный век уже давно позади. Что это ты как какая-нибудь графиня вздумала грохнуться в обморок?

Он остановился и осторожно сел на траву спиной к берёзе прямо с Милой на руках. Ему было больно от этой мысли, но необходимость заставляла задать подобный вопрос:

– Скажи мне, пожалуйста, когда это случилось… ты предохранялась?

Мила покачала головой «нет». Глаза её ожесточились. Она готовилась принять любой вызов. Но Палашов тепло улыбнулся, крепче прижал её к груди:

– Глупенькая, не щетинься ты так! Возможно, ты беременна.

Мила заплакала, но слёзы эти были светлые и чистые. Он терпеливо ждал, когда она успокоится. Так они сидели, укрытые посадкой. Евгений Фёдорович гладил светлые волосы, наблюдая за вздрагиванием солнечных пятен от малейшего ветерка и слушая надрывавшихся трелями птиц. Когда минут через двадцать она немного успокоилась, он спросил:

– Через сколько дней у тебя должна быть менструация?

Она смутилась и покраснела:

– Дней через десять.

– Не пугайся, если её не будет.

Мила спрятала лицо у него на груди. Как же ему это было приятно! Как никогда! Когда она оторвалась от него, лицо её выглядело серьёзным. Она заглянула в его пылкие глаза и попросила:

– Женя, сделайте мне одно одолжение – защитите меня от вас самого!

Отрезала! Разодрала! Больно! Безо всяких ногтей разодрала. И на этот раз ему совсем не смешно почему-то. Глаза его потухли. Он помог ей подняться. Встал сам. Отошёл от неё на пару шагов, повернулся к ней лицом и сказал грустно, но уверенно:

– Да. Ты права. Совершенно права.

Она ничего не ответила, пошла обратно в посадку, застёгиваясь на ходу и повязывая на голову платок, и подобрала пакет. Палашов стоял, разглядывая в траве прошлогодние листья, которые так легко перепутать с грибами. Он молча вопрошал: «Господи, зачем всё это?» Она вернулась и остановилась рядом.

– Пойдём домой, графиня, – со светлой грустью промолвил он, – там поговорим.

Она покорно кивнула головой и медленно, не оборачиваясь, побрела в сторону дома.

XII

Когда горегрибники вернулись домой теми же окольными путями, следователь разделся, отряхнулся, взял из-под кровати нужные бумаги и ушёл из дома, оставив девушку одну наедине со всеми потрясениями. Не успела она всё как следует осознать и обдумать, как он уже вернулся.

Озадаченная Марья Антоновна читала теперь, утирая слезу, что он написал с её слов о сыне, Глухове и Миле.

Палашов зашёл тихо, кротко, как это сделал бы пёс с поджатым хвостом. Его терзал стыд за несдержанность, проявленную в самую ответственную и неподходящую минуту. А как девчонка его осадила?

Никогда в его практике не имелось подобных случаев. Иногда ему как живому человеку был кто-то симпатичен или несимпатичен из участников дела, но чтобы он терял голову и становился мальчишкой, ломающим дрова! – такое произошло впервые. Выходит, он для неё теперь никакой не следователь, а просто мужик, который до неё домогается. Он отдавал себе полный отчёт, что он влюбился в свидетельницу, что он сгорает от желания и стыда, что такого никогда с ним не бывало, что это неправильно и что надо бы отказаться от этого дела. Но вести его – единственная уважительная причина оставаться с ней рядом сейчас и встречаться в дальнейшем. Кроме того, он должен помочь ей сделать всё правильно, чтобы не возникло к ней никаких лишних вопросов и подозрений. Но самое мерзкое – Ваня должен был умереть, а Мила оказаться в одиночестве и горе для того, чтобы произошла их встреча. Гори всё синим пламенем!

Мила сидела за столом, уронив голову на руки. Он разулся, прошёл к ней и сел на противоположный стул. Смотрел и смотрел на неё, не решаясь потревожить. Всё испортил! Вдруг она пошевельнулась, подняла голову и уставилась ему в глаза. В её взгляде не было гнева, не было обиды, не было досады. Но в нём залегла боль, которая переливалась в него, как в сообщающийся сосуд. Это была их общая боль. Она будто бы понимала, как ему тягостно от всего происходящего. И снова долго они смотрелись друг в друга.

– Как Марья Антоновна? – первая заговорила Мила.

– Нет никаких препятствий: пойди взгляни сама.

Голоса их звучали натужно.

– Что говорить? Ей плохо сейчас. Руки опускаются. Ей нужна молчаливая поддержка близкого человека, ведь она там совсем одна, наедине с горем.

– Я схожу к ней после того, как расскажу вам всё. На чём мы остановились?

Палашов не ожидал, что Мила захочет с ним говорить после всего, но, похоже, он ещё многого не знал об этой девушке.

– Вы пошли на скотный двор. Олесе было не по себе.

– Я заходила последняя. Глухов зажёг свет. Когда ребята расступились, я увидела Ванечку. Он стоял возле коровы с ножом, как будто собирался перерезать ей горло. Ноздри его раздувались, глаза сверкали исподлобья. Меня обожгло страшным волнением. Наверное, я покраснела. Дальше всё происходило быстро и в каком-то тумане. Резко Глухов кинулся к нему, вырвал нож, метнул его в стену возле входной двери. Потом он закричал: «Ты что о…» – это слово я не могу воспроизвести, матерный синоним слову обалдел. «Что тебе надо, Себров? Нахрена тебе резать мою корову?» Ваня молчал. «Отвечай!» – кричал Глухов. Ваня смотрел на него испепеляющим взглядом, но молчал. Тогда Глухов ударил его в лицо, попал в глаз. Ваня сумел удержаться на ногах. Молчал и даже к глазу не прикоснулся, словно ему не больно или он не замечает боли. Мне же, напротив, было очень больно, как будто били меня. «Гаси его, ребята!» – крикнул Глухов. Рысев схватил его за ворот джемпера и подтолкнул его к остальным, они его окружили и начали отбивать друг другу как мяч. Он не сопротивлялся, не произнёс ни звука. Потом Певунов ударил его кулачищем в живот, тут Ваня согнулся от боли. Дашка орала, как болельщица на трибуне, Женька визжала, Валя дрожала от страха, я – от злости, Олеся замерла от ужаса. «Хорош, ребята!» – вступился Леонов. «Пусть сначала скажет, что он здесь делает!» – ревел Глухов. Рысев пнул Ваню ногой сзади, он упал на землю. Тогда Глухов схватил толстые пеньковые верёвки, висевшие на потолочном бревне. Похоже, ими перехватывали и перетаскивали вязанки с сеном. Он поднял Ваню и привязал к столбу туловище, связал руки и ноги. На Ванечку было больно смотреть. Избитый, но почему-то гордый, он упорно отказывался участвовать в том, что с ним происходило. Меня просто бесило это обстоятельство! И слова Глухова: «Кто хочет с ним позабавиться?» – были последней каплей. Мне очень хотелось стукнуть Тимофея чем-нибудь тяжёленьким по башке! Я вырвалась вперёд, оттолкнула этого поганца и крикнула: «Оставьте его мне! Он мой, ясно?!» Кажется, Глухов удивился и восхитился моим порывом.

Палашов, вглядываясь в лицо девушки, вспомнил, как описывал этот эпизод Василий Леонов: «Конечно, я не особо с Милкой общался, но такой я её никогда не видел. Да и вообще, ни одну бабу такой не видел. Она стояла за него, как волчица за волчонка. Того гляди на любого бросится, если кто шагнёт в его сторону, и порвёт!» А сам следователь после этих слов удивлённо подумал: «Волчица?..» «На месте Милы Глухов поступил бы, пожалуй, также, поэтому он так легко согласился отдать ей Ваньку». «Ты хочешь сказать, – уточнил Евгений Фёдорович, – что он волчьей породы?» «Если так можно выразиться. У него резкий крутой нрав». «Ну не знаю. Волки могут добычу подстерегать, поджидая удобного случая, но они пленных не берут, они сразу режут. А Ваня Себров тогда, получается, – ягнёнок?»

Тем временем Мила продолжала рассказ:

– Он ухмыльнулся и сказал: «Бери, он – твой! Только пусть торчит здесь, пока не скажет, зачем он сюда вошёл и полез с ножом на мою корову». А потом обратился к остальным: «Хрен с ним! Давайте выпьем, братки!» Он прижал к себе ошалевшую напуганную Олесю, отпил из бутылки, прямо из горла, передал другим. Девчонки морщились, но тоже пили эту гадость. Нам не предложили. «Повеселимся! – сказал Глухов. – Расползайтесь по углам». Я в это время стояла рядом с Ваней, не смея на него взглянуть. Уже не так, но всё ещё волновалась. Свет погасили. Потом они все зашуршали, зачавкали, зачмокали. Вася с Валей были ближе всех к нам. Остальные ушли на сеновал в другой конец сарая. В темноте мы друг друга не видели, слышали только, как рядом дышит корова. Я приблизилась к Ване и шёпотом спросила: «Как ты?» Он прошептал: «Хорошо. Спасибо, что спросила. Маловато, правда, ввалили». «Что это было вообще?» – спрашиваю. «Неудачная попытка мести», – отвечает. «Мести? За что?» – удивляюсь. «За Олесю. Я тебе не говорил, но я влюблён в неё. С июня месяца. Я ходил за ней и следил, как дурак». Сначала я почувствовала разочарование, потом меня бросало то в жар, то в холод. Я же сама влюблена в Ванечку… была… влюблена… Ему в темноте, конечно, ничего не было видно. «И ты увидел Олесю с Глуховым?» – спросила, когда пришла в себя. «Да. Я полностью видел, от начала до конца, как он её совратил. Она сперва пыталась устоять перед ним. Хотя у неё передо мной никаких обязательств нет. Мы не встречались. Я ей не признавался. Просто молился на неё, как на икону». Вот, что он мне рассказывал. «А Тимофей просто подошёл и взял, что ему нужно. Он смотрел на неё жарко, намекал всячески, прикасался грязно, когда думал, что никто не видит. И она от этого таяла на глазах. Она его и боялась, и в то же время искала встреч с ним». Ваня рассказал мне такой случай, разумеется, тихим шёпотом. Не так давно он следил за Олесей, а она следила за Глуховым. Тот отправился за водой на родник, в лес. Она крикнула отцу, что пойдёт, водички свежей попить принесёт, сама – за ведро и в лес за Тимофеем, как будто случайная встреча. А Ванька за ними обоими – туда. За деревьями прячется. Она пришла. Тимофей сморит, вроде никого нет, взял и прямо к колодцу её прижал, к доскам. Олеся вся обмякла, не сопротивляется. Отпустил. Набрал воды им обоим. Говорит: «Пойдём». А куда пойдём – непонятно. Ванька перед ними побежал, да и в сарай к Глуховым спрятался. Слышит, вроде они идут. Взял и в сено на всякий случай забрался, чтобы его видно не было. А они как раз в сарай направлялись. Вёдра на входе поставили, заперлись изнутри. И как раз в сено Тимофей её положил, только с краю, а Ваня прятался у самой стены. Глухов говорит хриплым голосом: «Я сейчас тебе покажу, что настоящие мужики с бабами делают». А Олеся ему: «Я ведь только этого и хочу. Только о тебе думаю день и ночь». Ваню от её слов так прибило, он вдохнуть не мог, не то, что пошевелиться. Короче, Тимофей показал, что обещал, притом обоим. Ваня оцепенел весь, а Олесе, кажется, напротив, понравилось. Потом они, разумеется, ушли, а он выполз оттуда и побрёл, как побитая собака, куда глаза глядят. Он думал. И чем больше думал, тем сильнее злился. Придумал зарезать Глухова. Хотел таким образом Олесю освободить. Через несколько дней он пробрался в сарай и ждал там случая, чтобы выполнить кровавый замысел. Услышал, что Тимофей идёт не один, и решил к корове подскочить, будто пришёл её жизнь отнять, бросил так вызов её хозяину. Дальше я рассказала, что происходило. После некоторого замешательства от всего услышанного я сообразила: надо его развязать. И принялась за дело. Но оно было непростым – Глухов постарался на славу. Когда Ванечка, наконец, был свободен, мы с ним как-то неловко задвигались так, что в темноте ударились лбами. Как будто искра пробежала между нами. И тут случилось нечто невообразимое. Мы просто неловко набросились друг на друга. Вышло из этого одно сплошное мучение. Кажется, я громко крикнула: было очень больно. Но всё же кое-что у нас получилось, потому что остановиться было невозможно. Как это произошло? Ведь Ванечка был влюблён в другую! И, действительно, существовал огромный риск забеременеть, а мы не предохранялись. Потом мы лежали рядом. Ведь мы, где стояли, там и упали. Ваня весь дрожал. Мы целовались, целовались, целовались, словно это последний раз в нашей жизни. Нам было как-то всё равно, что там творится вокруг нас. Для нас обоих наша близость была ударом, потрясением, откровением. Ударом, от которого не сразу опомнишься и не сразу дойдёт, что натворил. Он шептал мне моё имя на ухо не в силах вымолвить ничего другого, а я шептала его в ответ. Когда ближе к рассвету я немного успокоилась, предложила ему незаметно выбраться из этого сарая и уйти домой. Он сказал, что пойдёт лесной дорогой, как пришёл сюда. Мы оба решили, что Тимофея бояться нечего, что даже если он Ваню догонит, хуже уже не будет. Мы условились о встрече у меня дома. Он должен был отдохнуть немного после всего, а потом прийти ко мне. Утром ребята зашевелились: то один, то другой бегали в туалет. Глухов встал выгнать корову, потом вернулся. Вася с Валей снова затеяли любовную игру. Потом, вроде, всё стихло. Я сказала: «Кажется, пора! Ты иди первый, а я подожду. Если всё будет тихо, я – за тобой». Ваня меня поцеловал, не желая от меня отрываться, я его легонько подтолкнула к выходу. Это был наш последний поцелуй, а я почти не видела Ваню, выражения его глаз. У меня на память – одни чувства и ощущения. Он не спеша подошёл к выходу и вышел, только дверью скрипнул. Вот его силуэт в утренних солнечных лучах – мне на память. Прошло несколько секунд, как раздался шорох, Рысев соскочил с сена и бросился к двери, открыл её, посмотрел, закрыл и начал трясти Глухова: «Тимофей! Ванька уходит!» Тимофей страшно заревел спросонья, поднялся на ноги и вышел. Рысев вырвал нож из стены и двинулся за Тимофеем. От шума, конечно, все проснулись и переполошились. Все мы рванули за ними. Бежали как попало. Я видела, Ваня шёл спокойно, не оглядывался. Не обернулся он, даже когда Тимофей начал ему кричать: «Стой, Себров! Я кому сказал? Я всё равно тебя остановлю!» Ванечка как будто не слышал, что происходит вокруг. Рысев Ваню обогнал, а Певунов его за руку назад к себе дёрнул, развернул и толкнул со всей дури прямо на Лёху. Так сильно, что Лёха тоже упал. Я, кажется, вскрикнула: «Нет!» У меня в висках пульсировала кровь, а вместе с нею слово «зачем», ноги подкашивались. Когда мы подбежали, Рысев вылез из-под Вани, отпихнув его от себя лицом в траву, из спины торчала рукоятка ножа, по бежевому джемперу расползалось вокруг бордовое пятно крови. Как оказалось, Ваня попал спиной прямо на нож. Он лежал там, не шевелясь. Бывает же, что смерть наступает мгновенно? Вы же видели, какое длинное полотно у этого ножа! Как оно проникло между рёбер так глубоко? Это было удивительно, страшно и не понятно, как же так вышло. Наверное, сила, с которой Певунов толкнул Ванечку, оказалась невероятной, ведь он их обоих смог повалить. «Делайте же что-нибудь!» – сказала я в ужасе. Нет, наверное, закричала. Все были в оцепенении. Но от моего крика Глухов зашевелился. Он повернул Ваню на бок, но признаков жизни уже не было. Я пощупала пульс – тишина. Мне казалось, что я тоже умираю вместе с ним. И мне страшно хотелось умереть вместо него. Он бы остался, а я ушла. Я гладила его волосы и говорила ему без слов «очнись!». Это, увы, было невозможно.

«Тимофей закрыл ему глаза, – описывал Вася Леонов на допросе. – Встал и сказал, обращаясь ко всем: «Слушайте… так не должно было случиться…» Он отчаянно запустил руки в волосы и с силой провёл пальцами вниз, словно хотел с себя кожу содрать. «Я… я самый старший среди вас. Дурак! Я отвечаю за всё, что тут произошло. Вы должны убраться отсюда. Немедленно! Это я его убил, понятно? А вы проваливайте все из деревни! Все!» Когда приехала милиция, они, действительно, никого не трогали, ни к кому не заходили. По-видимому, Тимофей объявил виновным только себя».

– Девчонки подошли ко мне, – продолжала Мила, – и подняли меня под руки, повели домой. В тот миг я не хотела ничего: ни уходить, ни оставаться, ни находиться с ними. Силы мои как-то иссякли. Но мне хватило мужества оттолкнуть от себя всех и замкнуться в своём горе, пока не появились вы. За вас я ухватилась, как за спасительную соломинку. И теперь я не хочу больше оставаться одна.

Когда Мила закончила рассказ, губы её подрагивали, хотя лицо выдавало, как напряжена сила воли, словно струну натянули до предела возможного.

Пока Евгений Фёдорович слушал Милу, он переживал и совсем не чувствовал себя следователем, который ведёт допрос и разбирательство. Он стал другом, которому доверили страшную сокровенную тайну. Когда она произнесла слова: «мне казалось, что я тоже умираю вместе с ним», – и он представил её истекающей кровью и угасающей, сердце сжалось и, напротив, ослабло, в голову его словно вонзилось множество иголочек и в глазах зарябило, как будто его сейчас стошнит. Но он смотрел на её неспешно шевелящиеся губы и думал: «Но вот же она, жива. Потрёпана, замучена, но жива. Спасибо, Господи! Не отнимай то, к чему я едва только прикоснулся! Оставь её мне. Оставь, даже если я не заслужил. Клянусь, я заслужу. Всё для этого сделаю».

Девушка на него почти не смотрела во время рассказа. Она погрузилась глубоко в воспоминания.

Всё-таки умение помолчать – это большая сила.

– Большое тебе человеческое спасибо за этот рассказ! – хрипловато заговорил следователь. – Ты мне очень помогла. У меня даже вопросов не осталось. Прости меня, пожалуйста. Мой порыв, там, в посадке, – это слабость, неуважение к чужому горю, но это самое искреннее в моей жизни за последние сутки. Моя стальная воля очень сильно подкачала.

И тут струна оборвалась – Мила закрыла лицо руками и зарыдала. Евгений поднялся с места, подошёл к девушке и, бережно поддерживая, поставил её на ноги, потом вывел из-за стола и спрятал у себя на груди. В его душе зазвучала надрывная грустная мелодия, но иногда прорывались бесовские радостные нотки. И пусть всё ужасно, и она плачет о другом, но она в его объятьях! Запах её волос – смесь солнца, леса и утончённой свежести – дурманил его. Девушка то затихала, видимо, пытаясь совладать с собой, то начинала плакать с новой силой. Она не отталкивала его, но, напротив, прижималась сильнее, что удивляло и смущало. Она притихла, и он решился заговорить с ней:

– Прости, я не могу сидеть там и делать вид, что меня не касается, когда ты плачешь.

Голос отказывался его слушаться. Он то хрипел, то срывался на шёпот.

– Что я буду делать, когда вы уедете? – спросила, всхлипывая и вздрагивая, Мила и опять заплакала.

Она не поднимала головы, словно боясь взглянуть ему в глаза. Он посадил её снова на стул и вернулся на прежнее место.

– Давай оба соберёмся. Выслушай меня, пожалуйста.

Тут голос его звучал сильнее с каждым словом.

– У меня ещё несколько дел здесь, но я надеюсь сегодня с ними расправиться. Ты собирай вещи, какие нужно взять с собой. Завтра утром я тебя отвезу в Москву к матери. Вы сразу, завтра же, самое позднее – послезавтра, отправляйтесь к гинекологу. Ты уже бывала раньше у гинеколога?

– Да, пару раз.

Палашов почувствовал, что девушке стало намного легче общаться с ним. Она видела: он не упрекает, не осуждает её, не пытается больше воспитывать, но старается изо всех сил помочь.

– У одного и того же?

– Да.

– Вот к нему и иди вместе с мамой. Надеюсь, она тебя поддержит. Я не хочу, чтобы ты шла к судмедэксперту. Пусть тебя осмотрит врач, который уже смотрел и всё про тебя знает. А ты знаешь его. С ним пусть смотрят пара близких ему по работе товарищей. И предупреди их, что справка нужна тебе для предъявления в суде. Пусть подойдут со всей ответственностью к этому делу. Пусть засвидетельствуют, что в предыдущий визит ты была невинна, а девственная плева нарушена на днях. И, ради всего святого, сразу скажи им, что ты, возможно, беременна! Они должны действовать осторожнее. Сделай тест или сдай анализы на беременность. Сейчас, наверное, ещё рано, но не затягивай с этим делом.

– Как же я скажу маме обо всём? – растерянно и смущённо спросила Мила.

– Ну, ты девочка уже большенькая! Вряд ли она тебя отшлёпает, тем более если раньше никогда этим не занималась. Я пробуду рядом ровно до того часа, когда твоя мама сможет занять моё место. Если хочешь, я могу присутствовать во время вашего объяснения. Никто не говорит, что будет легко. Но это и не конец света. Я тебя заклинаю, если окажется, что ты носишь под сердцем малыша, сохрани ему жизнь. Выноси и роди его, пожалуйста. Я помогу тебе его поставить на ноги. Обещаю.

Мила заглянула ему в глаза, а через них – как будто в самую душу, и долго читала там что-то для себя. Глаза его – сталь, но в их выражении столько тепла, что, если бы был лютый мороз, этого взгляда хватило бы не на одну замёрзшую душу, чтобы подарить уверенность и спасти.

Её заплаканные глаза опять утонули в слезах, подбородок задрожал. Девушка отвернулась в сторону и выдавила слабым непослушным голосом:

– Я уже люблю этого ребёнка. Я всё сделаю для его рождения.

И она светло засмеялась сквозь слёзы, обрадованная собственным признанием. Палашов улыбнулся. Как же ему хотелось сейчас прикоснуться к ней, взять на руки, прижать к сердцу. Но, увы, его связывало данное слово!

– Ведь ты не откажешься от моей помощи?

– Нет. Я что, сумасшедшая? Хотя да, похоже, что да. – Мила улыбнулась, и тут же стало понятно чему: – Женечка, милый, славный, да чем же вы мне поможете? Вы живёте здесь, а я – там. Нас разделяют двести километров.

Палашов чуть со стула не упал, услышав от неё такие сближающие, дающие надежду, ласковые слова. Но, оправившись от изумления, ответил:

– Завтра же увидишь, как разрешаются подобные пустяковые задачи. Благо нас разделяют не галактики и не сотни тысяч веков! Может быть, я кажусь тебе неотёсанной деревенщиной?

– Ничего подобного. Это я кажусь глупышкой рядом с вами.

– Глупышкой! Хм! В этом слове что-то есть. Ты просто очень молодая графиня. Если хочешь, ты маленькая глупая графиня! Графинечка!

– Ничего подобного!

– Да, да! Графинечка!

Его подмывало сказать «моя графинечка», но он смог удержаться от проявления собственничества.

– Меня волнует, графинечка, вот что: как мы с тобой будем коротать эту ночь? Я же не могу привезти тебя к матери посреди ночи. Боюсь, я и так утратил в твоих глазах авторитет благоразумия.

– Зато обрёл авторитет пылкого сердца. Господь послал мне вас!

– Мне нравится, как он поступил!

– Как вы работаете в своей профессии?

– Не преувеличивай, я всего лишь следователь, а не мать Тереза¹⁴. Я не всегда добрый и расточительный.

– А я и не говорила, что вы добрый и расточительный.

Он от души рассмеялся.

– Ты можешь сходить теперь к Марье Антоновне, а я пока запротоколирую твой рассказ. Когда вернёшься, прочтёшь его.

– Ну конечно, протокол…

– А ты как хотела, графинечка? Тебе ещё в суде выступать.

– Не называйте меня так, – надулась Мила.

– И сегодня собери вещи, чтобы завтра быть готовой отправиться в путь с самого утра. У тебя есть с собой паспорт?

– Так точно, товарищ командир. Но когда прикажете подавать на стол?

– Ты голодна?

– Никак нет! А вы?

– Предлагаю поесть, когда ты подпишешь протокол.

Он схватил её за руку и осторожно вывел из дома.

– Уже из собственного дома выгоняют! – крикнула она через дверь.

– Язва! – засмеялся Евгений Фёдорович.

XIII

Когда Палашов выпроводил Милу, он спохватился, что не взял у неё паспорт. Впрочем, в паспорте не так уж много полезной информации о человеке!

«Прописана она, должно быть, с матерью. Восемнадцать лет. Какая же молодая ещё! Совсем девчонка, а как голову вскружила мне, следаку со стажем! Художница! В художественной академии, видно, учится. Анатомию изучает. Уже, наверное, дорисовала меня в воображении. Вроде, девчонка, как девчонка, но почему-то губы мягче и нежнее, чем… чем… лесные фиалки, волосы шелковистее и золотистее, чем струи тёплой, озарённой солнцем воды. Тьфу, пропасть! Какая глупость! Бросаю правоохранительную деятельность и ухожу в поэты!»

Он походил по комнате, покружил в раздумьях, взъерошил пару раз волосы, почесал подбородок. Солнце его щекотало и как будто подтрунивало над ним. Далёкий лай собак, доносимый ветром из соседней деревни, казался ему смехом. Ему мерещилось, будто вся природа за окном улыбается его смятению. Яблони понимающе покачивают кронами и сбрасывают яблоки, говоря: «Ну, съешь наших яблочек наливных, мы тебе подскажем, куда бежать дальше! Мы тебя укроем сегодня на ночлег! Мы никому не расскажем про досаду, раздирающую твоё сердце!» Половицы поскрипывали под ногами: «Ну, хватит уже нас топтать! Пора скрипеть ручкой по бумаге! Давай, давай, пиши дотошное скрупулёзное послание глупому человечеству! Пытайся найти для него объяснение несуразным выходкам отдельных его представителей!»

«Я и сам знаю, пора приниматься за работу, – мысленно отвечал им всем Палашов. – Блин, что у меня за работа?! Кто её, чёрт возьми, придумал! Почему нельзя сразу свернуть Глухову шею, надрать задницы всем остальным и забрать с собой Милку, беременную и заплаканную? Почему надо сидеть и марать эту чёртову бумагу, которая всё стерпит, чужим горем? Копаться, разбираться в грязном белье каждого! Что надо стирать? А что можно ещё так поносить?» Ему хотелось пнуть ни в чём не повинную тумбочку, которая временно стала ему столом, когда он выложил на неё чистые листы бумаги и бросил ручку. «Сколько бумагомарательства по этому делу! Надо опросить ещё семерых щенков! После каждого пиши бумажку! Глухов этот ещё! И это, не считая всяких там родственников, адвокатов, прокуроров, судей, стражей порядка, итти их мать!» Что это он взъерепенился, как Шарик?! В первый раз, что ли? Он отодвинул штору, прижался лбом к стеклу, но оно наперекор ожиданиям оказалось тёплым, прогретым солнцем. Ведь всё теперь понятно и прозрачно по этому делу; запросы, экспертизы, допросы, а там, глядишь, уже и суд.

Палашов не мог понять, с чего он так бесится? В конце концов, надо было срочно брать себя в руки, поэтому он отправился к умывальнику. Он умылся и провёл влажной рукой по волосам. Вытирать лицо он не стал, так оно быстрее охлаждалось. И следователь начал постепенно остывать. Он уселся за обычное дело, которое ещё никогда не давалось ему так трудно. Но вот, наконец, он писал: «Пошла без видимой причины» вместо «Сама не знаю, зачем пошла… Подтолкнула интуиция…»; «Толкали, наносили телесные повреждения» вместо «Швыряли, словно мяч…», «Упал… Привязал…»; «Освободила от верёвок» вместо «Развязывала узлы…»; «Почувствовали взаимное влечение» вместо «Потянуло друг к другу…»; «Оба впервые вступили в интимную близость» вместо «Оба делали это впервые…»; «Незащищённый половой акт» вместо «Не предохранялись…»; «Не реагировал на угрозы и окрики» вместо «Спокойно шёл, не оглядываясь… Кричал: стой!..», «Причиной смерти послужило ранение ножом при падении, последовавшем за сильным толчком». Он старался повторить по возможности её рассказ. В общих чертах ему это удалось.

«И чего бы мы, мужики, без них, без женщин, делали? – вдруг подумалось ему, когда он бросил ручку. – Мы бы не знали себе цену, не воевали бы, не ставили бы целей, не достигали бы их и родиться не смогли бы без них. Мы бы не становились подонками и героями, мы бы не пахали с утра до ночи ради продления рода человеческого, мы бы не были злы, справедливы и любопытны. А они? Красивы, утончённы. Во многих вещах разбираются лучше нас. Чувствуют тоньше нас. Верят крепче нас. Даже в нас они верят сильнее, чем мы сами иногда. Они – движущая сила, потому что берут то, что мы им даём. В конце концов, даже выбирают они нас. Да, женщины – чудо! Кто не любит, не ценит женщин, тот – настоящий дурак! Женщины такие дела прокручивали, что нам, мужчинам, и не снились. Может быть, они и обошлись бы без нас… Но великие дела мы совершаем только вместе – мужчина и женщина. «Мужчина – царь, мужчина – Бог, но всё равно – у женских ног»».

Как ни странно, но Палашов думал сейчас не о Миле, а о Марье Антоновне. «Она потеряла своего единственного мужчину. Она – одинокая несчастная женщина, одна в этой глуши. Как она будет его хоронить, на что? Есть ли у них родственники? Они почти всю жизнь одни, без мужиков, что она, что её мать. Надо всю деревню тряхануть. Неужели же не помогут? Обязательно предложу ей денег и… отпевание в церкви. Можно же сразу в городе его отпеть, а потом уж везти на кладбище. Мне обязательно надо поучаствовать. Постараюсь освободить время. Интересно, этот его Пашка Круглов из Питера приедет? Она могла бы телеграмму ему выслать по тому адресу, по которому Ванька с ним переписывался. Только это надо в отделение связи идти или ехать. Ладно, сам сделаю. Мила и её мать, думаю, обязательно ей помогут и приедут на похороны. Они теперь практически родня. Что она там, прочитала, должно быть, протокол? Пойду к ним схожу. Заодно Милу заберу. Будем с ней бумаги оформлять как положено».

Он нашёл на подоконнике небольшой замок с вставленным в него ключом. Извлёк из чемоданчика деньги (они хранились в специальном кармашке на молнии), отсчитал десять тысяч, положил в кошелёк, а тот – в задний карман джинсов. После он закрыл на замок дом и, глянув на машину, словно дремавшую в тени яблонь, не спеша двинулся к дому Себровых. Пока он шёл, мимо проехала бордовая «Нива» с московскими номерами. Она быстро скрылась из виду внизу деревни. Животные всё также находились на лугу: лошадь дремала стоя в послеобеденном сне, а корова разлеглась на траве и, полуприкрыв глаза, пережёвывала жвачку. Жизнь насекомых была наполнена движением и работой. Все они куда-то летели, ползли, лезли, садились и снова взлетали, что-то тащили, что-то копали, жужжали и даже кусались, заставляя лошадь время от времени вздрагивать, а корову лениво стегать себя хвостом.

Дом Себровых был, как и накануне, открыт: заходи, кто хочешь, бери, что хочешь. Палашов посильнее хлопнул дверью, предупреждая о приходе. Когда он нашёл их в дальней комнате, Марья Антоновна и Мила сидели, обнявшись, на кровати и беззвучно лили слёзы. Он ничего не сказал, а просто встал, опершись о дверную коробку, и молча ждал, стараясь не смотреть на них. Пусть они знают, что он пришёл, настаивает на внимании к себе, но не хочет им мешать.

Через минуту Мила поднялась и, не проронив ни слова, вышла из комнаты. Она слегка задела Евгения плечом, но для него это «слегка» было ожогом. Второй ожог он получил, когда нагнал её и сунул в руку ключ от дома. Это была немая сцена, в которой они мельком переглянулись и разошлись в разные стороны.

Палашов подсел к Марье Антоновне на кровать рядом с тем местом, где сидела девушка. Он посмотрел на женщину, глаза её были опущены в пол. Она продолжала молчать.

– Скажите мне что-нибудь, пожалуйста, – его голос опять прогремел в этом доме, как гром среди ясного неба.

Она посмотрела на него мокрыми карими глазами и спокойно сказала:

– Я прочитала, подписала. Дневник тоже прочла. Словно свиделась с ним, поговорила. Не могу привыкнуть, что его больше нет. Я вам даю его дневник. Лично вам. Не как следователю, а как человеку. Только верните потом. Письма вам дать?

– Спасибо за доверие. Разве что конверт, на случай, если придётся вызвать Круглова.

Он взял её за руку, начал, глядя на руку, тёмную от солнца, сухую от ветра, земли и воды, холодную от долго времяпрепровождения без движения:

– Марья Антоновна, я хочу предложить вам помощь. Я вижу, вам не на кого особо рассчитывать. Давайте я договорюсь в церкви об отпевании. Закажу автобус, который привезёт его сюда. Вы его здесь похороните?

Он посмотрел ей в лицо и увидел удивление и благодарность.

– Да, конечно. Рядом с бабушкой и прабабушкой.

– И ещё… Позвольте дать вам немного денег.

– Подождите… Но у вас же зарплата, наверное, маленькая.

– Прошу вас. Это неважно. У меня нет семьи, которую надо содержать.

– И у меня нет.

Она отвела глаза. Он отпустил её руку, привстал, пальцы выудили кошелёк.

– Здесь немного… – Он достал стопочку тысячных купюр.

– Мне так неловко…

– Мне тоже… Пожалуйста…

– Мне Мила сказала про вас, что вы хороший человек.

Марья Антоновна взяла деньги и отошла к столу.

– Да вы что? Она ведь меня совсем не знает.

Женщина положила деньги, взяла синий блокнот и листы бумаги, лежащие там.

– Необязательно знать. Можно просто почувствовать. Помните, как в поговорке: рыбак рыбака видит издалека? – Она подошла и снова села на кровать, держа в руках блокнот и листы. Затем продолжила: – Мила обещала мне помочь с продуктами и поминками. Она поговорит с мамой и, если понадобится, с папой.

– Да. Стол – это женское дело. Её папа тоже запросто поможет, я думаю, если, конечно, она его попросит.

– Ваня же скопил немного денег. Он, правда, не думал, что копит на последний свой путь.

На глаза ей снова навернулась слеза.

– Можно я вас обниму?

Она покосилась на него, но ничего не сказала. Тогда он встал перед ней на колени и сгрёб её вместе со всем, что у неё было в руках.

– Вы напоминаете мне мою мать, – сказал он тихо, надеясь, что она не расслышит, не поймёт.

Но она всё слышала. Он держал её в объятьях секунд пять, не больше. Потом поднялся, забрал из её рук помятые листы и блокнот.

– Блин, у вас же нет телефона! – Он почесал затылок. – Я приеду сообщить вам, когда состоятся похороны. Есть кому вырыть могилу?

– Я не знаю. Я спрошу.

– Если не найдёте никого, позвоните мне. Мой телефон у вас есть. Дайте клочок бумажки, я вам дам ещё домашний. Если вы меня не застанете ни дома, ни на работе, – а такое запросто может быть, – оставьте мне через кого-нибудь на работе сообщение.

– Евгений… Я хочу у вас спросить: много ему дадут?

– Глухову? Думаю, лет пять. По четырём статьям: побои, незаконное лишение свободы, половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста, заведомо ложные показания. Если ещё что-нибудь не вскроется, конечно. Вам, наверное, покажется это наказание слишком лёгким…

– Господи, неужели ж он Олесю?.. Не знаю, как и сказать?

– Да. Вам Мила рассказала всё?

Вместо ответа Марья Антоновна тяжело вздохнула.

– Кажется мне, я могла предотвратить все эти безобразия.

Палашов в удивлении изогнул бровь.

– Это каким же образом?

– Опять эта цифра шесть… Шесть лет назад Тимофей предлагал мне сожительство с ним. А я, дурёха, отказала ему. Я ведь до сих пор его боюсь. Если бы я согласилась, зачем бы ему понадобилась Олеся?

– Миленькая моя, а где же гарантии? Как же мужики изменяют? Я с ним ещё лично не встречался, но мне представляется он не таким страшным. Однако, я полагаю, задумай он овладеть Олесей, ваше присутствие его бы не остановило.

В её глазах повис немой вопрос.

– Вы сомневаетесь? Что ж, вы знаете его, в отличие от меня. У вас есть ко мне ещё вопросы?

Марья Антоновна пожала плечами.

– У меня есть ваши телефоны. Я позвоню, если решу ещё что-то узнать. Видимо, ближайшее время мы будем встречаться.

– Разумеется. Я исчезаю. До встречи!

Палашов удалился. Он не без содроганья и душевного трепета возвращался в тот дом, где он уже получил немало сюрпризов. Дорогой он, разумеется, хорошенько накурился. Когда он входил в калитку, ему казалось, что дом раскрывает ему объятья и приветствует его. Он вошёл потихонечку, стараясь не шуметь. Ему всё время хотелось застать Милу врасплох, чтобы узнать о ней ещё что-нибудь неожиданное.

Девушка сидела за столом на терраске и была поглощена чтением того, что он называл протоколом. Она, казалось, вовсе не замечает его присутствия. Он зашёл в комнату и убрал бумаги и дневник в чемоданчик. Затем вернулся на терраску, вымыл руки и занялся подготовкой к обеду. Зажёг голубые цветы пламени, подлизывающие дно кастрюлек, при этом подпалив слегка пальцы. Нашёл нож и хлеб, виртуозно откромсал три ломтя, потом разбил их ещё надвое и уложил в попавшееся под руку блюдце. Он порылся в столе в поисках вилок и быстро обнаружил их, так как в этом хозяйстве царили последовательность и порядок. Затем он устроил в кастрюльке с рисом небольшой переворот, потому что тот грозился подгореть. Из кастрюльки с курицей доносилось приятное шкворчание. В сушилке рядом с умывальником он раздобыл пару тарелок, на вершине этой крохотной стопочки он пристроил вилки. Тут, обернувшись к Миле, он увидел, как она с неподдельным интересом наблюдает за его действиями.

– Извини. Я немного похозяйничал. Ты готова?

Она медленно кивнула.

– Курица с рисом, кажется, тоже. – С этими словами он невозмутимо поднёс к столу блюдце с хлебом и вилки.

– Присядьте, – показала ему Мила глазами на стул, – дальше я сама.

Она поднялась и пахнула на него тонким летним ароматом, пройдя совсем близко. Он проводил её взглядом. Пока она накладывала еду, он занял место за бумагами.

– Неплохо бы всё-таки встретиться с твоим паспортом.

– Ах, да!

Мила бросила кухню и спешно отправилась по лестнице на второй этаж. Палашов замер, не сводя глаз с лестницы и ожидая её возвращения. Ему показалось, что прошла вечность прежде, чем она появилась. Сначала обозначились маленькие красивые ступни в аляпистых домашних тапочках, потом аккуратные щиколотки, то, что могло быть следующим, прятал подол чёрного сарафана (она, оказывается, переодевалась). Худые, но с мягкими линиями, руки белели на фоне сарафана. В правой руке она несла паспорт в коричневой, с золотым оттиском, кожаной обложке. Если туда она поднималась, быстро перебирая ногами ступеньки, то спускалась она, напротив, медленно и величаво, гордо неся голову с чуть приподнятым подбородком. Ему стало не по себе: Палашов ещё не встречал в живой женщине такой величавости и гордости.

Ему удалось собраться с мыслями, как раз когда она спустилась. Он заговорил:

– Никогда ещё не видел такого красивого паспорта.

А про себя подумал: «такой красивой линии спины». Была ли она действительно красива или так рисовало ему воспалённое воображение? «Интересно, эта девчонка понравилась бы маме? Скорее да, чем нет. Да и Люба ей понравилась бы. Люба, Люба…» Он загрустил, думая о Любушке, и отвёл глаза от Милы. А она так просто подошла и спросила, протягивая паспорт:

– О близком человеке грустите?

– Да. Я думаю о женщине. У меня есть женщина, Мила.

– С ней всё в порядке?

Мила была сама непосредственность, и от этого становилось почему-то ещё грустнее.

– Пока да, но это ненадолго. Я с ней расстаюсь.

– А она об этом не знает?

– Нет.

– И вы получите от неё очередной шрам?

– Душевный. Видела бы ты шрамы моей души, их намного больше, чем на теле. Она красивая и очень хорошая. Такая же непосредственная, как ты сейчас. Ну ладно. Сейчас о тебе поговорим.

Он попытался стряхнуть с себя грусть, но малая толика продолжала грызть его душу. Он открыл паспорт. Фотография была, как у большинства людей в паспорте, довольно нелепая.

Мила придвинула стул и села рядом. Она смотрела на его руки.

– Ты мартовский кролик, Кирюшина Мила Олеговна?

– Двенадцатого марта восемьдесят третьего года. Но так нечестно, я тоже хочу посмотреть ваш паспорт.

Палашов тут же встал и принёс паспорт из комнаты. Он протянул его Миле.

– Двадцать третьего июня семьдесят третьего года, – сказал он ей спокойно ещё до того, как она успела открыть паспорт.

– Вы на десять лет меня старше… Довольно удачная фотография!

– Себрова Мила Олеговна.

– Что это вы? – удивилась девушка.

– Если бы Ваня не умер, ты бы вышла за него замуж, ведь так?

– Я не знаю…

– Он же порядочный парень, он бы предложил.

– А вы предлагали кому-нибудь?

– Нет.

– Значит, вы непорядочный парень?

– Нет, непорядочный. Я же работаю в правоохранительных органах. Там порядочные ребята без шрамов на душе и теле не работают.

– Что в правоохранительных органах нет женатых мужчин? Зато вы смелый.

– Никакой я не смелый. Я просто везучий на всякую хрень. И вообще речь не обо мне.

– Тогда чего вы ко мне лезете с поцелуями, если я о вас разговаривать не должна?

– Прости. Минутная слабость. Я уже давно не лезу.

– Да. Как раз с этого утра больше ни разу не приставали.

– А что, надо?

– Нет.

– Вот и не напрашивайся!

Мила встала и отошла от него подальше, повернувшись спиной.

– Расскажи мне лучше, где и на кого ты учишься. Это для протокола, а не для меня лично.

Она обернулась.

– Для вас лично я бы слова больше не сказала.

– Да? А я надеялся ещё много слов от тебя услышать. Мне с тобой завтра часа четыре в одной машине сидеть.

– Можете и не сидеть. Вас никто не заставляет.

– Так. Ну, всё. Хватит! А то я за себя не ручаюсь.

– Что, бить будете?

– Да. Ремнём по заднице. И кто знает, куда это меня заведёт.

Он подошёл к ней вплотную. Она вздёрнула подбородок и вызывающе уставилась ему в глаза. Он смотрел на неё и думал: «Вот сейчас бы я тебя, язва, расцеловал. Да ты, похоже, только этого и ждёшь. Но нет, не дождёшься! Сначала: поцелуй меня, – а потом: но ты ведь обещал не трогать! Не на того напала!»

Он отошёл от неё к плите, возле неё стояли тарелки с остывающей едой. Евгений Фёдорович подхватил их и перенёс на стол, а бумаги положил на свободный стул. Подошёл к Миле и со словами: «Ни слова больше, а то аппетит и так испорчен», – нежно в поясницу подтолкнул её к столу. Она повиновалась, но ела так, словно уговаривала себя перед каждым кусочком проглотить его. К нему аппетит вернулся, стоило только приняться за еду.

– Мила, ты хорошо готовишь. Вкусно, – жуя, сказал Палашов.

– Мы ведь живём с мамой вдвоём. Рассчитывать больше не на кого. Или я готовлю, или она. Я её подменяю иногда.

– А с папой ты часто видишься?

– Можем видеться несколько дней подряд, а можем не встречаться месяца два. Но я звоню ему в любое время дня и ночи. Мама с ним чаще видится, чем я. Они любовники, с самого начала, сразу после развода. Смешно только, что они зачем-то это скрывают от меня. Но, конечно, я всё знаю. Правда, им ничего не говорю, поэтому они, наверное, думают, что им удаётся держать меня в неведении.

– Забавно – развестись, чтобы оставаться любовниками. – Палашов улыбался.

– Они друг друга очень любят. Но, когда были женаты, ссорились почти каждый день. Мама очень ревновала папу к работе и ко всему без разбора. Как только они развелись, эти безобразные ссоры почему-то прекратились. Знаете, как будто чувства остались, а права на глупости отобрали.

– Ну вот. А ты говоришь – жениться. Прекрасный пример, что не стоит этого делать. Если бы я женился на всех, с кем встречался или жил… Я скорее бы женился на Кирилле Бургасове – это мой коллега – или на работе, или на кодексе. Это более постоянные мои партнёры.

– Не думала, что вы такой ветреный с женщинами.

– Только не думай, что я бабник. Прежде, чем встречаться с новой пассией, я всегда расстаюсь с предыдущей. Зачем морочить друг друга? Или делать вид, что между нами есть что-то, чего на самом деле нет? Западать на моё тело или его возможности – это обычное дело для женщин. Почему бы этим не воспользоваться? Только вот, признаюсь откровенно, мои женщины имели меня гораздо чаще, чем я их. Знаешь, кто лишил меня невинности? Моя собственная преподавательница в высшей школе. Она попросила меня задержаться после лекции, заперла аудиторию изнутри и уселась мне на колени. Благо она была тогда молода и привлекательна. И так она мною пользовалась года два. В конце концов, мне это надоело, и я с ней порвал. Это было непросто – она была всё время поблизости. Разумеется, ни о какой любви между нами не могло идти и речи. Я тебе всё это рассказываю для того, чтобы мы были на равных, я ведь знаю твои обстоятельства. У тебя, кстати, был когда-нибудь парень?

– Да. Один студент-старшекурсник приударял за мной. Но он был не мужчина, а художник. Так что у него ничего со мной не вышло.

– А ты, значит, хотела мужчину?

– Какая же из женщин не хочет мужчину? Если только та, что хочет женщину?

– Что же тогда с Ваней?

– Его я вообще боялась хотеть, ведь он был мальчиком. До последнего вздоха был мальчиком. И хотя я его любила, он всегда был для меня наполовину ребёнком. Замечательным, жутко привлекательным, но ребёнком. Если бы не этот случай, сколько бы пришлось ждать, пока он станет мужчиной? Эта внезапно возникшая между нами страсть причинила мне одну только боль и оставила кучу вопросов. Этот случай перевернул всю мою жизнь с ног на голову. Посмотрите на меня, я сама ещё совсем девчонка. Зачем мне всё это?

Мила платила Палашову откровенностью за откровенность. Он уже давно не жевал и даже почти не дышал.

– Теперь мне достанется память и забота на всю жизнь от этой искры, вспыхнувшей в темноте. Если бы Ваня был жив, можно было бы сделать аборт и притвориться, что ничего не было.

На лбу Милы пролегла морщина, глаза были не зелёные, а какие-то болотные и наполненные отчаянием.

– И то, что творится со мной теперь, после его смерти, для меня также невыносимо, как то, что было до этого. Мало мне Ваньки, теперь ещё вы мне свалились, как снег на голову. Добиваете меня. Я не знаю, что делать с вашим спасительным присутствием, и особенно… что делать без него.

Палашову стоило неимоверных усилий, чтобы пригвоздить себя к стулу, чтобы не ринуться к ней и не натворить каких-нибудь новых чудес. Он весь внутренне сжался и смог только сказать, серьёзно уставившись ей в глаза:

– Никаких абортов. Сама мысль об этом мне противна.

– Я вас ненавижу, – выдавила она, – зачем вы здесь появились?

– Ты сама знаешь.

Он встал и вышел. Он не знал, как ещё разрядить эту обстановку, чтобы не нарушить обещания защитить её от него. Связанный по рукам и ногам, распираемый изнутри и раздавленный снаружи, он хотел сейчас побежать на пруд и кинуться в воду вниз головой. Он бы показал ей сейчас, как она его ненавидит. Да она жить не может без его слова, взгляда и без того, чтобы не топтать его человеческое достоинство за это. Она ненавидит его за то, что жить не может без него. «Чёрт! А ведь ещё два дня назад она прекрасно обходилась без меня! И могла бы обходиться до сих пор. Голова кругом идёт». Он дрожащими руками достал сигарету и закурил. Как же она там сейчас приходит в себя? Она ведь не курит. А ведь и вправду, как всё хорошо начиналось! Он вспомнил, каким чудищем она выбралась с пустым ведром из-за сарая. Господи, почему она им и не осталась? Потому что на самом деле она прекрасна? Да. Им надо держаться подальше друг от друга. Как можно дальше!

XIV

Когда Палашов вошёл, всё оставалось на местах, не было только девушки. Он убрал со стола тарелки, крошки и вернул со стула бумаги. Взял чистый лист и начал оформлять её личные данные. Тут появилась она, сошедшая со второго этажа, как ангел с небес. Заплаканное лицо – вот как она разряжается!

– Простите меня, Евгений. Я совсем собой не владею.

Голос уставший, замученный. Она близко подошла к нему сзади, чтобы прочитать через плечо, что он там пишет замысловатым почерком.

– А, вы дошли до учебного заведения. Что ж. Никакого секрета тут нет. Пишите: Московский государственный художественно-промышленный университет имени С. Г. Строганова, специальность – монументально-декоративное искусство, художник, живопись, перешла на третий курс.

– Круто! – сказал он, дописывая. – Прописана ты с мамой?

– Да. Седьмой этаж. Подъезд у нас всего один.

– Девушка с седьмого неба!

– Мартовский кролик с седьмого неба!

– Одарённый мартовский кролик с седьмого неба! Ты сама поступила?

– Занималась с детства. Поэтому смогла сама. И учусь на бюджетном.

– Стипендию получаешь?

– Да.

– Участвуешь в выставках и просмотрах?

– Да.

– Короче, одарённая графинечка! Слушай, графинечка, мы с тобой сами друг друга доводим. Надо нам как-то полегче.

– Поэтому молчите. Не начинайте снова.

– А хочется-то как начинать снова и снова. – Он встал, она отпрянула в сторону. – Да не бойся ты, садись на моё место.

Он потянул её за предплечье, а сам шагнул за стул. Она покорно села и дотронулась до того места на руке, к которому он прикоснулся, потом обернулась на него. Он не стал смотреть ей в глаза, а начал ходить диким зверем в вольере вперёд-назад.

– Ты ведь прочла всё, что я тут настрочил? – В конце вопроса он немного приостановился и посмотрел на неё. – Тебя всё устраивает? Ты ведь мне так рассказывала? Я всё правильно понял?

– В общем, да. Только – другими словами. Не такими…

– Не такими казёнными, хочешь ты сказать?

– Да.

– Так протокол же, а не роман.

– Ясно.

– Раз всё ясно, расставь свои автографы внизу каждой страницы.

Он подошёл, пошуршал бумагой в длинных пальцах, проверяя порядок написанного. Подал ей ручку, глядя, как она берёт её в девичью худенькую руку, запоминая и мысленно целуя каждый палец.

– Давай. Начинай. Каждый лист от начала до конца.

Голос его зазвучал грубовато, походка развязанная. Таким способом он пытался снова стать следователем. Ему хотелось ругаться непристойными словами, плеваться, оказаться в тюрьме, в казарме, рядом с мужиками, рядом с каким-нибудь матёрым преступником, которому хочется треснуть по зубам, а не рядом с благородной девицей, с которой надо играть первосортного кавалера. Сейчас, когда она аккуратно, методично и элегантно украшала каждый лист вензелями на простую и даже смешную фамилию Кирюшина, ему хотелось её унизить, представить падшей девкой и обращаться с ней грубо, как ему вздумается, причинить ей боль. Отчего всё это, ведь он никогда не был груб даже с продажными девками? Наоборот, он был с ними подчёркнуто вежлив и тактичен, стараясь внушить им свою манеру, облагородить их. Неужели ему до того необходимо владеть и повелевать ею, что он готов сделать из ангела падшую женщину? Безумие какое-то! Может быть, ему просто хотелось вернуть жизни привычный баланс: слишком хорошее надо замарать, слишком плохое – возвысить, чтобы получилось нечто среднее, что и походит больше всего на жизнь? С другими людьми он так часто старался привнести в мир доброе и возвышенное, что, столкнувшись с совершенством в его понимании, у него возникла потребность это совершенство опустить. Мила никак не вписывалась в его жизнь, путала его, пугала его чувствами, которые в нём пробуждала: то похоть, то желание преклоняться перед ней. Он – следователь среднего звена, которому некогда ухаживать, некогда романтизировать свою жизнь, ведь он постоянно разгребает и хлебает грязь человечества. Она – родник, живой источник, в котором просто намутила какая-то сволочь. Хлебнув чистой воды вместо привычной грязи, он, видимо, ошалел, во всём его существе произошёл сбой. Он не знал, как ему реагировать на всё то безобразие, которое творилось у него в душе, которое рождалось в нём в присутствии чудесной девчонки под простоватой фамилией Кирюшина.

Когда она закончила, он буквально из-под рук вырвал у неё листы и быстро ушагал в комнату, шумно захлопнув дверь. Откуда ей было знать, что следователь Палашов спасается от неё бегством, демонстрируя такое странное непрофессиональное поведение?

Она не видела, как он там бесился от самого себя, даже покушался на документы, которые отняли кучу времени. Его остановил тихий стук в дверь. Он представил, как она входит, обхватывает его воспалённую голову прохладными ладонями и, садясь на кровать, кладёт себе на колени лицом в живот и гладит её, а он блаженно успокаивается. Вместо этого из-за двери донеслось:

– Женя, я наверху, собираю вещи.

– Я слышал, – единственное, что он нашёлся сейчас ответить.

Он уселся за тумбочку, рассмотрел внимательно протокол, подписал сам каждый лист и в конце указал полное звание, должность и имя. Затем он убрал бумаги, приготовил чистые листы с ручкой, вложил их в папку, засунул удостоверение в задний карман и вышел с ними из комнаты. На столе стоял зелёный бокал со свежезаваренным чаем. Палашов осушил его залпом, оставив на дне причудливую картину из чайных водорослей. Папку он временно бросил на краю стола, а сам отправился наверх к Миле предупредить, что он уходит к Глуховым и вернётся уже ближе к ночи.

Мужчина взбежал по лестнице на второй этаж ровно так, как он хотел бы сделать в первый раз, но не сделал из-за того, что не знал ещё тогда Милы. Он, без всякого стука открывая дверь, уже с порога, не оценивая происходящего в комнате, говорил вместо приветствия:

– Прости меня, пожалуйста. Я вёл себя только что, как последняя свинья.

Мила поспешно скручивала полотно картины, чтобы запрятать его в тубус, но не успела закончить до того, как он бросил на картину цепкий взгляд. Он увидел на полотне изображение руки в часах, показавшихся ему знакомыми. Он машинально бросил взгляд на свои часы, которые показывали пять часов вечера. Да ведь это его часы изображены на картине!

– Стой, стой, стой! – он схватил девушку за запястье, чтобы остановить её.

– Больно! – жалобно взвизгнула она и опустила свёрток на стол. – Не рука, а пассатижи какие-то!

– О! Прости!

Он ослабил хватку и, едва держа руку, поднёс больное место ко рту. Он задумчиво прижался губами к запястью, глядя в её глаза, ставшие от обиды и боли почти круглыми. «Ну, вот ты и сделал грязное дело! – мелькнуло у него в голове. – Причинил ей боль! Не этого ли тебе так хотелось? Доволен? Нет? Опять не доволен? Какого чёрта тебе ещё надо?»

– Мила, я чувствую себя последней скотиной! – сказал он, медленно и нехотя отпуская её руку. – Врежь мне хорошенько! Растопчи меня и вытри об меня ноги! Плюнь мне в морду и навсегда забудь!

– Господи! – воскликнула она, отворачиваясь от него в омерзении. – Когда же закончится этот дурной сон? Зачем говорить весь этот бред?

– Этот бред творится у меня в голове!

– Чем я могу помочь? – спросила она срывающимся на плач голосом и открываясь ему навстречу всем существом.

«Вырви моё сердце или позволь любить тебя!» – это был крик из глубины души, застрявший в глотке и немо повисший во взгляде. Она в замешательстве смотрела на него, и было непонятно, что она прочла в его глазах.

Он опустил взгляд на полотно и, нахмурив брови и приоткрыв рот, принялся его разглядывать. С холста смотрело серыми глазами в оправе тёмных пушистых ресниц мужественное лицо с волевым подбородком, разделённым небольшой ямочкой. Почти чёрные брови усиливали пронзительность взгляда своей шириной и густотой; одна больше изломлена, чем вторая; между ними залегла едва различимая морщина, похожая на зеркальное отражение буквы «z». Вокруг строгих, слегка приоткрытых губ (нижняя, правда, была не столь строга, как заострённая уголками верхняя) пролегла синеватая от щетины кожа, проваливающаяся в уголках рта малюсенькими ямочками. Греческую правильность носа слегка нарушала маленькая горбинка. От глаз к вискам разбегались чуть обозначенные лучики морщинок – дань его любви к шуткам. Немного вытянутое смуглое загорелое лицо делало лоб высоким и не слишком широким, чуть надрезанным поперечными морщинами. Кудрявые тёмные волосы, как будто разбитые на пряди редкой расческой с крупными зубцами, отбросили один завиток на лоб, спрятали самый кончик доступного взгляду уха с закруглённой, помятой лёгкой складкой мочкой (портрет был написан с поворотом головы в три четверти). Бороздки на слегка ввалившихся щеках – следы ямочек, появляющихся во время улыбки. Шея крепкая и жилистая, довольно-таки длинная, посадка головы благородная, породистая. Широкие плечи, округло сужающийся к талии торс, выдающий сильные трапециевидные мышцы спины, бугристые рельефы тела угадываются под голубой рубашкой. Мужчина этот явно уделял внимание физической подготовке. Руки покоились на листе бумаги, испещрённом замысловатым почерком. В правой руке – ручка, на левой – часы. Пальцы длинные, узловатые, ногти в форме срубленного на кончике овала. Выражение лица суровое, требовательное, сосредоточенное, но с едва уловимой иронией в глазах и уголках рта.

– Вот, значит, что за шедевр ты от меня прятала! Что ж, сходство поразительное, почти фотографическое. Когда ты только успела меня разглядеть? Следователь за работой. Такого в твоей коллекции как раз и не хватает. Я, правда, спалил бы его на твоих любимых свечках. Напиши меня, если хочешь, так, чтобы никто не догадался, что это – я. Кроме, пожалуй, тех, кто меня знает. Аллегорически как-нибудь…

– Можно и аллегорически. Только я не дам вам жечь портрет. Не зря, значит, я его от вас прятала. И никогда я его вам не подарю. Здесь ведь ничего личного, только работа. Что, разве не имеет права начинающая художница изобразить сурового следователя, с которым столкнула её судьба? Что в этом особенного? Ничего личного, но он мне дорог.

– Следователь или портрет?

– Портрет, конечно.

– А я бы дорожил на твоём месте живым человеком. Да, – он пригляделся к портрету ещё раз, – ничего личного. Ты его начала, как раз когда я только приехал и пошёл искать, кто от меня ещё не спрятался. Тогда ещё не было ничего личного. Как знаешь! Оставляй! Я, собственно, шёл сказать, что ухожу к Глуховым и вернусь, наверное, поздно вечером. До встречи!

Он не признался Миле, но в этом портрете он увидел себя по-новому. И хотя он был сбит с толку, ему льстило её внимание.

XV

Дом Глуховых был настоящей деревенской избой из сруба с прихожей и горницей, с русской печью и лежанкой, с маленькими окнами и т-образными рамами в них. На деревянном крашеном полу лежали разноцветные половички, кровати щеголяли подзорами и вязаными покрывалами, шторки на окошках связаны крючком. В прихожей стояли стол под скатертью и две лавки, рукомойник с раковиной в тумбочке, газовая плита с баллонами через стенку в сенях, маленький кухонный гарнитур, сервант старинного образца, под потолком киот с иконами, рушником и бумажными цветами. Был ещё здоровый старый сундук. Всё чисто, прилежно, исправно. Судя по всему, в этом доме почитали чистоту, русскую народную традицию и Господа Бога. По крайней мере, такое впечатление получил Палашов, когда прошёл через весь дом, да так и не встретил хозяев. Он невольно проникся уважением.

Дом не заперт, значит, чета Глуховых где-то поблизости. Он отправился через сени во двор и оказался перед сараем, где разворачивались события трагической ночи. Постройка была неновой, некрашеной, но в полном порядке: не перекошена, никаких отрывающихся досок, лишних гвоздей, шифер на месте. Чувствовалась рука хозяина. Открытую дверь подпёрли колышком.

Не раздумывая, Палашов вошёл внутрь. Резко пахнуло животными. Привыкнув к темноте, он вспомнил, что сюда проведено электричество. Тут же, слева на стене, нашёлся выключатель, хороший, новый, современный – ещё один бал в пользу хозяина. Когда включил свет, сразу заметил след от воткнутого в стену ножа, довольно глубокий. Сарай был поделён на две части: слева большой сеновал (на нём явно и кувыркались, и сено из него для коровы вытаскивали), справа, в дальнем углу, огороженное столбами и слегами стойло для коровы, а в ближнем углу небольшой пустующий загон для овец. Между стойлом и загоном раньше теснился ещё закуток, скорее всего для поросят. Теперь там – свободное место, до бёдер по высоте забросанное подстилкой из сена. Корова приметно оттуда иногда сенцо подворовывала. Этой подстилкой, очевидно, и воспользовались Леонов и Белова. Из-за клочков сена, обронённых то тут, то там, не сразу обращал на себя внимание земляной пол. Немного левее этого места был вход в стойло. С двух сторон столбы со следователя высотой, на уровне талии и чуть ниже, параллельно на каждом столбе торчат здоровенные скобы, в которые загоняют широкие доски, чтобы корова не отправилась в самоволку. Доски эти стояли тут же, прислонённые к загородке. По левую руку от входа стояло ведро с разрезанными замоченными водой яблоками – вечернее угощение для местной постоялицы.

Под столбом был небольшой клочок сена, но явно лежавший здесь не специально: его просто обронили, когда переносили на вилах. На него, по всей вероятности, и упали Ваня с Милой, когда столкнулись лбами и почувствовали влечение. Палашов присел на корточки перед этим клочком, присмотрелся к нему внимательно, но, ничего особенного не увидев, взял маленький пучок в руку, поднёс к лицу и понюхал. Постороннего запаха было уже не разобрать.

Вопреки ожиданиям, глядя на это жалкое место, он ничего и не чувствовал больше, кроме жалости. Он предполагал, что воображение его разыграется, и он будет мучаться ревностью и злостью, но… нет. Только жалость и больше ничего. Скорее всего он не почувствовал бы и этого, если бы не знал, что девушке было мучительно больно, а парню неловко и стыдно. «Надеюсь, хоть целоваться им было приятно», – утешился Палашов. Он бросил сено назад и поднялся, продолжая осмотр.

Взгляд упёрся в сеновал, достаточно высокий, но ближе к краю довольно резко сходящий на нет. Там, возле стенки, затаился Ванька, когда сено впервые содрогалось под Тимофеем и Олесей. Палашов не понимал Себрова. Каково это и зачем – ходить за девчонкой, следить за ней, но не подходить и не разговаривать? «Она, наверное, понятия не имеет, что нравилась ему. Застенчивый он был, что ли? А, может, у него мания была такая – преследовать её? Дневник поможет разобраться или окончательно запутаться. Лежать тихонько в сене рядом, когда на твоих глазах творится такое с девушкой, которую ты якобы любишь?! Да даже если бы он просто вылез из сена и сказал им что-нибудь, а потом просто ушёл, он бы в любом случае расстроил планы Глухова. Неужели же он боялся по морде схлопотать? Что же он, трус, получается? Нет, не может быть. Он же собирался в мореходку. Наверное, он что-нибудь понял про Олесю в тот миг. Или про себя. Например, что розовый туман в голове не имеет никакого отношения к реальной девушке».

Он почесал затылок и посмотрел в дальний угол сеновала. Вот здесь, по всей вероятности, были Певунов с Женькой Ивановой. «Он жестокий, этот Денис? Со слов ребят я понял, что он больше всех Ваньку лупил. За то, что тот белая ворона? Ну, с этим красавцем мы ещё побеседуем». В серединке развлекались Лёшка Рысев и Дашка Журавлёва. «Что она в нём нашла? Из-за того она с ним, что он байки всякие там травит? Весёленькая парочка!» Возле двери тоже возвышалась куча сена, как между стойлом и загоном для овец, – ложе, на котором в очередной раз отдалась Олеся Тимофею, при всех, пусть и в темноте.

«Милка – на этой жиденькой подстилке с беззащитно торчащими в темноте коленями в окружении весельчаков и драчунов по углам. Просто не укладывается в голове! Словно шлюха… Не понимаю! Настоящее умственное затмение должно было с ней случиться! Какие они, эти колени? Я не видел ещё. Увижу ли? Неужели со мной теперь такое затмение? Хочется плюнуть на всё и обладать ею. Я бы должен её презирать (как она и предполагала, кстати), ан-нет, всё бы отдал, чтобы на месте Ваньки оказаться. Сам настоящий скот. Если бы жил в Спиридоновке, был бы первым почитателем Глухова! А, может, и его бы переплюнул в скотстве, и был бы он моим поклонником! Что ты со мной сделала, Мила? Если ты и ангел, то падший. Хотя, чем ты хуже других женщин, которых мне довелось коснуться? Все они поддались когда-то соблазну, не знаю с кем и как. Похоже, я ещё и ханжой становлюсь. Раньше меня это как-то не очень заботило. Я ведь сам осквернял тебя сегодня поцелуями, и если бы ты меня не остановила… Но почему же «осквернял», если чувства такие сильные, такие искренние? Не «осквернял», а «освещал». А если невинный мальчишка целовал её также искренне, с таким же сильным чувством, пусть среди смрада, но искренне и по-настоящему, он не просто её освещал, но возносил. Возносил через боль, через стыд, через страх. И итог этому – дитя. Не справить нужду и получить удовольствие, а поддаться искренним чувствам и через боль и стыд получить дитя – не это ли истинно христианское отношение к таинству рождения человека. Они сделали это не для себя, но для Бога и человечества. И для меня, потому что я собираюсь заняться этим ребёнком. Мила, прости меня! Это я достоин презрения! Всё из низкого чувства зависти, что Ванька сделал это, а не я! Я хотел бы быть на его месте! И всё равно, где, когда и в чьём окружении. Не имеет значения!»

Евгений Фёдорович, проникшись стойким чувством уважения к Миле, вернулся в реальность и понял, что уже довольно долго и удобно сидит на том месте, где совершалась совсем другая история, то есть он сидел на подстилке Глухова и Елоховой, прислонившись к стене сарая. Папка с ещё пустующей бумагой покоилась на сене рядом с ним. Он быстро поднялся и взял её в руки. Хватит размышлять, пора действовать! Пора узнать позицию родителей убийцы!

Выходя из сарая, Палашов чуть было не столкнулся с женщиной, идущей навстречу. Она схватилась рукой за довольно пышную грудь и, выдохнув, сказала:

– Ой, как вы меня напугали!

Предваряя все вопросы, он представился:

– Палашов Евгений Фёдорович, веду дело вашего сына. – Он вытащил красную корочку и открыл для ознакомления. – Осматривал место преступления.

– Так ведь это не здесь. Это там случилось, за огородом.

Она показала на сарай, подразумевая «далеко за сараем». Затем она заглянула в удостоверение, посмотрела на живого человека перед ней и продолжила:

– Ваши уже осматривали здесь всё.

– Да. Я в курсе. Но они ещё не знали многого из того, что известно мне.

– Послушайте, а вы не тот хмырь, который ошивается по деревне? Это не мои слова. Это Дуся так сказала, соседка Себровых.

– Вероятно, я тот хмырь. Что ещё Дуся сказала?

– Она сказала: высоченный, вихрастый, в джинсах, ходит по домам, в двери стучит.

– Похоже, это я. С ней вполне можно было бы поработать. Где ваш муж? Я должен поговорить с вами обоими, но сначала я побываю там.

И он показал туда же, куда до этого показывала она. Она. Женщина удивительно приятной наружности, аппетитная, с чёрными, как смоль волосами, притом без седины. Архаичные, прожигающие, как угли, чёрные глаза. Возраст выдавали морщины на лице и шее, потрескавшаяся кожа рук и полнота. Волосы были забраны во внушительный пучок на затылке. Судя по всему, они отличались изрядной густотой. Одета она была в фиолетовое ситцевое платье, на голове – тонкий полупрозрачный чёрный платок, такой маленький, что пучок оставался почти неприкрытым. «Какие женщины красивые в Спиридоновке! – подумал Палашов. – Глаз не отвести!»

– Простите мне мой вопрос: это у вас свои волосы, не крашеные, нет?

Она слегка улыбнулась, оттого стала ещё приятнее.

– Да, Евгений Фёдорович, свои. У меня нет необходимости красить волосы.

Ему двадцать восемь, а у него вся голова пестрела от седых волосков, о чём ему каждый день напоминало зеркало. А у неё… ну, сколько ей, пятьдесят пять – пятьдесят шесть? …и в помине их нет. Мужчина чувствовал себя немного рассеянным.

– Удивительно!

– Да. Пойдёмте, я вас отведу. Заодно и хозяина моего увидите. Он мёд качает из улья. У нас пять ульев.

Палашов отправился за женщиной, точнее – рядом с ней, топча траву там, где дорожка была слишком узка для двоих. Они обогнули сарай справа и отправились через овощник, потом – через калитку в сад. Шли и разговаривали.

– Я смотрю, у вас тут целое хозяйство.

– Это что? Вот раньше у нас было хозяйство! Мы и овец водили, и поросят, и телят немного. Теперь остались корова, куры да пчёлы. Пара кошек есть – замучились котят топить. Куда их столько? А кошки страдают, ищут деток. Ну да кошки – это дармоедки. Пёс был…

– Да, я видел собачью будку сзади дома.

– Он издох недавно. А то разве Ванька прокрался бы к нам в сарай незаметно?

– Когда он сдох?

– По весне. Старый был. Отпустили гулять, а он в полую воду попал и заболел. Ну, Захар его и пристрелил. Трезором звали. Как мы теперь без Тимы будем? Старыми становимся. Развалится наше хозяйство совсем. На нём ведь держалось. Отец его сызмальства к труду приучал. Отец, он, конечно, молодец, но знаете, сколько надо на зиму заготовить и дров, и сена? В том сарае, откуда вы вышли, не всё ещё. У нас через дорогу, напротив дома, сарай. Там и курятник, и дрова, и ещё сеновал. Да вон он, хозяин-то.

Среди стройных рядов яблонь неподалёку друг от друга стояли тоже в ряд ящики на ножках. Это были ульи. Рядом с одним из них возился крепкий мужик в специальной экипировке: в светлом костюме из плотного полотна и шляпе с сеточкой, полностью укрывающей голову, – и шумно сновали пчёлы. Хозяйка с гостем прошли мимо неподалёку, но он был занят и не обращал на них внимания.

– Клавдия…

– Семёновна по батюшке.

– Вы меня простите, Клавдия Семёновна, я понимаю, что у вас горе. Но ваш сын отсидит срок и выйдет, а сын Марьи Антоновны уже никогда не вернётся.

Она низко опустила голову и потупилась. Женщина зажала руки в замок и, трясся ими, сказала:

– Я понимаю это. Мы уже были у Марьи. Мы ей поможем, чем сможем. На похоронах поможем, и в дальнейшем поддержим. Она на нас не в обиде, ведь ни мы, ни она не виноваты, что что-то там произошло между нашими сыновьями. Кто их знает, чего они не поделили? Ведь нам хуже некуда. Ваня погиб, да. Но мы-то живы. И нам с этим жить. Не так тяжело умереть или убить неосторожно человека, как жить, зная, что стал виновником смерти. Или жить, зная, что твой ребёнок – этот виновник.

– Вы рассуждаете, как специалист в таких делах. А я вот не знаю этого. Я никого не убивал, и детей у меня нет. Я думаю, со временем вы привыкнете жить с этим, ведь мы, люди, ко всему привыкаем. А вот убитого уже не вернуть. Пусть он умер без боли и страха… Не так страшен чёрт, как его малюют! Но он умер, и это – конец. Как будто он уехал и уже больше никогда не вернётся. Есть кое-какие обстоятельства, которых вы не знаете. И об этом давайте поговорим у вас дома и с вашим мужем. А пока, позвольте, я осмотрюсь здесь. Я к вам подойду через пять-десять минут.

Они уже минуты две стояли рядом с местом убийства. И когда следователь закончил речь, Клавдия Семёновна развернулась и пошла к мужу. Палашов видел перед собой место, где два дня назад топталась не одна пара ног. Трава, правда, потихонечку уже поднималась. Это место находилось за огородом, и здесь рос бурьян, Тимофей с отцом здесь уже не косили. До леса оставалось метров десять. Если бы Ваня хотел, он легко скрылся бы в лесу, и не было бы здесь сейчас следователя, не мучался бы он от неведомых чувств к Миле, а сидел бы он где-нибудь в следственном кабинете СИЗО и допрашивал какого-нибудь карманника, пойманного с поличным, или мужика, который помог нечаянно соседу отправится на небеса, толкнув его на лестнице в подъезде.

Вот места, где стояли ребята, ещё заметны – бежали врассыпную, каждый протоптал собственную дорожку. Рядом большая вмятина – здесь упали Рысев и Ваня. С тех пор не пролилось ни одного дождя, поэтому следы высохшей крови на сухих поваленных былках травы ещё можно было отыскать. Но крови пролилось немного, так как нож остался в спине убитого. Рядом вытоптано ногами Милы и Тимофея, которые крутились, пытаясь что-то предпринять. Вот здесь сидел Тимофей, дожидаясь оперативно-следственную группу. Ребята уходили также невпопад, как бежали к месту преступления. Груз содеянного давил на каждого – в этом следователь не сомневался. Он решил повторить путь Вани и Глухова, которым они предпочитали незаметно проникать один к дому другого, и отправился в сторону леса. Дойдя до лесной дороги, а тропинка привела его именно к ней, следователь пошёл в сторону участка Себровых. Тенистая сырая дорога с вьющимися вокруг комарами вывела на колодец. Оттуда шла другая дорога на подъём. Идя по ней с полминуты, он вышел в сад к Себровым. Он узнал это место, потому что только вчера бродил тут, рассматривая местность.

Быстрым шагом Палашов отправился обратной дорогой. Этот путь занимал минут пять, если поторопиться. И вот он снова – в саду Глуховых, миновал картофельное поле, откуда уже вовсю подкапывали молодую картошку. Старый Глухов всё ещё копошился возле улья. Он заметил мужчину и прокричал ему:

– Вы идите в дом, к Клаве! А я скоро подойду! Заканчиваю!

Палашов кивнул и прошёл дальше. Клавдия Семёновна ждала его возле сарая.

– Пойдёмте, пойдёмте! – громко позвала она за собой, устремляясь в дом. – Молочка хотите?

«Необыкновенная женщина!» – подумал про себя мужчина, а вслух сказал:

– Не откажусь от стаканчика.

– Садитесь за стол!

Палашов положил на стол папку, а сам подошёл к рукомойнику и вымыл руки. Полотенце рядом с рукомойником было чистым и свежим и приятно пахло. «Ну, она чистюля!» Он прошёл за стол, сел спиной к окну, лицом к двери и хозяйке. Она как раз поднесла ему стакан молока, который наполнила, пока он мыл руки.

– Не спешите, молоко утреннее, из холодильника.

– Да. Спасибо!

Мужчина обхватил стакан двумя руками и, держась за него, согревая молоко и охлаждая ладони, спросил:

– А что это за история с отъездом в город? Мне Марья Антоновна рассказывала, будто Тимофей женился и жил в городе.

Клавдия Семёновна села напротив.

– Да, было дело. Тима не любит это вспоминать. Ему было двадцать четыре. Он поехал с соседом, с Игорем Елоховым, в город на базар, кажется, купить себе что-то из одежды. Там, на базаре, встретил женщину, Светку Пухову. Она слово за слово, слово за слово… Ну, и охмурила парня. Ей было двадцать семь. Она тогда уже побывала замужем и была в разводе. Тимка от неё так с катушек съехал, что только своим чудом с ручкой думать мог. Она его на себе женила зачем-то и в город жить переманила. Видно, тоже не головой думала. В общем, женщиной она оказалась ненадёжной! Когда у неё первый пыл к Тимофею прошёл, через полгодика где-то она остыла, так она стала ложиться подо всё, что движется. Острых ощущений ей, что ли, хотелось? А, может, болезнь у неё такая? Ну, она девка видная была, пила только много, на неё мужик и пёр. А Тимка, он дурак, конечно, был молодой, но не до такой степени. Он замечать неладное начал, а потом проследил за ней и застукал с кем-то. А он парень горячий, сразу и навешал обоим, красоту подпортил. И обратно домой в деревню рванул тут же, в тот же день. Потом только разводиться ездил. Она молчала в тряпочку, что он её отколошматил, потому что сама ему изменяла направо и налево. А он ведь там, в городе, и на работу устроился и зажил. А потом бросил всё! Обиделся он на всех баб после этого! Стал настороженно к ним относиться, без доверия. Ну, может, переспит с кем и всё, и больше никакой близости. К сердцу не подпускает их. Потом начал молодёжью тут помыкать со скуки и тоски. А выпивать его ещё стерва та научила! А он ведь всегда прямой был и не боялся никого, мнения людского, слухов там разных. И не оправдывался ни перед кем, и прощения просить – не просил. Да и не за что! Он ведь всегда по совести поступал, как сердце прикажет. А народ наш не понимает, стеснений ждёт и ужимок. А Тимка ни перед кем пресмыкаться не хочет. Вот и начали его побаиваться да небылицы всякие плести. А он и нам с отцом объясняться да извиняться перед народом за его же, народа, сказки да россказни запретил. Вот такой он у нас: честный, работящий и обиженный, несчастливый!

– Скажите мне, пожалуйста, а отец его в детстве телесно наказывал?

– Конечно, но только по делу.

– Например?

– Однажды он ёжика утопил, лет восемь ему было. Отец это случайно увидел и выпорол его, чтобы он всякую Божью тварь уважал. Потом постарше чуть соседскому мальчишке глаз рогаткой не вышиб. За курение ему досталось, за пьянку. Мне надерзил, мальчишку маленького и слабого побил. Один раз бутылку с самогоном без спросу утащил. Отец его и драл за это. А он ведь терпел, не пищал, как иные, на жалость не давил.

– А вы что?

– Я его только маленького могла шлёпнуть ладошкой по мягкому месту, чтобы не лазил никуда. Я же любила его и люблю без меры. Знали бы вы, как он нам достался. Когда схватки начались, Захар повёз меня в больницу на лошади (у нас тогда лошадь была), в телеге. А роды оказались быстрыми, на полпути Захару самому пришлось роды принимать. Малыш синим родился, пуповиной обмотался. Захар еле его к жизни привёл. А у меня в это время кровотечение началось, и я чуть кровью не истекла. Чудом он нас живыми до больницы довёз. У нас и детей больше нет, как видите. Так что в Тиме Захарыче своём я души не чаю. И уверена совершенно, что убивать Ванечку Себрова он никогда не стал бы, что это случайно вышло.

– Да. – Палашов задумчиво помолчал. – Паинькой его не назовёшь. Тима Захарыч ваш берёт то, что хочет.

– Скорее то, что может взять из того, что хотел бы.

– Захар Платоныч – муж ваш?

– Да.

– Сейчас он подойдёт, продолжим наш разговор.

Палашов перестал обнимать стакан, а взял и опустошил его сразу. Затем протянул его хозяйке.

– Спасибо большое! Сто лет не пил молока, а тем более деревенского, натурального. Вкусное у вас молочко. И, вообще, мне у вас нравится! И в вашем доме, и в деревне!

Хозяйка тут же встала и ополоснула стакан под рукомойником. Потом вернулась к гостю, если можно так назвать следователя при исполнении.

– Знаете, о ком давайте поговорим? Расскажите мне об Олесе Елоховой. Что она за человечек?

– Разве это имеет отношение к делу?

– Самое непосредственное. Скоро вы в этом сами убедитесь.

– Хорошо. – Клавдия Семёновна неуверенно пожала плечами. – Что я могу сказать об Олесе? Ей пятнадцать. Она только недавно сформировалась по-женски и стала очень и очень хороша собой. Думаю, вам она понравится. Она девочка тихая, вежливая, воспитанная, хлопочет по хозяйству. Кажется, неплохо учится. Рукоделием занимается. Она ласковая и любит близких. Отец её, Игорёк, в приятелях у нашего Тимофея. Он очень любит дочь, да и жену Верочку тоже. Нам с соседями повезло, у них приятная и приличная семья.

– Кого это ты там расхваливаешь? – спросил прямо с порога Захар Платонович.

– Да Елоховыми Евгений Фёдорович интересуется.

– А что с ними не так? – уточнил хозяин, моя руки. – Они, вроде, добропорядочный народ.

– Очень хорошо, что вы пришли! – Палашов забрал бразды правления в свои руки. – Садитесь, пожалуйста, к нам.

Покряхтывая, Захар Платонович сел рядом с женой на лавке. Руки сцепил и положил на стол. И первое, что следователь разглядел, это кровоподтёки и ссадины на них. Отец Тимофея был коренастый пожилой мужчина среднего роста, бровастый, голубоглазый, с длинноватыми вьющимися и торчащими во все стороны волосами. Ещё его украшала и наполовину скрывала лицо густая довольно длинная борода с усами. Волосы на голове тёмно-русые, в бороде немного посветлее, с сединой. На голове седина только слегка тронула виски. Нос горбатый, мясистый. Рот крупный, подбородок тяжеловат. Этакий настоящий русский мужик, без утончённых черт, безо всякой интеллигентности в образе.

– Припомните, пожалуйста, не замечали ли вы какие-нибудь знаки внимания между вашим сыном и Олесей Елоховой, – попросил Палашов.

– Тима с рождения её знал, нянчил иногда на руках, когда она была совсем малышкой, – первой заговорила мать. – Игорёк на четыре года старше, они с Тимкой в детстве вместе играли. Вышли, так сказать, из одной песочницы.

– Тимофей к ней всегда хорошо относился, к малышке-то, – добавил отец.

– Как часто он Елоховых посещал?

– Да захаживал один-два раза в день за редким исключением, – рассказывал Захар Платонович, – да он больше с Игорьком всё общался-то. А с Лесечкой – когда отец с ней сидел.

– Да в чём, собственно, дело? – не выдержала Клавдия Семёновна.

– Значит, ничего особенного вы не замечали? – оставил без внимания вопрос следователь.

– Нет, – ответили оба родителя.

– Ну, а в ночь перед убийством вы что-нибудь слышали?

– Мы смотрели телевизор, – отвечала женщина. – И нам показалось, Тимофей спать пошёл. Вроде около одиннадцати было. Мы ещё удивились, чего это он так рано. Он, когда выходит на ночь гулять, то потом, чтобы нас не беспокоить, идёт ночевать в сарай на сеновал.

– Ну, пошёл и пошёл, – продолжил отец. – Мало ли что. Мы дверь уже заперли. Он не стучит, мы и не стали открывать. А утром… часу в седьмом это где-то было… стучит. Неохотно так стучит, но я проснулся. Открываю. Стоит. Глаза огромные. Лица на нём нет. «Ты чего?» – спрашиваю, а на душе уже муть поднимается. «Бать, – говорит, – ты сходи, милицию вызови. Я там Ваньку Себрова убил». У меня всё и опустилось. А он развернулся и пошёл вокруг дома в сад. «Ты куда? – спрашиваю, а голос не слушается. – Ты погоди. Объясни толком». «Ты вызывай пока, а я к Марье зайду. И – назад. Давай, бать. Я сейчас вернусь». «Да постой ты, объясни толком-то». Но он уже будто и не слышит. Я на трясущихся ногах – к Клаве, будить. «Вставай, мать. Наш-то чего натворил. Вызывай милицию. Пойду, посмотрю, что там к чему».

– Я на кровати сижу, как чумная. Никак не пойму, за правду он толкует? «Что случилось-то?» – спрашиваю. «Убил, говорит, Ваньку Машкиного. Сам к ней пошёл. Вызывай милицию, говорит». Я руками всплеснула, давай переодеваться. Сама в рукава никак попасть не могу.

– «Ты сходи позвони, а я пойду смотреть, что там творится», – я Клаве сказал и пошёл в сад к нам. Иду, смотрю, ничего не вижу. Вижу только навроде как трава помята. Потом шёл-шёл, вижу, бурьян весь потоптан, и парень лежит лицом вниз, пятно на спине тёмное, нож в спине аж по рукоять. А на руке, неловко так она в сторону отогнулась, синяк длинный. Смотрю на этот синяк, а сам чувствую, как внутри меня ярость поднимается и клокочет. Парень-то у Машки хороший. Душа-парень-то. Думаю: «Всё, конец тебе Тимка. Убью. Даже разбираться не стану что, как, почему». Отправился за ним к Марье. Не знаю, что он у неё делал, как ей рассказывал. Потом вышел на ступеньки и запер её на замок в доме. А как сошёл, так тут я его и встретил. Начал я его бить, а сила уже не та. Не могу с ног сбить. Бью, и полегче как будто становится. Тут Марью заметил в окне. Смотрю на Тимку, на сопли его кровавые. Нельзя так, думаю. Начал взашей толкать его на двор, к огороду, чтобы с глаз её убрать. А дальше он и сам пошёл, что я уже еле за ним поспевал. «Прости, бать, прости», – твердит. А что мне этим его «прости» делать? Как к парню подошли, я ещё ему пару оплеух влепил. Тут Клава показалась. Посмотрела на нас так, что у меня руки тут же опустились. «Пойдём, отец, домой», – позвала. Я глядь на Тимку, а он тоже как в воду опущенный стоит.

Захар Платонович замолчал.

– Но, я смотрю, – сказал следователь, – он вам помогает вовсю. Не лентяй самовлюблённый он у вас.

– Нет, знамо дело, нет, – подтвердил отрицанием Захар Платонович. – Он всё делает, всегда помогает. И слушает, самое любопытное, нас. Но никогда не отчитывается. Сделал, да и всё тут.

Евгений Фёдорович посмотрел внимательно на обоих родителей. «Да, не просто быть родителями!», – подумал он, но вслух сказал вот что:

– Любезные, я вам должен всё-таки сказать то, что вам будет не совсем приятно услышать о своём чаде. Вы готовы? Им совершено ещё одно преступление: Тимофей Захарыч соблазнил и имел неоднократные половые сношения с Олесей Елоховой. Как я понимаю, дочкой своего хорошего приятеля или даже друга, которая вполне годится и ему в дочери.

– О, нет… Олесю?.. – прошептала потерявшая голос и цвет лица мать.

Отец ничего не сказал, только нахмурил брови и закусил нижнюю губу.

– Вот такие вот вилы в бок, – вздохнул Евгений Фёдорович.

– Постойте! – забасил Захар Платонович. – Ну, это ничего. Может, он жениться собирается на ней? Что ж, она девица ничего себе, самый сок! Я, например, могу парня в этом понять. Послушайте, какую я вам историю про себя расскажу и супругу мою законную Клавдию Семёновну Глухову, урождённую Орехову, как мы впервые встретились.

Клавдия Семёновна, услышав это заявление, встала с места тихонечко и бесшумно вытекла в сени.

Захар Платонович, заметив провожающий его законную супругу взгляд следователя, объяснил:

– Не любит она этой истории. Смущается.

– А-а!

– Ну, слушайте! Был мне двадцать один год. Я только из армии вернулся. Мои сверстники тогда по три года служили. Военное поколение. В смысле, рождённое в военные годы. Как счас помню, дали нам делянку в лесу, на поляне. Вот в этом, в нашем, что за огородом. – Евгений Фёдорович понимающе кивнул. – Я с косой оттуда, значит, возвращаюсь. Сенокос тогда был. Иду усталый, потный. Задумался, по сторонам не смотрю. Потом глаза поднял, глядь, а передо мной по дороге девка молодая идёт! И до того хороша! На голове косыночка белая, из-под неё – коса длинная, жгучая, чёрная, до пояса. Талия тоненькая, попка круглая торчит под подолом. Она обернулась – глазищи чёрные, улыбка лукавая, а в руках баночка с квасом. Как видение! А грудь какая сочная! Я и про усталость свою тотчас забыл. Ум за разум у меня зашёл! Я косу бросил и за нею бегом, она – от меня. Поймал я её за косу. Она не растерялась – протягивает мне баночку квасу. Ну, кто ж откажется в жару, да ещё после такой работы! Я пить, а она опять бежать! Я банку бросил и – за ней. Схватил её и держу. Она мне: «Пусти!» А я ей: «Не пущу!» И так несколько раз. «Моей будешь!» – говорю. Повалил её на папоротник с хвощём и своё дело это сделал. А она не плачет, не кричит, а улыбается, как будто и не понимает вовсе, что с ней происходит. Потом и сама меня ногами обхватила и давай все соки последние из меня выжимать. А как выжала, встала, в платье разорванное завернулась и ушла. Потом пять лет я её забыть не мог, всё искал. Мне бы не нежиться в траве, а расспросить, кто, откуда да как звать. Встретил её потом в посёлке на базаре. Она там с матерью была. Так я на мать не посмотрел, прижал её к груди и говорю: «Выходи за меня!» Она говорит: «Да!» А было ей тогда, в лесу, пятнадцать лет! Как Олеське сейчас. Мне, правда, не тридцать шесть. После уж я узнал, кто такая, чья, откуда. Вот такая история!

– М-да… Вы хотите сказать мне этим рассказом, это у вас семейное – пятнадцатилетних девчонок в траву заваливать?

– По всему выходит, да. Я женился тогда на Клаве-то. Может, и Тимка на Олесе женится?

– Не знаю. От следствия он это дело хотел утаить. Но он оплошал: кувыркался с ней в сене при восьми свидетелях и ещё презервативы оставил в качестве доказательства. И пусть там было темно, и свидетели сами заняты были, но, думаю, ни один из них не засомневается в том, что между Тимофеем и Олесей происходило. Кстати, вашу историю мы, пожалуй, в протокол заносить не будем и в суде о ней промолчим, согласны? Не доставим им такого удовольствия!

Захар Платонович кивнул, тряхнув бородой, и спросил:

– Это что ж, все в нашем сарае были? А мы, выходит, и слыхом ничего не слыхивали?

– Выходит, так.

– Ну и Тимоха! – помотал головой Захар Платонович. – Так зачем же Ванька в сарай к нам залез?

– У вас есть какие-нибудь идеи на этот счёт? – поднял брови Евгений Фёдорович.

– Ума не приложу… Дайте-ка подумать… Что, из-за Олеськи, что ли?

– Это одна из версий. Только у Тимофея вашего эта версия не созрела, поэтому он пытался из парня выбить причину. И остальных дуралеев малолетних он к этому привлёк. Как вы думаете, кто из ребят там был?

– Наверняка не обошлось без Лёхи Рысева и Дениса Певунова.

– Точно так. А ещё Василий Леонов в этом участвовал.

– Как, и Васька?

– Да.

– Вот сюрприз для его батьки!

– Так что они вчетвером над Ванькой потрудились!

– Вот сучье отродье! Справились вчетвером с сопляком! Что ж Тимка один с ним не мог разобраться?

– Они могли и не справиться, но только он им сопротивления не оказывал!

– Как же так? А почему же?

– А вот так! Да кто ж его знает?

В комнату воротилась Клавдия Семёновна и заговорила первой:

– А, вы всё беседуете? Я уж и корову домой привела и покормила её яблоками, и подоила. Молочка хотите парного, Евгений Фёдорович?

– Нет. Благодарю покорно. Шустро вы. Мы не так уж много обговорить успели.

– И что? Все вопросы решили? – спросила женщина, усталою рукою снимая косынку и приглаживая волосы.

– Нет, не все. Не убивал Ваньку ваш Тимофей Захарыч.

– Как так?

– Рысев с ножом его обогнал. А Певунов толкнул на нож.

– Вот тебе на…

– Но, если бы Тимофей отпустил пацана с миром, а не затеял эту возню с пленом и пытками… Ну, сами понимаете. Если появятся какие-нибудь ещё вопросы, я знаю, где вас искать. Возьмите мой рабочий телефон на всякий случай. – Следователь вынул из кармашка папки визитку и положил на стол. – Позвольте, я у вас тут ещё бумагу маленько помараю, а вы пока ужинайте. Не обращайте на меня внимания. Я после вашего молочка совсем не голоден.

Евгений Фёдорович достал снежно-белую бумагу, разместился с ней на дальнем краешке, чтобы не мешать хозяйке накрывать на стол, и начал быстро писать. В начале он задал им ещё несколько вопросов о возрасте и месте рождения, паспортных данных. А потом молча писал. В общем-то, протокол получился не слишком длинным и содержательным. Все интересные истории, кроме личных качеств убийцы и того, что всё-таки нашлась женщина, которая его в самом начале взрослой и независимой жизни обидела, он опустил.

У Глуховых на ужин не было никаких кулинарных изысков: была сухая круглая картошка, приправленная сливочным маслом и укропом; был салат из крупно порезанных помидоров и огурцов с репчатым луком и подсолнечным маслом; мясное вовсе отсутствовало; после картошки с салатом пили простоквашу с плюшками, выпеченными самой хозяйкой в русской печке.

– У меня теперь дачники не будут брать ни молока, ни яиц, – пожаловалась хозяйка.

– Не переживайте, у нас народ такой: ему всё – хрен по деревне. Так что будут брать, как миленькие! – утешил следователь.

– Ваши слова да Богу в уши! – сказала на это Клавдия Семёновна.

– Если Тимофей женится на Олесе Елоховой, то ему совсем мало дадут. Правда, только если удастся доказать, что убийство – случайность, по неосторожности. Как полностью зовут Дусю, соседку Себровых?

– Рысакова Евдокия Вениаминовна, – отозвалась женщина. – Муж у неё помер, сын в Москве живёт и работает, Валеркой звать, не чета нашему Тиме, вроде всё у него хорошо, а семьи нет, спивается мужик.

Евгений Фёдорович понимающе закачал головой:

– У меня порой такое ощущение, что во всей области только наш следственный отдел не спивается. Я молчу про обычных рабочих мужиков. Их косит водка и смерть. Пять из шести спиваются. Оперативники спиваются, автоинспекция спивается, прокуратура спивается, медики и учителя спиваются, спецслужбы и военные спиваются. Если не на службе, когда выходят на пенсию, спиваются. Молодёжь спивается с младых ногтей. Только что младенцы не спиваются, хотя и такие случаи были. Зато их мамаши и папаши запросто спиваются. Я не говорю про всех без исключения. Но посмотрите, сколько убожества вокруг!

– Да вот я люблю выпить, и самогон гоню для себя, но не спиваюсь, – заговорил о себе Захар Платонович. – Попробовал бы я спиться при такой-то жене. Да и Тимофей алкоголем начал увлекаться через эту бабу его, как бишь её звали? Светка?

– Светка. Светка.

– Много преступлений через алкоголь и совершается. – Продолжил свою мысль следователь. – Некоторые просто с катушек съезжают. Пьяный часто либо сам совершает преступление, либо жертвой преступника становится. Наш мужик такой: брошено в него семя саморазрушения, которое прорастает, за редким исключением, до размеров баобаба. Не хочется ему ежедневно выпалывать сорняки, и он запускает их до размеров катастрофы.

– А следователи спиваются? – поинтересовалась Клавдия Семёновна.

– Всё бывает. – И, немного помолчав: – Почему у нас вызывает усмешку желание ратовать за своё здоровье и качество жизни?

XVI

Когда Палашов откланялся у Глуховых, он решил нанести визит Евдокии Вениаминовне. Такие деревенские женщины много интересного могут рассказать. Любопытство и встревание в чужие дела – это неотъемлемая часть их натуры. Не имея ничего за душой, они стараются заполнить пустоту чужими делами, проблемами, жизнями. Но такой человек, который в ином, может быть, и вызовет раздраженье, незаменимый помощник для того, кто пытается разобраться в сложных перипетиях чужой жизни. Одним словом – находка для следователя. Только разговор с такой находкой очень напряжённый. Приходится следить за каждым словом, чтобы после эта сорока не разнесла что-нибудь очень важное по деревне на своём хвосте.

Войдя за покосившуюся калитку, следователь увидал нового четвероного знакомого. Дымок выскочил из-за дома и сразу же узнал Палашова, узнал и признал за своего, осев и завиляв.

– А, хвостатый! – мужчина наклонился и потрепал подбежавшего пса за ухом. – Спасибо тебе, дружище, ты меня нынче очень выручил. Это твой дом, приятель?

Дымок побежал в сторону входной двери, словно провожая гостя к себе домой. День клонился к концу. Смеркалось. Из-за этого пёс стал глубокого серого цвета. Он поскрёб лапой дверь и шмыгнул в дом через образовавшуюся щель. Палашов последовал за собакой и подошёл близко к двери. До него донёсся скрипучий голос хозяйки:

– Вернулся, проходимец! Жрать, небось, хочешь?

Мужчина решил стуком известить о приходе. Заслышав шум, пёс гавкнул пару раз для порядка, отрабатывая кормёжку.

– Кого несёт на ночь глядя? – скрипел приближающийся голос.

Палашов не растерялся и представился её же словами, запавшими ему глубоко в душу:

– Это хмырь, который ошивается по деревне, высоченный, вихрастый, в джинсах.

Показалось круглое лицо Евдокии, выглянувшее из-за двери. Вот кого в Спиридоновке природа не наделила красотой!

– А, это вы!

Женщина как будто была удивлена, но не слишком. Вероятно, она поразилась его словам, а не тому, что он зашёл к ней.

– Простите, что так поздно. Работы много. Следователь Палашов. Вы, кажется, были понятой вчера утром на оперативно-следственных мероприятиях? Хочу порасспросить вас о некоторых здешних жителях. Разрешите войти?

– Проходите, проходите! – распахнула она дверь и уступила дорогу входящему.

Палашов прошёл в дом и, окинув взглядом не очень опрятные сенцы и комнату, совсем даже не удивился обстановке. Почему-то он предчувствовал подобную картину. В спину ему выговаривала следующая за ним хозяйка:

– Только я что? Я здесь ни при чём!

– Да вы не переживайте, вас никто ни в чём не подозревает! И тем более не обвиняет.

Следователь присел на стул за квадратным столом, накрытым старой жёлтой клеёнкой в подсолнухах, где потёртой, где насквозь прорезанной ножом. Папку он не стал класть, заметив крошки и жирные пятна.

– Послушайте, Евдокия Вениаминовна, вы ведь не отказываетесь от соседства с Себровыми?

– Нет, конечно. Бедняга Ванька… А Маша… Что они там с Тимофеем?

Хозяйка тяжело вздохнула и разместилась напротив за столом.

– Вот и расскажите мне о них.

– Да что рассказывать? Одни они на целом свете. Ванька меня называл «тёть Дусь». Мой-то охламон, сынок мой, в смысле, не часто заявляется, вот парнишка и помогал мне нет да нет. Покосит, дощечку какую прибьёт, хлебушка купит. Всё за «спасибо». Клубничкой я его подкармливала. Да так, всякой всячиной с огорода мы с Манькой обменивались. Ах… Водички принесёт с родника. Себе ходку, мне ходку. Мы никогда ничего не делили. А чего делить-то обоюдным сиротам? Машка – неконфликтная баба. А я к ней и не цепляюсь, что твой репей. Зачем отношения-то портить? Ванечка тот вообще сама вежливость, спокойствие и доброта. Молчун такой. Ну, никогда слова грубого не скажет. В дом кого ни попадя не тащит. Один Пашка Круглов к нему приходил, да и то не в дом, а всё больше в сад и домик садовый, в котором Ванька летом спал. Девчонки у него не было. Правда, видела я его пару раз с Милкой. Да они, похоже, просто друзья были, без всякого забвения. Да и видались не часто. У Круглова, у того – мотоцикл. Так они катались на нём порой. Пашка, тот и с Рысевым разъезжал. У того отцов мотоцикл. Да про него, про Лёху-то, поговаривали, будто он за деревню выедет, остановится, бак откроет и нюхает сидит бензин, наслаждается. А то и клей в пакетике нюхает. Я у Ваньки раз спросила, он говорит: «Правда это, тёть Дусь. Но я этим не увлекаюсь. Мы с Пашкой сколько раз его вразумить пытались! Не слушает, дурачок!» Чего с него возьмёшь, с Лёшки-то? Мать – алкашка, отец терпит её ради сына. Но тоже нетвёрдый мужик. Не может сына держать. Девки шалависты пошли. Шарятся с этими по кустам, с одним, с другим, с третьим по очереди. Тьфу! Но Ванька с ними ни-ни. Может, застенчивый, а, может, высоко себя ценил. – Она пожала плечами.

– А с Тимофеем Глуховым Иван в каких отношениях был?

– Да, можно сказать, что ни в каких. Тимка-то моему ровесник. Вот с ним общался да с Игорьком Елоховым. Да и не дюже он общительный-то. А потом что-то на молодняк его потянуло. Начал с ними по ночам на гулянки ходить. Я сразу и смекнула, что, должно быть, курочку какую себе присмотрел, потоптать вздумал. А там поди разбери их! Когда-то давно он под Марью-соседку клинья подбивал – это после его неудачной вылазки в город; он там бабу-то свою ошеячил, она его и попёрла восвояси, – а Марья ни в какую. Отшила его, больше он к ней и не приставал, вроде.

– А Ваня знал об этом?

– Он тогда ещё цыплёнком был неоперившимся. Что он там понимал, поди разбери!

– И больше вы Тимофея с Марьей Антоновной не видели вместе?

– Почему? Видела вчера утром, когда его милиционеры забирали.

– А до вчерашнего дня?

– Нет. Не припомню. Давно не видала. Она, Маша-то, избегала его, что ли. Он мужик такой своенравный, себе на уме. Мы все его маленько опасаемся.

– Лично вам он принёс какой-нибудь вред?

Палашов не сводил с женщины внимательных глаз с чуть сдвинутыми сосредоточенными бровями.

– Да нет. Ничего он мне не сделал. Разве что забор подправил, который чуть не рухнул – столбы-то прогнили от старости. Но у него просто, знаете ли, репутация такая… Грубоватый он, бесцеремонный.

– С кем, вы говорите, Тимофей общался?

– Ну, как? С Лёхой Рысевым и общался. Они, как в этом… в мультике-то про Маугли. Помните, там был тигр такой, а за ним шакал всё бегал? Вот Тимка – тигр, а Лёшка – шакал.

Следователь усмехнулся такому сравнению. Евдокия Вениаминовна тоже хохотнула.

– Потом с Денисом Певуновым… – продолжила она.

– Вы сразу дайте какое-нибудь сравнение, а я пойму, как они друг к другу относились.

– Ну, этот вам не Лёха Рысев. Этот с замашками. Воображала ещё тот. Парень-то видный, не тебе Васька Леонов какой-нибудь. Здоровый такой бычара. Но пройдёт, иной раз даже не поздоровается. А уж чтоб помог кому, так даже не мечтай. Дома мать-то на него жалуется. Лодырь, говорит, хороший. Да с гонором. Она ему – слово, он ей – десять. Ох, и не знаю, что из этого добра вырастет. Какое будущее России? Обеих соседок захомутал. Ходит, обеих за бока их держит, не стесняется. Это я про Вальку Белову с Женькой Ивановой. С кем он из них – не знаю.

– А Павел Круглов с девушками общался?

– Да тот тоже таскался с ними. Кто ж знает? Может, и подмял кого. Но не буду врать, с кем-то конкретным я его не видела. Говорят, в городе у него какая-то цаца есть. А чего это вы про них меня спрашиваете? Они имеют отношение?

– Следствие покажет, – уклонился Палашов от ответа.

– Ох и работа вам! Таскайся теперь в эту глушь.

– Вы за меня не беспокойтесь. Ещё ночку в машине переночую и завтра уеду.

– А чего стряслось? Чего не поделили-то они?

– В этом и пытаюсь разобраться.

– Зарплата, небось, копеечная, а ночевать вон в машине приходится.

– Не жалуюсь, – встал Палашов, поняв, что они поменялись ролями, и желая прервать разговор. Дымок, лежавший под дверью, тоже подскочил и потянул в сторону мужчины чёрным носом; он-то точно знал, где этот дядька ночует, вот только заберёт эту тайну с собой в сырую землю. – Вы меня извините, Евдокия Вениаминовна, пойду я. Мне ещё с бумагами копаться. Доброй ночи!

– До свидания. Успеха вам в расследовании.

Следователь кивнул и вышел, слегка пригибая голову под дверной притолокой. На улице совсем стемнело. Командирские часы показывали девятый час. Дымок проводил его до калитки. Не так уж много нового узнал он у соседки Себровых. Почему-то пошёл он не по короткой дороге, а углом мимо домов, как будто хотел подготовиться к встрече с Милой, настроиться, что ли. Птицы уже попрятались, только невидимые кузнечики стрекотали в траве. После душного дома, его приятно овевал свежий августовский ветерок. «Курить!» Он достал сигарету и прикурил. «Какой там очередной сюрприз меня ждёт?» Он представил нежное бледное Милино лицо. «Ах, девочка… моя!» У Глуховых горел в окнах свет. «Уютный дом…» – подумалось ему. Проходя безмолвный дом Елоховых, он заметил соблазнительно торчащий между штакетин розовый цветок астры. Не удержался и дёрнул его.

XVII

Конец 80-х – начало 90-х.

Евдокия Вениаминовна привычно открыла дверь и ступила в квартиру. Она пребывала в задумчивости и делала всё на автоматизме. Совершенно неожиданно под ногу попало что-то достаточно твёрдое, что тотчас выскользнуло из-под ноги, заставив потерять равновесие. Только стремительный бросок рук на стенку спас от падения. В этот миг она издала сдавленный вопль и тут же услышала возню в комнате Валерки. Переведя дух, Евдокия Вениаминовна с интересом уставилась на пол. Возле входа в их с мужем комнату лежала на боку тёмно-синяя хозяйственная сумка. Из сумки выглядывал в дефицитном целлофановом мундире батон белого хлеба, пара рогаликов тоже высунула рожки. Подальше выпрыгнул небольшой бумажный свёрток, очевидно, с варёной колбасой, а наглые любопытные апельсины раскатились по всему коридору. Один из таких любопышек и попал женщине под ногу, а теперь смиренно лежал возле плинтуса. С каких это пор Валерка стал таким хозяйственным? Помнится, сегодня она не просила его отовариться в магазине. Рядом с его ботинками стояли простенькие чёрные кожаные сапожки. «Так!»

Пока она скидывала пальто и шапку, в коридор вышел Валерка, румяный, с хитрым прищуром.

– Привет, мам.

– Ну-ну.

Она окинула сынка стремительным взглядом, цепко подмечая не застёгнутую ширинку и голое тело под наскоро натянутым болотного цвета джемпером. Она хотела спросить: «Развлекаешься?», – но промолчала. Первый раз она застукала его с девчонкой – что тут скажешь? С одной стороны, даже хорошо – мужик растёт всё-таки. С другой – не рановато ли? И времена дурные!

Валерка присел и неспешно, без суеты, даже с упрямым спокойствием начал подбирать апельсины и закидывать их в сумку.

– Чуть ноги не переломала об них… – как бы между прочим пожаловалась Евдокия Вениаминовна, мыском тапочка подталкивая сыну коварный апельсин.

– Извини. Думал, ты придёшь позже.

– На той неделе Настьку отпускала, а сегодня она меня. Ты обедал?

Валерка поднялся и, взглянув на него, мать заметила за его плечом в длинном сером свитере и серых шерстяных лосинах маленькую девчушку с крупным выпуклым лбом, вздёрнутым маленьким носом и небольшими часто мигающими глазами. Волосы тоже показались Евдокии Вениаминовне серыми. Валерка проследил взгляд матери за своё плечо и, найдя там девчушку, повернулся и подтолкнул её за талию вперёд себя.

– Мышонок, познакомься, это мама, Евдокия Вениаминовна. Мам, это Оля.

«Точно мышонок!» – подумалось женщине.

– Здрасьте, – голос у мышонка был высокий и летучий. При этом глаза старались смотреть женщине в лицо совершенно бесстрашно. Валеркины руки держали её на уровне талии, обхватив под согнутые в локтях сложенные вместе лапки. Мордочка, и особенно щёки, выдавали недавнюю их с Валеркой близость.

– Сколько ж тебе лет, Оля?

– Восемнадцать.

– Ладно, идите на кухню, обедом вас покормлю.

– Да я, наверное, пойду…

– Нечего-нечего. Ну-ка, Валер, веди девочку на кухню.

Когда молодёжь маленьким тесным составчиком развернулась и двинулась на кухню, Евдокия Вениаминовна пошла за ними и свернула в ванную вымыть руки.

На кухне они тесно сидели на табуретках и перестали шептаться, заметив её. Хлопоча по хозяйству, Евдокия Вениаминовна ненавязчиво задавала вопросы и выяснила, что сын и Оля познакомились на дне рождения Кольки Вяземцева. Оля дружила с его сестрой, а Валерка – с ним самим. Оля, как выяснилось, училась в одном с Валеркой строительном училище. Она овладевала навыками маляра-штукатура, а Валерка – умением класть кирпич, плитку, камень… Она была такая маленькая, беззащитная, тихая, скромная. У Валерки сердце защемило, когда в прихожей Вяземцевых он посмотрел на очутившийся перед ним затылок, на тоненькую беззащитную шейку. Ему захотелось проводить её. Когда проводил первый раз молчаливую и смущённую, почувствовал необходимость оберегать её. Он начал регулярно сопровождать Олю до дома. Со временем она разрешила держать себя за руку, за маленькую прохладную лапочку. Маршрут их всё удлинялся и удлинялся. Несколько раз уже Валерка заходил к Оле домой, когда родители были на работе, а бабушка уходила за пенсией, уезжала к сестре или на рынок.

Сегодня бабушка была дома и отправила Олю в магазин. Валерка, дожидавшийся у окна на лестничной площадке, вызвался идти с нею. Их отношения уже дошли до стадии невинных поцелуев перед расставанием. Что-то случилось между ними в магазине. Валерка притащил её домой, бросив сумку с продуктами в коридоре, нетерпеливо увлёк её в ещё неведомые обоим чувственные странствия. Мать застукала их, по крайней мере, явно помешала, но они не выглядели ошарашенными или разочарованными, напротив, они смотрелись близкими-близкими и очень душевными. Они молча сидели рядом и уплетали борщ, и Валерка казался матери каким-то другим, особенным, и даже красивым. Слово «красивый» никак не подходило к их семье. И она, и муж были совершенно обычными, неприметными. Пётр Михайлович был повыше неё, плотный, но подтянутый, с узкими глазами и широкими скулами. Когда она заглядывала в эти ничем не примечательные глаза, казалось, она приоткрывает заслонку и заглядывает в печь – таким жаром обдавал этот взгляд.

Впервые она увидала его на лестнице общежития. Она поднималась ему навстречу, глядя на ступени. Пётр торопился и неуклюже и больно врезался ей в плечо. Он остановился, ощупал Дусю за плечи, будто проверяя – цела ли? – обжёг жаром из-под век и побежал дальше. Как-то он так врезался в её жизнь, всполохнул её. И в другой раз, спускаясь в какой-то весёлой компании, увлёк её за собой, хотя она шла в противоположном направлении. Пётр ухаживал за ней, поил, кормил, водил в выходной в кино и предложил замужество. Конечно, она согласилась. Ей казалось, она полюбила. Взаимно.

Оба были из народа, из обычных трудовых крестьянских семей, оба отправились из сёл в Москву от безысходности, от того, что в то время многие так делали. И они были похожи на всех, похожи друг на друга. Он работал на стройке, она – вахтёром на заводе. Пётр работал, работал и заработал двухкомнатную квартиру, в которую они переехали уже с малолетним сынишкой. Обычная образцовая советская семья того времени.

Позже она узнала, что Пётр женился на ней назло другой. Целовал, миловал назло другой. Брачная ночь была бурная, но холодная, как промозглый осенний ветер, тоже назло той. Почему-то Дуся расплачивалась за ту, другую, которую она знать не знала и ведать не ведала. Напуганная разбитая женщина боялась идти к мужу в постель, а он и не настаивал. Она тихонько вползала на краешек кровати, когда муж уже знатно храпел. Раз в неделю он холодно оприходовал её, отворачивался на другой бок и храпел, тогда как Дуся, бессонная, перебирала дрожащими пальцами одеяло, чувствуя себя опозоренной, и не понимала, чем хвалится довольная и удовлетворённая сменщица Настька.

Со временем Пётр стал раздражительным и злобным и вымещал неудовлетворённость личной жизнью на молодой жене и малютке сыне. Он начал придираться к ней, орать и даже поколачивать, но по-прежнему жил с ними и содержал семью, ведь это была образцовая советская семья того времени. Побои продолжались, пока однажды доведённая до отчаяния Дуся не пригрозила Петру горячим утюгом. Валерку же он продолжал наказывать достаточно жестоко. Муж немного успокоился, когда нашёл себе какую-то замужнюю бабёнку и оставил Евдокию Вениаминовну наедине с её тихой ненавистью к соитию. Она долго надеялась, что судьба её переменится, муж станет к ней теплее и она наконец почувствует ту же похотливость, что у сменщицы Настьки. Но Пётр не любил её, был холоден и жесток к сыну и вымещал всю горечь содеянного на них.

И вот теперь, глядя на этих юных детей, Олю и Валеру, она видела то, о чём не смела и помыслить, и какие-нибудь ершистые и уничижающие слова сами собой замирали на кончике языка.

Валерка не проявлял особого рвения в учёбе, хотя отец очень настаивал, а, может быть, именно потому, что тот настаивал. Он пошёл по стопам родителя, обучаясь на тяжёлую, но сравнительно неплохо оплачиваемую профессию. Как видно, Оле тоже учёба не давалась. И хотя в ней не было образованности и красоты, трогало чувственное обаяние и житейская мудрость этой милой девчушки.

Оля была теперь вхожа к ним в дом. Поначалу Пётр Михайлович не замечал девушку. Она бывала редко, сидела в комнате сына и тихо прошмыгивала мимо, пискнув приветствие.

Однажды, на какие-то праздники, на майские, должно быть, Евдокия Вениаминовна с мужем была в Спиридоновке. А когда они вернулись, нашли дома беспорядок – гора невымытой посуды, сморщенная неубранная постель у Валерки, покрывало на их диване всмятку, плита залита кофе, цветы на подоконниках подувяли, холодильник пуст, под раковиной три пустых винных бутылки. И в довершении перечисленного – два смущённых, помятых, опухших, но сияющих ребёнка. Евдокия Вениаминовна не разобрала, что именно так взбесило мужа – шухер в квартире или сияние юных лиц, но он устроил скандал, по итогам которого дети не навели порядок после себя, а попросту сбежали.

Валерка теперь редко бывал дома. Днём работал – тем летом ребята окончили училище, и парень устроился на стройку в метро обкладывать станцию мраморными и гранитными плитами. Вечера и выходные он проводил с девчонкой, которая тоже устроилась на работу и штукатурила-красила стены и потолки какого-то учреждения. Сын приходил помыться, сменить одежду и отдать матери часть заработанных денег.

Через месяц Валерка пришёл, чтобы сказать, что он женится и они с Олей ждут ребёнка. Ух! Евдокия Вениаминовна будет бабушкой! Такой молодой!

Но будущий дед встал на дыбы. Благо Оленька не слышала его слов!

– Немедленно – аборт! – кричал он. – Ребёнок – это вам не игрушка! Твоя невеста тарелки помыть не умеет! Покрывало одёрнуть не способна! Что она будет делать с ребёнком? Или вы хотите дитёнка на бабку с дедом скинуть, а сами продолжить похотливые увеселения?

– Аборт – через мой труп, – упрямо заявил Валерка, стоя на кухне напротив отца и сверля его исподлобья взглядом. – Я не виноват, что ты как мужик не состоялся, что только и знал, как мучить меня и мать. Попробуй только тронь Олю! Я не погляжу, что ты мой отец.

– Щенок! – как-то почти взвизгнул Пётр Михайлович с трясущейся от гнева челюстью. – Я тебя поил, кормил…

– Да лучше бы ты освободил меня от своих забот! Каждый день унижал нас с мамкой своим присутствием! Сосчитай!.. Всё до последней копейки сосчитай! Я тебе верну все вложения, только в покое нас оставь. Мы совершеннолетние, без твоей унизительной заботы обойдёмся! Тебе никогда не понять, ведь ты самого себя не любишь, не то что нас!

– Я запрещаю тебе жениться на этой блудливой овце!

Валерка дёрнулся, как от пощёчины. Глаза его сверкнули и злобно прищурились.

– Да кто ты такой? – прошипел сын на отца.

– Я тебе покажу, кто я такой и кто ты такой!

«Ах!» – это вдохнула Евдокия Вениаминовна, когда кулак мужа врезался в щёку сына. Она в это время тихо сидела за столом и наблюдала за мужчинами. Женщина не пыталась разделить их своей грудью – разберутся как-нибудь без неё горемычной. И так на волоске семья висит, того гляди рухнет и – в осколки с дребезгом!

Валерка посмотрел на отца полным слёз и обиды взглядом, схватился за щёку и выскочил из кухни, а потом и из квартиры как ошпаренный.

Оказывается, Оленька была дочерью той самой женщины, за несговорчивость которой расплачивалась несчастная Евдокия Вениаминовна. Пётр Михайлович навёл справки и, когда узнал происхождение девочки, так воспротивился женитьбе сына, словно дети были братом и сестрой. Как тесен мир! Большой город Москва, а им дали квартиры в одном районе! Как его истинная дочь, Оля тоже пошла в строительную специальность, хотя её мать всю жизнь заведовала финансами, а отец был заводским инженером. Удивительно! По всем расчетам Оля никак не могла быть его дочерью, но его не оставлял страх перед кровосмешением. А ведь женись Валерка на Оленьке, она и вправду была бы ему дочерью и кровь их действительно смешалась бы в потомстве.

Евдокия Вениаминовна не знала, что конкретно предпринял муж, но вскоре Валерка вернулся домой пьяным и поведал матери: «Оля меня на порог не пустила. Глупость какая-то! Ничего не понимаю!» Язык его и ноги одинаково заплетались, поэтому матери пришлось ему помогать раздеваться, укладываться в постель. Когда Евдокия Вениаминовна убирала за сыном блевотину с линолеума в коридоре, пришёл домой муж и грубо, с презрением сказал:

– А, догулялся? Щенок!

Евдокия Вениаминовна молча продолжала работу, но, Бог свидетель, как она хотела ударить мужа побольнее! Она не стала разогревать ему ужин, как делала обычно. Не потому даже, что не хотела за ним ухаживать или собиралась оставить его голодным, просто боялась не удержаться и применить против него горячую посуду или еду. Она ушла в комнату сына и слушала, как в пьяном бреду он разговаривает с невестой.

Пётр Михайлович поговорил с Олей – вот что он натворил. И Оля сделала аборт. Никто из них не знал почему: испугалась угроз, не захотела таких родственников и корней для своего ребёнка, поверила каким-то наговорам на Валерку?

Всё разъяснилось через месяц. В течение месяца несостоявшийся жених и отец безуспешно осаждал квартиру внезапно оборвавшей все нити невесты. И вот под конец осадного месяца дверь неожиданно открылась. Нет, её открыла не Оля. На пороге стояла бабушка.

– Зайди, – приказала она растерянному парню, – да побыстрее!

Он зашёл. Вся мелочь – узор обоев в цветочную гирлянду, Олины тапочки, её волосинки в расчёске возле зеркала, едва уловимый букет её духов – с новой силой всколыхнула в нём боль. Он почувствовал себя пришибленным, задыхающимся воздухом этой квартиры, которую некогда он считал и своей тоже. И вот эта бабушка в байковом цветастом халате была уже наполовину и его бабушкой. Она говорила быстро и жёстко, нанося ему удар за ударом, оставляя раны, от которых не излечиться никогда (никогда – какое странное, отнимающее надежду слово):

– Оленька порвала с тобой раз и навсегда. Твой папаша был ухажёром её матери и пользовался взаимностью до поры до времени. Она вовремя поняла, что он за человек, и мучительно долго избавлялась от него. Никакой он Ольке не отец! Что он там ей наговорил, старый чёрт? В общем, она избавилась от ребёнка. Оставь её в покое. Девка сама не своя. Она боится с тобой встречаться, боится твоего чокнутого папаши. Ты не представляешь, каково ей видеть тебя каждый день под дверью! Ты стучишь здесь, а она там ревёт. Она себя считает виноватой. Освободи дорогу! Дай воздуху человеку!

Бабуля не дала Валерке отдышаться и такого, вогнутого от боли, обняла покрепче напоследок и вытолкала за дверь.

Он шёл, понуро брёл, не разбирая дороги. Оказался в парке, в какой-то тёплой компании. Там ему налили – он выпил, налили ещё – он снова выпил. Боль притупилась. С каждым стаканом Оля казалась ему дальше и незначительнее. Он даже полез целоваться к какой-то женщине (после не мог даже лица её вспомнить). Потом получил по морде неизвестно за что и плакал, обнявши ствол дерева и подтирая кровавые сопли.

На другой день, вернувшись с работы и найдя отца дома, молча ударил ему кулаком в лицо, словно тот был виноват, что в Африке голодают дети, а на вьетнамцах и афганцах испытывают новейшие виды вооружений, а Советский Союз медленно, но верно идёт ко дну, как большой, непотопляемый, обречённый на гибель корабль; что брак отца и матери оказался многолетней фальшью без права на продолжение, но отчего-то длящейся и длящейся (вот о чём говорят: хорошее дело браком не назовут) и самое главное – что Валерка теперь никому не нужный кусок дерьма. Как в замедленной съёмке он видел разлетающиеся в стороны сопли и слюни. Он удивился крови у отца, вдруг хлынувшей носом. Он зло и презрительно отвернулся, тряхнув в сторону отбитой рукой, и ушёл в комнату, унося память о странном хрустящем звуке, извлечённым его кулаком из лица человека, которого он должен благодарить за рождение в этот холодный больной мир.

А дальше пошла круговерть: утренняя головная боль, работа как отвлечение от действительности, пьянка в той же роли, что и работа, беспорядочные знакомства, склоки, поножовщина и… – смотри сначала. Падение в неопределённую бездну по спирали.

Однажды, спустя время, Валерка видел Олю. Совершенно случайно, мельком. Нутро перевернулось. Она показалась ему вполне спокойной и даже счастливой, хотя шла одна. Ему не хватило духа её окликнуть. Таким, каким он стал, он не нужен был сам себе, а тем более ей.

Началась сумятица, безработица, выкачка денег из матери (вдвойне возросла необходимость попоек). Похороны отца прошли как в дурном похмельном сне. Умер рано – сердце оказалось слабым, – так и не наладив отношений с сыном. Валерка желал ему смерти, но, когда желание исполнилось, ничего не почувствовал.

В общем, Валерий Петрович, как любопышка-апельсин выскользнув из-под пятки судьбы, очутился в болоте, из которого его бы усиленно и тщетно тянул за руку Палашов, будь они знакомы, и совершенно точно выбил бы своею смертью Себров, будь они друзьями и родись Рысаков позже. А так – в очень редкие набеги на Спиридоновку Валерий Петрович выпивал вместе с Глуховым, который и не думал его ниоткуда вызволять, считая это бесполезным.

Когда Валерке было двадцать восемь и Евдокия Вениаминовна не сбежала ещё от него в деревню, по радио на кухне они услышали песню:

Не верь мне, мой мышонок!

С неба не снять луну!

Тебя, как всех девчонок,

Я обману!¹⁵

Евдокия Вениаминовна взглянула на сына и подумала, ей показалось, в глазах его сверкнули слёзы. Но слёзы были взаправдашние.

– До сих пор помнишь её? – удивилась она.

– Да нет, мам. Почти и не помню уже. Так… Всколыхнуло что-то…

Но её, старую битую бабу, на мякине не проведёшь! Она-то чует материнским сердцем: душа у сына насквозь больная.

XVIII

Август 2001 года.

Следующие действия происходили в несколько мгновений. Евгений машинально взял цветок в зубы, чтобы освободить руку. Он толкнул дверь и поспешно шагнул в дом, не глядя вниз. Тут он наткнулся коленом на что-то мягкое, но упругое. От неожиданности он выпустил папку из рук, и она шлёпнулась о пол. Глаза его инстинктивно опустились, и он увидел перед собой согнутую спину девушки в чёрном сарафане и светлые волосы, наспех забранные в хвост. Он переступил папку, развернулся и встал на одно колено, продолжая держать цветок в зубах.

Мила мыла полы и поставила ведро возле входа. Когда мужчина входил, она как раз нагнулась, чтобы промыть половую тряпку, и получила по мягкому месту. Поднимаясь, она только успела одёрнуть подол сарафана, который подоткнула за пояс, чтобы не мешал её работе. Следователю повезло: папка упала рядом с ведром с грязной водой, а не в него. Когда она поднялась, бросив тряпку в воду, распаренная, в мелких завитушках волос вокруг лица и со слезами в глазах, она увидела Палашова стоящим на одном колене перед ней с розовой астрой в зубах. Эдакая махина в мужском обличье покорно опустилась перед ней. Он смотрел ей в лицо собачьим верным взглядом. Мила помедлила, заворожённая. Потом она медленно нагнулась и перехватила цветок зубами, пахнув жаром лица неподалёку от его левой щеки.

– Извини! – произнёс Евгений Фёдорович освободившимся ртом. – Не ожидал встретить тебя на пороге. Что это ты вздумала мыть пол на ночь глядя?

Мила наклонилась и передала цветок обратно ему в зубы.

– Мы же завтра уезжаем. А я и мама всегда прибираемся перед отъездом, чтобы вернуться в чистый дом. Я воду в душе погрела, можете вымыться, если желаете. Спасибо за цветок. Кого это вы ощипали?

– Так и думал, что ты не большая любительница цветов, – вздохнул Палашов, когда перехватил цветок рукой, поднял папку и встал в полный рост.

Мила снова взялась за тряпку.

– Да что вы обо мне знаете?

Отжала её и принялась за пол с того места, на котором остановилась. Палашов бросил папку и астру на стол, подошёл к девушке и наступил на тряпку. Она дёрнула за неё пару раз, но уже не могла продолжать своё занятие. Мила подняла голову и посмотрела на него серьёзным и даже немного сердитым взглядом.

– Хороша, когда сердишься. Я хочу выстирать рубашку. Как думаешь, до утра высохнет?

– Я печку подтопила, раскину сушилку в вашей комнате возле печки, высохнет. Таз и порошок в душе. Только когда вымоетесь, вам придётся пару раз сходить с вёдрами за водой, чтобы пополнить душ.

– Без вопросов, – согласился следователь и сошёл с тряпки.

Он заглянул в комнату за полотенцем и бросить снятый джемпер. Потом, осторожно обогнув согнутую пополам Милу и стараясь не смотреть на возвышающийся зад, вышел из дома и отправился в душ. Скрывшись с её глаз, он сглотнул и вдохнул свежего воздуха. «Что она со мной делает, эта девчонка?»

Душ находился в саду за домом и представлял собой небольшую постройку из досок, на крыше которой находилась бочка с водой, внутри бочки, очевидно, был спрятан электрический водонагреватель. Подобную конструкцию он уже видел у Себровых, только там помещение было гораздо больше. У Милы же в душе сначала расположился небольшой предбанничек.

Палашов нашёл выключатель и зажёг свет, разулся, вступил на дощатый пол, прикрыл за собой дверь. Под скамеечкой стоял таз, наверху на полке – порошок. Мужчина расстегнул несколько верхних пуговиц и снял рубашку через голову, потом присел на скамеечку и стянул с ног носки. Во второй части, отделённой перегородкой, он набрал под душем немного воды, перешёл в первую часть, насыпал порошок и замочил рубашку. Пока рубашка отмокала, он разделся до трусов.

Душ служил не только для чистоты, но и для закалки, потому что августовским вечером в щели заползала прохлада и будоражила кровь до дрожи. Палашов присел перед тазом. Начал рубашку жмыхать и тереть, как заправская прачка былых времён. Только стало его донимать чувство, будто за ним кто-то следит, подглядывает, что ли. Он осмотрелся, словно невзначай, не переставая плескаться в тазу. Нет, ничего, никого не видно в щелях между досок. Разделался с рубашкой, снял трусы, расправился и с ними, потом с носками, сложил всё это в таз только уже без воды. «Пойду на колонку за водой, там и прополощу», – подумал он и приступил к мытью. Встал, нагнувшись, с головой под душ, покрутил вентиль на трубе, которая заканчивалась распыляющей насадкой. Вода полилась тёплая, почти горячая. Перекрыл воду, изучил содержимое полки. Взял немного Милиного шампуня, намылил с наслаждением волосы, потом смыл. По его поджарому сильному телу бежали струи пенной воды, вытягивая вниз волоски. Потом он взял одну из мочалок, голубую, а имелась ещё розовая, натёр хорошенько дорогим душистым мылом с запахом лаванды и мяты. Несмотря на холод, вода приятно освежала.

Чувство, что за ним наблюдают, его не отпускало. Из-за разницы температур на улице и в душе вода парила и явно препятствовала бы предполагаемому соглядатаю. Мужчина быстро намылился, выключив воду и опять включив, чтобы смыть пену. «Теперь я буду пахнуть её ароматами», – подумал он, улыбаясь, ведь это его забавляло. Он остановил воду, потянулся рукой за полотенцем, выходя из кабины, и невзначай взглянул на стену из досок. И вдруг он заметил, что в одной из щелей блеснули два глаза, отражая свет. Блеснули и сразу погасли, исчезнув, видно, их владелец понял, что замечен, пойман с поличным. Волнение нахлынуло на Евгения, накрыло его жёсткой волной. «Это Мила, больше некому. Зачем ей? Интерес художника? Женское любопытство?»

Мужчина быстро растёрся полотенцем. Не имей он к тому времени достаточного опыта плотской любви, весь раскраснелся бы от макушки до пят, или его захлестнуло бы праведное негодование за грубое, да ещё и скрытное, вторжение в его интимную жизнь. Но он просто разволновался, как барышня перед алтарём. И чисто машинально, профессионально, он представил себе картину того, что видно с места, откуда смотрели два любопытных глаза. «Вот чертовка! Что она хотела увидеть? Что она ожидала увидеть? Холод и волнение подстегнули друг друга, вынудив тело трястись до барабанной зубной дроби. Джинсы не спешили натягиваться на влажные ноги, но совладав с ними, Евгений обулся и поспешно зашёл в дом.

Мила стояла в террасе, опираясь о спинку пустого, наполовину спрятанного под столом стула. Он остановился напротив неё, полуобнажённый, взъерошенный, подрагивающий. Серьёзно, но без упрёка, спросил:

– Ты довольна? Всё увидела, чего хотела?

Мила густо покраснела и опустила глаза, как маленький пристыженный ребёнок. Её постоянная бледность отступила под натиском сильных чувств.

– Нет, ты скажи, это ради художественного интереса? – бойко продолжал он допытываться. – Ради искусства я готов! Давай, не стесняйся, скажи, чего показать!

Мила нашла в себе наглость поднять на него глаза. Вот он, ощерившийся волк! Думает, не видно его клыков?

– Может быть, это тебя интересует? – Он вставил большие пальцы за пояс джинсов и потянул их вниз, насколько позволяли застёжки. – Нельзя просто сказать: «Женя, покажи своё тело, я интересуюсь, как художник»? Показать? Я готов! У меня нет комплексов, когда требуют ради искусства! Или это совсем другой интерес? Не художественный?

Мила вздохнула и тихо остудила его пыл:

– Нет. Не надо ничего больше показывать. Я уже всё видела, что хотела. Да и сейчас многое видно. Не думала, что вы меня заметите! Могли бы сделать вид, что ничего не видели!

Палашов выдернул большие пальцы из штанов и приблизился к девушке, но она тут же развернулась и ринулась к лестнице на второй этаж.

– Мне некогда. Я возьму вещи и тоже пойду в душ, – буднично заговорила она, будто ничего не произошло. – Меня, знаете ли, тоже не каждый день пинают под зад.

– Мне, значит, тоже можно прийти позабавиться возле душа? Сделаешь вид, что не замечаешь? Что касается пинков, это совершенно случайно. И, кстати, можешь пнуть меня в любую секунду в отместку.

Он подошёл, пока говорил, и встал под лестницей. Его уже не только не трясло, но, напротив, жар заливал тело. Она, взобравшись достаточно высоко, остановилась и повернулась к нему.

– Я не собираюсь вас пинать, но и вы не смейте повторять мой подвиг!

– Вот как! Подвиг! Ну-ну! Это так теперь называется? Что позволено Юпитеру, не позволено быку?

Но Мила удалилась наверх, бесцеремонно прервав этим словесную перепалку. Палашов, отойдя от лестницы, обратил внимание: астра стояла в вазе посередине стола. «Когда она всё успела? И полы домыла, и поставила в воду цветок, и ещё подглядела за мной! И зачем подглядывать? И так бы всё показал с удовольствием!»

Он глубоко вздохнул, переводя дух, натянул в комнате джемпер на голое тело, зачесал назад влажные волосы, в терраске нашёл пустые вёдра, поставил их у входа снаружи дома и пошёл в душ за недостиранными вещами. На обратном пути он встретил девушку с халатом и полотенцем через руку. Они переглянулись. Каждая нервная клеточка в ней гудела от напряжения. Не замедляя хода, Палашов прошёл мимо и свернул за угол дома. И тут он резко остановился и замер с тазом в руках. «Что, если пойти и тоже подглядеть за ней? – подумал он с мальчишеским задором и лёгким волнением. – Нет, Палашов, – урезонил он сам себя, – пусть у неё интерес художника, а у тебя какой? Кобелиный? Нет, нет и нет. Ты и так знаешь, видишь: она божественно хороша. Хочешь лишиться остатков разума? Иди, смотри!»

Он запретил себе даже думать об этом. Каково будет ей, ей, у кого и так душа не на месте? Если она, глупая, много себе позволяет, это не значит, что надо ей уподобляться.

Погромыхивая пустыми вёдрами, он поковылял в сгущающейся темноте вдоль домов туда, где сходились слободы владениями Елоховых и Глуховых. Там, между тропой и дорогой, стояла колонка. Приноровившись, он набрал ведро воды и вылил его в таз с бельём. Руки промерзали и становились бесчувственными от ледяной воды, пока он плескался, выполаскивая трусы, носки и рубашку. Он и в туфли налил себе немного второпях. «Придётся бросить здесь таз, чтобы отнести воды». Закончив со стиркой, он набрал вёдра и понёс их назад к Милиному дому. «Интересно, графинечка закончила начищать пёрышки? Если нет, придётся ждать, чтобы вылить воду». Роса садилась на туфли, добавляя сырости, предосенний воздух приятно щекотал ноздри, холодок пробирался сквозь джемпер к спине. «Какая-то тупая бездумная жизнь в мелких житейских заботах!» Поставил вёдра, чтобы преодолеть калитку. Палашов прошуршал прямиком к душу. Мила как раз распахнула дверь и, куксясь от холода в одном халатике, шмыгнула мимо гостя в дом, обдав его тёплым запахом мокрых волос и шампуня. «Порхнула, как белая голубка из голубятни в темноту! Эх, Ванька, подрезал ты ей крылья!»

Сзади душа стояла приставная лестница, ведущая на крышу. Мужчина поставил одно ведро, а с другим осторожно полез наверх, держась свободной рукой и стараясь не расплескать содержимое. Поднявшись до пояса вровень с крышей, он рывком поднял ведро и поставил его на крышу, расплёскивая и слегка обливаясь холодной водой. Тоже проделал со вторым. Затем забрался наверх с ногами и, щёлкая прогибающейся железной крышей, подошёл к бочке, открыл её, выпуская пар, и перелил воду из обоих вёдер поочереди. Проходя мимо терраски за второй порцией воды, он увидел спускающуюся по лестнице Милу. Она была в джинсах и свободной футболке, скрывающей её прелестную фигуру. «От меня спрятала все округлости и изгибы!» Палашов ускорил шаг. Ему хотелось скорее покончить с мокрыми делами и вернуться в уютное тепло к этой задиристой опечаленной милашке. Наслаждаясь мгновением, не хотелось думать, сколько дел ждёт его на работе по возвращении. «И как это они, две женщины, лазают на крышу с такими тяжёлыми вёдрами, чтобы наполнить бочку? Ужас!»

Через десять минут следователь, наконец, вернулся в обитель света и тепла с выстиранным бельём в руке, шумно и аппетитно жуя яблоко. По терраске расползался и вырывался через щели на улицу сказочный запах разогреваемого в сковородке ужина. Мила хлопотала возле рабочего стола и не оглянулась на мужчину. Он прошёл в комнату, нашёл там обещанную сушилку для белья прямо возле печной стены и развесил вещи. Потом, взяв обгрызенное яблоко в зубы, на минуту поставил заледеневшие руки на горячие кирпичи и шмыгнул холодным сырым носом. Джинсы его кое-где темнели пятнами воды. «Бр-р-р!» – передёрнуло его от перепада температур.

Палашов вышел на терраску (там было значительно прохладнее) и сел за стол лицом к девушке, продолжая хрумкать яблоком. Она накрывала на стол, играя в молчанку и «слепую курицу». Ему начало даже казаться, что его и вправду здесь нет. Но это не мешало ему наблюдать за её точными плавными движениями. Мила подошла и поставила перед ним тарелку с рисом и куриным мясом, положила вилку, глядя на стол и по-прежнему избегая его глаз.

– Как будем спать? – двусмысленно прозвучали его слова, когда он дожевал кусок.

Мила наградила его мимолётным взглядом и, отвернувшись и наполняя тарелку едой, равнодушно ответила:

– Каждый в своей кровати.

– Прекрасно, – также равнодушно сказал следователь, берясь за вилку. – Может, хоть выспаться удастся.

Ели молча, лениво. Он таранил Милу взглядом, она сверлила глазами тарелку. Про себя он говорил ей: «Сейчас тарелку продырявишь!» Поглотив ужин, он тихо произнёс:

– Спасибо. Я пойду?

– А? Да.

Девушка была задумчива и потому рассеянна.

Плашов пошёл покурить. Затягиваясь дымом, наблюдал, как ночные бабочки бьются о стекло терраски, стараясь приблизиться к свету. «Так странно, – пожал он плечами, – зачем им к свету, если они ночные?» Он тоже весь ужин бился о невидимое стекло, пытаясь приблизиться к Миле. «Чего я хотел? Она же боится меня, и особенно себя. Не буду докучать ей больше сегодня!» Потушив сигарету, он быстро прошёл через терраску в комнату, включил свет, закрыл за собой дверь и принялся записывать в блокнот данные о ребятах, которые получил сегодня от Евдокии Вениаминовны. И был он в это время как-то убийственно спокоен, как будто сердце его уже выгорело сегодня дотла и больше не способно ни на волнение, ни на учащённое биение. Он слышал, как Мила покончила с мытьём посуды, заперла уличную дверь и поднялась к себе. Перестал писать, разобрал постель, разделся, надел чистые трусы, выключил свет, забрался под одеяло. Было тепло – молодец Милка! – и приятно оказаться в горизонтальном положении. Не надо допрашивать, не надо доказывать, не надо отчитываться. Можно просто лежать, тупо глядя в потолок или дрыхнуть. Какая красота!

Но сон долго не шёл к нему. Видимо, организм настолько привык работать на износ, что, когда появилась возможность отдохнуть, он по инерции продолжал и продолжал трудиться. И хотя эмоционально он выдохся, мысли тянулись кадрами киноленты, сменяя одна другую. Ему не хотелось думать о Миле и о себе, о Ване Себрове. Он представил Любу, но понял, что опять собьётся на мысли о себе. Тогда он решил думать о семи других делах: кража со взломом, падение с лестницы с летальным исходом, превышение должностных полномочий, финансовые махинации и раздел фирмы, мошенничество, поджёг на вещевом рынке и разжигание межнациональной розни. В голове складывался план, куда идти, с кем встречаться, кого вызывать повестками, что обсудить с Лашиным, о чём писать. «Надо будет позвонить Леониду Аркадьевичу из Москвы. А то выходит какая-то самодеятельность». Потом этот водоворот стал затуманиваться, мысли убегать к родинкам Любы, распухшим губам Милы, синякам Вани. Всё это расплывалось, уносилось и проваливалось куда-то, придавливая голову к подушке.

Вдруг раздался какой-то шум, и сознание вынырнуло из круговорота, мотор в груди болезненно заколотился. Он внезапно вспомнил, что он сейчас в Спиридоновке, в Милином доме. Не открывая глаз, он напряг слух. И услышал тихие крадущиеся шаги. Он приподнял веки и из-под ресниц начал подсматривать. Он разглядел в темноте Милу, вероятно, в халате и ночной рубашке под ним, которая медленно и осторожно подбиралась к стулу. «Интересно, что она задумала?» – спросил себя Евгений Фёдорович и продолжил притворяться спящим. Стул стоял рядом с изголовьем кровати и был свободен, потому что вся подмоченная одежда висела на сушилке возле печной стены. Подмышкой у девушки что-то было. Боковым зрением он видел, как она уселась на стул, поджала набок ноги и накрылась до подбородка. Это плед! Она подрагивала, несмотря на то, что воздух в комнате хорошо прогрелся. Неразумное сердце сжалось в маленький болезненный комок жалости. Через ноющую сосущую боль в груди он почувствовал всепоглощающую нежность к дрожащему на стуле несчастному созданию, но не шелохнулся, боясь его спугнуть. «Значит, пока я тут упражнялся в мышлении и логике, она там ревела в одиночестве. Гордячка! Недотрога! Что мне с тобой делать?» Он решил не выдавать себя, дышать равномерно и спокойно, пока она не расслабится и не уснёт. Если он «проснётся», вдруг от её былой храбрости не останется и следа? И он тихо лежал и почти телесно ощущал, как её загнанный взгляд неровно блуждает по нему под покровом темноты. Он пытался вернуть сердцу обычное состояние, но ничего не получалось и от тоски хотелось выть. Минут через пятнадцать, когда он уже решительно вознамерился встать и подойти к ней, он открыл глаза и увидел её свесившей голову и спящей. Лицо заслоняли волосы.

Палашов откинул одеяло, тихонько поднялся. Ему хотелось накинуть на себя что-нибудь, чтобы не прижимать девчонку к обнажённой груди, чтобы сохранять дистанцию, но рубашка была ещё мокрой, а в джемпере было бы жарко. Он колебался. Сохранить эту дистанцию важно для неё, не для него, но он дал слово – и это неписанный закон, закон чести, который весомей любого закона, прописанного на бумаге. Немодный нынче закон, предрассудок, пережиток прошлого, выжженный на его сердце и отпечатанный в его мозгу. И, если человек несёт его в себе, окружающие его люди бессознательно подтягиваются к его уровню, как трава всегда тянется к свету, к солнцу, они становятся немного выше, чище от отравы, снедающей их существо. Но нельзя же оставить уснувшую девушку так даже на пять минут, а тем более на всю ночь. Он прикинул, сможет ли он подняться с ней на руках в её комнату. Ему это было вполне по силам, но страшно не вписаться в узкий проход с люком и разбудить, нечаянно ударив. Нет, раз сама пришла сюда, пусть здесь и спит.

Он провёл рукой по волосам и, наконец, решился. Встал, одеяло постелил так, чтобы положить девушку на одну половину и прикрыть второй, таким способом отделив от себя, а сам он накроется её пледом. Он стянул с неё укрытие и успел только уронить его себе на босые ноги, потому что Мила зашевелилась во сне, желая распрямиться и лечь, и чуть не ёрзнула со стула на пол. Он подхватил её на руки, как малое дитя, и крепко прижал к груди. Она, не просыпаясь, обвила руками его шею. Мужчина стоял так очень долго и пытался заставить себя опустить её на постель. Настоящая сладкая мука – держать её вот так подле себя и не мочь ничего предпринять. Она тихо посапывала ему в шею. Сердце его распрямилось и снова стало полнокровным.

«Графинечка, хочешь не хочешь, но сейчас ты моя», – подумал он с наслажденьем и довольной улыбкой. Но через несколько секунд – тревожно: «Палашов, ты сошёл с ума и обнаглел до неузнаваемости! Оставь малышку в покое!» «Не хочу! Не хочу!» – вопил в нём капризный мальчишка. «Ты же мужчина, Палашов! Серьёзный взрослый мужчина! Так будь же им!» – восклицал здравый смысл. А лицо уже склонялось над ней, дыхание замирало от восторга и с шумом прорывалось вновь. «Ты разбудишь её сейчас, похотливый урод!» – рассудок переходил на оскорбления, изменяя себе самому. «Ну и пусть! – топал ножкой мальчишка. – Я не делаю ничего плохого! Любуюсь! Наслаждаюсь!» «Против её воли!» «Она ничего не понимает!» «Ох, дала бы она тебе сейчас пощёчину!» «А я бы её поцеловал!» «А она – ещё одну!» «А я целовал бы до тех пор, пока она не устала бы бить меня!» «Бреши!»

Он склонил голову ещё ниже, но на трогательном полудетском ангельском лице, как будто даже светящемся в темноте, дрогнули ресницы и разбудили в нём смущение и разочарование в себе самом. Не понимая, в чём причина, в бездействии или неспособности держать себя в руках, он осторожно положил её на одеяло. Она тут же свернулась калачиком. Он укрыл её и подоткнул одеяло с другой стороны.

«Вот так, милая, спи!» – торжественно выступил рассудок, довольный собой и победой. Мальчик топнул ножкой и надул губки. «Ложись рядом и любуйся сколько угодно! Она же здесь. Сама пришла. Даже сама повернулась так, чтобы тебе с того края было удобнее рассматривать. Потакает твоим капризам, не зная этого!»

Он осторожно лёг рядом, накрываясь пледом, на бок, и долго ласкал глазами в темноте её умиротворённые черты, пока не забылся сном.

XIX

Утром Палашова разбудил удар в лицо. Мгновенно разомкнув веки, он оценил обстановку, в которой ему ничто не угрожало. Просто Мила потянулась во сне, и движение бессознательной руки пришлось ему точно в правую щёку. Для неё это недоразумение не осталось незамеченным: она ещё раз пошевелилась, открыла глаза и, увидев два ласковых серых глаза, улыбнулась, как улыбается сквозь сон малыш, завидев рядом маму. Его губы сами растянулись в ответ. Но сразу же лиственная зелень, омытая дождём, скрылась за шторками век, а Евгений Фёдорович подумал: «Девочка моя, ты забылась во сне!»

За окном совсем светло. Пора бы подниматься. Уже часов семь-восемь. В комнате по-прежнему мягкий воздух – дом хорошо держит тепло. Следователь блаженно вздохнул и полежал с минуту, любуясь своей подопечной. Он жадно впитывал каждую чёрточку: некрупный, чуть неровный нос, не идеальный, с маленькой задоринкой; нежные звёздные ресницы, словно два опущенных опахала на нижних веках; гладкие бледные щёки молочного оттенка; розовые, с лёгкой желтизной, расслабленные во сне и потому очень притягательные губы, припухшие, оттого что в последние дни в них вгрызался то неумелый мальчик, то искушённый муж; твёрдый волевой подбородок, возвышающийся над гладкой бархатистой шеей; раскиданные вокруг лица произвольные кольца волос; и этот белёсый шрам над левой бровью. Ещё немного видна была мерно вздымающаяся, небольшая, задрапированная в складки ткани грудь с маленьким золотым крестиком на ней. Остальное целомудренно спрятало под собой одеяло. Хотелось прижаться к этому драгоценному лицу губами, потереться колючей утренней щекой, пробежать, едва касаясь, пальцами. За два дня это милое лицо превратилось из чужого и незнакомого в родное до боли.

Его вывел из чувственного забытья крик петуха. И он вдруг остро осознал своё несовершенство рядом с этой неземной красотой. Во рту словно потоптались черепашки, шершавые пальцы воняют сигаретами и вся вчерашняя свежесть весьма сомнительна. Он скинул с себя плед, желая отдалиться от такой пленительной ещё секунду назад близости, сел. Представил, какой кавардак у него на голове, и безжалостно продрал волосы несколько раз пальцами. Да… Жутко обольстительный мужчина!

Палашов встал босяком на прохладный пол. Его усовершенствованная набедренная повязка сильно раздалась в чреслах. Ему захотелось немедленно избавиться от непрошенного утреннего стояка в трусах и от блаженного висяка в голове. Он шагнул подальше от кровати и начал энергично размахивать руками на разные лады, разгоняя по жилам кровь. В домашних условиях он предпочитал избавляться от утреннего взбухания более изощрёнными способами при содействии красивой чувственной женщины, но теперь ему, похоже, пора забыть об этом, и неизвестно как надолго. К той очаровательной малышке, что досыпала в его постели, запрещено прикасаться, а больше ни к кому не хочется. Он представил Любу с сердечной теплотой и только. Да, эта маленькая зеленоглазая колдунья, сама того не зная, отбила у него всякое желание к кому бы то ни было.

Следователь сделал дюжину приседаний и перешёл в положение в упор лёжа. Громко и часто дыша, он начал плавно, но достаточно быстро, подниматься от пола и тут же приближаться к нему.

– Что это вы делаете? – услышал он хрипловатый спросонья и не набравший ещё силу голос сверху.

Он взглянул, не останавливаясь, вверх и увидел нависающую над ним с кровати сонную девушку с изумлёнными глазами, до подбородка закутанную в одеяло.

– Отталкиваю от себя землю, – пыхтя, небрежно ответил он, уже снова уставившись в пол. – Ты одета, так что можешь смело вставать.

– Почему я у вас в постели? – смущённо поинтересовалась она.

Он прекратил тренировку и поднялся, в свою очередь нависнув над ней почти обнажённый и часто дышащий. С усмешкой он спросил:

– Разве надо было позволить тебе посреди ночи загреметь со стула?

– О… – она ещё больше смутилась.

– Извини, – сказал Евгений Фёдорович, сам не зная, за что просит прощения.

Он отошёл к печке, снял сухие тёплые джинсы и стоя натянул их. Затем надел носки и повернулся к Миле:

– Одолжишь утюг?

– Да, конечно. Это вы меня простите. Я причиняю вам столько хлопот.

– Самые приятные хлопоты за двадцать восемь лет. Кстати, спать с тобой – неземное удовольствие, даже несмотря на то, что ты хотела меня нокаутировать во сне.

Он быстро обулся в туфли, пока она выбиралась из укрытия. Мужчина подошёл к девушке на расстояние вытянутой руки и посмотрел на неё тяжёлым удручённым взглядом. Воздух между ними был так напряжен, казалось, ещё немного и он затрещит и расколется. Мила поправила волосы и предусмотрительно сбежала в соседнюю комнату за утюгом. Он последовал за ней до терраски, а там свернул к зеркалу. «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»¹⁶, – вспомнил он знаменитую фразу. На Жеглова он явно не тянул. Налюбовавшись вдоволь на синеющий подбородок, порезанную шею, запавшие глаза и торчащие вразнобой волосы, зажёг плиту и поставил чайник.

Девушка вышла на терраску в джинсах и футболке и покрыла стол голубым покрывалом, сложенным в четыре слоя, поставила на него старенький, из первых импортных, с перестроечных времён, утюг. Взглянув на него, Палашов почему-то подумал, что во время покупки этой нужной вещи отец ещё жил с Милой и каждый день бодался с её мамой. Девушка подключила прибор через удлинитель к сети.

Не проронив ни слова, она отправилась в комнату, ставшую на две ночи их общей спальней, и вышла оттуда с его рубашкой в руках. Положила на стол и взялась было за утюг, но Палашов подошёл к ней, и она отступила.

– Спасибо, я сам. Твои вещи готовы?

Мила глубоко вздохнула и ответила:

– Сейчас платье принесу. Поглажу после вас. Остальное готово.

– Ещё продукты остаётся собрать из холодильника, но это после завтрака. Хотя…

– Да, – поспешно ответила она. – Причешусь и начну собирать.

Ему ужасно захотелось притянуть её к себе за талию и накрепко впечатать в тело, но вместо этого он подошёл к умывальнику и вымыл с мылом руки, а потом умылся. Мила же лёгкой поступью подошла к зеркалу, взяла лежащую на полке массажную щётку для волос и начала осторожно, с кончиков, приводить волосы в порядок. Когда он исподтишка посматривал на неё, она казалась ему вполне спокойной и воодушевлённой. Пока они толклись бок о бок, он гадал: «Старается не думать о Ваньке? Заставляет себя не думать обо мне? О матери? Ни о чём не думает? Ну, да какая разница! Пусть так! А то затопила уже слезами». Он боролся с желанием схватить её за эти самые аккуратно причёсанные волосы и прижаться губами к губам. «Так странно! Сколько раз мы с Любаней утром тёрлись друг о друга возле раковины, и никогда мне не приходило в голову так сделать. Что ж такое?»

Он посмотрел на неё стремительно, и как раз рука дрогнула, и она уронила щётку на пол.

– Я подберу! – выпалил он и тут же нагнулся. Глупо, по-детски, но он боялся, что если они сейчас столкнуться возле этой злополучной щётки, то он сгребёт девчонку в охапку и сотворит такое, о чём потом будет слишком долго жалеть. Он подобрал щётку и положил на полку. Усмехнувшись, он быстро заметил, не глядя на неё:

– Ты уже и так достаточно хороша!

И отступил к столу с утюгом. Никогда ещё ему не приходилось так просто сдаваться и наступать на горло собственной песне. Чёртовы обстоятельства! Надо бы им поскорее расстаться, пока он окончательно не свихнулся.

Палашов сглотнул, переставил для удобства стул и принялся наглаживать рубашку точными, давно выверенными движениями. Девушка в это время усиленно гремела умывальником. Затем она удалилась наверх. Когда она спускалась обратно с платьем, зажатым в руке, как раз закипел чайник и Евгений Фёдорович почти догладил рубашку. Он собирался снять чайник, но, заметив, что Мила направляется прямо к плите, заставил себя остаться на месте и закончить начатое. Он повесил рубашку на спинку одного из стульев. И ушёл в комнату всё такой же полуобнажённый со словами:

– Спасибо. Теперь твоя очередь!

Очень скоро он вернулся с принадлежностями для бритья и расположился за рабочим столом, приставив к нему один из стульев. Палашов брился спиной к Миле. Она гладила боком к нему. Он надел рубашку. Потом оба принялись за приготовление завтрака.

Звон посуды, стук приборов, скрип створчатых столов, шарканье ног, кряхтенье стульев по полу, шипенье сковороды, поскрипывание половиц – всё это были брызги звука в море тишины, наводнившей терраску, а шелест листьев и пение птиц за окном являли собой берег. Если вечером Мила играла в молчанку одна, то сейчас Палашов ей подыгрывал. Оба как будто боялись съесть дохлую кошку с облезлым хвостом на завтрак, поэтому молча хрустели яичной корочкой, подстилая под неё мякиш чёрного хлеба. Они бросали друг другу взгляды мимоходом и старались сразу отвести глаза, если предчувствовали близость зрительного контакта. Это была какая-то негласная игра в параллельные миры.

Позавтракав, Палашов поднялся наверх и забрал оттуда пухлую, но не особо тяжёлую Милину сумку. Когда она помыла посуду, он почистил зубы и вынес грязную воду, выплеснув в яму за сарай. Дымок уже вовсю сновал по дорожкам и кустам. Наткнувшись на знакомого мужчину, он вильнул ему приветственно хвостом. Корова помотала головой и тупо посмотрела на следователя. Лошадь тоже была уже на посту.

Палашов вдохнул полной грудью и, прищурившись, улыбнулся солнцу. Со свежим воздухом в него проникла лёгкость бытия. «Полезно бывать здесь, – подумалось ему. – Но, к сожалению, пора отчаливать». И он отправился в дом поставить ведро и забрать вещи в машину.

Когда мужчина входил, она спускалась к нему по лестнице, одетая в оливковое платье, усеянное маленьким розовым цветочком. Оно подчеркнуло все достоинства фигуры и оставило открытыми колени. Ноги красиво оплетали кожаные лямки белых босоножек. Евгений остановился и удручённо посмотрел на неё. «О, ходячая провокация! – воскликнул он про себя. – Ей не удалось меня застрелить, сжечь, и она решила просто свести меня с ума. Господи, о чём она вообще думает? Я и так слюнями истекаю. Издевается?» Выражение его лица, видимо, было настолько необычным, что она замерла на средней ступеньке, прижимая к груди тубус и белую дамскую сумочку, висящую на правом запястье, и подняла брови.

Поневоле пришлось ему отведать дохлой кошки, открыв сердитый рот:

– Ты всегда так одеваешься в дорогу?

Удивление её возросло, и она зашевелила без того открывшимся ртом:

– Да. Я так хожу в Москве. А в дорогу одеваюсь в московскую одежду.

Мила была настолько выбита из колеи его вопросом, что он почувствовал себя болваном. Он унял гипертрофированную реакцию и подумал: «Да, действительно, платье как платье, девушка как девушка. Неужели во всей Москве не нашлось охотника на эту изысканную красоту? Так странно…»

Он набросил на лицо маску равнодушия и пошёл в комнату, продолжая рассуждать: «Хотя в большом городе сложно познакомиться. А чем женщина красивее и элегантнее, тем сильнее надо проявить усилие. Удивительно, как её ещё не сожрали вместе с потрохами. Может, мужики в Москве вымерли?»

Заведя машину и проверяя уровень масла, количество бензина, давление воздуха в колёсах, следователь рассуждал о том, можно ли было бы раскрыть, что произошло с Ванечкой и компанией, если бы они с Милой сгорели заживо в этом уютном доме, который они покинут через несколько минут, вместе со всеми протоколами. «Меня вычислили бы быстро, – думал он. – Машина – раз. То, что меня отправили сюда на расследование – два. Много народа меня здесь видело – три. Про Олесю и Глухова знают его родители и Марья Антоновна. Про Милу и Ваню – Марья Антоновна. Обо мне и Миле, надеюсь, не знает никто. Хотя нет, знают, машина моя стоит у неё в саду – только слепой этого не увидит. Впрочем, это ещё ничего не значит, хотя наталкивает на размышления. Подумаешь, переночевал пару ночей. А вот про Ваньку с Олесей, наверное, не догадаются. Мотивы Себрова не будут ясны. Кроме Милы и меня никто не знает о них. Если только дневник до конца не сгорит. Марья Антоновна же его прочитала. А! Ещё письма к Круглову. Наверняка в них что-нибудь есть. Вполне можно распутать клубок». Но они оба живы, и обстоятельства, условия игры совсем другие.

«Как мне пережить часа четыре наедине с пятьюдесятью килограммами соблазна? – думал он, затягиваясь сигаретным дымом. – Она не понимает даже, какую власть имеет надо мной». Он решил искать в себе любые чувства, ею внушаемые, кроме вожделения. Надо зацепиться за какое-то из них и сосредоточиться на нём. Покопавшись хорошенько, он нашёл такую богатую палитру чувств, что теперь затруднения вызывал выбор. «Господи, помоги! Что мне делать с этой девчонкой?» Но Господь явно не спешил на помощь: увидев её в этом платье, тянущую сумку с продуктами, он понял – всё вернулось на круги своя – и бросил окурок.

– Зачем ты тащишь эту сумку?

– Пытаюсь помочь.

– Ты ещё сумки мне будешь помогать таскать? – Он забрал сумку, обжигаясь о её прохладную кожу. – Похоже, что я нуждаюсь в подобной помощи?

Пока он расставил в багажнике сумки, она открыла ворота и запрыгнула в машину на переднее сиденье. Он ещё насобирал в саду пакет яблок, вытер руки об джинсы и сел за руль.

XX

Они выехали из Спиридоновки в девять утра, если верить его командирским часам, попрощавшись мысленно с домом и природой. Луж совсем не осталось, и приоткрытыми с водительской стороны окнами спутники рисковали поймать дорожную пыль. По просёлку Палашов старался ехать не спеша, чтобы как можно меньше бить машину. Посоветовавшись одну минуту с Милой, он направил «девятку» через деревню, огромный овраг и незасеянные поля в то самое Аксиньино, где они отоваривались в магазине. Убаюкиваясь несовершенством дороги, водитель размышлял о спутнице. Он вспомнил, какой он её встретил, и удивился, как сильно Мила преобразилась для него за эти два дня.

Остановил машину напротив магазина, выключил двигатель.

– Извини, – обратился он к девушке. – У меня тут пара дел, так что хорошо, что мы здесь поехали. Посиди, пожалуйста. Одно дело – минут пять-десять, другое – около двадцати.

С этими словами Палашов покинул озадаченную девушку, не оставляя ей выбора. Она проводила его взглядом до магазина, за дверью которого он быстро скрылся.

Войдя в эту смрадную продуктовую обитель, он нашёл продавца на его законном месте, то есть за прилавком. На удивление больше никого не было. Тот поднял брови и попытался сделать лицо приветливее:

– А! Здорóво, да?!

– Здорóво, здорóво! – Следователь перешёл с места в карьер, вплотную приблизившись к прилавку. – Слушай, я ценю очень, что ты делаешь для нашей глубинки, но вынужден тебя предупредить: если я услышу ещё от кого-нибудь, что здесь сливают бензин… А я услышу, будь уверен, потому что у меня здесь будет много дел в ближайшее время. Так вот, я под тебя, не сомневайся, хорошенько копну. По-русски читаешь?

Побледневший продавец кивнул.

– Тогда на, читай! – Палашов вытащил из заднего кармана красную корочку и протянул руку в сторону носа собеседника. Подождав, пока тот ознакомится с удостоверением, он спросил: – Усёк?

Тот кивнул, довольно-таки смело глядя в глаза следователю.

– Рад, что мы так быстро друг друга поняли. И… Извини, что подпортил утро. Спасибо, что слил бензин фраеру на «Ауди».

Палашов криво поджал губы и пожал плечами. На полпути к двери от онемевшего продавца, убирая назад корочку, он на ходу обернулся и бросил, как бы между прочим:

– И приберись тут маленько, а то продуктами всё-таки торгуешь. После твоей лавчонки неделю аппетит не возвращается. Видишь, и народу нету.

Он вышел из магазина, самодовольно втянув свежий воздух в ноздри, и пошагал в сторону сельсовета. Ему повезло: входная дверь была открыта. Он поздоровался и представился.

На большом стуле с высокой спинкой восседала за столом миловидная и для деревни очень даже ухоженная полная матрона слегка старше бальзаковского возраста¹⁷. Поправляя причёску, она довольно любезно поинтересовалась, чем может быть полезна. Палашов вытащил блокнот из кармана джинсов, а также предъявил ей удостоверение.

– Что-то я вас, молодой человек, не припомню…

– Думаю, вы помните Лашина Леонида Аркадьевича, – лаконично ответил следователь, не желая рассыпаться в любезностях. – У меня мало времени… Найдите мне, пожалуйста, адреса хозяев вот этих домов в Спиридоновке. Вы, наверное, слышали: там произошло убийство.

– Да, дошли уже слухи, – подтвердила женщина и с достоинством поднялась с насиженного места. – Что творят, а? Это уж совсем!.. – Она открыла лакированную дверку в боковом тёмно-коричневом шкафу и сняла с полки папку. – Присядьте, Евгений Фёдорович. Конечно, если бы мы с вами раньше встречались, я бы вас не забыла. Тут у нас другой ваш коллега кражей недавно занимался. Но не Лашин, а молодой такой… симпатичный…

– Наверное, Бургасов, – поддержал беседу Палашов, с жадностью глядя на папку.

– И где только следственные органы таких красавцев находят? – Чиновница повернулась, сверкнув на него глазами.

Он только хмыкнул в ответ.

– Вам с вашим Бургасовым в кино бы сниматься.

– Не дело для мужика.

– Зато бы прославились.

– Там без нас таких – не протолкнуться!

Женщина пожала плечами. Она уселась, открыла папку и сказала:

– Говорите, какие дома.

Тут работа закипела. Следователь два слова – чиновница десять. Минут через двенадцать несколько страниц в его блокноте были заполнены списком владельцев домов и адресами, по которым они были зарегистрированы.

– Скажите, а старшеклассники ваши в дьяконовскую школу ездят?

– Да. У нас здесь только начальная.

– Вы очень любезны. Большое спасибо! – завершил мужчина вежливой нотой визит.

– Всегда – пожалуйста. Очень приятно познакомиться.

– Взаимно. Всего доброго.

Палашов быстро спустился по ступенькам с деревянного крыльца серого кирпичного одноэтажного с высокой двускатной крышей дома. При взгляде на Милу, стоящую возле машины, изнутри его кольнуло будто заблудившейся в организме иголкой. Он почувствовал лёгкое волнение. Подойдя ближе, он услышал от неё:

– Мне стало как-то не по себе одной в машине, и я решила подышать воздухом.

Он понимающе кивнул и сказал:

– Теперь прыгай назад. Мы двигаемся дальше.

Она покорно забралась в машину на переднее место для пассажира. Машина затарахтела и отправилась в путь.

Проехав вниз по плотине мимо пруда, они столкнулись с олицетворением несовершенства российской жизни – дорога, некогда заасфальтированная, была выдолблена так, что ямы невозможно было объехать. Водителя и пассажирку кидало и трясло, несмотря на очень низкую скорость. Палашов стиснул зубы, чтобы не ругаться на чём свет стоит. Он прикладывал всё водительское мастерство, но машина то и дело ныряла в ямы. И если Мила ещё могла любоваться окружающими лесами и полями, канавками и прудами, то водитель начисто был лишён такой возможности. Стало лучше, когда приблизились к посёлку городского типа Дьяконово.

– Мила, здесь мне нужно в школу заехать. Может, минут двадцать подождать придётся.

– Хорошо. Конечно.

Медленно и извилисто одолели часть посёлка, в которую входили брошенные здания бывшего спиртзавода, магазин, запертый клуб, двухэтажные панельные дома, пока не подъехали по улице Барская Слобода к непривлекательной, панельной, обшарпанной, но довольно просторной школе с большими окнами. Палашов снова оставил девушку в машине, а сам отправился в неопределённого цвета здание, которое, возможно, было когда-то белым. Ему посчастливилось застать директора школы Крутилину Елену Петровну. Пришлось здорово огорчить эту милую женщину такой печальной новостью об одном из лучших учеников. Да и самому снова огорчиться, глядя на неё. Сразу стало понятно, что характеристика Вани будет положительной, но официальная бумага должна была лечь к нему на стол, поэтому он оставил на неё официальный запрос.

В машину Палашов сел хмурым и неразговорчивым. А присутствие в ней Милы только усугубляло его мрачное настроение. Девушка, взглянув на него, тоже заметно сникла. Они выехали на дорогу. Дальше покатились только пыль столбом, словно попали в другой мир. Добрались до следующего ПГТ Мордвес и после него снова окунулись в дорожный ад. Немалыми усилиями и по плохому съезду они, наконец, выбрались на Воронежское шоссе. За время этой части пути Мила, качаясь и подпрыгивая, замечала и впитывала малюток-птиц, разношёрстных собак, пёстрых коров, белые кучевые облачка, бредущих вдоль дороги просто одетых людей. Они преодолели один железнодорожный переезд перед вторым посёлком, но по счастью не было поездов, и они не задержались. Домишки были самое большое в два этажа.

Выруливая на шоссе, Палашов вклинился в поток перед синей иномаркой. Недовольный водитель, пользуясь преимуществом техники, обогнал «девятку» и резко затормозил перед ней. Тормоза отчаянно взвизгнули, пассажиров резко бросило вперёд и шлёпнуло об сиденья. Посмотрев на Милу, одёргивающую подол платья, водитель, ухмыляясь, проговорил вслед удаляющейся иномарке:

– Ну и что ты выёживаешься, крендель? Сел на иномарку и теперь думаешь, что тебе всё можно? – И тут же обратился к девушке: – Ты в порядке?

Мила кивнула, хотя грудь её сильно вздымалась от волнения.

– Извини. Не думал, что он так болезненно отреагирует. Видишь ли, у нас иной водитель пересядет на иномарку и мнит себя пупом земли, истиной последней инстанции. А коли разобраться – сам недавно с телеги слез.

– Что мы ему сделали?

– Да… подставились слегка. Ему из-за нас, видите ли, притормозить пришлось.

В будний день движение на трассе было не слишком оживлённым. Ползли потихоньку длинномеры, да сновали, время от времени, легковушки.

Дальше ехали спокойнее, если не считать одно «но». Милино красивое платье, хотя теперь она сидела почти без движения, почему-то становилось всё короче и короче, обнажая левое бедро. Его глаза смотрели на дорогу, но их то и дело притягивало в место, сулившее погибель. Не выдержал и грубо одёрнул правой рукой подол. Мила округлила не него глаза. Он промолчал. Но маховик бурных фантазий был раскручен. Перед его мысленным взором он пронзал её на капоте машины, шалил с ней на опущенных сиденьях автомобиля и пригвождал девчонку всем телом к пыльной двери. Подол продолжал усложнять жизнь и хулигански задираться. Долго так продолжаться не могло! Он остановил «девятку» на обочине дороги и, тупо глядя перед собой, заговорил хриплым голосом:

– Это просто невыносимо! Мила Олеговна, мне очень трудно с вами работать и оказывать вам дружескую услугу. Вы вырядились так, словно хотите соблазнить всех мужчин мира. Я думал, я с этим справлюсь, но – нет, не выходит! Я только и думаю о том, чтобы отыметь вас на капоте машины. Извините за подробности! Грубо, но честно… Так недолго и до аварии! Вместо дороги я вижу вот тут, – он ткнул себя указательным пальцем в висок, – эротический фильм с вами в главной роли. Прервите, пожалуйста, этот невыносимый сеанс!

Он перевёл тяжёлый взгляд на девушку. Она смотрела вперёд, а не на него, но под его взглядом бледные щёки мгновенно залились краской. Уже безо всякого пафоса он попросил:

– Если у тебя есть брюки, переоденься, пожалуйста. Меня, правда, очень отвлекают твои бёдра.

Она молча отстегнулась и вышла из машины. Он последовал её примеру, и они встретились возле багажника. Он открыл его, и их руки столкнулись возле сумки. Его словно током ударило. Мила тоже отдёрнула руку.

– Да что же это такое! – проворчал он. – Просто пытка какая-то!

Он отпрянул и пошёл открывать двери машины с правого бока, чтобы они послужили ей ширмой с двух сторон. Сам он вернулся к своему месту и повернулся спиной. Он курил, наблюдая, как его объезжают попутные водители, и не оборачивался до тех пор, пока не услышал, как она захлопывает двери. И хотя он по-прежнему испытывал влечение, видеть её в мятых брюках и блузке рубашечного покроя было легче, чем в коротеньком платьице. «Чертовка, ты не понимаешь, что ли, что творишь с мужчиной?» – спросил он взглядом. Она смотрела невинно, будто не понимает. Похоже, грубые страсти человеческие не слишком ей знакомы. Видно, он переоценил свои возможности, позволяя ей сесть в машину в подобном виде. Он не думал, что так запросто снова превратится в озабоченного юнца.

– А так всё хорошо начиналось, – вдруг заговорила она, когда машина тронулась, – со слов о морали, о честности.

– Что ты хочешь этим сказать? Всё остаётся в силе: и мораль, и честность. – Он быстро глянул на неё. – Я своё обещание выполняю. И все мои чувства, и мысли, по-моему, налицо. Пойми, я же живой человек! Кого винить в том, что ты заводишь меня с пол-оборота? Я ведь не мальчишка, не маньяк и даже не поклонник женских ног или груди. Но я никак, несмотря на всё самообладание, никак не могу заставить себя быть бесполым, разумным существом. Тебе не понять… Я уже к Ваньке отношусь, как к родственнику. Я переступил черту, отделяющую работу от личной жизни. Посмотри на меня. Я тебе открыто обо всём этом говорю. Ну, не могу я тебе Ваньку вернуть. Это билет в один конец. Единственный способ не тревожить тебя моими чувствами – это никогда больше не встречаться. Хочешь, я передам это дело? Тем более, оно раскрыто, не над чем работать. Одна писанина, да и только. Работа для секретаря. Женская работёнка. Давай покончим с этим раз и навсегда. Я передаю это дело Кириллу Бургасову, он добросовестно его доведёт, а сам исчезну из твоей жизни навсегда, вместе со всеми сильными сомнительными чувствами. Идёт? Я готов отрубить по живому, искоренить в зародыше, если ты этого хочешь. Так будет лучше. Избавь меня только от необходимости прикидываться, что ты меня не волнуешь.

Мила смотрела на Палашова, в глазах стояли слёзы. Ведь она всё уже решила для себя. Ей нужно было немного времени, чтобы озвучить.

– Не передавайте дело, пожалуйста.

Голос её срывался на плач.

– Ты меня скоро утопишь в слезах. Будешь мучить и дальше?

– Да. Буду мучить вас. Хочу вас мучить, – сказала она зло, стараясь злостью перебороть слёзы и стыд.

Он вздохнул. Почему-то он знал, что так просто она его не отпустит.

– Вас притянуло друг к другу, говоришь ты. Посмотри, как притягивает меня и тебя!

– Это нехорошо. Это противоестественно. Разве это нормально, если я… с вами… После того, как я была с Ванечкой? Ведь это было два дня назад только.

– Это не здо́рово, с одной стороны… Даже со многих сторон. Но, что это – противоестественно – здесь я не соглашусь. Чересчур естественно. Я думаю, у вас с Ванькой – это гормональный всплеск. Не приходило в голову? Вы молоды, а в таком возрасте часто возникают чувства, которые по неопытности принимают за любовь.

– У нас были хорошие отношения.

– Ну и что? Вероятно, вы дружили. Почему бы двум необычным интересным молодым людям не подружиться?

– Хорошо. А у вас не может быть гормонального всплеска?

Палашов с неуловимой улыбкой посмотрел на неё и снова перевёл взгляд на дорогу.

– Да уж. Я бы назвал свои ощущения гормональной бурей. Но, прости за подробности, меня выдернули сюда из постели с женщиной. Как ты понимаешь, мы с ней не в бирюльки играли. Я могу назвать себя вполне удовлетворённым с точки зрения физиологии человеком. Но…

– Пожалуйста… Я очень хорошо к вам отношусь, но я не могу больше этого слушать. Мне стыдно и больно.

И она всерьёз закрыла уши руками. Она была явно не готова разбираться в заставших врасплох, бередящих открытую ещё рану чувствах и отношениях. Мужчина надолго замолчал.

«Может, музыку?» – подумал Палашов, спустя пятнадцать минут.

– Ты позволишь, я включу тихонько музыку?

Мила коротко кивнула.

– Там, в бардачке. Подкинь что-нибудь.

Девушка взялась за первое попавшееся и протянула мужчине. Он быстро взглянул и поморщился – Патрисия Каас. Сейчас ему совершенно не хотелось слушать «мадемуазель, поющую блюз», ведь эту кассету в отличие от той, что слушал по дороге в Спиридоновку, он подарил Любушке и потом, когда женщина наслушалась любимую исполнительницу, бросил кассету в машину, чтобы музыка напоминала ему его подругу, когда он куда-нибудь едет. Ему нравилось во время движения думать о своей женщине. Но сейчас, рядом с Милой, это было полностью исключено, словно это Мила – его женщина, а Люба – интрижка на стороне. Убедившись в их полной безопасности на дороге, он сам потянулся к бардачку. За секунду он вытащил другую кассету, отправив назад предыдущую, но успел при этом и взглянуть на Милины колени, чуть отодвинутые от него в сторону, и почувствовать её близость, утончённый едва различимый аромат. Это его взволновало так, что он не сразу попал кассетой в кассетник магнитолы. Девушка кротко наблюдала за ним. Ему удалось выловить альбом группы «Рондо» за 1995 год. Плёнка была остановлена перед песней «На одной земле», и когда он нажал кнопку, они окунулись сначала в тонкую гитарную мелодию, которую разбавил потом пронзительный скрипучий голос Александра Иванова:

В любом из нас хватает лжи.

Мы на три слова лжём порою два

И вновь торопимся грешить,

Покаявшись едва.

А беда видна – встанем, как стена,

И вперёд за веру да за правду.

А без них – петля да сыра земля,

Да кандальный перезвон.

Повинен в чём, перекрестим

И скажем без обиды: «Бог с тобой!»

Врагов поверженных простим,

Чужую примем боль.

Но придёт святой, гоним всей толпой

Да со смехом со свету сживаем.

Вынем из петли, кинем горсть земли

Да напьёмся за помин.

Кровь рекою льём да поклоны бьём,

И кричим, что платим полной мерой

За виток петли да за клок земли

И за совесть, и за страх.

И живёт народ, господа и сброд,

Чернь и боги, палачи и жертвы

На одной земле, да в одной петле,

Да с российскою душой.

«Не везёт с музыкой», – подумал Палашов. Песня грустная, но, если бы попалась весёлая, было бы ещё хуже. Он уставился на дорогу, скрывая сам от себя, что от смысла песни у него выворачивается нутро. Хотя музыка, она на то и музыка, чтобы выворачивать. Под конец песни он решился мельком взглянуть на Милу. Но что это? На её щеке блеснула начертанная слезой полоска. «Вот чёрт! Да она плачет!» Он скоропалительно вытащил кассету и даже отшвырнул её куда-то на заднее сиденье, как будто она жгла ему пальцы. На этот раз, кажется, Мила переоценила свои возможности. Да ещё эта песня!

– Прости, прости, прости! – он затряс головой, не отрывая глаз от дороги. – Идиот! – выругался сам на себя. О чём он только думал? Какая музыка?

Мила отвернулась к окну и молчала.

– Мила, посмотри на меня, – мягко попросил он. – Ты же знаешь, я этого не хотел. – Или хотел? Да нет, конечно, не хотел.

– Можно, я не буду этого делать? – едва слышно, дрожащим голосом спросила она.

Ему ужасно захотелось прижать её к груди, даже грудь зачесалась. Он припарковал машину к обочине и повернулся к девушке.

– Повернись, – спокойно попросил он.

– Зачем? Я и так знаю, что вы собираетесь делать, – чуть громче произнесла она.

Он усмехнулся.

– И что же?

– Пожалеть меня.

– Нет. – Получилось довольно резко.

От удивления девушка повернулась. И наткнулась на два пронзительных серых глаза. Он протянул вперёд руку и быстрым движением, чтобы она не успела уклониться, стёр сырость со щеки. По их лицам одновременно пробежала судорога боли.

– Посочувствовать… – выдавил он из задушенного эмоциями горла.

Мила блеснула на него зелёными глазами и снова отвернулась к окну. Палашов глубоко вздохнул и тронул машину с места. Немного помолчав, он заговорил с ней, глядя на дорогу и зная, что она тоже на него не смотрит:

– Знаешь, я уже много раз сталкивался со смертью. Не могу сказать, что испытывает умерший после неё. Но ручаюсь, что умереть легче, чем жить. Умереть – это – раз! – и тебя нет. А жить – вот настоящее мучение. Может, нам стоит взглянуть на мёртвых, как на счастливчиков, и отбросить эгоизм. Мы ревём, потому что потеряли. Нам жаль самих себя. Жалко покидать этот, какой-никакой, но уже знакомый и привычный мир. Неизвестность нас пугает, а не то, что умирать больно или ужасно.

Он почувствовал – Мила опять на него смотрит и внимательно слушает.

– Вот скажи, что плохого для человека в том, что он умер? Пожалеть можно только о том, что чего-то не успел в этой жизни, да о том, что больше, может быть, не увидишь, а может, и увидишь – кто знает? – красоту мирозданья. Вряд ли кто-то будет жалеть о том, что теперь не будет падать лицом в лужу, что об него не будут вытирать ноги, что ему не придётся что-то кому-то доказывать, тому, кто и не стоит вообще того. Кто пожалеет, что не будет больше испытывать на себе этот ад под названием «жизнь»? Что больше не будет мучительно больно и стыдно? Стыдно за то, что привыкаешь причинять боль другим? Да я бы с радостью уже сдох самой собачьей смертью раз тридцать, только чтобы не видеть той грязи, той мути, того чёртового свинства, которое творит гордое животное, а на самом деле самая низменная и грязная тварь, которая зовётся человеком. Но меня, как ту собаку, сейчас расскажу какую, смерть не берёт. Ну, хорошо. Даже если после смерти мы попадём в ад, даже если мы не будем чувствовать ни удовольствий, ни наслаждений, что такого узнаем мы там, какую ещё бо́льшую боль, чем мы познали на земле? Самое трудное, Милка, по-моему, это оставаться живым и в полном рассудке, и с совестью, которую ничем не заткнуть. И в одиночестве, которое не заглушить никаким весельем и вином. Так что не жалей Ваню Себрова. Ещё неизвестно, кому тут больше повезло. Да если бы я мог, я бы с радостью отдал жизнь Ване. Или кому-то ещё вроде него.

– Я бы тоже, – тихо сказала Мила.

– Их так много, кому можно было бы отдать. Но сука-жизнь устроена по-другому. И ничего не остаётся, кроме как изолировать тех, кто отбирает чужие бесценные жизни. Жизни тех, кто важнее и нужнее меня. Поэтому мне плевать на собственную внешность и здоровье. И мне совершенно не жаль умереть, если уцелеет человек чище и нужнее, который сможет что-то противопоставить тому аду, в котором мы живём.

Палашов бросил взгляд на Милу. Глаза их встретились и тут же разбежались, оставляя туманный след в душах.

– Я никогда не думала так об этом.

– Конечно, ты росла в тепличных условиях. Что ты видела? К тому же, ты ещё очень молода. И, слава Богу, к тебе эта грязь не липнет! Есть люди, к которым не липнет грязь! Поэтому ты должна жить и рожать детей, и писать картины. И испытывать боль и счастье жизни, которые будут в них отражаться.

– А вы? К вам липнет грязь?

– Ещё как. По долгу службы я из неё не вылезаю.

– Почему вы выбрали эту службу?

– Потому что я умею, могу и хочу этим заниматься. Чтобы ни одна сволочь не омрачала прекрасные лица девчонок, таких, как ты.

– А вы упомянули какую-то собаку, которую смерть не берёт.

– Ах да! В Венёве, где я живу и работаю, на одной улице в Южном микрорайоне, возле гаражей, живёт псина, которая каждый день по нескольку раз с лаем бросается под колёса проезжающих мимо автомобилей. Она до сих пор жива. Ну, не везёт бедолаге!

Мила улыбнулась краешками губ. Она забыла о дороге, сосредоточившись на собеседнике. А ведь совсем недавно она думала, что беседы у них не выйдет. И она преспокойно задала ему волнующий её вопрос:

– Вы презираете, ненавидите преступников?

– Ну что ж… Мне их жаль. Это, как правило, заблудшие души без правильных ориентиров в жизни. У них система координат нарушена. А есть просто люди, которые оступились или попали в сложную обстановку. Они вынуждены совершить преступление или делают что-то по ошибке, по неведению, случайно. Не говори, что ты не вор, если Господь не дал тебе возможности украсть. Не помню, кто сказал. Этих вынужденных преступников жаль ещё больше.

– Разве тюрьма помогает их исправить?

– Скорее помогает на время избавиться от них. Но, если я вижу, что человеку можно помочь сохранить свободную жизнь и найти себя, я стараюсь.

– Вы добрый, чуткий.

– Я просто делаю свою работу, как я её понимаю. Если ты хорошо рисуешь, это не значит, что ты добрая и чуткая. Много среди художников добрых и чутких?

– Чутких – да, может быть. Но добрых… Не так уж много.

– Вот видишь. Я стараюсь не допускать в работу никаких чувств, кроме чувства ответственности и справедливости. Только вот в этом деле Вани Себрова у меня ничего не вышло. Чувства меня захлестнули, всякие разные, и даже не вполне справедливые.

– Как же так?

– Ты.

Он ответил кратко и покосился на неё, чтобы видеть, поняла ли. Смутилась, значит, уловила намёк.

– Марья Антоновна тоже, – добавил он.

Мила нахмурилась. И капельку помолчав, спросила:

– А если женщина подвергнется насилию и забеременеет, вы ей тоже дадите совет выносить и родить?

– Запомни, девочка моя: я не даю советов. К тебе у меня огромная человеческая просьба. Да, это эгоизм. Да, я хочу, чтобы ты исполнила моё желание. Просто чувствую – так лучше для всех. Ясно? Интуиция подсказывает, не разум.

Когда едешь за рулём и смотришь на дорогу, почему-то больше сам себе веришь. И Палашов был уверен в своей правоте.

Выслушивая и записывая каждый день огромное количество слов, следователь был сторонником той мысли, что они только мешают понимать друг друга. Главным были для него не слова, а дела, дела и поступки. И в нём ежесекундно не умолкал радар, высвечивающий стоящие поступки. И он уважал людей, способных оказать этому миру и его замашкам сопротивление, а не дрейфовать на волнах повседневности и плыть по течению обстоятельств. Таких бывало немного, они попадались и среди преступников. Но он авансом старался думать о людях хорошо и каждому непредвзято давал шанс возвыситься в своих глазах. Милу же его радар высвечивал, как огромную, невероятных размеров, сияющую жирную точку. В его солнечной системе она стала ничем иным, как солнцем. Удивляло то, что столько лет можно было вращаться луной вокруг очередной планеты и не подозревать, что вот оно-то главное – солнце, вокруг которого вращается в итоге всё, и в том числе то, что кружит около чего-то ещё. Много огней вокруг, но попробуй, заметь их днём, когда солнечный свет заливает всё.

Кажется, ему придётся привыкать к усиливающейся возле этой девушки щекотке нервов, к донимающему сердечному нытью. Он сделал для себя открытие, и мир внезапно преобразился вокруг, а как, видимо, ещё только предстояло познать. Открытие это было сделано не вдруг, а как будто назрело и теперь просто прорвалось.

– Какая всё-таки здесь красота! – воскликнула Мила, прерывая его внутреннюю работу.

Они выкатились в широкую долину Оки в районе Каширы. Город живописно возвышался на склоне холма, как бы вскарабкиваясь на него от речной воды. Виднелись церкви старого города, торчали две трубы каширской ГРЭС¹⁸. Мила обернулась назад, чтобы всё это увидеть. Блики солнца отражались в воде, на куполе церкви и слепили девушке глаза. Неплохо представляя, что она могла увидеть, водитель, лишённый этого удовольствия, сказал, глядя на старый, тесноватый и собравший за свою бытность немало автомобильных пробок мост, по которому они проезжали сейчас через реку:

– Это моя Родина.

– Да вы что? – Мила на секунду отвернулась от пейзажей. – Вы здесь родились?

– Было дело. И провёл детство и юность. Прежде, чем уехать в Москву.

Мила не стала допрашивать его об этом, стараясь насладиться ускользающей, отдаляющейся от неё красотой.

– Заедем на заправку, – разорвал её поэтические чувства Евгений Фёдорович практическим замечанием.

Они проехали ещё очень приличное расстояние, прежде чем добрались до заправки. Всего пара машин стояла у колонок. Они влились третьей.

– Давайте я схожу, оплачу, – предложила Мила свои услуги. – Мы так делаем с мамой.

– Сиди, – возразил Палашов. – Я не мама. – И, подумав немного: – Если тебе надо размяться, я остановлю чуть позже, погуляешь.

Мила пожала плечами, сделав жалостливые глаза и сжав губы, но он уже выходил из машины.

Заправка заняла минут семь. Пустив в салон глоток бензиновой вони, они снова тронулись в путь.

XXI

Для русского человека в дороге, как известно, туалетом служат придорожные леса, кусты и посадки. Пробираясь по минному полю, заложенному предшественниками, он ищет себе более или менее чистый укромный уголок, чтобы испятнать обувь мелкими брызгами мочи. Чем и пришлось заняться Миле, когда они остановились у проторённой не одной парой ног тропинки в лесок через кювет. Палашов в это время, стоя возле машины, пускал клубы табачного дыма, размышляя о несовершенстве бытия. Когда девушка вернулась из похода с выбившейся из-за уха прядью волос, он открыл ей дверь машины, молчаливо приглашая занять её место, а сам отправился повторить её совсем неромантическое путешествие. Увы, вдоль наших дорог невозможно повстречать первозданной природы, и майские ландыши на фоне дерьма и грязных пластиковых бутылок обычно удручают, а не умиляют.

– Привет! – слегка напугал девушку вернувшийся водитель. Она задумалась и не заметила, как он подошёл. – Я бы хотел показать тебе что-нибудь прекрасное и совершенное, какой-нибудь невероятный дикий уголок планеты, но сильно сомневаюсь, что его будет так просто найти. – Он сел и завёл машину. – Нигде невозможно остаться с природой наедине, всюду встречаются люди.

– Ну, может быть, всё-таки ещё сохранились такие местечки? Хотелось бы верить. Я думала, вам и среди людей достаточно одиноко, чтобы искать ещё большего уединения.

– Это твоё присутствие пробуждает желание оказаться на лоне природы. Не думаю, что с тобой будет одиноко. Мне нравится твоя компания даже тогда, когда ты играешь в молчанку. Так забавно наблюдать, как ты всеми силами стараешься избегать меня взглядом, особенно после того, как видела всю подноготную.

– Простите меня. Вы не так истолковали мои поступки.

– Вероятно, это ты недопонимаешь, как твои поступки отражаются на мне. Кстати, в этом сиденье редко кто бывает. – Он говорил о пассажирском кресле рядом с собой.

– Вы не понимаете. Я как будто конфетку украла из старого бабушкиного сундука. Так в два раза вкуснее.

– Ты лакомка, да?

– Оказывается, да.

– Я в детстве тоже любил конфетку спионерить. А что за бабушкин сундук?

– У маминой мамы в деревне был такой. С тяжеленной крышкой. Я с двоюродными братьями и сёстрами в него лазила. Бабушка думала, мы там не достанем. А, может, от крыс с мышами прятала.

– Надо же, прятала конфеты в старом сундуке.

Слова как будто вырвались у Милы сами собой:

– Вы ведь не опасны для меня?

– Ну, это смотря, как взглянуть на этот вопрос. Если ты не хочешь, чтобы тебя поневоле вожделели, не надевай такие коротенькие платьица и юбчонки. Ты должна обольщать умом, манерами, индивидуальностью. Хотя у тебя чертовски соблазнительное тело. Безусловно, женщина должна и обязана быть красивой, особенно, если ей больше нечего привнести в этот мир. Ведь женщина может быть невообразимо красивой! А тебе не нужно ничего для этого делать. У тебя всё есть. Чтобы соблазнить меня, тебе достаточно просто дышать рядом. И тебе, чувствую, при этом есть, что сказать и сделать. Твоя душа соблазняет ещё больше, чем тело.

Он жадно посмотрел на неё, и тут мимо побежали деревья. Палашов опять уставился на дорогу, и так, неся какую-то почти бессвязную околесицу, можно было договориться до чего угодно. Своя трясина всегда затягивает.

– Вы не видели Олесю Елохову…

– А надо? Увижу ещё. У неё такой типаж, на который соблазняются все?

– Она очень красива, и как будто не осознаёт этого. Она не избалована, не крутит хвостом. Такая тихая и скромная.

– И она затмила тебя в глазах Вани Себрова?

Вместо ответа Мила многозначительно вздохнула.

– Заметь, он был с тобой, а не с ней.

– Он был со мной из-за неё.

– Он пришёл туда из-за неё, но был с тобой из-за тебя. Я не сомневаюсь, что у Олеси есть на что посмотреть, но ты… Ты себя недооцениваешь. Может, моё мнение для тебя ничего не значит…

– Временами мне хочется быть красивой. А временами мне хочется просто быть.

Он сглотнул, представляя себя с ней. Он заперся бы на целую вечность, чтобы сполна ею насладиться. Он бы измучил её, себя и с радостью умер бы у неё на груди, не желая больше ничего. Да, определённо он опасен для неё.

– Я опасен для тебя, – признался он тихо.

– Но вы же уже доказали мне, что это не так.

– Я просто держу данное слово. Но я могу прямо сейчас доказать, что это так. Притом с удовольствием. Доказать?

Мила побледнела.

– Я совсем перестал шутить – это плохой знак.

– Не старайтесь меня запугать. Я же знаю, мне нечего вас бояться.

– Тогда зачем спрашиваешь, храбрый заяц? – Зачем он с ней так откровенно? – Я стараюсь тебя не пугать, но мне очень трудно. Не преувеличивай мои возможности.

Пассажирка и водитель надолго замолчали, застряв каждый в своих размышлениях и переживаниях. Первая вдруг заговорила Мила:

– И всё же… что вы думаете о… – она проглотила комок в горле, – смерти Вани?

Палашов нахмурился и поёрзал на сиденье.

– Встреча с ним… в патологоанатомическом отделении… скорее это встреча с его телом… в общем, она меня возмутила. Вернее, меня возмутило, что с ним это случилось. Знаешь, как распятие Христа. Мои родители не были набожными людьми, хотя, кажется, мать иногда в тайне молилась. И когда я узнал в сознательном возрасте всю эту гнусную историю о распятии, она меня нехило возмутила. Когда увидел мёртвого Ваньку, у меня было такое же ощущение, что мне плюнули в душу. Конечно, я ко многому привык… Но мне до сих пор мучительно больно, если случается подобное с детьми. Любит он, Господь, своих лучших детей поскорее прибирать обратно.

Палашов вздохнул и покосился на Милу. Щёки были мокрыми. «Она как будто специально растравливает свою рану. Травит, мучает себя». И он снова быстро заговорил:

– А встреча с тобой меня ошеломила. Ты похожа на ангела со сломанными крыльями. Говорят: хуже войны и смерти ничего нет. О смерти: скорее непоправимее ничего нет. А вот война действительно ужасна… Преступление против любви и жизни. И, как ни странно, каждый день – это бой, это война. Война с самим собой, с ленью, с дурными привычками, со злом внутри себя и снаружи, с обстоятельствами, с несправедливостью и попустительством со всех сторон, с халатностью и некомпетентностью, с равнодушием. Этот список можно очень долго продолжать. И эта война за любовь и жизнь. Без любви – не жизнь. Без войны – не жизнь и не любовь. Дерись давай! Ты поняла меня? Сражайся!

Он оторвался от спокойной дороги и непродолжительно посмотрел на неё. Она тёрла и мяла правой рукой лоб.

– Увы, даром не даётся ничего. Наши маленькие победы – наше богатство. Настоящее богатство. Материальное богатство – это что? Это умение примагнитить денежки из карманов других себе. Если человек талантлив, добился всего сам и его деньжата по большому счёту в обороте – мой ему поклон. Если же он живёт непомерно и бессмысленно роскошной жизнью – моё ему кило презренья, тем более, если деньги сколочены на глупости или слабости других. На тех же войнах, но не с собой, а другими. На наркотиках, алкоголе. Богатство – это не для меня. Если появится излишек, я его тут же отдам нуждающимся. Я не могу хапать, не думая о других. Нам, следователям, Бог велел быть бескорыстными и довольствоваться малым. Иначе – греться на нары. Эта работа не для алчных. Да и чем, собственно, мы будем лучше тех, кому выносим обвинительные заключения? А, вообще, настоящее богатство – это богатство души. Его уж не отнять, не пересыпать из кармана в карман, не перевести со счёта на счёт. И в этом плане любой деревенский бедняга, мало-мальски держащийся на плаву, вполне достойный соперник нам с тобой. Прости, уморил тебя болтовнёй. Никогда так много не разговаривал. Помолчим?

Она устало кивнула. А он протянул руку и быстро стиснул пальцами её левую кисть, покоящуюся на бедре. Это пожатие длилось мгновение и было продиктовано желанием её поддержать. Она посмотрела на него благодарно и ласково.

Долгого молчания не сложилось. Немного отдохнув, Мила, глядя на очередную придорожную деревушку, любуясь оригинальностью и великолепием некоторых домов и поражаясь, как можно жить буквально на трассе, вдруг попросила:

– Расскажите о себе.

– Да что рассказывать?

– Вы родились в Кашире. В семье…

– Простого заводского рабочего и медсестры.

– Каким вы были ребёнком?

– Беспокойным. Довольно-таки уродливым. Своенравным, непослушным. Максималистом. Иногда пытался доказать правоту кулаками. Заядлым курильщиком.

– Уже в детстве?

– Да.

– Как вас воспитывали?

– Мамка пряником, папанька кнутом. Одно время я очень матерился.

– У вас были друзья?

– Полгорода. Но, в сущности, я, как и ты, был белой вороной. В любом обществе умудрялся нарваться. Наверное, я был слишком дерзким.

– А сейчас есть близкие друзья?

– Нет. Близких нет. Разве что Кир… Но он не из детства. Очень много знакомых. Среди них есть довольно хорошие. Но это всё не дружба.

– Кир?

– Да, Кирилл Бургасов. Я тебе о нём говорил. Он очень хороший следователь и надёжный товарищ. Мы с ним видимся без малого каждый день. В браке семь лет. И никто не помышляет о разводе.

Мила улыбнулась.

– Я приехал сюда после московской школы, а он совсем зелёным пришёл с улицы Венёва.

– Московской школы?

– Ага. Московской высшей школы милиции МВД СССР.

– Значит, вы мент? А я думала юрист.

– Да тут то же, что с сумасшедшим моржом. Я ментовской юрист.

– А у вас в детстве были домашние питомцы?

– Не было. Родители не разрешали. И я думаю, я был бы плохим хозяином в то время. Но ты не подумай ничего такого… Я люблю животных. У меня даже был лохматый друг – соседский пёс. Если бы ты знала, как мы с ним дружили! Увы, век их короток.

На губах мужчины заиграла улыбка, и Мила как будто заразилась ею.

– А я так мечтала о собаке! Бредила. А вместо собаки получила плюшевого медведя. Представляете моё разочарование?

– О, да!

– Когда вы обзавелись вот этим чудом? – Она провела рукой по его боку.

– Ты про мышцы, что ли? – Она кивнула. – Хочешь спросить, качал ли я их?

– У вас спина, как капюшон у кобры.

Он усмехнулся:

– Обалдеть. Разве я похож на качка? Я был длинный, как каланча, худой, а плечи выступали, как плечики для одежды. Одежда так и болталась, как на вешалке. Я привык и перестал это замечать. Неужели что-то поменялось с тех пор?

– Вы цену себе набиваете, да?

– Ну, разумеется, – ответил озорной мальчишка. – Наверное, мои занятия по самообороне и рукопашному бою виноваты. И возраст. Вот как-то само незаметно и наросло.

Он вспомнил, как они с Кириллом «закрывали» некоторые дела в девяностые годы, как было тошно, как хотелось напиться до дурноты и вырыгать вместе с рвотой хотя бы часть той дряни, что сидела внутри. Тогда они с Кирюхой прикрывали задницы, утирали кровавые сопли друг другу. И именно тогда укреплялись его мышцы, формируя все те рельефы, которые можно безмятежно или восхищённо наблюдать теперь. Зачем ей это знать? Зачем знать, как в самом начале деятельной работы он был похож на ощеренного загнанного волка, который, сдирая в кровь когти и зубы, карабкается по отвесной скале с малюсенькими выступами? Зачем знать, сколько неимоверных сил потребовалось, чтобы преодолеть неподдающуюся стену? А ведь можно было сорваться или добровольно бросить это бестолковое занятие. Но он заставлял себя двигаться изо всех сил, руководствуясь неведомым никому долгом. Знала бы она, сколько было проиграно беспроигрышных битв, на которые тратилось время, силы, ресурсы! Видела бы она измождённую, исполосованную, перепачканную, дрожащую совесть, забитую в тёмный угол сознания. Как их спасали тогда товарищеские кулаки, ходившие по торсу! Истерзанный, уставший Лашин удивлялся, откуда у его молодых борзых следаков бойцовские следы на лицах. В день, когда он увидел рассечённую бургасовскую бровь и разбитую палашовскую губу одновременно, он поинтересовался, в чём дело.

– Да мы это по мордам друг другу ездим! МЫ! – выплеснулся Кирилл.

– Напряжение снимаем, – пояснил Евгений.

– И что, помогает?

– Да. Полегче маленько. Помогает хоть немного почувствовать себя человеком.

– Да? Вы с такими рожами больше похожи на бандитов.

Палашов виновато пожал плечами.

– Мне, что ли, попробовать? – вопрос повис в воздухе.

– Ладно бы мы что-то с этого…

– Заткнись, Бургасов. А то имеет кто-то, а сидеть за это будешь ты.

После такого предостережения начальника Кирилл угрюмо уткнулся взглядом в стол.

– Я же, твою мать, хороший человек, – говорил вечером Бургасову пьяный Палашов.

– Если ты хороший человек, какого хера ты мою мать поминаешь? – возразил пьяный Кирилл.

– Прости, брат, прости.

С тех пор завелась у Евгения Фёдоровича привычка переводить боль душевную в боль телесную. Отсюда это палашовское: «Плюнь мне в морду!», – показавшееся Миле таким ужасным и отталкивающим. Зачем ей это знать? Зачем мараться в этой грязи?

– Но ведь не это ты рассматривала в душе?

– Я любовалась.

– Чем?

– Кем. Вами.

– О, жалкое было зрелище!

– Ничего подобного.

– В такой обстановке у мужиков всё сжимается до микроскопических размеров.

Мила закатила глаза.

– Вечно вы, мужики, озабочены тем, что у вас между ног.

– Да. Я согласен. Там не такая уж ценная штука. Хотя, когда с ней проблемы, мужику сложновато оставаться мужиком. К счастью, у вас, женщин, там ничего подобного нет, и вам приходится только заморачиваться, кто у вас между ног.

– Я сейчас больно стукну!

– За правду? Давай! Я постараюсь уйти в кювет, а не на встречку.

Мила замолчала. Палашов заметил:

– Когда мне было важно, как я выгляжу, лет в четырнадцать-шестнадцать, мой вид меня весьма удручал и огорчал. Ну, а сейчас, когда можно быть вполне довольным изменениями, мне, откровенно говоря, всё равно. Мы говорим о каких-то пустяках.

– Я пытаюсь разобраться, что вы за человек.

– Зачем это?

– Вы мне интересны.

– Ты напрашиваешься на очередные мои излияния. Я боюсь, я для тебя тесен.

– Господи, что вы имеете в виду?

– По-моему, ты такая огромная, что не можешь во мне уместиться.

– Ну, что за глупость? Вы же взрослый мужчина.

– При всей моей крупногабаритности, я перед тобой – маленький щенок. Пуделёк недовитый.

– Что-то я тут не заметила маленьких щенков.

– Ты смотришь снаружи.

– Я смотрю на ваше тело, как на карту вашей жизни. И она-то, жизнь, меня и привлекает.

– Когда началась эта заваруха в Чечне, нас с Киром туда не взяли. А ведь туда много наших отправляли. И много там погибло. Я знал несколько парней, которые там полегли. А мы, вроде как, отсиделись в этом медвежьем углу.

– Вас это гложет?

– Мне от этого тошно.

– Вы хотели бы лежать в земле? – Мила провела пальцами по его щеке.

– Нет. Мне бы хотелось, чтобы они топали по земле.

– Но ведь вы бы один не выиграли войны.

– Война такая штука… Сколько не выигрывай, всё равно ты проиграл. Само начало войны – уже проигрыш.

– Да и жизнь такая же. Сколько не выигрывай, всё равно проиграешь.

– Сказали два пессимиста.

– Сказали два грустных побитых оптимиста.

Палашов был признателен, что эта светлая малявка пытается его поддержать, подставить хрупкое плечико под его тяжёлый походный рюкзак.

– Ты не обязана подтирать мои сопли. Извини, что распустил их.

– То же могу адресовать вам.

– Я – другое дело.

– Нет, не другое.

– Не буду с тобой спорить.

Чем ближе была Москва, тем плотнее становился поток машин. Палашов стабильно шёл со средней его скоростью. Проезжая последнее зелёное кольцо вокруг мегаполиса, он поинтересовался у пассажирки, не желает ли она оправиться перед въездом в город. Мила отказалась. Но они всё же притормозили, чтобы посмотреть карту, дружно нависнув над ней лицами и соприкасаясь волосами. Через пять минут после возобновления движения они съехали на аэропортовскую бетонку. Ещё через пять они, потолкавшись немного перед первым на въезде светофором, ушли на внешнюю сторону МКАД. И хотя лето ещё добирало последние деньки, во вторник кольцевая дорога была основательно запружена транспортом. Пока «девятка» волоклась среди собратьев по оккупированной дороге до шоссе Энтузиастов, Мила задала ещё один вопрос:

– У вас есть родственники?

– У меня есть тётка с мужем и двумя детьми, но они живут в Екатеринбурге. Отношения у нас хорошие, но я почти её не знаю. Она мне изредка позванивает узнать, жив ли я ещё. Бабки-дедки у меня уже все умерли. Отцовы родители давно. А мамина мать недавно. Тётка – мамина сестра. У отца не было братьев-сестёр. Одын, совсэм одын.

– Ясно, – вздохнула девушка.

На шоссе Энтузиастов встречались пешеходы, и Мила с любопытством их оглядывала. После долгого пребывания в глухой деревне случайные люди казались ей очень интересными. На остановках топтались и стояли группы людей, и она смотрела, во что одеты женщины, как делают лица как можно равнодушнее одинокие мужчины.

Свернули на проспект Будённого и, проволочившись от светофора к светофору от начала до конца проспекта, нырнули в указанную Милой подворотню, чуть не доехав до улицы Вельяминова. Полдень уже миновал, во дворах изредка попадались спешащие куда-то прохожие: студенческая молодёжь, мамочки с малышками в колясках, старики. Среди пятиэтажных старых домишек и ряда двенадцатиэтажных блочных домов района Соколиная гора возвышались друг за другом два одноподъездных шестнадцатиэтажных панельных дома. Во втором корпусе сих монументальных, усыпанных белыми и салатовыми плиточками жилищ и находилась на седьмом небе нора одарённого мартовского кролика. Палашов пристроил «девятку» между этими высоко вздымающимися многоэтажками.

XXII

Пока Палашов вытаскивал сумки и закрывал машину, Мила взяла дамскую сумочку и тубус и отошла на тротуар к подъезду. Там она остановилась спиной к подъезду и ждала своего спутника. Из-за левого угла дома показалась компания не внушающих доверия молодых людей возраста от двадцати до тридцати, в руке у каждого по бутылке отечественного пива. Они направились в сторону Милы, о чём-то переговариваясь. Девушка их заметила и отступила поближе к подъезду. Когда они проходили мимо, один из них приблизился к ней и, подхватив за талию, повлёк за собой и остальной компанией со словами:

– Красавица, пойдём с нами, развлечёмся.

От него пахло пивом, сигаретами и какой-то резкой туалетной водой. Девушка почувствовала прилив тошноты и головокружение. Она растерянно оглянулась на Палашова. Шлепок сумок об асфальт возвестил о его осведомлённости. Мужчина рванулся к уходящей и увлекающей за собой оглядывающуюся Милу компании. Пять шагов оставались между ними, когда он громко потребовал:

– Эй, мужики, девчонку мою оставьте!

«Мужики» остановились и обернулись к нему. Тот, что удерживал Милу одной рукой, сказал:

– Чувак, что, правда, она у тебя ещё девчонка?

– Да. До свадьбы берегу. – Палашов сохранял ледяное внешнее спокойствие и даже улыбался, хотя в душе у него зрел гнев. – А вы чего прогуливаетесь посреди рабочего дня? Не работаете, что ли?

– Мы в отпуске! Хотя тебя это не касается! Скажи лучше вот что: любишь свою куколку?

– Не то слово!

– Так пойдём вместе развлечёмся! Если хорошо попросишь, будешь первым!

– Не-а! – Палашов продолжал улыбаться. – Буду первым и единственным! Отвалите, ребята!

– А если не отвалим?

– Порву всех пятерых, – невозмутимо и весело ответил следователь, будто речь шла о каком-то невинном пустяке.

Один из «мужиков» не выдержал издевательского тона, взял за горлышко бутылку, ударил о заборчик и пошёл с рваной розочкой на мужчину, приговаривая возмущённо:

– Да я тебя, гнида, сейчас сам порежу! Ещё скалится, зараза!

– Стой, Кабан! – выкрикнул удерживающий Милу хулиган.

Но Кабан уже подошёл на расстояние вытянутой руки и махнул острым осколком, рассекая рубашку и кожу предплечья на руке Палашова. Мила громко вскрикнула, и в то же мгновение нападавший был схвачен за вооружённую руку, скручен спиной к раненому, а оружие было приставлено к его горлу в его же собственной руке.

– Мужики, я слов на ветер не бросаю! Валите подобру-поздорову! – Палашов сделал очень грозное лицо. – И чтобы больше я вас здесь никогда не видел! Ясно?

– Понял! Понял! – неохотно ответил за всех тот, что удерживал Милу уже двумя руками. – Забирай свою красотку!

Он отпустил девушку, и та метнулась за спину защитника. Когда девушка была в безопасности, Палашов потребовал:

– Извинись перед девушкой! Это дело принципа!

– Извини, красавица! – усмехнулся Милин обидчик, а потом, отвернувшись в сторону, буркнул про себя вслух: – Вот м…!

Палашов, конечно, это услышал и не остался в долгу:

– Спасибо за комплимент! Это лучшее, что я мог от тебя услышать!

Следователь освободил скрученного им заложника, предварительно изящно избавив его от опасного предмета. Затем резко ударил его ребром ладони между шеей и плечом по сонной артерии, и тот повалился на асфальт, как мешок, рядом со своим импровизированным оружием. Остальные развернулись и бросились наутёк, но в два прыжка Палашов догнал того, что имел наглость сцапать Милу, и поставил ему подножку. Тот грохнулся на асфальт всем прикладом. Трое последних сверкали подошвами. Следователь не стал их догонять. Он наступил ногой на поясницу обидчика и обратился к Миле:

– Где ближайший таксофон или опорный пункт милиции?

– В соседнем доме участковый пункт.

– Вот сволочи, ничего не боятся, прямо под носом у участкового нападают! Беги туда, надо наряд вызвать.

Мила кивнула и тут же побежала в сторону белого блочного дома, густо прикрытого деревьями. Палашов в это время поднял на ноги поверженного негодяя и треснул ему по морде, но не дал ему упасть, а подвёл к Кабану и посадил рядом на асфальт, отшвырнув осколок бутылки ногой подальше в сторону.

Девушка вернулась через пять минут с участковым, который забавно семенил с ней рядом.

– Наряд уже едет. Что стряслось? – поинтересовался усатый, круглый дядечка лет после сорока, в милицейской форме, но без фуражки на голове, оглядывая распластанных на асфальте парней.

Мила кинулась к Евгению, он взял её к себе под раненное левое крыло (тут она увидела порванную рубашку и проступившую кровь). Другой рукой Палашов вынул удостоверение и протянул участковому.

– Вы в курсе, что у вас тут под носом посреди рабочего дня пяток агрессивно настроенных бедолаг разгуливает вполне работоспособного вида?

– А! Слышал о них. Это не нашенские! Их Измайловский разрабатывает.

– Вот эта сладкая парочка из их числа. Имейте в виду, они и у вас по району разгуливают. Повлияйте как-нибудь, чтобы их побыстрее разработали, а то у меня в вашем районе вот, – он кивнул на напуганную Милу, – очень важный свидетель, которого они только что, посреди бела дня, чуть не сцапали. Давайте сейчас наряд приедет, мы показания дадим, и отпустите нас, пожалуйста, побыстрее.

Через час они вышли от участкового. Палашов развернул Милу к себе лицом.

– Слушай, девочка, ненароком я подумал, что ты и вправду решила пойти поразвлечься с ними.

За такие слова Мила наградила его звонкой пощёчиной.

– Издеваетесь? – Голос её дрожал. – Мне так плохо, а вы ещё издеваетесь?

Она сама обняла его прямо с сумочкой и тубусом в руках и спряталась у него на груди. Вот так номер! Он тоже обнял её и замер, боясь пошевельнуться и испачкать в крови.

– Испугалась? Тебе лучше?

Она подняла голову и ответила с мокрыми от слёз глазами:

– Да. Уже лучше. Меня чуть не стошнило от его запаха.

– Вот и надо было на него блевануть.

– И я боялась потерять сознание прямо в его лапах. А ещё, когда второй набросился на вас, я решила: всё, конец! А вы ещё издеваетесь!

– Чёрт! Вот мрази! А если бы меня не было? Тебя привёз бы какой-нибудь дядя Вася и уехал.

– Я бы упала в обморок, меня бы изнасиловали, и я бы умерла. Ко мне не часто подходят пятеро мужиков и уводят с собой!

– А ты что, глупышка, испугалась за меня? Ты же сама хотела сперва меня застрелить, потом сжечь, потом соблазнить, а теперь ещё подставить.

Она разозлилась и попыталась его оттолкнуть от себя, но он не выпускал её из объятий.

– Ну, а сами-то вы, чего сделали?

– Предупредил преступление, не превышая мер допустимой самообороны, задержал их. А ты хотела, чтобы я их и правда порвал?

– Да вы, пожалуй, могли бы! – Она предприняла ещё одну попытку освободиться. – Отпустите меня! Или вы тоже задумали со мной поразвлечься?

– Да я уже два дня с тобой развлекаюсь. Не соскучишься!

Он выпустил пташку с явной неохотой. А она, получив желанную свободу, чуть не упала.

– Наверное, это я их притянул. У меня дар такой. А, может, по закону, когда неприятности и беды все валятся в одну кучу. Закон чёрной полосы. Зато теперь ты знаешь, как я получаю свои шрамы.

Он сходил за сумками, которые пришлось убрать обратно в машину на время, пока они объяснялись в опорном пункте, и они отправились в подъезд. Когда ехали в тесном разрисованном лифте до седьмого этажа, Плашов заметил, что Мила никак не отойдёт от испуга и по-прежнему обижена на него. Тогда он решил попытаться разрядить напряжение:

– Прости, набросился на тебя! Сам перенервничал. Ты просто не готова к сопротивлению. Смотри, у тебя, кроме меня… а ты явно понадеялась на меня, и это приятно, значит, ты мне доверяешь, но у тебя ещё в распоряжении есть локти, ногти, каблуки, пронзительный женский голос и острые коленки, чтобы бить по яйцам. Только умоляю, хоть соблазн велик, не тренируйся сейчас на мне!

Мила улыбнулась.

– Ну вот! У тебя очень красивая улыбка! Рад её видеть. Это всё отличное женское оружие. С таким набором можно неплохо изуродовать наглого мужика. Ещё есть ноги, чтобы убежать. А самое сильное средство – улыбка. Им можно просто обезоружить, например, меня. Нам сейчас ещё один бой выдержать, а там временное перемирие не за горами!

Лицо девушки опять погрустнело.

– А теория со скромным одеванием не сработала. Я одета куда уж скромнее, а они меня всё равно сцапали.

– А я тебе говорил о твоей нетелесной привлекательности.

Когда они приехали на этаж, Палашов спросил, выйдя из лифта и глядя на выходящую следом девушку:

– Куда идти?

Перед ними была зелёная стена, правее проход в коридор, но Мила завернула налево, а потом ещё раз – налево, и пошла прямо по коридору, заканчивающемуся окошком. Он шёл за Милой, минуя чередующиеся двери, и остановился рядом с ней возле коричневой металлической двери справа. Чуть подальше к окну оставалась последняя дверь с противоположной стороны. Мужчина взглянул на девушку и поставил сумки возле стены. Белую сумочку и тубус он выхватил и пристроил сверху. Неожиданно взяв Милу за предплечье, он повлёк её обратно по коридору на лестницу. Она едва успевала переставлять ноги со ступеньки на ступеньку. Пройдя один пролёт вниз, он остановился на площадке, поставил девушку к зелёной стене спиной и оградил с двух сторон руками, опершись на стенку ладонями. Она смотрела на него ненастным взглядом.

– Не бойся, я не намерен тебя целовать. – Его дыхание, наполненное застарелым запахом сигаретного дыма, шевелило её волосы. – Я хочу узнать у тебя, почему ты не спросила, куда я тебя веду? Ты что мне слепо доверяешь?

Она кивнула. Голос его стал строгим.

– Так нельзя! Я уйду через пару часов, а ты останешься. Ты должна защищаться самостоятельно! Ты не только можешь защитить себя, но и окружающих. Я знаю, ты отчаянная сильная девчонка! Это моё присутствие делает тебя слабой, правильно?

Мила кивнула. Голос его смягчился:

– Милая моя, хорошая, стань снова самостоятельной! Ради самой себя. Спрашивай, куда тебя ведут! Защищайся, когда обижают! Вмешивайся в обстоятельства! Твори сама свою судьбу! Не бойся ничего! Руби дрова, чтобы щепки летели! Не бойся никого обидеть! Ведь это твоя жизнь! Жизнь! Оступайся, ибо ты оправишься и пойдёшь дальше! Ты одна сможешь постоять за себя! Я в тебя верю, поэтому покину тебя сегодня! Ты меня поняла?

Она кивнула. Но её глаза и весь вид не внушал уверенность. Он признался:

– Меня пугает твоя реакция, ведь я ужасно боюсь повтора сегодняшнего происшествия, когда меня не будет рядом.

Он смотрел на неё в упор таким невыносимым жаждущим взглядом, что у неё отнимались ноги, сгорали вместе с низом живота. Он её просто сжирал, испепелял глазами. Она едва могла дышать. Как он может хотеть её самостоятельности, если сам сейчас уничтожает её волю, делая рабыней? Одним только взглядом!

Он шумно дышал. Остатком разума он понимал: она в его руках, делай, что хочешь! Она ему отдаётся! Даже губы приоткрыла. Дотронься он до неё – и она его! Она уже принадлежит ему! Нет, это всё не то! Он три раза стукнул кулаком по стене, схватил её грубо за руку и потащил обратно по лестнице. «Уф, еле сдержался!»

– Посмотри на меня! – приказал он, когда они почти подошли к двери. – Ты бледна, как смерть! А что я? Наверное, розовый, как поросёнок?

– Да. – Она отёрла холодный пот со лба.

– Присядь осторожно разочка три. Сможешь?

Мила послушно присела пару раз. Он в это время отошёл от неё подальше к окну, опёрся спиной о стену, закрыл глаза и попытался успокоиться. Когда он открыл глаза и бросил взгляд в сторону девушки, он увидел пару внимательных знакомых глаз, изучающих его. Разве тут успокоишься?

– Возьми сумочку! – Она повиновалась. – Давай! Звони! – приказал Палашов.

Сейчас присутствие мамы резко охладит его пыл.

Мила нажала на квадратную кнопку звонка, через дверь просочилась незамысловатая мелодия. Дверь распахнулась, и на пороге в сине-красном домашнем костюме оказалась полноватая женщина с изумлённым лицом. Её тёмно-русые волосы лежали мягкой волной и заканчивались на середине шеи. Несмотря на полноту и не слишком роскошную внешность, она была очень ухожена: волосинки на голове лежали одна к одной, кожа лица нежно сияла, ногти безупречно покрыты лаком. Пахло от неё краской и приятными, чуть сладковатыми духами. Она отступила, пропуская дочь и гостя в квартиру, со словами:

– Мила, девочка моя, что случилось? Почему ты здесь? Кто этот мужчина?

Мила бросила сумочку и тубус на пуфик, и сама бросилась в объятья матери:

– Мамка!

Девушка застыла в материнских объятьях. А пока она так упивалась близостью родного человека, мать недоумённо критически рассматривала и оценивала пробирающегося мимо них с сумками мужчину. Мила затаилась у неё на плече и беззвучно плакала.

– Дочь, может быть, ты представишь нас друг другу с молодым человеком? – спросила мать, осторожно высвобождаясь из объятий дочери.

Палашов поставил сумки на пол возле стены в коридоре и застыл лицом к женщинам, ожидая знакомства.

– Да, мамочка, – заговорила, смахнув слёзы, Мила дрожащим голосом, поглядев на мужчину с полминуты и обдумав ответ, – это моя жилетка, мой утешитель, мой заступник и защитник, мой спутник, красивый мужчина и просто хороший человек… Евгений… Фёдорович… Моя мама Галина Ивановна.

Глаза его потеплели, а рот скривился в печальной улыбке:

– Спасибо на добром слове! Но ваша дочь, – обратился он к женщине, – не достаточно хорошо меня знает. Я совсем не белый и совсем не пушистый.

– У моей девочки прекрасная интуиция. Мила редко ошибается.

– Я следователь районного следственного отдела у вас на даче. У нас там произошли некоторые безрадостные события. Но мы с Милой договорились, что она сама вам о них расскажет, а я поддержу. Давайте вымоем с дороги руки, уберём продукты в холодильник. Мила, ты переоденься в домашнюю одежду. А потом пройдём куда-нибудь, где будет удобно побеседовать.

Галина Ивановна не на шутку встревожилась.

– О Господи! Что же произошло?

– Много всего. Но вы не спешите так волноваться.

Палашов спокойный голос противопоставил тревожному, срывающемуся голосу обеспокоенной матери. Он перехватил озабоченный, полный слёз взгляд девушки, которая смотрела на его руку в окровавленном драном рукаве.

– Это пустяки, царапина. Кстати, Галина Ивановна, у вас не найдётся водки или спирта, ваты и бинта?

– Мил, принеси, пожалуйста, из бара бутылку с водкой. А я вату посмотрю с бинтом.

Пока женщины разбежались по квартире, Палашов разулся и осмотрелся. В прихожей был стандартный набор не слишком дорогой мебели: шкаф для верхней одежды (он приоткрыл дверцу – свободно, не забито); большое зеркало, чтобы перед выходом из квартиры бросить на себя прощальный взгляд; тумбочка для обуви, достаточная для двоих женщин; коврик для уличной обуви слева от входа (на него-то и отправились коричневые, немного запылённые туфли следователя); уже упомянутый пуфик. Всё здесь было сделано по женскому вкусу – полная противоположность мужской холостяцкой квартире – вензеля на мебели, обои в цветочек, всюду всякие женские финтифлюшки. Галина Ивановна вышла первой с кухни из-за угла.

– Где вам будет удобнее обработать рану? – спросила она, озабоченно глядя на мужчину и его руку.

– Думаю, в ванной комнате. Я смотрю, вы уже закончили ремонт?

– Да. Милин папа помог деньгами и найти людей. От страховщиков ничего не добьёшься.

Мила вышла из дальней комнаты в тонких бежевых трикотажных брюках и фуфайке из такого же материала с отпечатанной во всю переднюю сторону коричневой совой с зелёными круглыми глазами. Одежда была свободной и не подчёркивала никаких особенностей фигуры. Девушка вошла в положение Евгения Фёдоровича и не стала надевать коротенького обтягивающего халатика, который обычно носила дома. Она прошмыгнула мимо следователя в комнату, дверь которой была практически напротив входной. Раздался лёгкий скрип и звон стекла. Выйдя оттуда, в руке она держала бутылку далеко не самой дешёвой водки. Глаза её были грустные и казались круглее, чем у совы.

– Мил, перебинтуешь бойца? – улыбнулся мужчина и вздёрнул левую бровь. – Пойдём в ванную.

Девушка прошла по коридору, включила свет и открыла дверь, пропуская мужчину вперёд. Он взял из рук отступившей в угол Галины Ивановны перевязочный материал и последовал за девушкой. В комнатушке было довольно-таки тесно, стены были покрыты плиткой бледно-зелёного цвета морской волны, пол – плиткой песочного цвета, соединительная между ними кромка – плиткой с розоватыми ракушками и серой галькой. Потолок был затянут белым пластиком. Прямо – ванна, белая, новая, но не очень большая. Над раковиной, разместившейся по левую руку, висело зеркало со стеклянной полочкой, уставленной флаконами и баночками, стаканом с зубными щётками и пастой, ватными палочками и прочими атрибутами ухода за внешностью. Кран-гусак был переходной из ванны в раковину и наоборот. В переднем правом углу умещалась стиральная машина. Мила поставила бутылку на деревянную решётку над ванной, Палашов положил рядом бинт и вату в бумажной цилиндрической упаковке. Песочного цвета дверь оставалась открытой. Галина Ивановна поинтересовалась с порога, не надо ли чего ещё, но получила отрицательный ответ. Раненый медленно расстегнул пуговицы пострадавшей рубашки и аккуратно снял рукав сначала со здоровой, а потом и с больной руки и повесил её на край ванны. Рана была не такой уж поверхностной, как казалось, и кровь ещё немного сочилась.

– Прости, я не спросил, выносишь ли ты вид крови, – заговорил Палашов, глядя на отражение Милиного лица в зеркале.

Она печально посмотрела в отражение его глаз:

– Ничего, я постараюсь справиться. В конце концов, надо становиться сильной, как вы сказали.

Он буравил её взглядом через зеркало, а она вздёрнула нос и достойно выдерживала его взгляд. Многие люди отворачивались, переводили глаза на что-то другое, когда он так делал, но только не она. Мила уже неоднократно успешно проходила испытание его взглядом. И он убеждался в её нравственной силе и чистоте.

– Что вы на меня так смотрите? – спросила, не выдержав, Мила. – Вы же разлагаете меня духовно и личностно.

– Слова-то какие! Я тебя не разлагаю, а поглощаю и впитываю. А вот ты меня, боюсь, умственно разлагаешь.

– И часто вы так поглощаете и впитываете кого-нибудь, при этом умственно разлагаясь?

– Нет. Никогда. Ты же знаешь.

Мила судорожно схватила бутылку, тщетно пытаясь открыть.

– Дай сюда! – Палашов выхватил у неё бутылку из дрожащих холодных пальцев и сильным движением открутил крышку и слегка закрутил обратно, отдавая девушке. Он открыл тёплую воду, вымыл руки с душистым мылом и подставил под струю рану. Брови его сползлись, обнаружив между собой его фирменную складку.

– Теперь облей водкой! – скомандовал он, выключив воду.

Она повиновалась. Он ещё сильнее сдвинул брови и стиснул зубы.

– Всё-всё! Хватит! – остановил он, когда она пролила всю рану.

Он вытер о белоснежное вафельное полотенце руки. Распаковал бинт, оторвал широкий и длинный кусок ваты. Мила всё это время наблюдала за ним. Обернул вату дважды бинтом и обернулся на девушку.

– Ножницы нужны.

Она вышла из ванны и на двери в кармане голубого саше взяла маникюрные ножнички. Он молча протянул ей бинт, который она перерезала за много-много меленьких укусов. Он наложил повязку на рану и снял. Спросил:

– А стрептоцида у вас нету случайно?

– Мама, – позвала Мила, – у нас есть стрептоцид!?

– Кажется, был, – отозвалась Галина Ивановна. – Сейчас поищу!

Пока женщина искала стрептоцид, в ванне воцарилась неловкая пауза. Мила смотрела то на рану, то на рубашку, то на шрамы на полуобнажённом теле. Палашов не сводил глаз с девушки. Ему было забавно, как она жонглирует взглядом лишь бы избежать его стальных насмешливых глаз. Он думал, чтобы такое сказать ей, чтобы она немного расслабилась, но в голову лезли одни дурацкие мысли, выскажи он которые, они бы ещё больше девчонку напрягли.

– Никакая я вам не графинечка, ясно? – заявила вдруг она. – И нечего на меня пялиться.

Он прыснул со смеху. Отсмеявшись, он выступил:

– Но это же невозможно! Ты божественно забавна!

– Да ну вас!

Она повернулась к нему спиной, сложив руки на груди. Он взял и скученным кончиком бинта пощекотал ей шею. Она хотела огрызнуться, но в это время подошла мама с несколькими пакетиками стрептоцида.

– Мне повезло. Огромное спасибо! – с улыбкой сказал следователь.

Галина Ивановна взглянула на его рану, передавая лекарство дочери.

– Кто это вас так?

– Подождите, пожалуйста, вам Мила сейчас всё расскажет.

– Я вас жду в Милиной комнате.

Женщина удалилась, чтобы не мешать. Палашов взял у Милы из прохладных рук один пакетик и вскрыл, затем начал сыпать белый порошок на рану, которая была длиной с ладонь, и одного пакетика оказалось маловато, поэтому он взял и вскрыл ещё один. Когда рана была готова, он накрыл её повязкой.

– Теперь твоя партия. Забинтуй, пожалуйста!

Мила начала заматывать руку бинтом.

– Туже! Ещё туже! Теперь хорошо.

– Как же вы поедете?

– О, это не самое страшное. Доберусь как-нибудь.

– А что самое страшное?

– Ты знаешь. Или догадываешься. Вот о чём ты догадываешься, то и самое страшное.

– И мне страшно… Как же мне страшно!..

Она закончила бинтовать, разрезала бинт надвое и завязала на бантик.

– Перевяжи на узел, а то если бантик дорогой развяжется, я не смогу снова туго завязать одной рукой. Можно покурить у вас на балконе?

– Курите. Балкон в моей комнате.

Она поцеловала его руку в повязку, а на его озадаченный взгляд сказала:

– Чтобы быстрее зажила.

– Всё-таки нечестно это. Ты делаешь, что пожелаешь, а я связан по рукам и ногам.

– Но кто-то же должен быть благоразумен. Как старшему и как мужчине, я считаю, положено вам.

– Справедливо!

И он натянул рубашку, закатав повреждённый рукав, нащупал сигареты в заднем кармане, протиснулся между раковиной и девушкой, оттеснив и прижав её к стиральной машине, одарив вызывающим взглядом. Вдруг его накрыла неожиданная мысль, даже не мысль, а предчувствие, которое он незамедлительно высказал:

– Я тебя прошу: не называй меня больше хорошим, ведь ты из-за меня ещё наревёшься.

Он улыбнулся. Если бы она знала, что это не самоуверенное злорадство, а всего лишь глупое удивление, почему солнце должно реветь из-за какой-то там космической пылинки, пролетавшей себе мимо и попавшейся на его магнетизм. Ему захотелось схватить её рукой за щёки, сжать их и поцеловать в смешно распухшие и покорёженные губы. Плачущее солнце – да, это забавно, это невероятно!

Следователь отправился искать балкон.

XXIII

Конец 70-х – начало 80-х.

Папка нелепо погиб: хряпнул зимой после работы у кого-то самогону, дошёл до дому да решил посидеть на лавочке, уснул и замёрз насмерть. Ещё бы жить да жить, девчонок своих в люди выводить!

Судьба Галкиной матери была тяжёлой: она рано вышла замуж, родила четверых детей, преждевременно осталась на селе без кормильца. Второй из малышей, старший Галкин братик, умер от дифтерии ещё совсем крохой, двух лет. Первенец, Никита, дома отсутствовал, учился в школе в старших классах далеко от дома и стоял на постое у какой-то женщины, за что мама расплачивалась мешками с картошкой. Мать одна поднимала девочек, Сонечку и Галочку. Работала Серафима Ильинична на животноводческой ферме в колхозе, ходила за коровами да свиньями, получала мешками с мукой или сахаром за трудодни¹⁹, пока их не заменили зарплатой.

Встань ни свет ни заря, корову выгони, печь истопи, кашу навари, грядки прополи да беги на ферму корм животным задавать, стойла вычищать, поросяток от свиноматки отсаживать, чтобы не сожрала (бывало такое). Потом несись домой девок корми, в школу собирай. Зимой одеть не во что – валенки одни на двоих, шубка, шапка тоже – так и ходят в школу по очереди, в две смены. Потом обед состряпай, дома прибери да снова за обиход живности принимайся. Затем девчонок кормить, уроки учить. Так и с ужином. Вечером с керосинкой долго не посидишь, да и доползти бы скорее до подушки.

Галка ходила не раз и не два с мамкой на работу. Из этих походов ей запомнился усиленный втрое запах, с которым мамка возвращалась домой; пар из коровьих ртов; верные ласковые глаза бурёнок, встречавшие свою кормилицу внимательным взглядом и вытянутыми в её сторону толстыми шеями. И несмотря на живой интерес и приязнь к этим коровушкам, Галка уже тогда знала, что не будет жить как мать, не станет ухаживать за животными.

Старый школьный учитель поговаривал: «Бог, если Он есть, знает на пять, я – на четыре, ну а ты – на три. Садись, три». После урока он задержал Галку и сказал ей, разместившейся за первой партой напротив него:

– Галина, не печалься из-за троек по физике, химии, математике, – а сам он вёл физику, – твой конёк – языки. На них и налегай! Всё, свободна!

Галка быстро забыла этот мимолётный случай, но зерно было брошено в душу и росло, и зрело в ней, пока не проросло к старшим классам, когда не было рядом уже того учителя, когда жила она, как и Никита в своё время, у чужой тётки.

Как-то так само собой решилось: девочка будет учителем английского языка. У неё были неплохи дела и с немецким. Только вот учительница уехала в город, а замены ей не нашлось.

Галка стала лучшей ученицей – умна, начитана. Щеголяла самодельными нарядами, замысловатыми для колхозниц причёсками. У парней была на хорошем счету: редкие решались за ней приударить, берегли такую девочку для свадьбы. Она и помощницей матери была отличной: работа в руках спорилась. В общем, эдакий изящный челночок – крутится и крутится целый день, трудится и трудится. Глядь, и обед приготовит, и полы выметет, и уроки выучит, и воротничок чистый к платью пришьёт, и бельё выполоскает, и принарядится для танцев или кино в сельском клубе. Сонечка там уже любовь крутит, только парня скоро в армию заберут. Она с ним до двух часов ночи гуляет, а Галку то Вовка Петренко проводит, то Колька Жирнов.

А один женишок, Вадим Цигейкин, на каникулы из Рязани из института приезжает, просвещает, луговой клубникой кормит.

Но Галка – вертушка-озарушка. Ребят не отталкивает, но и близко к себе не подпускает. Как же, ей в Москву надобно, учиться.

Никита разведал для неё всё, институты, общежития. А она день и ночь над книгами то ручку грызёт, то карандаш. Всю сельскую библиотеку перелопатила.

Трудно было мамке привыкать к зияющей пустоте в доме и хозяйстве, когда голубки, доченьки её славные, выпорхнули из родного гнезда – одна учиться в Москве, другая работать на фабрике в Рязани и мамке деньги высылать почтой, и наезжать по выходным, праздникам и в отпуск.

Галку Москва радостно окольцевала скверами, парками, фонтанами, стройками, метро, щебечущей молодёжью, пищащей ребятнёй, умудрёнными сплетничающими старушками на лавочках. Музеи, театры, универмаги. Москва готовилась к Олимпиаде, лилась, бурлила, занималась утренней гимнастикой и дружно ходила на заводы, фабрики и службы; торопливо, вприпрыжку шагала в школы, училища, институты. Утром поливальные машины умывали её, вечером расцвечивали огни. Имеющим крылья она позволяла летать, не имеющим таковых – ползать.

Галка умела летать и прыгать, и главное – трудиться, поэтому училась в Институте иностранных языков имени Мориса Тереза на Остоженке и жила в общежитии в Петроверигском переулке.

В институте она нашла себе товарку, такую же вертушку-щебетушку. И вот они уже, взявшись за руки с Алей, Алефтиной, носились в свободные часы по городу, примеряясь ко всем интересным и развлекательным местам. Подумаешь, отстоять очередь на выставку или за билетом в театр или за книгой в библиотеку! Легкотня для их молодых сильных ног!

Как восхитительна молодость, утопающая в весенних цветах! Тюльпаны, нарциссы, мимозы… Ваза на столе в общежитии среди учебников и тетрадей. В ней не переводятся цветы. Осталось немного – сдать сессию, – и можно отправляться в родное село Унгор к солнцу, ветру, грядкам, речке, печке. А там и Сонечка приедет в отпуск, а там и Никита.

И снова вечерние провожатые, имеющие виды, но не имеющие успеха.

Мама! Мамочка! Ласковые мозолистые руки и строгий усталый взгляд. Он такой полный, любящий, что хочется ещё больше забот, хлопот, дел перекинуть с опустившихся плеч. Галка замечает тревогу в уголках материнских губ. «Мамочка, догорая, не волнуйся, я привезла тебе честное, славное успехами имя Чебатарёвых!» – слова сопровождаются объятьями, поцелуями. «Ой, брось, лисица!» – слегка отталкивая дочь, но улыбаясь, воркует мать.

Сонька познакомилась на танцах в Рязани с каким-то офицером, теперь вздыхает о нём день и ночь. Галка смотрит на сестру полна решимости не влюбляться до окончания института. Она лучшая в группе, и расхолаживающие эти охи-вздохи ей ни к чему. Сестрица смеётся над ней, брат поощряет.

Землянично-молочное жаркое лето пролетело на свежем домашнем хлебе, молоке и сыре, разваристой картошке, огурцах и яйцах. Опять бурёнки шевелили ей волосы горячим дыханием, когда она помогала матери на работе. Банки с компотом, тазики с вареньем, засолка огурцов. Валянье в траве, разглядывание подвижных картин из облаков, весёлое купание в речке с разлетающимися сверкающими брызгами. Сенокос, грабли, мозоли. Летний зной, летний гром, прилипшее к телу платье и прилипшие к лицу волосы. Благодать – одним словом!

С новыми силами, с полными сумками гостинцев – назад, в комнату общежития. Потом – в объятия к Алефтине. Неугомонный воробьиный щебет, теснота за столом и неизменный букетик в вазе, на этот раз астр.

Три года протянулись от сессии к сессии, сменяя друг друга радужными летними перерывами. Никита женился на москвичке Зое и жил с нею и родителями в коммуналке, работая токарем на заводе. Свадьбу скромно сыграли осенью в кафе. Галка вырвалась на выходные из учёбы, познакомилась и тут же подружилась с невесткой.

Прогремела радостями побед и схлынула слезами расставаний летняя Олимпиада-80. Галки в Москве не было, а когда вернулась, узнала, что умер любимец московских дворов Владимир Высоцкий. Галка была как-то на его спектакле в театре на Таганке, еле достала контрамарки.

В конце февраля Аля пригласила Галку на вечеринку к подруге детства. Та оканчивала МАИ²⁰, и они группой гуляли в кафе. Девчонки в МАИ – дефицит, поэтому Таня пригласила Алю в качестве дружеской поддержки, а заодно девчонки потащили и Галку.

Приготовления вели у Галки в комнате: разоделись в платья с юбками-воланами и лифами под горлышко собственного пошива, сделали на волосах укладки. Надев в довершении пальто, не без трепета они отправились в указанное заведение в районе Сокол. Когда две прехорошенькие девушки пришли по адресу, виновники торжества уже были на месте, поэтому скромное убранством, но просторное помещение гудело как улей. Девчонок тут же галантно изъяли из пальто. Завидев двух чаровниц, парни на пару минут притихли, давая Тане познакомить себя с девчонками. Имён и лиц было так много, что сразу запомнить всех Галке и Але было невозможно. Но Аню и Катю запомнить не составило труда.

Наших вертушек разделили и посадили между парнями. Галке достались слева бука, справа балагур. Разумеется, голова её больше была повёрнута в сторону последнего, так как он усердно поддерживал беседу. Надо отдать ребятам должное – они привстали, когда знакомились с милым пополнением, поэтому о разговорчивом соседе Галка знала, что он не только обаятелен, но и высок ростом.

Гриша, так звали балагура, болтал без умолку, прерываясь лишь для глотка вина и пары ложек салата «Мимоза». Он ухаживал за Галкой, но вино она едва пригубляла, а овощной салат с ветчиной только время от времени поклёвывала.

Девушке очень хорошо запомнились Гришины слова:

– Наш математик – большой знаток «Евгения Онегина». А вы, Галя, как относитесь к «Евгению»?

Она сказала, кажется: «Весьма по-дружески». На что Гриша улыбнулся. Галка хорошо помнила, что как раз в этот миг зазвучала, просачиваясь сквозь всеобщее гудение, музыка. Это была песня «Мечты сбываются» Юрия Антонова.

– А! – улыбнулся Гриша. – Олегу удалось-таки музыку организовать.

– Он любит танцы?

– Ну, что это за гулянка без музыки? Тем более теперь есть с кем потанцевать. И где только Таня таких очаровательных девчонок раздобыла?

– Спасибо. А вы танцуете, Гриша?

– Не Бог весть как, но всё-таки…

– Так, может быть, пойдём?

– Давайте на следующий. На этот мы уже запоздали.

– А вообще ребята танцуют?

– Некоторые, но не все. Самое трудное – партнёршу раздобыть. У нас-то их всего трое. Мы их уже закружили совсем за эти пять с половиной лет.

– Вот счастливицы!

Галка почувствовала лёгкое прикосновение к плечу, и чей-то приятный голос проговорил ей в самое ухо: «Позвольте вас пригласить». Девушка обернулась взглянуть, кто это осмелился начать танцы, и почти вплотную оказалась с голубыми глазами, один из которых был почти скрыт за густой белокурой чёлкой. В ту же секунду глаза взмыли вверх и оказались на почтенном расстоянии, где им и подобало находиться при первом знакомстве.

Девушка в две секунды оглядела худощавого блондина в сером костюме, как будто снятом с плеча старшего брата. Он протянул ей руку, и она, тщетно стараясь вспомнить его среди тех, с кем только-только познакомилась, машинально вложила в неё ладонь. Он не спеша повёл её на небольшую пустующую танцевальную площадку – не оказалось других храбрецов, кроме него, этого невысокого худощавого парня, от которого очень приятно пахло одеколоном.

В центре площадки он остановился, повернулся к Галке лицом с таким серьёзным видом, словно собрался пуститься в рукопашную, а не в пляс. Парень взял её вторую руку и положил к себе на плечо, а сам раскинул пальцы у неё на спине, чуть повыше талии. Она почувствовала, что руки его вспотели. Он повёл её в танце, при этом взгляд его упёрся прямо ей в лицо.

– Олег, – представился он, даже не улыбнувшись.

– Галка, – сорвалось с губ. – То есть Галина, – поправилась она.

Он кивнул, на секунду избавив её от света голубых очей. Только он разошёлся в танце – музыка умолкла. Галка улыбнулась и заметила на его лице беглую улыбку. Наконец-то, а то можно подумать, он этого не умеет или она не заслуживает. Он продолжил двигаться без музыки, пока не зазвучали новые аккорды. К своему изумлению девушка услышала танго. Уже потом она выяснила, что строки «Утомлённое солнце / Нежно с морем прощалось / В этот час ты призналась, / Что нет любви» так и называются «Утомлённое солнце».

Поняв, что предстоит танцевать, Олег напрягся, но не сдался, закрутив новый тур. Поскольку это был совсем не пионерский ритм, он крепко прижал девушку к себе, чтобы только изредка отпускать её для импровизированных па. И тут Галка почувствовала нечто невообразимое – кровь по жилам понеслась быстрее, а сердце стало спотыкаться в ритме, словно отстукивало танго. Девушка ощутила лёгкое пощипывание по всему телу, царица покинула трон в голове, а всё, что осталось от капитулировавшего государства, покорно следовало за новым вождём в лице Олега. Впечатление восхитительное, но тревожное. Девушка не смогла оттолкнуть парня, хотя с радостью прервала бы эту непривычную чувственную муку.

Когда он, наконец, освободил её от объятий, она испуганно взглянула в его потускневшие, посеревшие глаза, и ей с трудом хватило сил не кинуться наутёк, а достойно удалиться в сторону подруги.

Что-то серьёзное, взрослое произошло между ними. То, что Галка старалась избегать, как кошка воды. А когда её вдруг закинуло в эту липкую трясину, она чуть не утопла в ней, едва выплыла.

– Ну, вы просто сердце зажгли, подруга! – не удержалась Аля, а подруга только пожала плечами, хотя хотела бы добавить: «И сами чуть не сгорели».

Галка старалась не смотреть больше на Олега, хотя кожей ощущала его присутствие. Ни мама, ни Сонечка, ни замечательные произведения русских классиков и даже английских классиков не смогли её подготовить к этому явлению.

Галка танцевала ещё несколько раз и почти успокоилась, уверенная в полном равноправии с другими партнёрами.

Девчонки не могли долго засиживаться, ведь это не у них была прощальная гастроль, им ещё пыжиться и пыжиться над учебниками и тетрадями. Прощаясь с вполне достойным мужским обществом, Галка опять увидела рядом блондина с голубыми глазами.

– Я провожу, – тихо сказал он, и жуть прихватила её в том месте спины, где лежала в танце его ладонь. Она хотела вскрикнуть «нет», но вместо этого прошептала покорное «да».

Молодой человек помог надеть девушкам пальто. Втроём они вышли из кафе на приятный свежий морозный воздух и пошли вдоль улицы к метро.

«Почему его присутствие так странно на меня действует?» – размышляла Галка, идя по улице между подругой и… новым знакомым?.. нет… провожатым?.. нет… В сущности, на улице ещё не поздно, совсем не страшно, можно обойтись без сопровождения.

– Что вас так напугало? – обратился Олег к Галке. – Первый раз танцевали танго?

Девушка попыталась было ответить, но голос куда-то пропал, и пришлось откашливаться. Почему ей изменяют то ум, то голос? Что за чертовщина?

– Да, – пискнула она, – первый.

Не будет же она ему объяснять, что её напугала Туманность Андромеды²¹ в его глазах, развернувшаяся во время и после танца.

– О! Я тоже.

Галка посмотрела на него. Слава Богу, эта дурацкая чёлка отгородила от его сияющих глаз. «Откуда берутся в природе такие белоснежно-голубые экземпляры? Как там раньше говорили: ваша светлость, ваше сиятельство? Глазами сияет и весь светится».

– Что за история с «Евгением Онегиным»? – спросила Галка, просто чтобы поддержать разговор.

– А! Кто это вам насвистел про нашего математика?

– Сосед за столом, Гриша.

– Ясно. Наш математик… ну, уже почти не наш… любит декламировать «Онегина» прямо во время пары. Мой дядя самых честных правил… и так далее. Наизусть знает весь роман. И девчонкам любит отвешивать комплименты.

– Как мило. Отголосок века невинности.

– Да, привносит поэзию в прагматичный урок.

– А для меня математика – это как поэзия, только на каком-то непонятном тарабарском языке.

На улице было не слишком холодно. Завьюживало. Олег был в сером полупальто без головного убора и перчаток. Жёлтые огни с фонарных столбов, квадратные светящиеся глаза домов отпугивали покров темноты. Троица чуть помолчала после того, как Олег понимающе кивнул головой на последнее Галкино замечание.

– А кто ваши родители? – неожиданно поинтересовалась Аля.

– Врачи. Папа хирург, мама педиатр.

– Здорово.

– Они не залечили вас? – улыбнулась Галка.

– К счастью нет. А ваши?

– У меня отец автогонщик, а мама ветеринар, – ответила Аля.

– Ого. Такие разные, не связанные друг с другом специальности.

– У папы друг увлекается конными бегами, а моя мамочка приходила на ипподром тамошних лошадок проведать. Раз отец пошёл с ним. И как-то они там с мамой умудрились познакомиться.

– А у вас, Галина? – Олег открыл перед ними тяжёлую резную дверь в метрополитен.

– Да зовите меня просто Галкой, – сказала девушка, проходя мимо него за подругой вслед.

Они миновали турникеты по студенческим проездным и выстроились на малолюдной лестнице эскалатора: Олег внизу спиной по ходу движения, девчонки стеснились перед ним на одной ступеньке.

– Я из села Унгор Рязанской области Путятинского района. – Галка рассказывала, внимательно наблюдая за реакцией парня. – Моя мама ухаживает за животными на ферме, обычная колхозница, папа давно умер, когда мне было лет пять. Познакомились они на вечёрке, плясали под гармошку и пели частушки. Старший брат работает в Москве на заводе. Сестра живёт в Рязани и работает там же на фабрике. А я… Я учусь в инязе на английском факультете. А Аля со мною вместе.

Благо в лице Олега не отразилось ничего, кроме живого интереса, когда он всё это услышал. Они сошли с эскалатора. Его вид в этом сером пальто так гармонировал с отделкой станции, словно та хотела его замаскировать. Они растерянно остановились посреди перрона, мешаясь на пути пассажиров.

– У меня предложение, – быстро сообразил Олег. – Провожаем сначала Алефтину, а потом я провожу вас… Галка. Не против, девчонки?

– Вместе веселее, – сказала Галка, и они с Алей согласились.

В вагоне, чтобы продолжить общение, пришлось встать плотнее друг к другу. Олег наклонился к Галкиному уху:

– Скажите что-нибудь по-английски. Мы, знаете ли, тоже изучали его, но думаю, очень поверхностно в сравнении с вами, и всё больше по технической части. Вам же не приходится проходить поэзию на тарабарском языке и ряд подобных предметов. Скажите что-нибудь простое, чтобы я понял.

– You have so beautiful blue eyes under the cover your fair hair²²!

– Это намёк, что пора мне подстричься? – Его дыхание шевелило волосинки возле её уха. – Честно говоря, с этим дипломом совсем забыл следить за внешностью.

– What about is your work²³? – поинтересовалась Алефтина, приближая лицо к уху Олега.

– It’s not very interesting for you²⁴. Так, о кое-каких деталях самолёта.

И так они разговаривали о всяких разностях, пока не довели Алю до подъезда. Когда парень и девушка остались вдвоём, между ними почему-то вдруг повисло неловкое на первых порах молчание, смешанное с короткими переглядками. Они вернулись в метро. Пару раз Олег невзначай коснулся Галкиной руки, поддержал её, когда поезд резко притормозил.

– Вам, должно быть, скучно со мной? – поинтересовалась Галка, когда они вышли на улицу со станции Китай-город и до общежития оставалось рукой подать.

– Что вы! Отнюдь нет. Признаться, я уже наболтался сегодня, а с вами так легко, так естественно молчать.

Они тесно шли рядом по узкому тротуару вдоль нескончаемой вереницы старых пастельно-жёлтых двух-трёхэтажных домов, бывших городских усадеб в стиле классицизма. Ведь были же люди, жившие в таких огромных для одной семьи домах! На противоположной стороне Маросейки среди серых монументальных зданий бледным пятном втесался старинный обезглавленный и заброшенный Храм Святителя Николая в Кленниках. Узкая улочка пропускала машины только в три ряда, а тротуар был и того теснее для пешеходов. Олег не спрашивал, долго ли ещё идти, переходя Большеглищенский переулок, придерживая Галку за локоть. Одолев ещё метров пятьдесят-сто, Галка повела его в следующий переулок, где их ждали очередные усадьбы. Здесь было тихо, спокойно, тускло. И здесь рассыпались и затерялись в уголках, повисли на старых деревянных перекрытиях, притаились под слоями фасадной краски древние московские истории, о которых и не думали, но как-то подспудно чувствовали их наши молодые люди. Настоящий московский дворик в центре города. Они обогнули выступ серо-бежевого овального здания там, где переулок раздваивался и уходил влево, а они шли прямо и упёрлись в следующий овальный выступ непонятного ярко-зелёного цвета здания с решёткой длинных узких окон над низким подъездом с закрытой чёрной дверью. Это и было место обитания студентки.

– Вот мы и пришли, – Галка остановилась перед входом в общежитие. – Было приятно с вами познакомиться. Спасибо, что проводили.

Девушка протянула руку, и Олег взял её как-то бережно и робко, совсем не по-дружески, задержал её у себя и, стряхнув волосы с глаз, обратился к её взгляду.

– Вы хотели бы увидеть меня снова?

Галка с полминуты как заворожённая рассматривала его приятное, располагающее к себе лицо, прежде чем опустить глаза на их всё ещё соединенные руки и тихо ответить: «Да», – а потом снова взглянуть на него. Не то, что она очень хотела его видеть, а то, что ей стало страшно больше никогда не увидеть его, подтолкнуло к этому простому ответу.

– Значит, увидите! – просиял он.

– До свидания! – её рука выскользнула из его руки, и девушка медленно пошла в подъезд, не оглядываясь, неся в себе тихую радость, какую-то непривычную нежность. Когда она поднялась в комнату, она вдруг поняла, что даже не спросила, как это случится, как они снова встретятся.

Ответ был на следующий же день. Когда она возвращалась после занятий, она столкнулась с Олегом на том же месте, где попрощалась вчера.

– Привет!

– Здравствуйте! – Галка и не пыталась скрыть удивление и радость.

– Я не слишком навязчив? – сразу спросил он.

Что-то в нём изменилось со вчерашнего вечера… Так нет же длинной, спасающей от его открытого завораживающего взгляда чёлки! Причёска полностью преобразилась в примерную короткую стрижку. Тут она заметила, что уши и кончик носа его покраснели и даже чуть посинели. Видимо, былая лохматость спасала и его – от холода.

– Сколько же вы тут стоите? – забеспокоилась она.

– О! Вам лучше не знать. Я боялся вас пропустить.

Галка сняла перчатки и тёплыми ладонями без церемоний начала тереть его ледяные уши. Глаза его заискрились озорством. Теперь он был вознаграждён за длительное ожидание. Спасительница сняла с себя и натянула ему на уши чёрный берет.

– Что ты делаешь? – засмеялся он.

– Спасаю один из светлых умов России!

Потом она схватила его руки и заложила к себе в подмышечные впадины. Он был явно обескуражен и восхищён её поведением. Даже собственная его мать не сделала бы так. Разве что, когда он был совсем маленьким. При этом Галка была настолько естественна в своём порыве, словно не было никакой отпугивающей Туманности Андромеды, словно не было страха привязаться к кому-то раньше намеченного срока, словно он действительно был маленьким мальчиком. Проходящие в общежитие девчонки косились в их сторону с улыбками.

– Я не могу пригласить тебя в комнату, – пробормотала она с сожалением. –Пойдём, что ли, погреемся в метро? Не хочу, чтобы ты заболел.

– С тобой хоть в преисподнюю. Только берет сниму, он меня смущает.

– Тогда постоим ещё немного так.

И они постояли, потом пошли. И ещё много ходили на частых свиданиях, в конце каждого из которых назначали место и время новой встречи. Вскоре они начали видеться реже, так как Олег устроился на работу в «ОКБ Сухого»²⁵. Галка съехала в оценках: то, чего она, собственно, и боялась. Но пересилить себя и отказаться хоть от одной встречи она не могла. Олег всё понимал, но тоже был не властен над собой.

Пара находила себе пристанище в кино, музеях, театрах; когда потеплело, они бродили в парках, скверах, катались по Садовому кольцу на Букашке. Изредка они встречались после трудового дня, чтобы хотя бы часок подержаться за руки и окунуться в глаза друг другу. Теперь Олег заботился о смене цветов в её вазе.

Общение их было приятным и ценным, непринуждённым. Но порой Галку всё же беспокоила Туманность Андромеды, которая внезапно появлялась, чтобы замутить светлый взор Олега, и также внезапно исчезала. Девушка вела себя неуловимо: не позволяла себя долго обнимать, избегала поцелуев, порой неожиданно отнимала у него руку. И в тоже время она была предельно внимательна, заботлива и нежна. Олег прекрасно знал о её желании сначала покончить с учёбой, а потом уже заниматься личной жизнью. Уважая его, он оказывал ей всяческое почтение и старался держаться на расстоянии. Но когда они сняли пальто, а птицы безумно щебетали над их головами, разделявших осязаемых преград стало меньше. На одной из безлюдных дорожек парка Олег остановил свою девушку, притянул к себе и поцеловал. Поцелуй был лёгким, как пёрышко; сонным, как ленивец; ничего не требующим, ничего не обещающим; просто маленькая ступенечка на огромной лестнице между ними; краткое знакомство их губ, носов и дыхания; проба нового блюда в меню. На следующей прогулке выяснилось, что новое блюдо понравилось обоим, так как им захотелось откусить ещё по кусочку. Затем дегустация продолжилась в другой раз, в который блюдо было полностью распробовано. Закончилось всё тем, что, забредя в густые заросли парка, молодые люди предались обжорству. Они были очень голодны и не смогли пресытиться. В итоге выяснилось, что качество этого блюда сродни винному – оно опьяняло. Галке потом было стыдно поднять глаза, потому что вид её губ говорил: мы объелись поцелуев.

Галка не была ни разу дома у Олега. Они довольствовались обществом друг друга в долгих прогулках. Им было хорошо наедине и никого не хотелось пускать в тесный блаженный мирок. Но вот подошло лето. План был, что и всегда: сдать сессию и умчаться в родное село на каникулы. Олег не мог на него повлиять. Подступала всё ближе двухмесячная разлука.

В один из выходных родители Олега уезжали на дачу к друзьям, квартира оставалась свободной. В тот раз они взяли вина, и Олег повёл Галку к себе домой. Но про вино они, признаться, забыли, ведь они знали блюдо интересней, крепче. Галка не поняла даже, как это блюдо оказалось закуской. Она протрезвела только, когда почувствовала жгучую распирающую боль под животом. Она не ожидала такого острого пикантного вкуса в своём обеде. Тут уж она почувствовала себя главным блюдом. Она лежала вся растрёпанная и голая на диване, над ней возвышался такой же неприкрытый беззащитный Олег. Она едва узнала его лицо, так оно исказилось и потемнело. Она поморщилась от боли и издала стон. «Господи, что же мы делаем?» Олег всматривался в её лицо. Он погладил её рукой по щеке. А потом она увидела, как губы его зашевелились, и к ней в сознание проник его ласковый голос:

– Галочка, Галчонок мой, я тебя никогда не оставлю. Никогда.

Эти слова утешали, награждали, возвышали её за то, что она так неожиданно, так неразумно предложила себя в качестве главного блюда на этом нескромном обеде для двоих. Последовала новая порция острых ощущений, когда Олег зашевелился в ней. Он осыпа́л поцелуями её искажённое мукой лицо, а потом наблюдал, как оно постепенно разглаживается. Был очень медлителен, осторожен, нежен. Он высоко ценил то, что получил, ту, что теперь полностью принадлежала ему.

Позже Олег тёр в ванной пятно крови, стараясь очистить от него покрывало. Галка наблюдала за ним с порога, смахивала и глотала слёзы. Ей казалось, он очищает свою совесть. Она всё испортила. Оставался последний год учёбы, диплом, а она не могла сосредоточиться на занятиях. А теперь ещё и вот это. Как она могла быть такой безумной? Это всё он, Олег, виноват. Это он на неё так разрушительно действует. Улыбается виноватой улыбкой. Но как же не потерять голову от его сожалеющих, но искрящихся глаз? Да он доволен в глубине души! Плохо ему удаётся притворяться раскаивающимся. Он повёл её к дивану, сел и притянул её к себе на руки, положил боком, как младенца, и баюкал, шептал:

– Ты мой птенчик. Не печалься. Ничего плохого с тобой не случилось. Мы сильнее обстоятельств. Между нами – любовь, а это главное. Светлячок мой. Галчонок.

Её голова покоилась у него на груди, ухо слышало стук сердца, глаза находили светлый успокаивающий взгляд, и она начинала ему верить, она этого хотела.

Сдавая сессию, Галка почти не видела Олега. Она постаралась забыть, что между ними произошло, и полностью сосредоточиться на подготовке. Они встретились пару раз, чтобы просто подержаться за руки. Галка робко позвонила ему по телефону, когда выкроила свободные минутки, и позвала. Договор был, что она позвонит, когда вернётся с каникул. Она уехала, не предупредив, не попрощавшись.

Лето было омрачено. В этот раз Галка была плохой помощницей. Девушка поняла, что беременна, она была слаба, и её тошнило. Ей хотелось скрыть это от матери, дабы отсрочить позор, но та была слишком внимательна к дочери. Она не ругала, не жалела, спросила только, кто он и собирается ли жениться.

– Я не знаю. Я не хочу связывать его.

– Он сам себя связал, когда девку испортил, – возмущённо возразила мать.

– Надо рожать, сестрёнка, – только и сказала Соня, которая осенью собиралась замуж за своего офицера.

– Ну и дела, – удивился Никита. – От кого, от кого, а от тебя, Галка, я такого не ожидал. Может, поговорить с этим твоим Олегом?

Никита угрожающе постучал кулаком в ладонь.

– Нет, нет, нет, – испуганно пролепетала Галка. – Если уж так, – Галка повторила жест брата, – то нас обоих. Меня, чтоб вы знали, никто не заставлял. Да.

– Э-э-э… Вы уже оба взрослые… Я и говорю – рожай! – настаивала Соня.

– Раз так случилось, пусть женится, – добавил Никита.

Серафима Ильинична молчала, сидя за столом, и наблюдала за детьми.

– Я не хочу принуждать его. Зачем это?

– А как же ты хочешь, голубушка?

– Ладно. Посмотрим.

Семья, конечно, продолжала настаивать до самого Галкиного отъезда, а особенно прямо перед ним.

Галка вернулась в Москву с тяжёлым сердцем, полным сомнений. Живот пока не был заметен, хотя гардероб пришлось пересмотреть и обзавестись одёжками посвободнее. Она решила учиться дальше, пока позволяло положение, а там будет видно. Олегу она не могла позвонить, не было сил. А он не успевал или не хотел с ней встретиться. Ну и ладно! Галка всё пустила на самотёк. Может, он обиделся, что она не простилась с ним?

Алька ругает Галку почём зря. Подруга каждый день уговаривает её позвонить Олегу, но та упёрлась, как глупая овца. Вот и сегодня набросилась на неё, пытаясь вырвать номер телефона и пойти звонить самой. Но Галка уже не помнит, куда его запихнула, этот спасительный клочок бумаги. После лёгкой потасовки они обе плачут, обнявшись. Алька уже не ругается, а собирается уходить. Через полчаса она ушла, оставив несносную Галку страдать в одиночестве. Но не прошло и десяти минут, как возвратилась вновь.

– Слушай, там твой стоит с порезанной щекой, – Алька шепчет с порога страшным заговорщицким шёпотом. – На нём лица нет. Того гляди заплачет. Иди давай к нему.

У Галки сердце умылось кровью и болезненно заныло. Откладывать больше нельзя. Тем более он сам пришёл.

– Что с щекой?

Аля махнула рукой, мол, пустяки.

– Поди к нему, скажи, я сейчас оденусь и приду. Ой, батюшки-батюшки!

Галка захлебнулась радостью, хотя ещё неизвестно было, имеет ли это чувство под собой почву. Она как полоумная бросилась перерывать вещи в поисках, что надеть.

– Он и не взглянет на твою одежду.

– Наоборот, он будет меня разглядывать. Иди уже! Пожалуйста! А то вдруг уйдёт?

Аля нервно засмеялась и уверила, что теперь не уйдёт.

– Тебе поддержка нужна?

– Нет, Аленька, я так соскучилась! Я хочу остаться с ним вдвоём. Спасибо тебе.

– Тогда я – к нему, и сразу домой. Всё, не тяни.

Аля погладила Галку по спине и скрылась за дверью.

Галке хотелось нестись на всех парах, но она медленно и нетвёрдо плелась по коридору, лестнице, пока вдруг не вышла на улицу. Она вздрогнула. Его глаза были прямо нацелены на неё. Как видно, он не сводил их с двери. Они были непривычно тусклыми, подёрнутыми не космическою туманностью, а туманной грустью.

Она подошла к нему поближе, замечая, как ослепляющие лучики начинают разрывать туман в клочки.

– Что же ты, Галочка, так волновалась о моём теле, а вот о душе не побеспокоилась?

– Неправда, – жалостно выдавила она.

– Позволишь поцеловать тебя? – осторожно спросил он.

Она хотела бы броситься ему на шею, на грудь, но только едва заметно кивнула. Тогда он неуверенно приблизился и ласково скользнул тёплыми губами по её щеке. Потом крепко сжал её руку, словно боялся, будто она ускользнёт, исчезнет, сбежит.

– Я тосковал о тебе.

Галка всхлипнула в ответ. Тогда он с жаром обнял её, сдавил руками, до боли вжал в себя.

– Что же ты с нами делаешь? – горько шепнул он. – Ладно. – Он оторвался от неё. – Поищем, где посидеть. Нам надо поговорить.

Они нашли небольшое кафе и заняли дальний столик в углу зала, желая скрыться от всех глаз мира. Их всё же высмотрела зоркая молодая официантка.

– Вино? – спросил, пристально глядя на Галку, Олег.

– Нет.

– Кофе?

– Нет-нет.

– Дайте нам два ягодных морса, – он на секунду почтил взглядом официантку, – и полчаса покоя.

Галка сидела, как на иголках.

– Что? – Олег дождался ухода девушки.

Галка отрицательно покачала головой.

– Я всё проклял, мучаясь неизвестностью. Я всё испортил, да?

– Мы всё испортили.

Она купалась в лучах его ненасытного, возродившегося из туманной грусти взгляда.

– Слушай… ты случайно не…

– Да, Олег. Я беременна.

Наконец-то она ему это сказала. Господи, как же хорошо! Но её пальцы всё же побелели, сжимая край стола. Услышав новость, он глупо ухмыльнулся.

– Я тебя ни о чём не прошу. Делай, что угодно, я всё равно рожу этого ребёнка.

– Уже без вариантов, – пожал он плечами.

– Только вот не знаю, как мне дальше быть. Надо же учёбу закончить.

– У тебя будет много дел, потому что надо доучиться, родить и безо всяких разговоров и раздумий выйти за меня замуж. Что ты на меня так смотришь? Уже стала бы замужней женщиной, если бы не пряталась от меня.

– А как же твои родители? – изумлённая Галка всё ещё держалась за стол.

Наклонившись вперёд и отрывая от стола палец за пальцем, пока не освободил руку, чтобы тут же захватить, Олег не сводил с неё смеющихся глаз.

– Они в курсе. Они это переживут. Единственное, они не знают о внуке, потому что я сам ещё не был уверен. Так что, душа моя, судьба твоя решена в мою пользу.

Галка открыла рот. Как всё просто разрешилось!

– Я могу подумать?

– Ни в коем случае. Я уже подумал за двоих. Я тебя теперь в туалет одну не отпущу, не то что подумать.

– Тогда пойдём.

– Далеко?

– В туалет, – засмеялась она.

Но тут подошла официантка с двумя бокалами на подносе.

– Давай чуточку позже, – обратился Олег к Галке. – Принесите нам, пожалуйста, счёт, – это уже официантке. – Решено, мы у вас тут свадьбу сыграем.

– Ждём с удовольствием, – улыбнулась та.

Галку приняли в семью, забрали из общежития, предоставили хорошего акушера-гинеколога. Она телеграфировала матери. Вскоре она стала Кирюшиной, очаровательной пузатой молодой женой. Но самое главное – Олег, как и обещал, был постоянно рядом, окружил её теплом и заботой. Галка училась до последнего и смогла сдать экзамены экстерном. Оставался диплом.

Двенадцатого марта Галочка в долгих мучительных родах родила Кирюшиным внучку, которая была настолько милой, что её решили так и назвать Мила. Просто Мила и всё.

XXIV

Москва. Август 2001 года.

Дом-близнец достаточно далеко напротив, перед ним крыша и стена электрической подстанции, замысловатая фигура из асфальта с неправильными пузатыми прямоугольниками разного цвета, блестящими на солнце – это припаркованные машины. Среди них тёмно-серое зубило – «девятка». Немного деревьев чуть в стороне и на газоне прямо под домом. Дальше по диагонали пятиэтажка и левее широкие высотки. Всё это периодически застится клубами белого дыма, тут же относимого тёплым летним ветерком в сторону высоток. Небо с редкими облачками, в любой точке земли одинаковое, красивое, обнимающее небо. Ветер раздувает кончик сигареты, зажатый между пальцами правой руки, и сам срывает и уносит обуглившиеся куски. Дневное солнце делает картину яркой, а глаза подслеповатыми. Даже через сигаретный дым чувствуется душный загазованный московский воздух. До ушей доносится несмолкающий ни на секунду шум большого города.

Рука затушила сигарету о стенку балкона, и оба предплечья спрятались внутрь. Палашов захлопнул фрамугу застеклённого балкона, отсекая от себя город.

Когда он, стараясь не шуметь, вошёл в плотно обставленную мебелью комнату, мать и дочь сидели на диване лицом друг к другу.

«Такие трогательные эти две женщины. Одна вляпалась в историю. Другая пребывает в полном неведении. А я, уродливая скотина, делаю вид, что могу им сейчас хоть чем-то помочь».

– Приготовь их, пожалуйста, ладно? – ласково просила Мила.

– А ты будешь их есть-то? – Голос Галины Ивановны выдавал её напряжение и тревогу.

– Галина Ивановна, вы не курите? – встрял в разговор следователь, закрывая балконную дверь.

– Нет.

Под окном стоял письменный стол, на котором расселись коробочки с красками и разлеглись листы бумаги, возвышался стаканчик с чумазыми от работы кистями. У стены возле стола покоился сложенный этюдник. Палашов выдвинул из-под стола стул, развернул спинкой перед собой и оседлал. Он остался в отдалении и словно отгородился от женщин, сложив бездельные руки на спинке стула.

– Да, мам, я хочу, – продолжала Мила разговор о своём.

– Тогда водочки жахнете, – посоветовал мужчина, – зря, что ли, распечатали?

– Я не пью водку. Хорошо, я пожарю с лучком. Может, вам плеснуть?

– Да что вы?! Мы за рулём, правда, Мил?

– Да, мамуль.

– Так что же случилось, дочь?

– Мамка! – девушка и с любовью, и с отчаянием, и с надеждой бросилась в объятия матери.

– Ну, родная моя, хватит меня мучить уже неведением, – ворковала тревожно мать, приглаживая волосы на затылке дочери. – Давай же, рассказывай.

Палашов поднялся и пересел так, чтобы ему было хорошо видно лица обеих женщин. Когда Мила открыла глаза и взглянула на него, он поднял брови и наморщил лоб с вопросительной миной на лице, мол, давай, рассказывай. Девушка вздохнула и заговорила.

– Мамуль, когда ты уехала, всё было нормально, но… Но в субботу я пошла с ними гулять…

– С кем? С кем?

– Да с нашей молодежью. Я не знаю, не могу объяснить, зачем я это сделала… И мы пошли в этот сарай…

Вид у Милы был как у нашкодившего щенка. Глаза блуждали, но возвращались к лицу матери.

– Какой сарай, милая?

– К Глуховым во двор.

– Батюшки! Зачем?

– Ну… Они хотели выпить самогону.

– Господи, Мила, ведь вся деревня знает, чем они занимаются на этих своих вечёрках! Зачем тебя понесло?

– Мамочка, я же уже сказала, что не знаю…

Мила взглянула на следователя. Он только возвёл глаза к потолку, а потом участливо покачал головой, но не разъединил плотно сомкнутых губ. Мила прикусила губу, набравшись в этом жесте храбрости, и продолжила:

– Мамуль, ужасно не хочется тебя огорчать… Но я наделала кучу глупостей. – Мила заговорила очень быстро. – Я пошла с ними, пошла в этот сарай. Там оказался Ваня. Он пытался зарезать корову. Они били его. Глухов связал его и допытывался, зачем Ваньке далась эта корова, но тот молчал. Потом они все выпили, и он предложил кому-нибудь… поразвлечься с Ванькой. А я выскочила вперёд и сказала, что он мой.

Галина Ивановна растерянно и удивлённо смотрела на дочь, руки её безвольно лежали на коленях. Она оглянулась на Евгения Фёдоровича, словно ища хоть какой-нибудь поддержки. Он ничем не мог смягчить этого удара по материнскому сердцу, разве что сказать, как он относится к её дочери, несмотря на всё это.

– Это чистая правда, но это только начало, – сказал он спокойно и грустно.

Мать вернула взгляд на подавленную, но решившуюся дочь.

– А потом Ваня рассказал мне шёпотом, почему хотел зарезать корову. Это, оказывается, из-за Олеси. Глухов, оказывается, совратил Олесю. А Ваня всё это знал. И он был влюблён в Олесю. А потом я развязывала его, и мы ударились лбами, и вдруг поцеловались, и набросились друг на друга…

Мила крепко зажмурила глаза и сделала над собой усилие.

– Все эти ахи-охи вокруг… Мне было больно. Я, кажется, крикнула. Мы не предохранялись, мам. И у Вани это тоже было первый раз…

Галина Ивановна снова посмотрела на нахмурившегося следователя, спрашивая глазами, при чём здесь он?

– Потом мы целовались до утра. И я придумала ещё одну глупость. Я решила, что Ваня сможет незаметно уйти. Но Рысев заметил, и зачем-то схватил нож, а Певунов Ваню толкнул прямо на этот нож и – представляешь? – убил.

– А! – Галина Ивановна судорожно вдохнула воздух.

– И я была в таком ужасе, мамочка. Я провалялась в постели до обеда. И к вечеру я смогла встать, пошла выносить ведро. И тогда я увидела Евгения Фёдоровича в машине. Я схватилась за него, как за спасительную соломинку. А он оказался спасательным кругом… И я ему всё подробно рассказала, как это произошло.

– Глухов арестован. Я веду расследование, – заговорил Палашов рабочим тоном. – Тело Вани Себрова – в венёвской больнице. У меня есть предположение, что Мила беременна.

В конец растерявшаяся мать только спросила:

– А как же корова?

– А что корова? С ней всё в порядке. Жуёт траву. Может, вам всё-таки выпить? Ну, хоть валерьяночки?

– Да, да… – поднялась Галина Ивановна. – Пойду, накапаю.

Мила тоже вышла, только на балкон. Она открыла фрамугу, но воздух врывался душный и вонючий. Палашов поднялся и вышел за девушкой. Он встал сначала сбоку, но, понаблюдав за невидящим Милиным взглядом, протиснулся между нею и открытым окном. Она тупо посмотрела на него. Он постарался ей улыбнуться.

– Ну, что, Мила Кирюшина? Ты молодец!

– Да. Молодец. Сделала ещё одного человека несчастным.

– Зато одержала маленькую победу.

– Как я устала от этих сражений, – безразлично сказала девушка. – Как я устала от вас!

Это было сказано уже зло. Она в сердцах толкнула его в грудь.

– Разумеется. Третий день вместе… Я бы тоже отдохнул. Потерпи, чуть-чуть осталось. А теперь хватит истерить, и пойдём выводить из нокаута твою маму.

Он небрежно схватил её за руку и повёл вон с балкона.

Когда они вошли на кухню, Галина Ивановна сидела за столом, шевелюра её уже не была в прежнем порядке, на столе стояла бутылка водки, а рядом пустая стопка.

– Беда не является одна, да? – спросила она у входящей молодёжи, а потом, глядя на бутылку: – У меня дома валерьянки нету. Не держим. Да.

Палашов отпустил Милу и оглядел свежевыкрашенный потолок и поклеенные обои. Вот где залило!

– На Милкины художества уходит столько денег! – пожаловалась она бутылке и потянулась, было, за добавкой, но следователь успел выдернуть её прямо из-под руки. – Коту под хвост всё, да?

– Думаю, нет, – ответил мужчина, – но многое зависит от вас.

Он поставил бутылку на подоконник. В это время девушка подошла к матери и бросилась перед ней на колени.

– Мамочка! – Мила обняла мать за талию. – Прости меня!

Она плакала. Галина Ивановна тоже обняла дочь, вздохнула и ласково произнесла:

– Дорогая моя, любимая, да куда я денусь?

Мужчина оставил женщин наедине, усевшись в коридоре на край пуфика, на котором лежала брошенная и забытая Милина сумка. Пусть девочки поплачут и успокоятся. Он поглядел на часы. Без пяти минут три. Надо бы Лашину позвонить. Он выждал минут пять и ступил на порог кухни. Мать с дочкой обнимались стоя. Милиного лица он не увидел, а Галина Ивановна пустила слезу и порозовела.

– Простите, я позвоню с вашего телефона по междугородке? Я денег положу рядом с телефоном.

Галина Ивановна кивнула. И вдруг спросила дочь:

– Как же всё так случилось?

– Галина Ивановна, не заставляйте Милу ещё раз переживать весь этот ад. Вы ещё не единожды услышите эту историю. Сейчас вернусь и поговорим.

Он нашёл телефон в Милиной комнате. Тот стоял на столе среди красок. Следователь припомнил код города и наиграл на кнопочках мелодию телефона следственного отдела. Гудок.

– Да!

– Леонид Аркадьевич, Палашов.

– А, здорóво, Евгений Фёдорыч! Ты где пропал? Хотел уже с собаками искать.

– Я сейчас в Москве.

– Эко тебя занесло! Чего ты там делаешь?

– Завтра утром я как штык на месте. Там и отчитаюсь.

– Пацана твоего уже вскрыли. Нож прошёл насквозь левый желудочек. Двусторонний разрез. Рана, несовместимая с жизнью. Только вот угол раны странный какой-то.

– Разумеется. – А про себя подумал: «Моего! Да уж!» – Это не Глухов его ударил.

– Ага. То-то я говорил, что-то здесь не так.

– Да. Вы правы.

– Ну, давай, резвее возвращайся. А то дел невпроворот. Утром жду у себя. До завтра!

– До встречи!

Евгений Фёдорович вытащил из заднего кармана кошелёк и бросил сторублёвую бумажку на стол рядом с телефоном. Потом он быстро прошёл на кухню и услышал:

– Маше мы обязательно поможем. Я сегодня позвоню папе…

Женщины сидели за обеденным столом. На рабочем столе закипал белый электрический чайник. Перед ними стояли три разноцветных чашки в мелкий белый горошек.

– Спасибо, я позвонил, – перебил мужчина.

– У меня супа нет. Я же не знала, что вы приедете. Так что – чай и бутерброды.

– Буду признателен, – ответил Палашов. – Галина Ивановна, с Милой мы уже об этом говорили, вы должны немедленно записать её к гинекологу. Вам нужна справка для суда. Пусть её посмотрят парочка врачей и дадут заключение. Ну, там, о разрыве девственной плевы и так далее. Они разберутся. Главное, что Себров не подвергался никакому насилию со стороны Милы. И обязательно предупредите их, что вероятна беременность. Они должны быть осторожны. Вы хотите сохранить ребёнка. Ясно?

– Кто это решил? – удивилась Галина Ивановна.

Палашов многозначительно посмотрел на Милу, и она ответила:

– Я, мама, я. Я хочу этого ребёнка.

– Доча-доча… – вздохнула мать.

– Идите! Звоните! А мы с Милой пока бутербродов нарежем. Да, Мил?

Мила вымучила улыбку на распухшем от слёз лице. Галина Ивановна посмотрела то на одного, то на другого, и вышла с кухни. Палашов налил в чашки кипятка. Мила вытащила из навесной полки с деревянной дверкой коробочку с чайными пакетиками и закинула три в чашки.

– Сахар? – спросила она.

– Одну ложку, – ответил он, доставая из хлебницы белый хлеб.

Он присел на табурет, наблюдая за её движениями, пока она ставила сахарницу обратно в полку. Даже её свободная одежда не могла утаить природной грации. Ему захотелось вдохнуть воздух возле её макушки, почувствовать её близость.

– Дай нож, я хлеб порежу!

Она достала из ящика нож и положила перед ним. Сама отправилась к холодильнику и вынула оттуда варёную колбасу и сыр. Он встал и начал резать хлеб.

– Ты что, просила маму пожарить грибы?

– Да. – Она пахнула на него ароматом, кладя на стол съестные находки.

– Как себя чувствуешь?

– Пока жива.

– Это очевидно. Есть хочешь?

– Немного.

Евгений Фёдорович выкладывал колбасу на хлеб.

– Ловко у вас получается по хозяйству.

– Многолетняя тренировка.

Зашла Галина Ивановна.

– Всё, записала на завтра, на утро.

– Отлично, – прокомментировал мужчина, устилая сыром последний свободный на большой тарелке кусок хлеба.

– Да вы уже всё приготовили?

– Да. Садитесь. Пьём чай и разбегаемся. Мне надо ехать. Полно дел.

Галина Ивановна села спиной к окну, обрамлённому в полупрозрачные дымчатые шторы с крупными розовыми цветами.

– Спасибо, что привезли Милу.

– Мне было это приятно, хотя и нелегко.

– Конечно. У вас полно дел.

– Нет. У нас с ней полно тараканов.

Галина Ивановна сделала вид, что поняла, о чём идёт речь. Все замолчали. Сосредоточенно жевали бутерброды. Палашов закончил первым и, наблюдая, ждал, когда управятся женщины. Даже поедание бутербродов выходило у них весьма изысканно и неторопливо. Когда Мила наконец-то домучила бутерброд, следователь сказал:

– Большое спасибо за перекус. Галина Ивановна, мне нужно поговорить с вами наедине. Мил, выйди, пожалуйста.

Девушка ожгла его недовольным взглядом и вышла. Палашов внимательно посмотрел в глаза женщины и взволновано заговорил:

– Галина Ивановна, я надеюсь на вашу помощь. Скажу вам прямо и коротко, как человек занятой. Мила небезразлична мне. Тяжело уходить из вашего дома. Глупо просить об этом, но я всё же прошу: позаботьтесь о девочке. Лучше вас никто этого не сделает.

Галина Ивановна тоже волновалась. В её жизни такой разговор о дочери совершался впервые. Она смотрела на этого высокого статного мужчину с пронизывающими серыми глазами, с поднятыми вверх крупными кольцами волосами (а один завиток непослушно упал на лоб) и не могла поверить глазам и ушам. Где тот расхлябанный мальчишка, бестолково хлопающий глазами, ветреный и невинный, которого она ожидала увидеть однажды рядом с дочерью? Вместо него на неё смотрел сейчас серьёзный, вполне зрелый мужчина. И ведь это – не знакомство матери с женихом дочери. Это взрослый дядька-следователь передаёт ей её юную дочь на поруки, мимоходом прося о некоем одолжении, она ещё не знает, каком. Есть чему удивиться, от чего взволноваться.

Они услышали, как захлопнулась входная дверь.

– Это Мила?

– Похоже. Я посмотрю.

Галина Ивановна поднялась и услышала вдогонку, выходя с кухни:

– Куда это она?

Через полминуты встревоженная женщина вернулась на кухню и увидела не менее обеспокоенного гостя возле окна. Он внимательно смотрел за стекло. Продолжил:

– После трёх дней и двух ночей, проведённых, по сути, вместе… Не подумайте ничего плохого. …Мне придётся выпасть из её жизни на очень долгий срок. Я должен дело Себрова довести до конца. Никаких личных отношений. Иначе мне придётся передать другому… Я обещал Миле помочь вырастить ребёнка…

Палашов походил на бредящего человека, разговаривающего со стеклом. Озабоченное лицо его, которое Галина Ивановна видела только в профиль, вдруг озарилось вспышкой сознания, и он перевёл взгляд на неё.

– Она пошла в ту сторону, – махнул он на дом-близнец. – Что там, метро и магазины?

– Да.

– Хоть бы слово сказала, куда и зачем идёт. Дурёха.

«Привыкай, – надсмехался он над собой. – Она не будет отчитываться перед тобой». Он развернулся спиной к окну и облокотился о подоконник. Женщина стояла между обеденным столом и рядом рабочих столов-тумбочек.

– А если всё же нет никакого ребёнка?

– Уверен, что есть. Но, если я ошибаюсь, мы можем его сделать. Попозже, когда Милка подрастёт.

Он улыбнулся во все тридцать два зуба.

– Вы серьёзно намерены сделать меня бабкой?

Галине Ивановне было как-то чудно слышать всё это, хотя она понимала, что он шутит.

– Вы же понимаете, в каждой шутке – только доля шутки. Так что сделаю я вас бабкой или нет – это как получится. Но я прошу вас послушать меня внимательно. Когда дело Вани перейдёт в суд, мне понадобиться ещё много времени, чтобы уладить остальные дела. И… сейчас вы услышите нечто совершенно странное… мне бы не хотелось… видеть Милу всё это время. Иначе я не смогу оградить её от себя, как я ей обещал, о чём она сама меня попросила. – Палашов был предельно серьёзен. – Понятия не имею, что она обо мне думает и как на самом деле относится. Боюсь, она сама сейчас в этом не вольна разобраться. Но все слова и поступки из тех, что я вижу, наталкивают меня на мысль об уместности моей шутки. В общем, должно пройти время. Но мне позарез нужно знать обо всём, что будет с ней происходить во время нашей разлуки. Станьте, пожалуйста, моим доверенным лицом. Можно я буду звонить вам хотя бы раз в неделю?

Галина Ивановна открыла было рот для ответа, но Палашов тут же пресёк его:

– Подождите! Не отвечайте сразу. Для меня ваш ответ слишком много значит. Я собираюсь избегать её до тех пор, пока мы оба не будем готовы к встрече, кроме, конечно, неизбежных случаев. Например, похороны и суд. Но я постараюсь держаться отстранённо. Я хочу привести её однажды в свой дом и сказать: «Это твой дом». Дом, где ей действительно будет хорошо, и она не пожалеет, что покинула вас ради меня. К тому времени она разберётся в себе, забудет Себрова, родит ребёнка и поймёт, нуждается ли она во мне. Нет, «забыть Себрова» – это громко звучит. Не забыть его, конечно, а открыться для новых отношений.

– А вы не боитесь, что, не видя вас всё это время, она забудет вас и откроется для отношений с кем-нибудь ещё?

– Нет. Я этого не боюсь. Я стреляный воробей. Это тоже хорошо. Я боюсь наломать дров, если сейчас, так не вовремя, затею с Милой какие-то отношения, кроме служебных. Отказываться от неё – стоит мне неимоверных усилий. Меня ещё никогда так не скручивало. Рядом с ней я дурею, глупею и могу что-нибудь начудесить. Вы меня понимаете? Сейчас ничего нельзя, но для меня слово «нельзя», когда касается вашей дочери, – пустой звук. Рядом с нею я за себя не ручаюсь. Поэтому я и хочу отстраниться на время. Чтобы защитить её. Теперь в вашей власти уничтожить меня отказом. Но ведь несколько слов о том, что с вашей дочерью всё в порядке, не составят для вас труда. А для меня это спасительные глотки воздуха, потому что без них я задохнусь.

От таких смелых признаний и откровений Галина Ивановна раскраснелась.

– Ничего себе разговорчики! Меня даже в жар бросило. Я поняла, вы хотите знать, что с Милой всё хорошо.

– Я хочу знать, что она и ребёнок в безопасности. Ещё я хотел бы первым, разумеется, после вас, узнать о рождении.

– А если так случится, что в её жизни всё же появится другой мужчина? Мало ли что.

– Скажите мне об этом без промедлений. Я, вероятно, буду беситься от такой новости, но это уже мои проблемы, которые никак не отразятся на Миле, обещаю. Вы не должны меня щадить и жалеть. А! Вы наверняка хотите больше знать обо мне?

– Разумеется. После таких признаний… Как у вас с личной жизнью? Вы не женаты случайно, нет?

– Нет. Но я жил два месяца с замечательной женщиной, довольно неплохо. Ещё в субботу мы были близки, но теперь я – отрезанный ломоть. Сегодня же вечером, когда вернусь домой, расстанусь с ней. Честно. Не сомневайтесь!

– А если я настрою дочь против вас?

– Ну, что же, если у вас это получится, значит, вы – крутая мать. Мила, конечно, и так вам всё расскажет… Но как мужчина, я хочу быть первым.

– Давайте. У вас откровенно получается.

– Что ж, мои чувства к вашей дочери – это запрещённый удар ниже пояса. Со мной никогда такого не случалось, хотя… чего только со мной не случалось! Я въехал в деревню на машине. Собака выскочила на дорогу. Пришлось остановиться. Непонятное существо с пустым ведром в руках вынырнуло из-за сарая – это Мила, она так странно выглядела… Я спросил, не знает ли она, где можно остановиться на ночлег? Она ответила: у нас, мы вдвоём с мамой. Я и воспользовался случаем, а потом, разобравшись, что к чему, ушёл спать в машину. Она меня оттуда вытащила вся заплаканная и зазвала обратно в дом. Мы с ней легли на одну кровать, где я должен был спать, в одежде на покрывало. Утром я проснулся, её голова у меня – на плече, рука – на груди. Я её тоже обнимал одной рукой. Не знаю, как так получилось, должно быть, во сне. Не говорите ей, пожалуйста, ничего, если она об этом не знает. Она спала, когда я проснулся. Кстати, она уснула, едва мы легли. На другой день я не сдержался и поцеловал её в посадке. Грибы. Помните? Знаете, что она сделала при этом? Грохнулась в обморок. Потом я дал ей слово не прикасаться к ней, пока она сама не разрешит. Но после рассказа об убийстве Вани она плакала у меня на груди. Просто я не мог не обнять её в такую минуту. На следующую ночь она пришла ко мне в комнату, думая, что я сплю. Села на стул и уснула. Так вымоталась, бедняжка. Я боялся, что она упадёт, уложил её на кровать и закутал, как мумию. И мы ехали сюда около четырёх часов и разговаривали обо всём на свете. Дорогой я хотел её безбожно. По-моему, влечение это взаимно. Вот и всё.

– И с чего же вы решили, что всё так серьёзно? Должно быть, это просто слабость со стороны обоих.

– Поверьте мне, всё серьёзнее, чем когда-либо в моей жизни. Давайте расстанемся полюбовно, а?

– По чести, Евгений Фёдорович, скажите мне, зачем она вам?

– Правомерный вопрос. Отвечу так: а зачем вам воздух или вода? Зачем солнце? Зачем английский? Зачем бывший муж?

– Стоп-стоп-стоп!

– Наверное, ваша дочь нужна мне, чтобы не сдохнуть в сточной канаве, как последняя собака. Я без неё задохнусь. Доходчиво объяснил?

У Галины Ивановны было удручённое, отягощённое пониманием выражение лица. Тем не менее, следователь добавил:

– Она мне позарез нужна.

В это время во входной двери заскрежетал ключ. «Слава Богу!», – воскликнул про себя мужчина. Галина Ивановна в полголоса поспешно сказала:

– Ну, хорошо, человек-чудак! Я буду отвечать на ваши звонки, а там поглядим.

– Спасибо!

– Вот мой рабочий телефон, – вместо ответа заговорщицки тихо проговорила женщина и нацарапала карандашом на салфетке.

– А вот моя визитка! – вынул он из нагрудного кармана. – Если случится что-то важное, звоните в любое время.

Он тем же карандашом написал с обратной стороны домашний телефон.

– Если возможно, пусть она ничего не знает о нашем договоре, – он тоже перешёл на шёпот.

– Я постараюсь.

Зашла Мила, держа в руке запакованную голубую рубашку, похожую на рубашку Палашова.

– Вы всё секретничаете? – улыбнулась она жутко тоскливой улыбкой.

– Только что закончили, – за двоих ответил Евгений Фёдорович.

– Я тут подумала, не плохо бы вам сменить рубашку.

– Ты за этим выходила?

Мила кивнула.

– Хоть бы предупредила, а то рубашечка дорого обошлась.

– Вы что, волновались за меня? – Получив в ответ два кивка, она воскликнула: – Ну и ну! Я и не подумала…

– Сколько я должен за рубашку? – Палашов забрал упаковку из рук девушки и бессмысленно посмотрел на вещь.

– Нисколько. Идите, переоденьтесь.

Мужчина взглянул на девушку и ушёл в комнату, распечатывая на ходу рубашку. Через две минуты он вернулся переодетым, с перекинутой через раненное предплечье рубашкой, упаковкой в той же руке и деньгами в другой.

– Спасибо! Ты знала размер?

– Подсмотрела между делом.

Он протянул ей деньги, и она взяла, открыл дверку под раковиной, бросил пустую упаковку в помойное ведро, взялся за рубашку и хотел тоже затолкать туда, но Мила окликнула его:

– Женя!.. Погодите…

Он выпрямился и удивлённо обернулся. Она шагнула к нему и аккуратно опустила купюру ему в нагрудный карман.

– Я у вас в неоплатном долгу. Обмен.

Мила выхватила у него из рук его старую рубашку с драным кровавым рукавом.

– Оставьте мне. На память. К тому же, это вещественное доказательство против тех мерзавцев, а вы его так…

Следователь не успел ничего ответить, она уже умчалась с кухни, унося с собой добычу. Он был изумлён таким неожиданным поступком, но не догонять и не отнимать же, в самом деле? Причуды! У него свои, у неё свои. «Надо уходить. Убегать. Сбегать. А то, чего доброго, сцапает и меня и запрячет куда-нибудь. Чего бы мне взять на память?.. Я и не подумал. Запрятать бы всю тебя в карман вместо этих жалких бумажек! Ни ты, ни эти три дня ни за что не уместитесь в этом кармане!»

– Спасибо вам большое.

Он благодарно посмотрел Галине Ивановне в глаза и отправился в коридор обуваться. Её сумочка на пуфике! «Что бы дюзнуть? Ужас! Мысли мелкого воришки!» Он огляделся по сторонам – никого. Открыл сумочку. Косметичка, ключи от квартиры и дома, носовой платок, расчёска, довольно большой блокнот, неброский такой, с бежевой обложкой. Блокнот! «Весь мне не спрятать!» Он приоткрыл блокнот. «Так и думал – зарисовки». Выбирать было некогда, он тихонечко вырвал первый попавшийся лист, не глядя, что в нём, свернул вчетверо и сунул в задний карман к салфетке с номером телефона, поспешно застегнув на молнию сумочку. Как раз вошла Мила, едва он закончил противозаконное действие. «Мог бы ведь попросить по-человечески! – думал он, поспешно вставляя ногу в туфлю. – Как мальчишка, ей-богу!»

Мила стояла какая-то потерянная, сама не своя. Она не смотрела на него нарочно. Обувшись, он подошёл к ней и тронул за руку:

– Всё будет хорошо.

Он сказал это тихо, почти шёпотом.

– Не надо, – ответила она, отнимая руку. – Уходи… те скорее.

– Да, ты права. Закрой за мной дверь, я ухожу.

Он открыл замок, легко, как будто много раз уже делал это.

– До свидания, Галина Ивановна!

Покричал и, дождавшись ответа, перешагнул порог. Потом обернулся и посмотрел Миле в лицо. Она по-прежнему прятала глаза, но приоткрыла рот, словно хочет что-то сказать. Хочет, но не может.

«Господи, какая же ты сладкая, графинечка!» – подумал он про себя, а вслух сказал:

– Я спущусь по лестнице. – За бравадой он пытался скрыть расползающуюся в груди тоску.

– Я провожу…

Опять не глядит на него. Она посмотрит, только если он скажет что-нибудь шокирующее или крайне возмутительное. Не трудно подобрать в голове какую-нибудь гадость, но… нет, не хочется.

Они пошли по коридору медленно, тесно, но не касаясь друг друга, молча – слова словно ускользали от них, оставляя одни немые беспомощные чувства, щемящие чувства, словно от души отрывают добрый кусок. Они подошли к лестнице. Палашов с надеждой вскинул на неё взгляд, но она не ответила на него, пряча глаза. Он вымучил:

– Пока, графинечка… Мила…

Развернулся и начал неохотно спускаться по лестнице, как будто его ведут на эшафот, а он не успел сделать столько важного. Распоротая рука почему-то заныла, точнее почему-то он вдруг почувствовал, что она ноет. Мила смотрит ему в спину, он точно знал это. Она, наконец-то, смотрит на него. Решилась! Думает, он не видит, значит, не чувствует, не знает. Но у него спина горит от этого взгляда, и горло сжимается. Пройдя пять ступенек, он всё ещё чувствовал спиной её обжигающий взгляд. Он резко остановился, развернулся и, пролетев эти пять разделяющих их ступенек, сгрёб девушку в объятия и поцеловал в губы. Поцеловал порывисто, жестоко, испепеляюще, исступлённо. Потом он резко оторвался от неё, поддерживая за локти.

– Умоляю тебя, иди! – сказал он хриплым не своим голосом. – Невыносимо хочу тебя! С ума свела!

Но она не тронулась с места, не могла идти. Тогда он развернул её к себе спиной и, крепко держа за талию, повёл обратно к квартире. Перед дверью он прижался к ней на секунду всем телом, вдыхая с наслаждением её запах, а потом осторожно подтолкнул в квартиру. Она вошла как пьяная. Он захлопнул за ней дверь и потихоньку побрел прочь, чувствуя себя избитым волком, которому чуть не оторвали башку. В голове набатом отдавался каждый шаг. Через пару пролётов лестницы он остановился, провёл руками по лицу, по кудрям, прижался лбом к прохладной стене и на минуту замер. Постояв так, ему удалось немного прийти в себя и оставшиеся пять этажей он смог пробежать. Можно убежать от девушки, но нельзя убежать от самого себя. И это он скоро узнал.

Машина безропотно поджидала его метрах в десяти от подъезда. Преодолевая их, он не стремился больше поймать взгляд девушки из окна дома, но он ощущал его на себе почти плотски – она провожает его глазами. Палашов открыл автомобиль и сел. Поглядел на соседнее сиденье, где четыре часа кряду сидела она, та, от которой сейчас болело всё, сглотнул. «Совсем от рук отбился. Несчастная девчонка взяла и просто голову оторвала. Хотя, чего греха таить, она не виновата. Вот, и, поди, разберись в любви-то в восемнадцать лет, если тут в двадцать восемь голову теряешь и становишься дурачком. Повезло, так повезло. Что теперь делать с Любушкой-голубушкой? После такого взрыва все наши отношения снесло и разнесло. Оставаться с ней – немыслимое свинство. А ведь она дорога мне!»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Осенний холод

Ну а если спросят вдруг:

Где любимая и друг? –

Промолчи в ответ с улыбкой,

Чтоб никто не видел сердце,

Поседевшим от разлук.

Из стихотворения «Дорога без конца» Татьяны Калининой.

Июль 2015 года.

– Только не в этот раз, – умоляет она. – Только не в этот раз.

Тайком целует исколотую руку, оставляя мокрые следы. Вспоминает, как они редко виделись последнее время в промежутках между их серьёзными работами. Её допустили к росписи нового храма, она пишет светлые полупрозрачные фрески на евангельские мотивы; он опять защищает кого-то очень важного, расследует сам дело, ищет хоть какие-то зацепки, пропадает целыми днями. Сын растёт, как полынь. Но они очень любят его и надеются, что эта самозабвенная любовь убережёт его от опасных соблазнов и жестокости. Дочь целыми днями – в детском саду. Они по очереди, мать, отец или бабушка, несутся за ребёнком после работы. Мама ещё молодая и не собирается бросать работу даже ради любимых внуков. Воспитатели криво смотрят на их вечно опаздывающую, вечно несущуюся семейку. Хотя на него-то они, наверное, смотрят с почтением, даже с благоговейным трепетом (они же тоже женщины, в конце концов), а вот на неё криво. Это просто они не видели их вместе, не видели его глаза, когда они обращены на неё…

…Она поглощена работой, стоит на лесах метра два высотой. Рубашка вся в краске, на голове самая примитивная косынка. Кажется, она вся чумазая. И тут она слышит, как окликает родной голос. Мгновенно её пронзает волнение. Она резко разворачивается, ловит его взглядом и чувствует, что летит на него вместе с лесами. Она ощущает, как леса ушли из-под ног. И тут она падает в его сильные руки, и он крепко прижимает её к себе. А вокруг взрываются брызгами банки с краской, сыплются валики и кисти, и мастерки.

– Господи, как ты меня напугала! – восклицает он и жмётся щекой к её макушке, и тут же начинает одаривать беспорядочными нежными поцелуями в лицо.

По жилам разливается блаженная истома отпустившего внезапно испуга. Как же хорошо! Она ещё толком и не поняла, что произошло. Ничего не ведает о том, как он изловчился и оттолкнул ногой леса обратно.

Вокруг сбегаются перепуганные художники и рабочие, привлечённые шумом.

– Я тебя больше не отпущу на эту опасную работу!

Он ещё не осознал, что сам повинен в её падении. Ему вот так вздумалось навестить жену без предупреждения посреди рабочего дня. Она нежно отстраняется от него из приличия и видит безнадёжно испятнанный лучший его костюм (охра, слоновая кость, голубизна и зелень), местами запачканное лицо, любимые серые глаза, смотрящие на неё как на бесценного глупого ребёнка, чудом уцелевшего. Она оборачивается на людей.

– Кажется, я спасена. – Переводит взгляд на него. – В отличие от твоего костюма и банок с краской. – Снова к людям: – Это мой муж Евгений.

Люди улыбаются. Им непривычно видеть в строительной обстановке человека в ничем не прикрытом, деловом костюме. К тому же он стал необычного окраса, будто побывал в руках абстракциониста.

Она приближает губы к его уху и шепчет:

– Опять спасена.

Дома на ночь глядя, вместо того чтобы укладывать малышку, они бодаются по поводу опасности её работы.

Наутро как ни в чём не бывало они спешно завтракают (у него отменный аппетит) и разбегаются по своим работам. Хнычущую дочку в садик завозит он…

…

– Женька, спой что-нибудь.

У них выкроилось время побыть вдвоём. Он достаёт из шкафа гитару, вынимает из чехла, настраивает, пробует аккорды.

Они сидят на диване. Ей не терпится услышать его глуховатый со стальной ноткой голос. Нехватка голосовых данных обычно с лихвой восполняется в его репертуаре душевностью. Наконец, он начинает:

Не для меня придёт весна.

Не для меня Дон разольётся…

И дальше – про сердце девичье в восторге чувств, цветущие сады, деву с чёрными бровями, Пасху, увядшую розу. И потом – последний куплет:

А для меня кусок свинца,

Он в тело белое вопьётся,

И слёзы горькие прольются.

Такая жизнь, брат, ждёт меня. ²⁶

Её смешанные чувства не передать словами. Она забирает у него инструмент, кладёт на диван. Затем опускается на колени между его ног и приникает к его груди. Она буквально видит этот сценарий воплощённым, он вполне применим к его жизни. Она плачет, хочет укрыть собой как можно больше его тела, не дать необратимому случиться. Он обхватывает её всю и получается, что опять он укрывает её, а не она его. Но это уже другая песня:

Поплачь о нём, пока он живой.

Люби его таким, какой он есть… ²⁷

…Варенька, их маленькая дочка, хнычет последние три дня и часто спрашивает, где папа. Она одна с детьми. Дочь только пошла в детский сад, и о выходе на работу матери думать ещё рано. Пишет урывками, но две картины взяли на коллективную выставку. Он вот-вот вернётся из командировки. Она сама готова уже захныкать, ведь она без того видит его очень мало: он вечно пропадает в адвокатской конторе или рыщет по городу, или выступает на судебных заседаниях.

Наконец замок заскрежетал, и Варенька, безмятежно игравшая в кубики, пока она проверяла уроки у Ванечки, оживилась. Первой вскочила и рванула из-под стола, чуть не сбив Ваньку с ног, их напоминающая спаниеля дворняжка Канис²⁸, за ней взмыла и полетела отнюдь не безмятежная теперь Варенька, следом за сестрой кинулся Ванюшка, а завершала вереницу встречающих она с замирающим от восторга сердцем.

– Папка-а-а! – блажила дочь, тогда как собака радостно повизгивала. Конечно, собака изловчилась сигануть на главу семейства первой, но тут же была оттеснена большеглазой Варькой, едва успев получить от хозяина лёгкий потрёп за ухо. Девочка запрыгнула на отца, легко подхваченная его сильными руками. Ванька влип ему в бок. Канис носилась по всем трём комнатам квартиры, как ошпаренная, каждый раз рискуя сбить с ног хозяйку.

Лицо мужа расплылось широченной улыбкой. Он кое-как поставил чемоданчик и с наслаждением прижимал к себе детей обеими руками. И их с Варькой сходство особенно бросалось сейчас в глаза: худое лицо, серые глазища, заострённые уголки верхней губы, кудрявая головушка, правда, пока у дочери светлее, чем у отца. Малышка тесно прижималась к нему, и у матери защемило в груди, даже слёзы проступили на глазах.

– Здравствуйте, мои дорогие! – Он ласково посмотрел на жену и тут же воскликнул: – Ну а ты что стоишь там? А ну немедленно иди к нам!

И она, забыв обо всём на свете, подошла к ним и радостно прижалась к его плечу, тоже обхватив детей…

Острое чувство стыда пронзает её существо. Нельзя вот так взять и покинуть столь любимых им детей, любимых ими детей. Нельзя забрать с собой ещё одну невинную жизнь. Да и он не покинет их. Вон как старательно работает его сердце! Она запрещает ему останавливаться!

I

Август 2001 года.

Вырвавшись из железобетонных московских дебрей и стиснув рычаг коробки передач, Палашов вдавил в пол педаль газа, выжимая из автомобиля весь скоростной запас. Будняя дорога из города была свободна, и «девятка» неслась по ней на грани возможностей. «Не думать… не думать… сделать полный отвал башки!» – занимался водитель самогипнозом, машинально уходя от столкновений. Но от бокового зрения не могли укрыться жёлто-зелёные холмы, желтеющие перелески, а ещё подальше от столицы пшеничные, ржаные, ячменные и овсяные поля. И хотел он того или нет, эта зелень отравляла его, напоминая глаза, перелески пятнистой жёлто-красной смесью обжигали, навязывая вкус губ, а спелый хлеб на полях в сознании переплетался в волосы, хотелось остановиться, выйти и погладить по макушкам тугие усатые колосья. Эта русская земля, эта мягкая полуосенняя природа, словно девушка, как его милая нежная долгожданная возлюбленная. Она повсюду! Даже в этом невыносимом яблочном аромате, вырывающемся из багажника и растекающемся по салону. Мила… милая…

Чем дальше отъезжал Палашов, тем ближе становилась ему девушка, о которой неизбежно напоминала природа вокруг. Теперь он мог, не стесняясь, плакать от злости, скулить и рычать, бить себя в грудь и по-прежнему желать её. В мыслях он мог позволить себе всё, что угодно. Он разрешал себе делать ей больно, разрешал обнимать, раздевать, дотрагиваться до любого места на её теле, разговаривать с ней обо всём на свете, беспрепятственно любить её. Больше не надо было сдерживаться. Но это всё было не то! Не та близость. Это заигрывание с самим собой, возможность потешиться воображением не имеют ничего общего с реальной девушкой, с другим человеком, полностью заполнившим твоё существо. Пальцы ныли и ласкали баранку руля – так хотелось прикоснуться к ней, живой, непредсказуемой, отталкивающей и отдающейся одновременно. Он был противен сам себе в этой слабости. Он подпал под чары, о существовании которых девчонка и понятия не имеет.

Но он в долгу у неё, он обещал позаботиться о той новой жизни, которую она, похоже, вынашивает. И когда он осознал в полной мере всю ответственность, его нога сама отпустила педаль газа. Раз дал такое обещание, расшвыриваться столь драгоценным даром больше нельзя. Жизнь его принадлежит теперь этой новой, более чистой и светлой жизни. Она у ног, она на службе.

Палашов чуть было не проскочил вытянутый жезл автоинспектора. Тормоза возмущённо взвизгнули, и машина резко остановилась. Пакет с яблоками в багажнике упал, и он услышал, как яблоки раскатились по резиновому коврику. Водитель опустил стекло. Через полминуты представитель власти вальяжно подошёл к нему.

– Инспектор Ковалёв Вадим Михайлович. Ваши документы.

В окно автомобиля было видно поясную часть грузной фигуры инспектора и холёное полное лицо из-под фуражки. Ему можно было дать около сорока. Палашов выковырял из заднего кармана удостоверение и протянул мужчине.

– Куда летим, Евгений Фёдорович? – ухмыляясь, спросил тот.

– Домой. Я как раз осознал свою неправоту и сбросил скорость.

– Это хорошо. Но всё равно превышал.

– Да? Тороплюсь просто очень.

– Торопись – не торопись, а дорога есть дорога. Разобьёшься в мясо. Мне лично неохота ехать и километров через десять тебя с сиденья соскребать. Благо хоть пристёгнут. О себе не думаешь, подумай о других, кого на тот свет можешь отправить. Тоже мне – следователь.

– Да, конечно. Виноват. Исправлюсь.

– Всё, катись отсюда! И чтобы потихоньку! А то летит, птичка божья! Торопится он, понимаешь!

– Ладно, ладно, – пробурчал Евгений Фёдорович, раздражаясь, что его отчитывают, как мальчишку. – Спокойного вам дежурства!

– И тебе счастливого пути!

– Спасибо!

Инспектор отошёл в сторону, и следователь продолжил путь, но уже на разумной скорости.

Добравшись почти до Каширы, он остановился возле леса и вышел покурить. Отдышавшись, отплевавшись и решив прямо сейчас заглянуть к Лёхе Рысеву, он обошёл машину, открыл багажник, усыпанный яблоками, и в нём чемоданчик, сверил адрес в протоколе Васи Леонова и в записях из сельсовета. Следователь знал это место. Оно находилось неподалёку от той части города, где он вырос. Ехать нужно было в микрорайон Кашира-2. Он запомнил адресок и взял папку с чистыми листами бумаги в салон. Папку он бросил на соседнее сиденье, где совсем ещё недавно так соблазнительно обнажалось Милино бедро. Эх! Как соблазнительно! Обойдя машину и открыв водительскую дверь, он заметил на сиденье свёрнутый лист бумаги. Видимо, он выпал из кармана, когда Евгений Фёдорович вынимал удостоверение. В памяти всплыло то волнительное ощущение, когда он воровато рванул из альбома именно этот листок. Что же на нём нарисовано?

Взволнованными пальцами он развернул лист и с изумлением увидел девушку совершенно необычайной внешности. Девушка эта обернулась на него через плечо, уставив два больших оленьих глаза из-под тонких спокойных бровей. На лбу её образовалась тоненькая морщинка. Влажные блестящие маленькие губы приоткрылись. Кроме плеча, лица и длинных, огибающих лицо прядей волос на рисунке больше ничего не было. У Палашова возникло ощущение, что он застиг эту малышку врасплох. Как живая! Кто эта красоточка? «Олеся Елохова! – догадался следователь. – Действительно, хороша бродяга! Сильна Милка! Изобразила соперницу, да ещё в таком выгодном свете! Моя девчонка! – Он подумал это с трепетом и гордостью. – Моё открытие! Талантище!»

И зашуршал листочком – спрятал у себя на груди в карман. Теперь у него две необыкновенные девчонки: одна – в сердце, другая – рядом с ним. И надо же – одна другую изобразила.

II

Выходя из машины во дворе пятиэтажного панельного дома на улице Садовая в Кашире-2, Евгений Фёдорович заметил стройную белокурую женщину, одетую в чёрное платье и красный жакет, на ногах – красные летние туфли. Она захлопывала дверцу соседней машины «Пежо 406» серебристого цвета. Мелкие кудряшки вокруг лица, глаза, нос, вся её внешность показались ему знакомыми. У него отличная память на лица. Это лицо из его прошлого…

– Люська!

Женщина уставилась на него, наморщила лоб, но тут же засияла улыбкой.

– Палашов! Женька! Вот так встреча!

Он захлопнул дверцу, и они сошлись посередине между машин. На него пахнуло приятными манящими духами. Людмила протянула ему обе руки, он принял их, отметив на левой золотой браслет, на правой обручальное кольцо.

– Какая красавица! Я так рад, что тебя встретил! Просто подарок! Если бы моё сердце не украла одна девчонка, клянусь, я бы немедленно влюбился в тебя. Ну, как ты?

Он взглянул на машину, из которой она вышла. Оттуда за ними внимательно следили три пары глаз, все три принадлежали мужчинам: одному взрослому жгучему брюнету с водительского кресла, ещё одному брюнету лет семи от роду и совсем юному блондину лет четырёх с пассажирских задних мест.

– Это все твои? – он указал на машину движением головы.

– Представляешь? Все мои.

– Где отхватила такого красавца? Приезжий?

– Нет, наш, местный.

– Надо же! Такой кавалер! Чем промышляет?

– Повар в ресторане.

– Не ревнивый, нет? Хочу тебя поцеловать.

Она рассмеялась и зарделась:

– Нет.

Он наклонился и слегка коснулся губами и щекой её левой щеки, глядя на Люськиного повара.

– А ты какой! – снова любовалась на него Людмила, когда он чуть отступил от неё, всё ещё держа за руки. – Настоящий мужчина! Просто загляденье!

– Да брось!

– Правда, правда. Ты посмотри! А? Женька!

Голос её даже заходился от радости, и она никак не могла прийти в себя от изумления. Они отпустили друг друга.

– Ну надо же! Прямо голова кругом! Где же тебя носило, Женька, столько лет, а? Ни на одной встрече выпускников и одноклассников не был! Говорили, ты уехал учиться и всё, пропал, и не бываешь в Кашире.

Палашов потянулся в карман за сигаретами.

– Ой, и мне прикури!

Он выполнил просьбу и закурил две сигареты, но при этом, подавая одну ей, сказал:

– Ты зачем куришь? Какой пример детям?

– Не занудничай! Всё такой же правильный, Палашов! По такому поводу разве можно не накуриться? Слушай, ну повезло просто! А? Ключи от дачи дома забыли. Если бы не это, то и не встретились! Какими судьбами ты и вдруг здесь?

Оба затянулись, делая паузу.

– Я уехал учиться в Москву, на следователя. Оттуда переехал работать в Венёв, полтора-два часа езды отсюда в Тульскую область. Вот там и застрял. Родители у меня разбились, Люсь, в автокатастрофе, вот что.

Печаль пробежала по его лицу и перебежала к собеседнице.

– А у меня мама умерла. Заболела и умерла. От герпеса, представляешь?

Он вздохнул и сочувственно покачал головой. Потом словно стряхнул с себя грусть и пробуждающимся к жизни голосом спросил:

– Да как ты сама?

– После школы подалась в официантки. Там, в ресторане, и познакомилась с Эдиком, влюбилась, вышла замуж, родила вот ему парочку охламонов. Сейчас в ресторане работаю хозяйкой зала. Привлекаю, так сказать, клиентов. Они и раньше привлекались, когда я официанткой была.

– Ещё бы! Я не вылезал бы из твоего ресторана! Такая красотка! Никогда не подумаешь, что мать двоих детей. Небось, замучили мужики домогаться?

– Да ужас! Замучили! Чем быдлее, тем больше лезут. Будто они в моём вкусе!

– А в твоём вкусе, – выдыхая дым, изрёк Палашов, – чтобы красавец, да ещё и готовил!

– Да, повезло!

– Вы очень красивая пара. Просто лебединая какая-то.

– Он, кстати, дома-то не готовит ничего. Так на работе устаёт, что готов мириться с моей полуфабрикатной стряпнёй.

– Вот так! Сапожник, как всегда, без сапог!

– Мужики, Женьк, достали! Один раз чуть не изнасиловали, представляешь? Еле вырвалась и убежала.

– Пытаются силой взять то, что добром никогда не светит.

Людмила улыбнулась и лукаво и так заманчиво, покручивая сигареткой в красивых пальцах, сказала:

– Ну, тебе бы, Женька, я дала бы…

– Заткнись! – смехом сказал мужчина. – У тебя вон, муж в машине сидит! И ещё парочка глазастых симпатяг. Ему и давай. Я замужних не беру. Я не женат, и мои все свободны, ясно?

– А жаль… – пожала Люська плечами и состроила смущённую мину на лице, будто ей неловко. – От лакомого кусочка отказываешься, Палашов. И меня обламываешь. В кои-то веки встретила достойную кандидатуру в любовники, и тут на тебе, облом!

Палашов повёл бровями и приглушённо спросил:

– Ты что это сейчас серьёзно мне переспать предлагала?

– Да нет же! – улыбнулась Людмила. – Пошутила!

– Уф! – Палашов провёл сверху вниз левой рукой по лицу. – А я уж было подумал, что зря в детстве за тебя по морде получал!

– Нет, нет, напротив, это очень поучительно было для меня, да и для всех, по-моему.

– Я, Люська, такой лакомый для себя кусочек встретил! Сделала меня немощным для всех других женщин. Никого не хочу больше, только её одну.

– Ух ты! Кому же так повезло?

– Да есть одна такая, невинное дитя.

– Целочка, что ли?

– И да, и нет.

– Загадками говоришь, Палашов! Так ты не сказал, какими судьбами ты здесь?

– Да по делу я здесь, по делу, по работе.

– А-а! – понимающе протянула она. – Телефончик мой запиши и больше не теряйся, понял?

Он приклеил сигарету к уголку рта, достал записную книжку и записал её номер телефона под диктовку. Убрал книжку с ручкой и взял сигарету между пальцами правой руки.

– Пойду, отвешу поклон твоему благоверному.

Палашов обошёл докуривающую женщину и прямиком направился к водительскому месту. Он перехватил сигарету в левую руку, открыл дверь, предложив рукопожатие.

– Евгений, Люсин одноклассник. Не виделись с ней, как школу закончили. Извините нас за зрелище, и – что я вас задержал!

Мужчина ответил крепкой хваткой, вышел из машины и заговорил низким бархатистым голосом:

– Эдуард. А вы Палашов. Она мне о вас рассказывала, как вы на её жизнь повлияли.

– Да, это моё хобби – влиять на жизни. – Палашов шутливо поморщился. – Не ругайте её, хорошо? И берегите! Вам повезло, такая женщина не каждому достаётся.

– Да, – многозначительно ответил муж. – Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью об этом.

– И любите почаще, а то что-то она изменять вам порывается.

– У неё каждый день есть такая возможность… Но я приму к сведенью.

Палашов подвинул Эдуарда и заглянул в машину к мальчишкам:

– Привет, архаровцы²⁹! Не болейте и слушайтесь мамку!

Мужчина подмигнул ребятишкам, старший кивнул в ответ, а младший смущённо улыбнулся.

Мамка тем временем подслушивала и наблюдала. Одноклассник ещё раз пожал руку мужу, и тот сел в машину, давая им возможность спокойно попрощаться.

Палашов взял у неё окурок, потушил оба о резину своей машины, наклонившись, открыл дверцу и, дотянувшись, положил в пепельницу. После всех этих действий он предстал лицом к лицу с Людмилой.

– Давай, Люсь, прощаться. У тебя, кстати, улётный мужик! Не потеряй его! Лучше научи, как доставить тебе маленькие радости и почаще шали с ним. Вы отличная пара! И мальчишки чудесные! Поздравляю!

Он шагнул к ней и обнял ненадолго, не зная, увидит ли когда-нибудь её или нет, позвонит ли. Отступив, заметил, как блеснули слезами её глаза, сказал:

– Не кашляй! Всё, чеши отсюда за своими ключами от дачи! Пока!

– Удачи тебе с твоим лакомым кусочком! Не пропадай, Палашов, слышишь?

Он пожал плечами. Она развернулась и поцокала каблучками к подъезду. Надо же такое совпадение: Рысев и Люська в одном доме! Благодарение Богу, теперь он знал, что всё у Люськи хорошо. Иногда стоит просто поверить в человека.

III

Май 1986 года.

Люська постаралась как можно тише закрыть дверь. С кухни прорывался пьяный смех матери и говор мужских голосов, сигаретный дым и запах алкоголя. Девочку передёрнуло. Ей не хотелось вникать, о чём говорят эти поднадоевшие мужские голоса, и она не прислушивалась. Поставила портфель в углу прихожей и хотела незаметно проскользнуть в комнату, но тут матери зачем-то вздумалось выйти в коридор. Она была при параде: в кричащем макияже и с пышной укладкой платиновых до плеч волос. Только тщательно спланированный облик был уже весьма потаскан. Волосы кое-где всклокочились, кое-где распались на сосульки. Лицо размазалось и съехало, напоминая клоунскую маску. «Ой, мамочка!» – воскликнула про себя Люська. Завидев дочь, мать вся как-то оживилась и воскликнула, извергая ей в лицо так, что зашевелились кудряшки вокруг лба, смрадные алкогольные испарения:

– Люська, доченька! Как вовремя ты пришла!

Мужчины присутствовали в их доме всегда, много и разные, и Люська не только не знала отца, но и не была уверена, знает ли даже сама мать, от кого из залётных принцев она её нагуляла. За излишне пылкую любовь они платили ей, кто кошельком, кто подарком, кто каким-нибудь делом или услугой. Благодаря этой непотопляемой лодке любви жизнь матери и дочери держалась на плаву. Случалось, что мужики эти лапали и девочку, но мать активно защищала её от притязаний, пока она оставалась малышкой. И даже вышвырнула парочку очень настойчивых, оставив ни с чем. Но малышка выросла в тринадцатилетнюю худенькую с полупрозрачной белой кожей курчавую девушку, и у матери появились на неё кое-какие планы. С такой внешностью девчонка далеко пойдёт и сможет приносить доход не меньше материнского. Все эти платьица, юбочки, туфельки, туалетная вода и помада не так уж дёшево ей обходятся. Пусть дочурка потрудится немного и заработает на себя сама, а там, глядишь, войдёт во вкус и ещё мать прокормит. Это Люська узнала чуть позже.

Мать взяла дочь за руку и со словами «Пойдём, принцесса моя, я тебя с кем-то познакомлю!» ввела в кухню. Раньше мать не проявляла желание познакомить дочку с кем-нибудь из ухажёров, и от неожиданности девочка не успела даже ничего возразить. Четыре пары мутных несытых глаз уставились на неё. На столе стояли бутылки с пивом и вином. По сему видно было, что это весьма изысканные кавалеры. Некоторые мамочкины приятели предпочитали водку.

– Вот она, моя красавица! – сказала женщина, подталкивая девочку к столу. – Присядь, дорогая, выпей винца.

С этими словами мать выдвинула ей табуретку и посадила, слегка нажав на плечи. Люся не знала, что и думать. Они никогда это не обсуждали. Девочка надеялась, что мать растит её не себе на смену, а для другой жизни.

– Это Анатолий, а это Пётр, – мать показала сначала на того, что выглядел шире и старше, затем на того, что был симпатичнее. На лице Петра обозначилась слащавая плотоядная улыбка.

– Петенька тебя покатает на мотоцикле. Правда, Петь?

– Да, тебе понравится, Люсечка, не сомневайся. Не смотри, что я чуть-чуть подзарядился, я ещё практически трезвый.

– Только привези мне её обратно, Петя, понял? – строго наказала мать. – И кольчугу не забудь!

– Да, Викуся, не беспокойся!

– И будь поласковее! Ты пей, Люсь, пей!

Девочка поднесла дрожащею рукой бокал к губам и отхлебнула немного. Вино тепло и непривычно опалило рот, оставляя приятное послевкусие, и Люся отхлебнула ещё глоток. Может быть, они просто покатаются и всё? – понадеялась девочка. Не может же мать взять и так просто толкнуть дочь в объятья какого-то едва знакомого рокера³⁰, пусть и симпатичного. Люся никогда прежде не видала этого Петю. Она быстро глянула в его лицо. Немного опухшее, с щетинистыми щеками, порочными губами, мутными голубыми глазами, оно всё же показалось ей приветливым, хотя и с какой-то скользкой улыбкой.

– Выпей ещё, Люся, и пойдём, – ласково предложил Петя, и показался девочке даже милым.

Он встал довольно-таки твёрдо на ноги и ждал, пока Люся пригубляла, не поднимая глаз, бокал. Первый раз выпив больше одного глотка, она быстро пьянела. Вино уже расплющивало мысли и играло с настроением.

Когда она всё-таки поднялась из-за стола и пошла, Пётр не притрагивался к ней, и это обнадёживало. «Сейчас прокачусь с ветерком и домой», – надеялась она. Оказывается, это их пару мотоциклов видела девушка, недавно входя в подъезд. «На каком из них поедем? На красном? На чёрном? Если на красном, я его поцелую в щёку, когда вернёмся», – загадала Люська.

Они спустились. Он завёл красный. Люська осталась довольна. Почему она не переодела это дурацкое школьное платье? Она представила голые коленки на прохладном майском ветру и улыбнулась. Пётр сел поближе к баку. Он не видел, как глупо она задирает ногу, чтобы усесться сзади, как выглянули на секунду простые советские трусики. Она взялась за его куртку по бокам. Вино пьянило, мотор оглушал. Они рванули с места, и Люська чуть не слетела. Она обхватила Петра руками. Кто-то из знакомых видел её, но она даже не запомнила кто. Восхитительный ветер слизнул все выбивающиеся из причёски-баранки, торчащие кудри. Как романтично – она на мотоцикле с небритым взрослым парнем! Завидуйте, девчонки! Они обгоняют машины на раз-два! На светофоре Люська подтянула платье к коленям. Водители глазеют на неё! И снова понеслись. Ух! Они выехали за черту города. Свернули куда-то и вскоре по просёлочной дороге углубились в лес. Там и остановились, заглушили мотор. Лес принял их в умиротворённые влажные объятия. Издалека шипела трасса, над головой шептали сосны. Надо же, такое приключение с ней! Вот так мать! Другая бы убила, если бы узнала, а эта сама разрешила сесть с мужиком на мотоцикл. Люська потёрла зачесавшиеся вдруг коленки.

– Приехали. Слезай! – обернувшись, приказал Пётр. Она неуклюже соскользнула с сиденья.

Он перекинул ногу и встал возле неё, поставив мотоцикл на подножку. Молча внимательно посмотрел в лицо. Глаза его как будто просветлели и стали какими-то внимательными и строгими. Он потянулся ей за голову и развязал коричневый в тон платью бант.

– Этот цвет тебе не идёт, лапуля. – Он расплетал волосы, пока они не вытянулись во всю почти до пояса длину, сохраняя на себе особенности причёски. Он разгрёб их пальцами и вдруг, захватив прядь на затылке, наклонился и припал к губам. Щетина колола и царапала нежную кожу губ и щёк. Голова кружилась сильнее, чем от вина. Его язык душил, рука больно мусолила волосы. Вторая рука грубо смяла грудь. Потом отпустила. Громыхнула пряжка. Девочка словно бы и не понимала, что с ней происходит. Пётр оторвался от неё, чтобы тут же развернуть к себе спиной и перегнуть через сиденье мотоцикла, снова схватив за волосы. Люська и пикнуть не успела, как её подол взметнулся вверх, трусы были сдёрнуты вниз, а ноги раздвинуты грубой рукой, насколько позволяли трусы.

– Лежи, – тихо приказал он и, отпустив её, зашуршал и защёлкал чем-то.

Девушка покорно выполняла его требования. Лежа на весьма шаткой опоре, она наблюдала, как божья коровка ползёт по травинке, свежей и тоненькой. Как только он покончил с вознёй, глаза и рот девочки широко распахнулись от распирающей боли. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже крикнуть. Его тело навалилось на неё, рука зажала и без того безмолвный рот. Она услышала почти у самого уха злобные слова:

– Сука… сука… сука… сука…

Каждое слово сопровождалось ударом вглубь неё, словно прибивавшим её к мотоциклу. При этом пряжка больно вреза́лась ей в ляжку. Когда Люська привыкла к новому для неё положению, она непроизвольно стала защищаться. Тело обезопасить она уже не могла, поэтому обороняла психику. Она представила, что сзади неё сейчас мальчик, с которым, пожалуй, она хотела бы пройти этот трудный первый опыт. Она представила себе Женьку Палашова и начала тихонько повторять его имя Петру в ладонь, словно заговаривая саму себя. И вдруг рот её был освобождён, и она услышала свой надорванный болью голос:

– Женька… Женька… Женька…

Удары усилились, но чужой мерзкий голос замолчал. Заходящимся от боли голосом она наколдовала себе хоть какое-то облегчение.

Когда, наконец, всё закончилось, Люське было уже почти хорошо и почти всё равно. Чужой отвратительный мужик ещё прижимал её к мотоциклу, но она его почти не ощущала. Вся её жизнь сейчас вертелась вокруг того места, где соединяются ноги. Там сливались воедино пульсация, жжение, боль и сладость.

Наконец мужчина освободил её. Довольно ухмыляясь, он приподнял подол платья и стёр почти застывшую кровь с её ляжки тыльной стороной ладони. Он не обнял её, не поцеловал, а только спросил:

– Женька – это кто?

– Это мой парень, – соврала Люська.

– А я думал, твой парень – это я. Что мамаша не знает, что у тебя есть парень?

– Не успела рассказать. А сука – это кто?

– Да есть одна… Да все вы суки!

– Понятно, – заключила растерзанная Люська, подтягивая трусы.

Её несостоявшийся кавалер стянул с себя презерватив и бросил на землю.

– Вряд ли ты теперь этому Женьке понадобишься, – изрёк Пётр, застёгивая штаны и ремень. – Зачем ему сучка драная?

– Что же ты залез на драную сучку?

– Так это ж я тебя и отодрал, глупая! Была бы моя воля, я бы вас всех отодрал.

Он сплюнул на землю и взял Люсю за подбородок:

– А ты хорошенькая, смазливенькая… Если надумаешь, я готов повторить.

– Полезешь на сучку драную? – с вызовом спросила девочка.

«Размечтался! Гульфик застегни!» – добавила про себя.

Пётр мотнул головой и оседлал мотоцикл.

– Ладно, садись давай, прынцесса. Отвезу тебя обратно твоей сучке-мамаше.

«Сам кобель ещё тот!» – огрызнулась про себя Люська, с трудом усаживаясь на мотоцикл. Каждая кочка причиняла ей теперь боль и страдание. Но боль была телесной, не душевной. Теперь она имела право сказать матери всё, что думает. И когда она, неся праведный огонь, с трудом поднялась в квартиру, когда нашла там протрезвевшую и раскаявшуюся мать, одну, умытую и причёсанную, тогда как она вернулась взлохмаченная, окровавленная и сопливая, девочка выкрикнула ей в лицо:

– Я никогда больше не буду, поняла?! Никогда! И чтобы ты никогда не смела! Ещё хоть раз превратишься в драную суку и приведёшь хоть одного наглого кобеля, ты мне больше не мать! Я сбегу от тебя, ясно?!

Люська ушла в ванную и так хлопнула дверью, что штукатурка под обоями посыпалась.

– Я поняла, доча… Поняла… – прошептала ей в след пустившая слезу мать.

IV

Август 2001 года.

Палашов взял с сиденья папку и направился в подъезд.

«Интересно, застану ли сие творение природы, по которому можно изучать скелет?»

С зелёных выцветших стен на следователя взирали строки народного творчества. Сырость и прохлада обволакивали. Когда он поднялся до площадки, память неожиданно выстрелила воспоминанием о его неудавшейся проповеди для Милы, обмякшей между его руками. Желание всколыхнулось в нём, и он с досадой рыкнул сам на себя.

На третьем этаже он позвонил в звонок рядом с обшарпанной коричневой дверью. Дверь приоткрылась, и в щель высунулась рыжая голова с красноватым лицом и маленькими жёлтыми отметинами на нём. Но как только уткнулась носом в удостоверение, грязно выругалась и попыталась исчезнуть за дверью. Проворная нога следователя не позволила ей этого сделать. Не таким уж большим усилием пальцы рук смогли освободить зажатую дверью ногу и открыть проход в квартиру.

– Слушай, Алексей, давай по-серьёзному, – заговорил, входя, Палашов. – У меня времени в обрез. Не будем морочить друг другу головы.

Следователь хотел было разуться, но, обстоятельно осмотрев пол, по крайней мере месяц не видевший ни веника, ни швабры, передумал.

– Есть кто дома? – спросил он и по-хозяйски заглянул в комнаты. В одной из них на диване, повернувшись к двери хребтом и филейной частью, лежала явно немолодая полная женщина с торчащими заскорузлыми пятками.

– Это мать, – пояснил Лёха. – Неделю, …, в запое.

– Сочувствую. Есть базар, пойдём, переметнёмся парой фраз, – стилизовал речь Палашов.

Они переместились на кухню, где было несколько чище, чем в коридоре.

– Садись за стол, – указал мужчина на табуретку, а сам устроился напротив, – и ничего не бойся. Понял?

Рысев кивнул и подчинился.

– Отец есть?

– Есть. Сейчас на работе.

– Футболку подними.

– На …?

– Прикинуть хочу, какой из синяков на теле Себрова посажен тобой.

– Что, …, серьёзно?

– Серьёзней некуда, но ещё не повод мочиться в штаны.

Синяя футболка делала Рысева стройнее, чем он был на самом деле, хотя стройнее вроде бы некуда.

– Чудно́ вы говорите, ….

– Не чуднее, чем вы поступаете. Что-то ты робеешь, как красна девица. У меня полностью профессиональный интерес к твоим физическим параметрам.

Тот медлил под пробивным взглядом уверенного в себе мужчины.

– Я уже знаю интима о тебе побольше твоих обнажённых рёбер. Например, что ты выезжаешь за деревню на отцовом мотоцикле и бензин нюхаешь в баке, а также питаешь слабость к запаху клея «Момент», не прочь пощупать девок, хлюпик и трус.

Рысев матюгнулся.

– И все твои достоинства в кавычках ты пытаешься прикрыть излишней болтливостью и весёлостью, эдаким шутовством. Ты на побегушках у сильных, боишься открыто выразить своё настоящее мнение. В общем, ты себе на уме, но, по сути, пешка в чужой игре. Достаточно я о тебе знаю? Поправь меня, если я заблуждаюсь.

Рыжий удручённо покачал головой и поднял футболку до подмышек.

– И я уверен, что ты мне сейчас коротко и ясно сформулируешь, что происходило в ночь на девятнадцатое августа, это с субботы на воскресенье, сначала в сарае Глуховых, а потом за их огородом возле леса.

Парень выразил очередное потрясение крепким словцом. Палашов отметил про себя его типичную предсказуемую реакцию.

Рысев не пытался юлить и скрывать свою осведомлённость. Он отлично справился с поставленной задачей, словно рассказал очередной анекдот, но матерился так, что даже видавший виды следователь попросил его «фильтровать базар». Правда, брань настолько была его стихией, что он постоянно забывался и скатывался в речи по наклонной. Разумеется, он не задумывался о последствиях, когда сообщал Глухову о самовольном уходе Себрова из сарая, и вообще воспринимал происходящее как шутку и возможность поглумиться над оконфузившимся пареньком. И когда произошла трагедия, он был потрясён не меньше остальных.

Когда речь зашла о Миле, Лёха позволил себе высказаться слишком грубо и вульгарно, раскрыв тайное желание надругаться над ней. И добавил:

– Пустил бы её по кругу, чтобы все потешились, чтоб не строила из себя недотрогу. Не знаю, что Тимофей с ней цацкается!

Этому рыжему прохвосту и в голову не приходило, как всё скрипело и переворачивалось внутри у смотрящего на него стальным взглядом мужчины. Палашов тут же вспомнил, как «великолепная пятёрка» в Москве намеривалась сотворить нечто подобное, и у него руки зачесались сжаться в кулаки.

– А досталась целка этому сопляку…

– За групповое изнасилование больше срок. – Евгений Фёдорович старался сохранять невозмутимый вид. – В тюрьме с насильниками не церемонятся. Сами заключённые отымеют по очереди. В лучшем случае. А можно вообще до освобождения не дожить. Сечёшь? И никто тебя не сможет защитить. И поосторожнее высказывайся. Я тебе не твой дружок. А человек, от которого зависит твоя судьба. Стоит ступить на сколький путь, потом не отмоешься. Грязь в шкуру въедается. А таких девчонок, как Мила и Олеся, даже в мыслях оставь в покое. И, кстати, знаешь ли ты, какой урон мозгу может нанести нюханье клея?

– Да?

– Да. На всю жизнь дураком останешься. Сам себя инвалидом сделаешь. Это занятие для глупых подростков, а ты-то вроде уже в призывном возрасте. Из-за дистрофии в армию не взяли?

– Так точно.

– Ну, а откуда такая злоба к Ване Себрову? Чем он мог тебе насолить?

– Он не наш. Даже взгляд, …, не наш. Видать, совсем загордился, сучоныш. К тому же, он друг Пашки Круглова, а тот … хочет везде поспеть.

В одном выражении, совершенно нелестном для девчонки, Рысев поведал об однократном половом сношении прошлым летом Круглова с его (Лёхиной) подружкой, назвав её кобылицей.

– Дарью Журавлёву?

– Её самую, … – Рысев не скупился на матерные слова. – С тех пор ненавижу всю эту команду … праведников.

– Короче, ты мутузил Ваньку, потому что все так делали и потому что он друг Круглова.

– Да, ….

– А думал о последствиях, когда нож схватил? Зачем нож-то схватил?

– Думал напугать Ваньку. Откуда же я знал, что Денис, …, его на меня повалит? Тимофей же обещал разобраться, …, нас не должны были тронуть. Откуда вы узнали, что это я с ножом был?

– Ребята на допросе показали. На судебном следствии всё узнаешь. Вызовут повесткой. А пока подпишешь подписку о невыезде. И предупреждаю сразу: если сбежишь, у меня в помощниках очень хороший оперуполномоченный, он тебя из-под земли достанет. И срок я тебе увеличу. Понял?

– Да, ….

«Трус и подонок», – подумал Палашов, глядя на бегающие глаза с красноватой физиономии. Ему сделалось так брезгливо в этой квартирке! Всё, даже цветочки со шкафов и обоев его раздражали. Он быстро и решительно вынул бумагу с ручкой и принялся строчить, бегло забрасывая Рысева вопросами.

Отец Лёхи работал наладчиком на металлопрокатном заводе. Мать – посудомойкой в заводской столовой, пока не ушла в запой. Сам окончил ПТУ на сварщика, но собирался идти работать водителем грузовика. На вопрос, почему выбрал Журавлёву, сначала заявил: «Не имеет значения», – потом признался: «Я не выбирал, она мне досталась».

– Тогда откуда такая ревность к Круглову?

– Я, …, не готов делиться даже такой … сучкой, как Дашка.

– Но ведь и ты не подарок и не сошёл со страниц дамского журнала, а Круглов, как я понимаю, парень видный, с мотоциклом, теперь ещё и моряк. Девчонкам должно это нравиться, в том числе и Дашке.

– Да ей лишь бы … был, да свистнули погромче, она и побежит.

– И никакой гордости? Никакой самооценки?

– Да ей лишь бы …. Не важно с кем.

– А тебе важно?

– Я же уже сказал, что с радостью … бы Милку.

– Да почему же?

– Она ведь целкой была. Прикиньте: узкая, скулящая под тобой, и ты первый её рвёшь, …, и пахнет кровью.

– И никакой разницы больше между ней и Дашкой?

– У каждой свои примочки. Да положил я на них с их высокими материями. В них ценного – это щель, которую я не прочь заполнить.

«А в тебе ценного – только рыло, которое я не прочь начистить», – в сердцах подумал следователь.

Рыжий так разошёлся, что утверждал: «Да срать я хотел на всех на них». Честил даже собственных родителей. Словно перепутал следователя с личным психоаналитиком или взял себе в дружки. И даже вдогонку уходящему Евгению Фёдоровичу продолжал лить накопившиеся в его существе помои. Эдак его прорвало! Следователь чувствовал себя обгаженным с головы до ног и не мог решить, как с ним поступить после подобных излияний. По первому требованию Рысев с великим удовольствием показал ему свою обратную сторону, которую не знал и не видел никто за все девятнадцать лет его жизни.

Любопытным стал эпизод, когда посреди разговора опухшая женщина вошла на кухню и отхлебнула воды прямо из носика чайника. Собеседники притихли на время её появления. Мать же ничего не сказала ни сыну, ни чужому человеку.

V

2000 год.

Он всегда был ниже, щуплее и рыжее других. Его дразнили почти безнаказанно. И хотя мама с папой продолжали за ним ухаживать, исправно ходили слушать жалобы учителей и даже наказывали, он привык, выработал в себе навык защиты – отвлекать болтовнёй, нападать первым, шокировать окружающих порой хулиганским поведением. Лёха быстро уяснил, что использовать умение читать гораздо выгоднее для чтения анекдотов, всяческих газетных заметок и объявлений, а не классики; что дворовый матерный язык звучит ярче и точнее для определения его душевного состояния. Внутри не чувствуешь ни возраста, ни внешнего уродства. И если реже ходить к зеркалу и не обращать внимание на мнение окружающих, то вполне можно обходиться тем, что есть. Внутри он ощущал себя царевичем, пусть без дворца и наследства, не удручаясь своим обликом лягушки. Лет в тринадцать он убедился, что обнять девчонку он может не слабее, чем любой его сверстник. Голос его не дрожал, когда он рассказывал анекдот:

«– Что это за тельняшка сохнет на батарее?

– Это не тельняшка. Это Иванов кости греет».

Он привык быть Рыжим и отшучиваться там, где другой паренёк, побойчее, пускал в ход кулаки. Он старался взять задором, азартом, простотой и панибратством. И часто ему удавалось найти место в обществе. Здесь немножечко прогнуться, там посильнее надавить и всё – ты уже свой.

Ему ничего не стоило зажать девчонку в углу, если он знал, что ему за это ничего не будет. А ему за это ничего не было, потому что никто не хотел связываться с юродивым тощим хлюпиком. И если кто-то покушался на какую-то его вещь, ему было проще поделиться широким жестом, чем бойко отстаивать своё.

«Подай-принеси» была его привычная роль в обществе Тимофея Глухова и Дениса Певунова. Второй сначала «испортил» Дашку Журавлёву, а потом довольно наблюдал, как ей ничего не оставалось, как сойтись с Рысевым, который благодарно принял этот его «объедок». Крайне энергичная девчонка, подтянутая, спортивная, невысокая и плоскогрудая, отличавшаяся истеричным и бойцовским характером, взбалмошная, иногда совсем без тормозов – она была идеальной кандидатурой, чтобы лишить его затянувшейся, по его мнению, девственности. Увы, девки не выстраивались в очередь к нему и не замирали, преображаясь, чтобы казаться лучше, чем они есть, когда он к ним подходил, как они делали, например, при появлении Пашки Круглова, который по этой причине не знал их настоящих лиц, животных и плотских, не отмеченных благоговением. И если внешностью Пашка был вне конкуренции, то в занимательности речей и способности завладеть слушателем Лёха мог вполне с ним посоревноваться. К тому же прокатить девчонку на мотоцикле мог и он, чем Дашка неоднократно пользовалась, понимая, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, и стараясь завладеть хотя бы этим клоком. Она ведь и бензинчику с ним раз нюхнула, после чего назвала его идиотом и больше никогда так не делала.

В тот мутный вечер они жгли костёр за деревней в посадке на холме. Всё той же щебечущей стаей, только без Олеси, которая не участвовала до последнего лета в их посиделках. Они обсуждали подростковые прыщи, которые одолели в то лето Женьку Петрову, когда к ним тихо, без рисовки, подошёл Круглов. Он окинул их всех взглядом, затрепетавших девчонок и умолкших пацанов, и поприветствовал. Глухов всё больше молчал, потому что слова его были тяжелы, как камни. Тем более он не желал разговаривать на такую бредовую тему. Пашка раскинул телогрейку рядом с ним, оставшись в тонком сером свитере, и уселся на неё, согнув колени. Потихоньку вновь загудел разговор, в котором Круглов почти не принимал участия. Он был странным, задумчивым и, казалось, ничего не замечал вокруг. Пару раз-то и взглянул всего на Дашку, как и на остальных. А в основном в его тёмных глазах плясали язычки пламени, отражённые от костра.

Взвейтесь кострами,

Тёмные ночи!

Мы пионеры, –

Дети рабочих!³¹

Никакими пионерами они уже не были.

Просидев в такой задумчивости около часа и не отвечая должным образом на попытки его разговорить, Пашка вдруг встал, подцепил пальцами телогрейку, подошёл к Дашке и протянул руку:

– Даш, пойдём со мной.

Сколько не вздыхали девчонки, сколько не посылали ему томные взгляды, никогда Круглов не отвечал на них, а все его прикосновения были чисто дружескими. И вдруг… Рысев ума не мог приложить, почему Пашка вдруг выбрал Дашу. Напрашивался только один вывод: потому что он, Лёха, меньше всех других мог постоять за своё, только с его мнением можно было не посчитаться. Дашка сидела рядом с ним, и она, даже не взглянув на него, вложила ладонь в широкую руку Круглова. «Вот такая, блин, вечная молодость!» Пашка, напротив, задержался на его лице долгим мрачным взглядом, не принимающим никаких возражений, прежде, чем увести девчонку за пёстрые спины берёз. Каков наглец, а? Просто взял и увёл чужую девчонку.

И что же сделал Лёха? Он сделал вид, что рад поделиться, что ему на это просто наплевать. И чем больше он нервничал, тем больше шутил и веселился. Он шутил и веселился, а сам прислушивался, болезненно желая уловить вопли самой чудесной на его вкус песни. В шуме ветра ему почудился один единственный вскрик, такой мимолётный, словно он действительно почудился. И в этот миг одна мышца на его лице как-то сама собой дёрнулась. Что сделал с ней Круглов? Ведь и Певунов подтверждал в отвязных разговорах эту Дашкину особенность вопить во время соития.

Вернулись они также мирно. Пашка посадил Дашу назад к Лёхе. Устраиваясь, она опять же не взглянула на него, а Пашкин взгляд стал ещё мрачнее, отрицая всякую радость от содеянного.

Поразмыслив, Лёха решил не устраивать разборок и скандалов. Но совладать с любопытством он не мог, и позже, немного успокоившись, шуткой приставал к Дашке с расспросами.

– Хиляк Круглов?

– С чего ты взял? Напротив.

– А какого … ты с ним попёрлась?

– А ты прикажешь с тобой всю жизнь переться? Мне разнообразие нужно, впечатления новые. Чтобы было о чём в старости вспомнить. Не виновата я, что он меня выбрал. Там любая бы с ним согласилась, а повезло мне. Я бы и ещё сходила. Только он не попросит больше. Он честно сказал, ещё до, что у нас с ним ничего не выйдет и что он в Питер уезжает, и чтобы я сама решала, нужно мне это или нет. А мне страсть как нужно было. Руки сами к нему на грудь потянулись… Да зачем тебе это знать?

– Сука ты ….

– И дальше что? Не нравлюсь тебе, не ….

– А что же ты не вопила, если он так хорош?

– Да заткнул он меня и вопить запретил. И, знаешь? Это так по-новому было. Сильно. Очень сильно.

Круглов уехал, а Дашка как ни в чём не бывало продолжала оставаться с ним, с Рыжим. На безрыбье и рак – щука. И хотел бы он попробовать её заткнуть, да воспоминания о Пашке мешали, отвратительно было за ним повторять. И потом это была его любимая песня, очень искренняя, вдохновенная, животная и самое главное – без слов.

VI

Август 2001 года.

Широко и живописно раскинулась узкая и змеистая речка Венёвка под городом, с которым разделила название. Город чудный, город древний³² бросил к берегу домишки и даже отсюда заметно кичился полуразрушенной и испещрённой следами истории, самой высокой в окрестностях Никольской колокольней, единственно сохранившейся от церкви. Палашов сразу полюбил этот неухоженный, чумазый, но довольно-таки стройный городишко, а торчащий и видный отовсюду шпиль колокольни помогал ему поначалу ориентироваться в незамысловатых улочках, тесно облепленных домами и отличавшихся от деревенских слишком высокими и сплошными заборами. Рядом с колокольней есть здесь своя Красная площадь, только вместо многочисленных туристов и попрошаек на ней пасутся козы и местные ребятишки. Когда-то, когда был свободнее, пасся на ней и Кирилл Бургасов с сестрёнкой Варенькой, которая теперь тоже не разгуливает дни напролёт, а сидит в душном отделении банка неподалёку от служебной квартиры Палашова. Теперь несвободный Кирилл и такой же несвободный Евгений протирают форменные штаны на Свободной улице, свободной от чистоты и добротного асфальта.

Палашов привык въезжать в город по Зарайскому мосту и огибать исторический центр по Революционной. Затем он приближался к Сенной или Конной площади – пульсу города, – где теперь расположился славящийся среди окрестных сёл и деревень Венёвский рынок, на котором мужчина частенько отоваривался одеждой, да летом любил закупиться молодой картошкой-моркошкой. А порой он пролетал, минуя рынок, в Южный микрорайон, чтобы, прошуршав мимо площади с большим двухэтажным магазином, заехать к своему странному пятиэтажному дому, который прикасался плечом к дому двадцать и носил тот же номер, но был совершенно отдельной строительной единицей на два подъезда. Однокомнатная служебная квартира лежала на третьем этаже совсем скромная. В коридоре приклеены светлые ничем не примечательные обои. Кухня, вообще выкрашенная краской в голубой цвет, правда, тёплого небесного оттенка, вмещала в себя один из самых компактных кухонных гарнитуров кремового цвета с чугунной эмалированной раковиной; светло-серый рябой кухонный стол на белых ножках, голый, пока Люба не прикрыла его неброской кремовой скатёркой; табурет одного стиля со столом, пока Палашов не подружился с Бургасовым и не решил, что пора приобрести второй, причём в магазине серых не нашлось, и он взял белый, и получилось, как в песне: один серый, другой белый… Белый холодильник, белая газовая плита – это как водится.

В комнате, достаточно просторной, он заклеил цветочные гирлянды простыми обоями под покраску с имитацией плетения, не удосужившись их покрасить, и получалось, будто его простенький бежевый диван «клик-кляк» с прикроватной тумбочкой для телефона и двустворчатый такого же окраса шкаф, пара голубых штор, скромный письменный стол, пара деревянных стульев с мягкими сиденьями, маленький столик на одной ножке, восседавший на нём телевизор и сам жилец очутились в большой белой квадратной по периметру корзине для мусора или, если угодно, для белья. Все бобыльские хоромы были устелены крапчатым жёлтым линолеумом, на котором едва заметен мусор и не сразу отыщется рассыпанная гречка. Впрочем, раз в неделю постоялец умывал его добротно влажной тряпкой минут за пятнадцать. Ковры, картины, шикарные люстры полностью отсутствовали. Единственное, над чем сполна потрудился Палашов, – это ванная и туалет, блестевшие новой, не в пример роскошной обстановкой.

Никогда ещё не возвращался Палашов в Венёв с таким тяжёлым чувством, как сегодня. Напротив, он всегда ощущал какое-то лёгкое веселье, пружинисто катясь по выбоинам ужасных дорог тульской области. Если не знаете, что с этим делать, то улыбнитесь! Вот он и улыбался.

Но в этот раз улыбка не шла к нему, а город казался плоским и прижатым к земле, равнодушным и пустынным, маленьким и жалким. Палашова угнетала необходимость порвать с Любой, и он уже начал скучать по зеленоглазой растерянной девчонке с приоткрытыми, истерзанными поцелуями губами.

Жизнь всё-таки соизволила ему благоволить, послав знакомую фигуру бабы Лиды, его соседки, и избавив на время от одиночества. Знатная бабуля в длинной, по-жабьи зелёной кофте и с традиционным платочком на голове, с которым не расставалась даже дома, собиралась переходить Революционную вдоль Советской, когда рядом с ней притормозила серая «девятка».

– Здравствуй, баб Лид! – глаза протянувшегося через салон машины Женьки-соседа сияли радостью, как два солнышка.

В таком возрасте, как у бабы Лиды, и при таких отношениях взаимовыручки и трогательной заботы, как у них, у Палашова не поворачивался язык называть старушку на «вы».

– А, Женька, милок! И тебе не хворать!

– Куда путь держишь, родненькая моя?

– Да вот была в поликлинике, тяперича в церкву хотела зайтить.

Женька выскочил из машины и споро подошёл к бабуле.

– Садись, подвезу. Устала, небось?

Он открыл перед ней пассажирскую дверь и помог устроиться на сиденье.

– В какую церковь поедем, бабуль? – спросил он, усевшись на место.

С возникновением новой пассажирки в машине потянуло жареным луком и доисторическим душком «Красной Москвы». Бабуля на секунду сморщилась в размышлении, а после изрекла:

– Да тяперича в какую ты соблаговолишь.

– Ну, тогда к отцу Николаю поехали.

– Валяй.

И они двинулись дальше по улице, чтобы остановиться у старинного намоленного Иоанно-Предтеченского храма, бывшего когда-то обыкновенной не приходской кладбищенской церковью, а ставшего вполне заслуженно, так как не закрывался, уцелел и действующим был во время всех испытаний и передряг – гонения на церковь, война, советская власть, – соборным храмом венёвского благочиния. Отец Николай был давний знакомец Палашова. Четыре года назад они вместе искали причастный крест, пропавший со своего места. Батюшка нехотя пришёл в следственный отдел, рассказал о случившемся Лашину, дал понять, как нежелательно для него возбуждать уголовное дело, но как важно найти пропажу. Тогда крещёный, но совершенно невоцерковлённый Палашов отправился с ним в храм. Вошёл просто помочь. Перекрестившись, он тихо и смиренно ступил за батюшкой в особое пространство церкви, богатое убранством, светлое, но безлюдное в этот дневной час, затемнённое, со взирающими со стен большеглазыми ликами, пропитанное в воздухе воском, серой, миром и каким-то особым неуловимым запахом старины. Так получилось, что они остановились под куполом. Следователь спокойно спрашивал, священник невозмутимо отвечал глубоким певучим голосом. Широко посаженные, смотрящие в самую твою суть, совиные глаза святого отца, его бесформенный широкий нос, проступающая уже седая полоса в середине его длинной пышной бороды делали и его каким-то особым, каким-то немного надчеловечным. После беседы по делу они неторопливо прошли в алтарь (исключительный случай), и там Палашов обнаружил пропажу, случайно сползшую с престола и застрявшую в толстых складках белой парчи.

– Вот спасибо, Господи! – воскликнул священник. – Никакого греха.

– Да уж… Красть церковную утварь – кощунство какое-то…

– Ты, сын мой, не ходишь ко мне в храм. Я бы тебя запомнил.

– Каюсь. Лишний раз крестным знамением чело не освещаю. Весьма грешен. По части «Не суди…» – не получается в силу профессии и должности. Ну и с христианским смирением туго. Я молчу о прелюбодеянии…

Они разговорились, и когда отец Николай узнал кое-какие подробности из жизни молодого следователя, то внушил ему, что в церковь захаживать надобно – душу излить, записки подать о упокоении родительских душ, тем более, если сам не молишься, о здравии тётушки и… самого себя.

– И поведёт тебя Господь, яко малое дитя за длань твою.

Тогда под конец беседы Палашов счёл нужным сказать:

– Батюшка, я ведь чую, ещё как чую, сердцем своим, что есть добро, а что – зло. И вот здесь, в святых стенах, свидетельствую, что проявляю и буду проявлять милость, жалость и доброту изо всех духовных сил, какие во мне есть.

И отец Николай возложил руку ему на голову и произнёс:

– Да благословит тебя Господь, сын мой.

Палашов стал захаживать в храм, когда появлялась возможность. После случая с отцом Николаем, церковь перестала быть для него чем-то чуждым и далёким, словно из другой жизни. И молебны заказывал, и даже Библию почитывал. Только вот о своём здравии никогда не просил Господа. И никогда не исповедовался, а потому и не причащался.

– А чтой-то ты весь аж светился, милок, когда меня завидел? – поинтересовалась баба Лида.

– Так дни тяжёлые выдались, бабуль. Пустынно было, одиноко. А тут ты возникла, и как-то на душе так сразу и потеплело.

– Не боись, счас твоя зазноба тебя утешит. Будет ахать, женькать и повизгивать. Диван скрипеть…

– Так слышно, бабуль?

– Ничего, дело житейское! И старухе потеха.

Морщинистое личико расплылось в улыбке, а мутноватые, заплывшие, бывшие когда-то голубыми глазки лукаво стрельнули в следователя.

– Прости, бабуль, не знал, что между этажами такая слышимость.

– Ну так не ты ж визжишь, милок. Пущай визжит. Музыка моим ушам. Счас баба визжит, потом дитятко лялякать будет. Жисть-то продолжается.

«Увы, дитятки от сего союза уже не будет», – подумал мужчина, но не стал разуверять бабу Лиду. Они, бабульки, всегда первыми всё узнают. Вот и узнает. Он только кисло улыбнулся.

– Что, бесплодная?

– Не знаю, бабуль, мы не планировали обременяться.

– Ох, не то, что мы раньше: планируй – не планируй, на тебе ляльку, и всё тут. Или ждёшь-ждёшь её, окаянную, а тебе шиш да шиш с маслом.

– Баб Лид, а что слышно о пожаре на рынке? – спросил Палашов, когда они уже остановились на пятачке возле церкви.

– Да поговаривают, Нинка с Зойкой чтой-то не поделили. Вот Зойка Нинке и подсуропила – блузки все её пожгла, да и сама чуть не погорела. А когда сама погорела, легше жертву изобразить.

– А кто-нибудь видел?

– Раз говорят, должон кто-нибудь видеть был. Уж и служба заканчивается, пойдём хоть свечи запалим.

Баба Лида пошаркала вперёд, а Палашов догонял её, когда машину закрыл. Они вошли под слова: «Господу помолимся: Господи помилуй!» Народ был. В основном старики да дети, пара молодых женщин и один мужчина. По будням мало рабочего люда на службе встречается. Служил сегодня сам отец Николай, хотя у него три-четыре помощника были. Он был облачён в тёмно-синюю ризу. В церковной лавке сидела служка. Вновь пришедшие взяли свечей – баба Лида пять маленьких и тоненьких, её сопровождающий – пять больших и настоял, чтобы расплатиться за обоих. Потом они тихонько расползлись, чтобы, перекрестившись, поставить свечи на полупустых подсвечниках у икон Распятие и Пресвятая Богородица, у Всех святых, у Святых Пантелеймона и Иоанна Предтечи.

Палашов ушёл к столику писать записки. В традиционный список о упокоении он включил Ивана (Ванечку Себрова). А в записку о здравии добавил Марью Антоновну, Галину Ивановну, двух Людмил (Люську и Милу), Любовь и, поколебавшись, самого себя. Всё-таки теперь он дал такое обещание, для выполнения которого здоровье ему ох как понадобится! Он представил Марью Антоновну, как ей сложно попасть в церковь, чтобы помолиться о сыне, и, когда подавал записки, заказал Ванечке Сорокоуст о упокоении.

Он ждал, стоя позади всех прихожан лицом к алтарю, конца службы и бабу Лиду, которая молилась и потом подавала записки.

«Господи, прости меня грешного! Вразуми Глухова, Господи! Вразуми всех этих бедных, глупых детей! И спаси и сохрани Милу Кирюшину! И Марью Антоновну! И Любушку! И Кирилла Бургасова! И всех, кого я люблю! И всех, Боже, кого любишь Ты! И выведи всех, кто заблудился! И дай утешение всем огорчённым! И дай нам мир, Господи, свет и добро!»

Так молился следователь, который не знал ни одной молитвы, кроме двух-трёх фраз из «Отче наш». Потом вместе со всеми подошёл приложиться ко кресту в конце службы и сам для себя неожиданно попросил милостивого батюшку, который тут же узнал его: «Я собираюсь сделать одно важное дело… Благословите меня, честной отец!» Палашов склонился перед священником, и тот, сотворив крестное знамение и возложа ему руку на голову, произнёс: «Благослови тебя Господь!»

Ехать до дома им с бабой Лидой было меньше пяти минут. Он довёл старушку до квартиры и велел ей взять столько яблок из пакета, сколько она захочет. Она взяла несколько штук.

– Спасибо, соколик мой! Зубов-то у меня нынче нету!

– Я пойду, баб Лид! – он поцеловал старушку в морщинистый лоб и начал подниматься наверх.

VII

Палашов вошёл домой, кинул ключи на тумбочку, поставил чемоданчик и пакет с яблоками на пол. Навстречу ему с кухни выскочила Люба в переднике, в светлом шелковистом халатике, с неизменным высоким хвостом на макушке.

– Женька! – радостно воскликнула она.

Он обхватил её за плечи, чуть нагнулся и прижался кудрявым лбом к её разбросанной надвое челке, чтобы, по сути, избежать поцелуев.

– Любушка, дорогая моя, – заговорил он спокойно, тихо, но твердо, – ты не поверишь, я влюбился в сопливую девчонку. Понимаешь? Я в л ю б и л с я. Да, это не проверенное временем чувство, но оно очень сильное. Поэтому я не могу продолжать жить с тобой, как бы дорога ты мне не была. Это нечестно. Понимаешь?

Он видел, как неловко, несмело сползла улыбка с прелестного родного лица. На глазах её сверкнули слёзы. Женщина резко освободилась от него.

– Чёрт! Палашов, прямо с порога, а! Иди ты в задницу со своей честностью!

– Неужели лучше быть обманутой овцой при мужике, который тебя и не хочет больше?

Она занесла руку, чтобы ударить его, но Палашов спеленал её всю своим телом насколько возможно и крепко прижал к себе. От неё аппетитно пахло жареной картошкой и тушёным мясом. Через аромат вкусностей просачивался восхитительный женский душок. Её гнев распирал его объятия, но он не позволял им раскрыться. Тело предало его, подняв перст, указующий на всё ещё желанное существо. Когда она обессилила от борьбы и невыплеснутого гнева, он заговорил.

– Чувствуешь? Плотью я всё ещё твой, но все мысли мои там. Хочу, чтобы наши с тобой отношения перешли на новый виток. – С каждым словом голос его становился всё мягче и переходил в шёпот. – Давай будем друзьями. Ты мне очень дорога. Не хочу тебя терять…

Она отстранилась, чему он уже не препятствовал, и поглядела на него слепыми от слёз глазами.

– Я не готова, – всхлипнула она.

– Знаю. Я буду ждать, сколько понадобится.

Он провёл рукой по её щеке, а потом по волосам.

– Какая же красавица… Только не вздумай сегодня уходить. Я тебя не отпущу. Буду лежать под дверью, как верный пёс.

– Женечка, но как же так?

Он пожал плечами. Сожалеющий о проказах пёс.

– Я ничего не могу поделать. Такое первый раз со мной, ей-богу.

– Сколько ей лет?

– Восемнадцать. Но неужели ты хочешь говорить о ней?

– О! Какая молоденькая! Я пытаюсь представить и понять.

– Понять то, что я и сам понять не в силах.

– Ладно. Если ты меня не отпускаешь и не выгоняешь, пойдём ужинать. Я так старалась… Хотела тебя порадовать… Не знала, правда, когда ты вернёшься. Но видишь… Мой руки.

Через десять минут Евгений Фёдорович сидел за столом в домашних трениках и футболке, умытый и причёсанный. Он смотрел на Любу влюблёнными телячьими глазами, забывая поглядывать в тарелку. Дожевав очередной кусок мяса, он неожиданно горько воскликнул:

– Какая же ты красивая! И ужин обалденно вкусный! Господи!..

Люба, снявшая передник, наблюдающая его неизменно превосходный аппетит, с надеждой зацепилась за его слова:

– Я буду ждать тебя. Вдруг с этой девчонкой ничего не выйдет. Я всегда буду под рукой.

– Нет, нет и нет. Ни в коем случае! Роль запасного аэродрома не для тебя. Ты рождена для счастья. Для настоящего семейного счастья, а не для тайком украденных счастливых минут.

– Я не смогу… я не хочу… без тебя.

– Глупости. Всё проходит. К тому же я с тобой. Ты со мной. Я хочу видеть тебя счастливой!

Евгений Фёдорович оставил тарелку, подошёл сзади и обнял её за плечи.

– Любушка… Любушка…

Плечи её вздрагивали – она тихо плакала.

– Расскажи! – попросила она, шмыгая носом.

– Свидетельница убийства. Незавидная роль. Зовут Мила.

Палашов поцеловал макушку и вернулся за стол.

– Откуда она?

– Москвичка.

– А!.. Она красива?

– Больше внутренней красотой.

Люба немного успокоилась. В ней просыпалось женское любопытство…

Полупрозрачное, сияющее, обременённое большим животом женское тело распято наподобие Христова, но нет ни креста, ни гвоздей. Лица он не видит, но уверен – это Мила Кирюшина. С разных сторон к ней тянутся грязные липкие бледные руки. Они похожи на ветви мёртвых деревьев, простёртые к небу. Он замечал их в пути, разделяющем их с Милой, как пропасть. Эти руки трогают её за грудь, бёдра и даже полное чрево. Всё в нём восстаёт против этих прикосновений. Он хватает мерзкие руки и отталкивает прочь, бьёт по ним, но в это время появляются новые и повторяют действия предыдущих, и он не успевает разделаться с ними. Через несколько минут безуспешной борьбы Евгения начинает охватывать паника, она усиливается, он не выдерживает и кричит от бессилия. Он не помнит, чтобы когда-нибудь так кричал. Впервые узнаёт, на что способны его лёгкие и голосовые связки.

Он видит перед собой лицо Любы – и это уже не сон. Её плохо видно в темноте. Да, он поел, принял душ, и они улеглись спать на диване. Какое-то калиновое удовольствие – лежать с женщиной в одной постели и знать, что больше она не твоя, и не сметь обнять и утешить. Она с беспокойством и удивлением гладит его по щеке.

Палашов порывисто обнял её, притянув к взволнованной груди, замер. Она пахла сном, теплом, уютом, обещанием быть покорной и верной.

– Как же хорошо, что ты здесь, – сорвалось с языка.

– Первый раз слышу, чтобы ты разговаривал во сне, да ещё кричал, – шептала женщина ему в ухо. – Ты видел кошмар?

Он отпустил её, взял за руку и как будто нырнул назад в себя, в свой сон.

– Я боюсь, не смогу защитить её. Не смог же я защитить отца и мать. И этого мальчика, Ваню Себрова.

Он не замечал, что больно играет костяшками её пальцев. Вдруг рука его замерла и ослабла. Губы дёрнулись в улыбке, которая как птаха, тут же спорхнула.

– Она такая сладкая и колючая… Малина. Весь издерёшься, пока насладишься. А я, как неповоротливый медведь, – больше истопчу, чем съем. Наивная – сил нет! И так легко, кажется, её опорочить, так легко опорочить, отнять чистоту и наивность. Сколько мужиков не прочь отведать её соков, осквернить её тело! Я, чёрт возьми, в их числе. Только тела мне мало, я хочу ещё душу. Душа светла, тепла и наивна. И я не могу защитить…

Палашов поднял глаза на Любушку и по изломленной брови угадал боль. Снова вжал её в грудь, гладил по накрывшим его каштановым распущенным волосам.

– Прости меня, дурака. Который час?

– Около четырёх утра, – буркнула ему в грудь Люба.

– Значит, можно ещё посмотреть продолжение?

Он перекинул женщину на бок рядом с собой и блаженно зарылся лицом в её волосы. Ему стало так жаль с ней расставаться! В ней есть что-то жутко родное и симпатичное. Что-то своё, освоенное, что хотелось бы сохранить навсегда. Как бы там ни было, она владела частью его уставшего сердца.

Любушка потянула к нему лицо для поцелуя. Евгений ласково улыбнулся, но уклонился от её зазывных губ.

– Два чудесных месяца с тобой – подарок судьбы. Я их не забуду.

– Ты забудешь, – вздохнула женщина, скользя ладонью по его груди к плечу, – ты уже забыл. Ты ведь никогда так не кричал, а из-за неё вдруг – на. Эта девчонка выживет меня даже из твоей памяти. Эх, Женька, Женька.

– Эх, Любашка ты моя дорогая. Какой же я дурак, сам себе противен, но нельзя мне с тобой оставаться. Это же преступление получится. Я же… Я же нестерпимо хочу быть с ней. А ведь ты моя славная, хорошая. Я думал о тебе, о маме. Ты бы ей понравилась. Очень понравилась. И зря ты не веришь… я тебя никогда не забуду. Даже когда стану старым маразматиком. Обещай позвать меня на свадьбу.

– Я думала, ты позовёшь меня на нашу свадьбу. А так – какая свадьба?

– Просто пообещай, ладно? Поверь мне.

– Хорошо, обещаю, хоть и не верю ни одному твоему слову.

– Спасибо. А теперь давай поспим. Это наша последняя, такая странная ночь вместе.

Она плакала не в силах сдержаться, а он нежно гладил её по спине, пока она не устала и не забылась сном.

Такие странные выдались дни: там девчонка плакала о другом, а он утешал её, тут женщина плачет из-за него, и он же пытается утешить. Время женских слёз, время носовых платков. А всё Тимофей с Ванькой. Устроили ему эту слёзную симфонию. Жил бы он сейчас и думал, что лучше, чем с Любушкой, и быть не может. И не было бы для него ни колдовских зелёных глаз, ни пшеничных волос, ни Милиных сладких пальцев и губ, ни жуткого волнующего сна.

Прямо завтра он должен непременно взглянуть в мутноватые глаза Глухова – этого нарушителя спиридоновского и его, палашовского, спокойствия. «А жалко парня, и Любку мою жалко! Но больше всего боюсь за Милку!»

VIII

Люба была наделена утончённой красотой, пожалуй, с рождения. Отмечали её внешность и в детском саду, и в школе, и в училище. Но общество, в котором она росла, было настолько здоровым, что красота ценилась там в человеке в десятую очередь, поэтому, осознавая свою привлекательность, Люба не сосредотачивалась на ней и относилась к ней по принципу: ну, есть она и есть. Тем не менее, власть очарования незаметно брала своё.

Младшая сестра девушки, напротив, была полновата и простовата. И в то время, когда Люба отваживала очередного из многочисленных кавалеров, Ася была непритязательна, остановилась на одном и, не ожидая милости от природы, вышла замуж и родила Стёпика. Мужа она с успехом прибрала к рукам, и семейное счастье строго ею ковалось и дозировалось.

Любаня же с первым рассталась из-за удушливого запаха от его ног, со вторым, когда он нахамил пожилой женщине в автобусе вместо того, чтобы уступить ей место. У третьего имелись отвратительные усы, которые Люба не собиралась терпеть, а он упорно отказывался сбривать. С четвёртым пришлось порвать, потому что не в её силах было побороть искушение прямо при нём познакомиться с пятым. На поверку пятый оказался нудноват, хоть и было романтично оставить ему тогда на столике в кафе записочку с номером телефона. Шестой был слишком мелочным, седьмой зациклен на себе. От восьмого был толк: она наконец-то познала кое-какие плотские радости, коих была лишена раньше, – но, к сожалению, быстро прискучил. С девятым Люба продолжила совершенствовать новое для неё мастерство, но он был настолько мастеровит, что практиковался и с другими женщинами за её спиной, что, конечно же, её не устроило.

Десятый привлёк женщину приглушённым, но напористым голосом, в котором присутствовала низкая стальная нота. К тому же он прекрасно подходил к её высокому росту. Не надоедал, потому что мало бывал дома из-за высокой занятости. Неизбежно доставлял ей радость своим присутствием. Он не баловал её, но и не скупился. Умело пользовался своим внушительным телом, завораживал жаждущим взглядом. Она купалась в его ласке и внимании, когда он находился рядом. Он был чистоплотен, вежлив, не усат. При нём невозможно стало засматриваться на других мужчин. Он часто шутил, не болтал о себе без умолку. Самозабвенно брал её в постели и безоговорочно принимал её инициативу. Правда, он курил, но в том, как он это делал, была какая-то изюминка. Порой он приходил домой какой-то расхристанный – из-за работы. Но она знала, как с этим бороться. У него имелся чудаковатый товарищ, но в этом товариществе скрывалась какая-то немыслимая сила. Люба была готова позавидовать сама себе и решила остановить выбор на нём. Её удивляло, что он всегда смотрел на женщин, снова и снова смотрел на них и после этого переводил на неё благодарный трогательный взгляд. Он тянул из неё жилы, сплетал со своими и с лихвой возвращал обратно.

Вот только незадача: когда Люба опрометчиво влюбилась в него по уши, он пришёл и прямо с порога честно признался, что встретил другую.

***

Наутро, пока Палашов, обмотав бинт целлофаном, блаженствовал под тёплым душем и сбривал щетину, Люба, не простившись, ушла. Мужчина узнал об этом, кликнув с порога ванной:

– Любушка!

Ответом ему была тишина, а в жизни его вновь повеяло осенью и одиночеством.

Сегодня он надел серо-синюю форму. Мужчины не плачут. Но ведь знаем же, что плачут. Поэтому добавим: волевые мужчины не плачут. Долг зовёт. А как же: никто никому ничего не должен? Но как-то так получилось, что он задолжал, с тех пор неустанно этот долг отдаёт. Каждодневный акт доброй воли. Забудь себя и трудись во благо других. Сжал зубы и в полной боеготовности погнал «девятку» на улицу Свободная. С Кириллом столкнулись в коридоре, сцепились в крепкое рукопожатие, прислонились правыми плечами – скупой вариант объятий.

– Как сам? – опередил Кирилл.

– Время потратил не напрасно, – кивнул Евгений на пополнившуюся папку под мышкой. – Не баловался тут без меня?

– Ну что ты!

– Если есть желание, пойдём вместе к Лашину, послушаешь мой отчёт.

– Он ещё не прибыл.

Они зашли вместе в кабинет Палашова. Прямо – окно, слева – стол, напротив стола – шкаф, рядом со шкафом – старенький сейф. Евгений шлёпнул папку на стол, пакет с яблоками поставил рядом, предложил Бургасову угоститься. Тот взял одно.

– Как твоё дело с кражей скота?

– Да упёрся этот Евграфов, как баран. Не идёт в сознанку.

Кирилл со смачным хрустом откусил добрый кусок и принялся жевать.

– Всё равно ехать в СИЗО, давай я с ним потолкую.

– Пожалуй, попробуем вместе.

Палашов снял китель и повесил на спинку стула.

– Что, дороговато поездочка встала? – поинтересовался Кир, подметив повязку под рукавом рубашки.

– Да, ничего себе поездочка вышла. Привет из Москвы привёз.

– Что же такое случилось? – проявлял нетерпение Кир. – Шальная пуля?

– О! – Палашов мечтательно воздел глаза к потолку, подыгрывая ему.

Тут заглянул смурной Лашин, смыв своим возникновением сию картину. Кирилл положил на стол откусанное яблоко.

– Здорóво, мужики! Оба здесь? Палашов, ко мне.

И тут же растаял в дверях, как мимолётное видение. Мужчины обменялись кивками и отправились за начальником. Вперёд – Кир, за ним, прихватив документы, – Евгений.

– Приветствую, – вошёл и сел за длинный стол Кирилл.

– Утро доброе, тёплое… Что стряслось? – сознательно превышал полномочия Палашов.

– Дочь замучила, – прямо в лоб ответил Леонид Аркадьевич. – Да ничего, сейчас развеюсь.

Евгений многозначительно посмотрел на Кирилла, который в свою очередь всем видом ответил: «И что ты на меня так смотришь?»

– Ладно. Время дорого. К делу. Где тебя носило, солнце моё?

Палашов сел через угол стола от Лашина.

– Всё, как вы думали. Десять человек. Восемь детей – свидетели и участники убийства. В разной степени они участвовали в насильственном удержании Себрова. В ту ночь они устроили коллективную оргию. Мне, можно сказать, случайно подвернулась девчонка, которая спала в эту ночь с Себровым.

«Золото моё», – с тоской подумал Палашов.

– Она мне всё рассказала. Оказалась там случайно. Никакого насилия по отношению к мальчику не применяла – уже подтверждено свидетельствами. Питала к нему самые нежные чувства. Хорошая девчонка, попавшая в сложное положение. Это она его развязала, а потом, утром, подбила бежать. Никто из них не подозревал, что всё трагически так закончится.

– Ну а корова? Она-то здесь при чём?

– Она могла пасть жертвой ревности и мести, да парень оказался слишком добр – мухи не обидит. Есть ещё одна участница – Олеся Елохова – соседка Глухова. Пятнадцать лет девчонке. Себров был в неё влюблён, а Глухов, недолго думая, соблазнил дочь собственного приятеля и грязно ею пользовался. А так как парень глаз с неё не спускал, то он и прознал про то. Это и стало причиной эпизода с коровой. Такие вот пироги… Глухов хотел взять всю вину на себя, прикрыть этих детей и скрыть преступные взаимоотношения с малолеткой. Больше, кажется, ему скрывать нечего.

– Так, так… А ты как узнал?

– Ваня перед смертью и перед тем, как начать добровольно в сене кувыркаться с Кирюшиной, ей об этом рассказал. А она всё открыла мне.

– А в Москву ты зачем попал?

– Решил помочь девчонке – Кирюшиной. Отвёз её домой к матери, а то маялась она одна со своим горем в Спиридоновке. Мать-то была в городе и ничего не знала.

– Сколько Кирюшиной?

– Восемнадцать.

– Что ж, вполне самостоятельный возраст.

– Простите, что вмешиваюсь, – обнаружил себя Кир. – Расскажи, в какие подвиги ввязался. Он же у нас… Что у тебя там, рана?

Товарищ показал на руку Палашова. Тот кивнул.

– А, это… Так, царапина. Когда в Москве был, повезло встретиться с шайкой ребят, которые у местной ментуры в разработке. Чуть свидетельницу мою не сцапали, представляете?

– Ты что там, в драку ввязался? – строго спросил Леонид Аркадьевич.

– Да какая драка? Чисто самооборона. Они трусоваты для настоящей драки оказались. В общем, я поработал там, в Спиридоновке, с людьми – с матерью убитого, с родителями убийцы, с Кирюшиной и ещё одним свидетелем – Василием Леоновым восемнадцати лет… он подтвердил показания Кирюшиной… с соседкой убитого. На обратном пути в Каширу заскочил и там погуторил ещё с одним участником – Алексеем Рысевым, рыжим дистрофиком. Тот, в общем, не показал ничего нового, кроме тыльной стороны своей жалкой душонки. В его руках был нож, когда другой парень, Денис Певунов, здоровенный детина, мальчишку на этот нож толкнул. Этим Певуновым и надо будет заняться в первую очередь. Он москвич. Потом проработать четырёх девчонок, одна из Балашихи, остальные – с Москвы. И, надеюсь, выманить из Петербурга лучшего друга Себрова – Павла Круглова. Придётся поехать на похороны. Мать Вани дала мне его дневник. Сегодня надеюсь начать изучение.

Лашин открыл ящик стола и вытащил оттуда большой белый конверт:

– Держи подспорье к твоему делу.

Палашов взял конверт и заглянул внутрь – там хранились оперативные фотографии, снятые криминалистом на месте.

– Да, и ещё… – Леонид Аркадьевич снова склонился к ящику, демонстрируя боковые залысины на выпуклом лбу, – …заключение судмедэксперта. Угол наклона лезвия несколько странноват для прямого удара в спину.

***

Палашов и Бургасов колесили по дороге в Новомосковск. Туда был час езды, значит, молодые мужики домчатся минут за сорок. Тонкая струйка дыма улетучивалась в оконную щель. Часть пути протекала по двухполосной в одну сторону трассе. Предстояло краем зацепить Грицовский, а там сойти на узенькую вертлявую дорогу.

– Расскажи подробности по делу о краже скота, – попросил Палашов и затянулся.

– Да всё то же, Жек. Безработица, нищета. У этого Михаила Евграфова – жена и дочь. Представь, мужик толком не работает, а мясо домой здоровыми кусками таскает. Поди жена довольна.

– Блин, мы-то работаем, а на кусок мяса тоже едва зарабатываем. Вот засада-то. Ну, ты ему объяснял про сотрудничество со следствием?

– Объяснял.

– А доказательства какие? Вещь-доки там…

– След его обуви. Земля на его ботинках. Да его сам сторож признал.

– Тем более, зря он так. Как думаешь, уже осознал ошибку?

– Похоже, не совсем, раз не колется. Задумал, видать, прикрыть остальных и сесть один, герой. Если не признается, пойду с его женой разговаривать, все его связи поднимать.

– Как дочь его зовут?

– Наталка.

– Ага.

На подъезде к Грицовскому повернули налево к Новомосковску. После выкрутасов дороги поднырнули под два моста, второй – железнодорожный. А когда по обочине потянулась высоковольтка, Палашов опять заговорил:

– Мне кажется, тебе надо с Сашурой откровенную воспитательную беседу провести. Что она батьку мучает? У тебя же нет на неё видов? Нет. Представь себе лицо Аркадьевича, если ты ему о видах на его малолетнюю дочку заявишь! Мол, буду ждать и вечно любить…

– А так всё хорошо начиналось!

– Я уже слышал недавно эти слова.

И тут же Палашов вспомнил, где сидела в машине та, что их произнесла. Аккурат на месте Кирилла. Вспомнил и её невыносимое хулиганское бедро.

«Мрак!» – только и подумал он, отгоняя от себя этот призрак, а вслух сказал:

– Всё ж таки хорошо там, где нас нет.

IX

Июль 2001 года.

Бургасов видел, как по-особому смотрит Лашин на жену и дочку. Он и жена рядом напоминали двух колобков и странно, что дочка не вышла у них третьим колобочком, а, напротив, была худышкой. Сашура иногда заходила проведать отца, и тогда обязательно пикировалась с Кириллом остротами и дружескими подтруниваниями. Чувство к ней было тёплым и сладким, как парное молоко, словно она его младшая сестрёнка. Но однажды Палашов поведал ему, что Сашура в него, Кирилла Бургасова, влюблена. Молодой мужчина сильно смутился, начал стесняться и избегать девчонки, ведь ей было всего двенадцать лет. Она, напротив, зачастила с приходами, а отец не понимал, чего она капризничает, устраивает сцены, и списывал всё на переходный возраст. Это был случай, когда всезнающий и всепонимающий Леонид Аркадьевич оказался глух к собственной дочери. Женька Палашов на его жалобы молчал, как партизан, утаивая очевидную ему причину.

Палашов же смотрел особенным взглядом на всех без исключения женщин. Кирилл не мог определить, что именно этот взгляд выражал, но списывал его на голодание по женскому обществу. Он прекрасно понимал, что Жека совершенно один – ни матери, ни сестры, ни жены, ни дочери. Единственная тётка и та – далеко.

У Палашова вообще был особый взгляд. И особая манера поведения. Он смотрел, вёл себя и разговаривал так, будто всё происходящее вокруг само собой разумеется, что по-другому и быть не может, что в данных обстоятельствах естественно ему всё рассказать, показать, что он всегда и что бы ни случилось на твоей стороне. Он давал людям такую установку, располагал к себе, умея подобрать нужное слово или промолчать. Это поведение не было какой-нибудь вымученной продуманной тактикой, оно было естественным, как дыхание, сон, испражнение. И никогда Кир не видел его равнодушным, безучастным или жестоким. Он жалел людей, даже самых тупых и говнистых, и изо всех его сил старался понять в каждом конкретном проявлении. Жека давал им больше времени, если это требовалось. Всегда старался дать им надежду. Он никогда не выслуживался, не пытался кому-то что-то доказать, преследовать какую-то личную выгоду. Порой он доходил до самоотречения. Не будь всего этого и какой-то нечеловеческой внутренней силы, он бы давно бросил своё неблагодарное занятие.

Один раз, когда Кирилл закончил дела в судмедэкспертизе и ждал Жеку, ему представился случай заговорить с молодой медсестрёнкой. Он принялся её окучивать, и дело шло успешно. Но тут подоспел Палашов и в одно мгновение разрушил все его чары просто своим присутствием. Он не подал виду, как огорчён. Даже влюблённая в него Сашура менялась в лице, стоило к ней приблизиться Палашову. Он постоянно чувствовал себя в тени старшего товарища, хотя дела вёл не хуже. Подумаешь, чуть ниже, неприметнее, темноглазее, не такой шутник, зато плечи такие же крепкие, взгляд твёрдый, воля стальная, по зубам может дать не хуже, да и по части женщин не плох, вроде бы не от чего страдать самооценке. И всё же Палашов его затмевает. Особенно в глазах женщин.

Отношения у них дружеские, доверительные. Кир не выдержал и поделился с Жекой беспокойством, открыто признался сопернику, что проигрывает, на что тот ответил:

– Прости, дружище. Ничем не могу тебе помочь. Это совершенно неконтролируемый процесс, сродни какому-нибудь торнадо. Неужели ты думаешь, мне хочется влюбить в себя всех женщин? Мне приятно, что я им симпатичен, но не более того. Поверь, найдётся такая, для которой ты будешь единственный. Бродит просто где-то пока, не знает, что её Кирюха тут мается.

Месяц назад совершенно стихийно Жека предложил ему составить компанию, когда выдалась возможность встретить «самую обворожительную» женщину Венёва с работы. Недолго думая, Кирилл согласился. Любопытно всё-таки, кто сейчас подкаблучивает занятого следака. Ему со своего места, ох, как хорошо известны трудности таких взаимоотношений!

И вот они отправились на Кольцевую улицу в пекарню. Женщину о встрече не предупредили. В здании пекарни в небольшом помещении приютился магазинчик с хлебом, пирожками и кое-каким избранным тульского производства провиантом. В нём мужчины прикупили по самсе с курицей, вышли и встали в сторонке у забора поджидать подругу. Пока женщина, очевидно, собиралась домой, мужчины подкрепляли силы произведёнными ею вкусностями. Вот только курицы в той самсе почти не оказалось, хотя в названии её наличие чётко значилось. Помимо чёрного перца с луком прослеживались, как иногда пишут на упаковке, «следы» курицы в виде хрящиков и жил. Получалось, они ели не самсу с курицей, а самсу со следами курицы и кунжутом.

– Вот так всегда, – ухмылялись они, – напишут одно, а подадут другое.

Едва они закончили шевелить челюстями, как на выходе из пекарни показались две женщины.

– А вот и моя Любаня, – пробормотал Жека, и почему-то эти слова встревожили Кирилла. Он посмотрел на товарища, пытаясь понять, которую из двоих тот имеет в виду. Он смекнул, что Палашов смотрит на невысокую пышную крашеную блондинку, а потому решил присмотреться к её напарнице, высокой худощавой шатенке с разметавшейся от ветра чёлкой. Вглядываясь в лицо, он размышлял, не мог ли видеть её раньше, ведь Венёв – некрупный городишко.

Когда она заметила мужчин, глаза её просияли, остановились на Жеке. Вот так, он ошибся. Любаней оказалась вот эта красотка, на которую он бы с радостью запал, не будь она Любаней.

– Вот, Светик, это мой Женька, – сказала шатенка приподнятым голосом, приобнимая Палашова и целуя в щёку. – А это…

Она озадаченно повернулась к Кириллу.

– Кирилл Бургасов, его коллега, о котором он, вероятно, не раз рассказывал, – подсказал Кир.

– Очень приятно, мальчики. Но я побегу, а то мне ещё Борьку из садика забирать, – приветливо и торопливо промолвила Светик с улыбкой, и действительно скорёхонько засеменила в сторону улицы Белова.

– Ну что, мальчики? – по голосу женщины чувствовалось, что сюрприз Палашова удался.

И в Кирилле будто правда очнулся мальчик, и он, пустив в грудь побольше воздуха, неожиданно даже для самого себя спросил:

– Что это, Люба, у вас в самсе совсем нет курицы?

Палашов постарался запрятать подальше рвавшуюся наружу скользкую улыбочку. Люба посмотрела внимательно, как смотрят строгие умудрённые женщины поверх очков, и ответила жутко притягательными пухлыми губками:

– Когда начальство курицу даст, тогда и будет вам в самсе куриное мясо.

При этом она смахнула Кириллу с уголка рта крошку, которая там так некстати прилепилась, изящным мизинцем. Больше ничего делать не потребовалось, потому что этим непроизвольным жестом она отняла у Бургасова его пустое глупое сердце, чтобы заполнить его собой и царствовать там безраздельно. А рассмеявшийся Палашов спросил:

– Идём домой?

– У тебя на кухне только две табуретки, – возразил страшно смущённый Кирилл.

– У меня ещё стулья есть. Вполне транспортабельные.

– И широкий диван! Но это вы как-нибудь без меня.

Господи, ну кто его за язык-то тянет?

Люба снова посмотрела на него взглядом учительницы, которая недовольна проделками нерадивого ученика, и взяла Палашова за руку.

– Пойдём, Жень. Пусть себе идёт домой этот чумовой парень. Как-нибудь без него обойдёмся.

Палашов освободился от Любы на минуточку, чтобы выполнить ритуал прощания с Кириллом. В него входило крепкое рукопожатие и плотное мужское касание плечом плеча.

– Бывай, брат!

Эти слова, произнесённые товарищем, будто решётку возвели между ним и Любой: как отбить женщину у друга, тем более у брата? А уж у Палашова ему точно не отбить!

Тогда он развернулся и пошёл прочь, твёрдо намереваясь не искать с полюбившейся ему женщиной встреч. Правда, через пару шагов обернулся.

– А я поговорю с вашим начальством!

– Поговорите, поговорите! А то я сама устала уже воздух сотрясать! Вас они точно послушают!

Больше он её не видел, но его сердце вот уже месяц нет да нет жалобно поскуливало.

X

Август 2001 года.

Перед отъездом Палашов успел наспех привести в порядок томик уголовного дела об убийстве Себрова, написать пару запросов участковому на Глухова и Ваню, отдать в суд ходатайство за подписью прокурора о взятии под стражу Тимофея и снять копии с протоколов. С этими копиями следователь и отправился в следственный кабинет СИЗО.

Пустые серые стены, простой стол с металлическими ножками, два деревянных стула с жёсткими сиденьями, стоящие друг напротив друга через стол. Следователь устроился лицом к выходу. Положил папку с документами на стол перед собой, справа от неё – пачку сигарет с зажигалкой. Он предвкушал, кто сейчас предстанет перед ним. Впрочем, фотографии он уже видел. Их надо будет переснимать. Лицо Глухова на них всё изуродовано оплеухами Марьи Антоновны и Захара Платоновича.

Ждать долго не пришлось. Раздумья прервал скрип и лязг замков и дверей. Спустя минуту конвойный, молодой сбитый парень среднего роста, новенький, Палашов видел его впервые, ввёл подследственного и вышел за металлическую дверь. «Вот он какой ты, Глухов!» Опухоль с лица уже сошла, но по щекам и лбу плавно переливались пятна из трёх, если не больше, цветов: синего, коричневого, зелёного, жёлтого. Было своего рода ребусом отыскать на лице подследственного нормального цвета пятнышко. В левом углу губы кровь запеклась крупной болячкой. Тимофей помедлил у порога. Следователь и заключённый смерили друг друга пытливым взглядом. Палашов указал Глухову на стул. Тот прошёл и сел, сохраняя внешнее спокойствие. Следователь подождал. Сталь глаз пронизывала противника, который также изучал его. Убедившись, что Глухов не собирается первым начинать разговор, делать каких-либо заявлений и признаний, не спеша открыл папку и со дна достал чистые листы бумаги, вынул и бросил на них ручку. После этого взял пачку с сигаретами и протянул обвиняемому:

– Курите.

Тимофей тут же воспользовался предложением и закурил, сузив глаза на следователя. Зажигалка отправилась в пачку.

– Спасибо. – Протянул пачку назад.

– Я следователь. Евгений Фёдорович Палашов.

Глухов кивнул понимающе.

– Итак, Тимофей Захарыч, вы отказались от защитника. Почему?

Глухов кашлянул и ответил:

– На хорошего денег нет, а терпеть какого-то прощелыгу, лезущего тебе в душу, желания нет.

– Мне придётся назначить прощелыгу. Так положено.

– Не смогу сам себя защитить? От чего, от тюрьмы? Хорошо. Поделом. Если моё признание и глубочайшее искреннее раскаяние не могут меня защитить, значит, так тому и быть. Это случайность. Никогда бы я не стал убивать Ваньку Себрова. Я его уважал, любил даже, можно сказать. А сейчас я его ещё больше уважаю. Этот нож, чёрт его дери, я в него воткнул от безысходности. Я кричал, приказывал ему остановиться, пугнуть его собирался, чтобы узнать, зачем же он хотел корову мою порешить.

– Увы… Уважать осталось только память… Длина лезвия девятнадцать сантиметров. Глубина его грудной клетки и того меньше. Нож отлично заточен. Им можно запросто насквозь проткнуть.

– Хорошо подготовился Ванька. Не хотел, наверное, чтобы корова мучилась. А когда я заносил руку, я не думал тогда об этом, командир. Я не собирался этого делать. Я был очень зол спросонья и с похмелья. Я бываю таким по утрам, но в моём саду трупы не зарыты, как видишь. А он, малец этот бестолковый, даже не обернулся на меня. Шёл, будто и не слышит даже. Знаешь, как меня это взбесило? Я уж и не думал ни о чём, как только остановить его. Очень быстро всё происходило.

Палашов тоже закурил. И теперь они сидели в облаке плохо расходящегося дыма в помещении без окон и сквозняков.

– Складно сочиняете, Тимофей Захарыч.

Глухов вскинул на следователя взгляд.

– А ведь было-то всё совсем иначе. Правда? Может, расскажите? Вы себе уже три месяца лишних к сроку прибавили дачей ложных показаний.

Обвиняемый пытливо смотрел на Палашова, словно желая разгадать, что тот знает, раздумывая что говорить. Для следователя было очевидно – мука и сомнения терзают подследственного. Евгений Фёдорович потянул ещё немного, но решил больше не мучить Тимофея:

– Ладно, я рассказываю. Трое свидетелей показали, вы не убивали парня, вы в этой погоне отстали от них, молодых и прытких. И нож из стены вырвали не вы…

– Но ведь если бы не я, – отчаяние прорывалось в голосе Глухова, – то ничего этого не случилось бы. Я удерживал его, я начал всю эту возню, втянул ребят в разборку. И погоню эту начал я. Меня и наказывать за всё. Я, командир, привык отвечать за свои поступки. Я ошалел сперва, когда так всё обернулось. Он упал. Кровь… Я и не сразу понял, что натворил. И до сих пор не понимаю, зачем ему понадобилось трогать корову? Ну, с чего вдруг?

– Теперь вы, Тимофей Захарыч, может быть, расскажете мне, наконец, как всё было на самом деле? Вы же хозяин, а не преступник какой-нибудь. Я видел ваш дом. Честно скажу, внушает уважение. Думайте, Тимофей Захарыч, думайте.

Глухов в очередной раз затянулся. Палашов добавил, выдыхая дым:

– Не всегда же вам всё с рук будет сходить, как со Светланой.

– А… уже напели про неё? Сука она и б…. Если бы ты знал, как я её любил…

– Очень ревностно.

– Ты и за неё меня привлечёшь?

– За неё нет. А вот за другую… Будете рассказывать?

– Нет. Уж лучше сначала ты.

– Не хотите оказать содействие следствию.

– Да плевать мне на это. Шут с ним, с вашим смягчением вины. Рассказывай ты, командир. А я послушаю.

– Сами себя наказываете, Тимофей Захарыч?

– Понимай, как хочешь.

– Тогда, пожалуйста, читайте показания.

Палашов вынул из папки копии протоколов и протянул Глухову. Тот задушил в пепельнице окурок, взял бумаги и начал читать. Пока этот разноцветный вихрастый мужик глотал строчку за строчкой, Евгений Фёдорович не спускал с него глаз, пристально наблюдая за его лицом. Пару раз он ухмыльнулся, потом, дойдя, видимо, до описания убийства, нахмурился.

– Что ж, – почесал он темечко, – я предполагал, что лягушата заквакают.

– Правильно. Кто вы для них, чтобы губить из-за вас жизнь? Вам тридцать шесть, а им… самому старшему девятнадцать. Семнадцать лет разницы. Сейчас они получают урок. Они познают, что жизнь – это не игра, а смерть – реальная штука и ходит вокруг да около. Порой она утаскивает и самых лучших. В нашем случае она была весьма избирательна. – Палашов замолк на несколько секунд, а после продолжил: – Олесе Елоховой пятнадцать лет. Только не говорите, что вы этого не знали.

– Почему же? Знал.

– А что действия сексуального характера с пятнадцатилетними девчонками уголовно наказуемы, вы знали?

– Да.

– То есть, вы осознанно нарушили закон?

– Да, командир, сознательно.

– И скрыли это от следствия?

– Да, это было наивно с моей стороны. Я ведь даже не пытался замести следы их пребывания у меня в сарае. Васька тут же вам всё выложил…

– Правильно сделал. У него жизнь только начинается. Ради чего начинать её со скамьи подсудимых?

– Но он же открыто заявляет, что сам спутался с малолеткой.

– Не волнуйтесь, за это он ответит. А вам сидеть не столько за Ваньку, сколько за Олесю. А друг ваш, Игорь Елохов, выходит, пустил козла в огород. Вряд ли он дал вам отцовское благословение на развращение его дочери. Читайте дальше.

Тимофей зыркнул на следователя, взял следующий протокол и приступил к чтению. Это был протокол якобы допроса Милы Кирюшиной. Документ этот мгновенно уничтожил выражение спокойствия на лице обвиняемого, заменив его тревожным интересом, удивлением, а потом – досадой. В какой-то миг он, нахмурившись, ругнулся. А потом выругался ещё более скверными словами. Когда он поднял мутноватые голубые глаза на следователя, тот сказал:

– Выходит, если он хотел отомстить вам за Олесю, это у него получилось. Приняв смерть, ему удалось обнародовать ваше преступление, от которого пострадал и он. Если бы не его неудавшаяся месть, вам бы всё опять сошло с рук. А теперь вам – шах и мат. И поверьте: вас обыграл Ваня Себров. Я и остальные здесь – просто пешки.

– Вот только о матери своей он не думал. Если бы он, как вы утверждаете, играл и обыгрывал меня, – возразил Тимофей, – он, выходит, нарочно принёс в жертву собственную мать. Она теперь несчастная одинокая женщина.

– Вы о ней тоже не очень-то подумали.

Тимофей потупился, а Палашов продолжал:

– Про игру с вами – это я не в прямом смысле. Конечно, Ваня не думал играть с вами и тем более жертвовать матерью и собой, чтобы наказать вас. Это получилось у него само собой, неумышленно. Но получилось так, что вы теперь наказаны.

– Я не уклоняюсь от наказания. Но вину я чувствую только за Ваню. За Олесю – нет.

– Почувствуете, когда будете глядеть в глаза её отцу.

– Скажи, командир, что в этом особенного? Может, я чего не понимаю? Рано или поздно она отдалась бы – не мне, так кому-нибудь другому.

– Другому – пожалуйста. Но не вам и не в пятнадцать лет.

– Спросите у неё, почему она это сделала? Я не принуждал её, не пугал и не сильничал. Она сама меня выбрала.

– А вы не слишком навязывали ей этот выбор? Понятно, она не собиралась заявлять на вас и рассказывать родителям. Это был ваш секрет, не так ли?

– Понимаешь, командир, я с ней поиграл. Как эти маленькие городские пижоны играют там в тетрис или игровые приставки. Ну а я поиграл красивой девочкой.

– Живым человеком играете…

– Да знаю я, знаю, что противозаконно это. Что же мы все тогда играем друг другом? Ты вот, разве не в кошки-мышки со мной играешь сейчас?

– Вы такая же плохая мышка, как я кошка. У меня слишком насыщенная жизнь, чтобы увлекаться игрушками. Так что кошки-мышки у нас не выходят.

Тимофей пожал плечами.

– Неужели ж ты закона не нарушал, командир? Или не хотел никогда какую-нибудь девочку?

– Ладно. Предположим, что хотел. Но ведь хотеть и нарушить… Вам не кажется, что между этими двумя словами лежит целая пропасть: сомнения, борьба с собой, чаши весов, голос совести? Это же надо ещё решиться! Вы ведь знали закон, знали, что нарушаете…

– Тебе не понять, раз не нарушал. Запретный плод, он ведь очень сладок. Ты не знаешь, командир, что такое любить плотски красивую невинную малышку и при этом быть уверенным, что тебе за это ничего не будет.

Палашов сглотнул. Положа руку на сердце, он не знал, что это такое. Он посмотрел на истлевший в пепельнице окурок и спросил, стараясь казаться беспристрастным:

– Какие у вас были намерения в отношении Милы Кирюшиной?

– За намерения не сажают, командир.

– Хочу понять, зачем вы взяли её с собой.

– Хорошо, начистоту. Она, конечно, лакомый кусочек. Но она натура волевая и… как это сказать… своенравная. Да. Так просто не подойдёшь. И где сядешь, там и слезешь.

«Видно, смотря, кто будет подходить», – подумал следователь.

– Её сперва долго приручать надо, влюблять в себя. А если не влюбится, то остаётся только грубая сила. Я этого не приемлю. Я люблю, когда и баба меня хочет.

– А с Олесей, значит, всё проще?

– Олеся покладистая. Идёт туда, куда ведут её инстинкты. Говоря по правде, она лёгкая добыча. Может, и по зубам была бы Ваньке. Чёртов малец! Не мог открыть рот и сказать, что ему Олеська нужна и в этом всё дело, я бы ему её с радостью передал.

– Как вещь, что ли? А если он гордый, после вас уже не хочет брать?

– Ну, значит, не очень-то она ему и нужна. Если мужик бабу хочет, а тем более любит, после любого подберёт.

– Это мы с вами подберём, а он, может, не станет подбирать.

– Да не убедите вы меня. Не любил он, значит, её.

– А вы?

– А я тем более не люблю, – потупился Тимофей. – Она девка хорошая, ладная, красивая. Я это понимаю. Но не люблю я Олесю, что же делать?

– А если бы сказали: «женись или в тюрьму», женились бы?

– Сел бы. Я уже и не хочу её больше. Я другую женщину люблю. Но тут уж ты мне, командир, в душу не лезь, не скажу ничего. К делу это отношения не имеет. Ты говоришь: любил, любил… Ванька-то вон Милку взял и натянул. Так сильно любил Олеську…

Палашова передёрнуло от слова «натянул», хотя он много раз слышал выражения и покрепче. Он вступился за Милу:

– Она чиста. Её не надо подбирать за кем-то.

– Да, была чиста. Что вообще в наше время большая редкость.

«Господи, – подумал Палашов, – я бы её даже после тебя взял бы. А уж после невинного мальчика, тем более возьму. Только бы она пошла. Пойдёт ли? Наверное, полюбит – пойдёт, нет – уволь».

– Да неужели вы предпочитаете на зону сесть, чем взять в жёны Олесю Елохову?

– Да не боюсь я твоей зоны, понял? Не боюсь. И всю жизнь как предпочитаю, так и делаю. Как я предпочитаю, а не кто-нибудь за меня. А бабу теперь другую хочу, всю жизнь хотел. А сейчас, как никогда.

– Это вы так по дурости хорохоритесь. Не знаете, о чём говорите. Не были никогда в тюрьме, вот и храбритесь. Ведь невинная малышка – это ребёнок вообще-то. А то, что вы сделали, очень на педофилию смахивает. Педофилия – это отклонение от норм поведения. Болезнь такая.

– Да меня на детей никогда не тянуло, командир. И на маленькую Олесю тоже. Ты просто Олесю не видел. Она теперь на ребёнка ни в одном месте не похожа.

Палашов вспомнил портрет Олеси, созданный рукой Милы, который теперь у него дома на холодильнике красовался.

– Она ещё несовершеннолетняя. Для зэков она – ребёнок. Вы не представляете, как на зоне относятся к тем, кто ребёнка тронул. Нормальным мужиком вы оттуда точно не выйдете. А можете и вовсе не выйти.

И вроде бы Тимофей Захарович и Палашов говорили на одном языке, на русском, но Глухов как будто не понимал его, не верил, не осознавал до конца его слов. Не представлял даже, что тот ему пытается донести. Видимо, доносить до него это нужно было с примерами. Так Палашов и сделал. И примеры выбрал яркие и страшные. И уже после них писали показания, в которых Глухов изложил всё так, как было. Ну, или почти всё.

– И что же мне теперь делать, командир?

– Для начала не отказываться от адвоката. Потом покаяться за Олесю. Перед отцом её покаяться. Он же друг ваш всё же, или что-то в этом духе. Что бы там Олеся ни хотела, как мужчина и как старший, вы должны были проявить благоразумие. Дальше я подумаю, что мне с вами делать. Что вообще тут можно сделать?

XI

Когда Палашов вошёл в соседний кабинет, по «великолепию» ничем не уступавший предыдущему, всё в нём выдавало безуспешную рабочую обстановку. К гадалке не нужно было ходить, чтобы сразу понять, что Бургасов с Евграфовым топчутся на месте четвёртый час.

– Здрасьте. Палашов. Покурим?

Пачка была под руками. Он выбил три сигареты и протянул сперва Евграфову.

– Не курю, – угрюмо буркнул тот.

– Но ведь пробовали когда-нибудь? – пожал плечами Палашов и мягко настоял: – Курите.

Евграфов зацепил сигарету двумя почерневшими от солнца мозолистыми пальцами и отправил её в строгий мужской рот с желтоватыми зубами. Огонёк зажигалки окрасил его умное молодое обветренное лицо с залихватскими усами. После первой успешной затяжки из его груди вырвался сдавленный кашель.

– Кирюх, теперь ты, – нетерпящим возражений тоном произнёс Палашов, и они повторили нехитрую операцию с пасмурным Бургасовым.

Последним Палашов не забыл себя. Он встал чуть в стороне, блаженно выпуская дым и буравя по очереди компаньонов пристальным, но не лишённым дружеского тепла взглядом. Все трое молчали, пока дым не заволок каморку и не начал пощипывать глаза.

– Михаил, вы, случаем, не знаете Глухова из Спиридоновки? – потирая переносицу, первым заговорил Палашов.

Тот задумался на пару секунд и ответил:

– Да, слыхал про такого. Даже в лицо помню. Заносчивый, б…, задавака.

Палашов понимающе кивнул головой и выдержал паузу.

– Мы вот с Бургасовым всё понимаем: и что бес вас попутал, и что семью кормить надо, и как тяжко смотреть в глаза полуголодной женщине с маленькой, ни о чём не подозревающей, славной дочуркой. Но я лично не могу понять, почему за эти эпизодические куски мяса на вашем столе должна платить Наталка. Неужели же они, те, кого вы покрываете, – закоренелые бандиты, и не сносить вам головы, если вы нам о них расскажите? Посмотрите на него, на вашего следователя. Вы знаете, что он из породы норковых охотничьих?

Кирилл откинулся и мотнул головой с легким подобием усмешки на лице. Евграфова слова о дочери явно задели за живое. Он принялся усердно тушить сигарету о стенку жестяной банки.

– Он будет землю рыть до тех пор, – продолжал Палашов, – пока не достанет их всех из-под земли. Но вы же любите жену, так? Вы же для неё, чёрт возьми, туши эти телячьи ворочали? Так неужели же вам не противно, что она будет во всём этом участвовать? Вот эта рожа, – не обижайся Кирилл! – пусть и весьма приятная, но чужая, будет маячить возле неё, задавать вопросы, выпытывать, вынюхивать, допрашивать, в конце концов, пока не прознает про всех ваших знакомых, друзей, приятелей. Потом с каждым из них повторится похожая история. И скоро мы, да и они, узнаем о вас всё. И вы загремите на всю катушку только потому, что хотели накормить семью и не хотели выдавать подельников. А Наталка, ваша маленькая дочурка, будет расти в это время без вас. Будет – не будет знать, что папа уголовник, это не важно. Она без отца, без вашей поддержки. Вы не сможете из тюрьмы обеспечить её всем необходимым. А ваша жена, молодая женщина ещё, останется без мужика в хозяйстве и, извините, в постели. Да, женщины наши терпеливы, сильны, многое могут вынести, но вы только представьте себе…

Палашов смотрел всё это время на Михаила, который, очевидно, весьма ярко представил себе будущее семьи.

– Ладно, пойду я, – сказал Палашов, подходя к столу и бросая окурок в жестяную банку. – А вы, Михаил, хорошенько взвесьте всё и решите для себя, с кем вы.

И, тронув за плечо Бургасова, словно поддерживая его и передавая ему эстафету, вышел из прокуренной каморки.

***

Евгений Фёдорович листал протокол, который подписал Глухов. Подследственный не вызывал в нём ни праведного гнева, ни презрения. Жалость тоже была неуместна. Удовлетворение дано не было. Душа осталась в каком-то неопределённом подвешенном состоянии. Может, у Бургасова всё вышло иначе?

Тут-то и подсел к нему в машину вполне себе довольный Кирилл.

– Ну как?

– Да. Их было четверо. Один – наш с тобой старый знакомый. Вышел полтора года назад.

– Кто?

– Чернов.

– Этот теперь опять надолго загремит. Ему, как Евграфову, не отделаться пятью годами. Ну что, полетели? А то ласточка моя уже заждалась.

– Всегда готов.

Мужчины пустились в обратный путь.

– Ты куда, когда вернёмся? – поинтересовался Кирилл.

– Надо бы на рынок, но, боюсь, он уже закрылся. Схожу домой к пострадавшей. Будем составлять список, кого она в тот день видела на рынке. Свидетеля надо найти. Кто-то ведь распустил слухи, что это соседка-конкурентка её пожгла. Из тех, кого опросили, никто ничего не видел. Потом насяду на соседку. В больницу бы ещё надо. Парня моего пора бы выписать на похороны. Кабы чего не упустить при этом.

– Спасибо, что помог с Евграфовым.

– Да не за что. Мужик наконец осознал положение.

– Вруби какой-нибудь музон, что ли.

– Всё в твоих руках. Ты же напротив бардачка с кассетами сидишь.

Кирилл открыл кассетную колыбель и, покопавшись в ней изрядно, извлёк старенький альбом группы «Лесоповал»³³.

Услышав блатную тему, Палашов подумал: «Хорошо, что не Патрисия Каас и не Иванов. А вообще, неплохо бы пообедать!»

XII

Вечером Палашов нашёл-таки время вернуться к Ване, но сначала сменил повязку в процедурном кабинете. Эта его рана, эдакое московское «знай наших», немного затянулась. «На живых всё заживёт», – думал мужчина, не замечая смущённую улыбку молодой медсестры. И только, когда она завязывала ловко накрученный бинт, бросил на неё горячий задумчивый взгляд, но, увидев вместо желанного лица другое, пусть даже очень приятное, взгляд его мгновенно потух.

– Один взгляд на вас дарует исцеление, – подбодрил он девушку, смутив её ещё сильнее.

Весь день он старательно гонял от себя мысли о Миле. Да напрасно. Она словно проникла ему в кровь, как, например, кислород, и неслась по ручейкам и рекам организма, и каждый раз, когда проталкивалась через шлюз, сердце, в его сознании мелькали отрывки воспоминаний: то её бедро вместо ноги Кирилла, то руки, когда в действительности это были руки медсестры, то слёзы, когда он слышал погромыхивание запускающегося кассетника магнитолы. «Тоска, тоска сердечная, продольно-поперечная».

Настоящим испытанием стало для него снова увидеть Ванечку, теперь, когда Палашов смотрел на него совсем другими глазами. Теперь мужчина знал, кого ласкали эти руки перед смертью, с кем дышали одним воздухом эти лёгкие, чьи соки смешивались с соками этих губ, ныне иссушенных и лишённых всякой жизни, в кого верило и на кого надеялось это замершее навеки сердце.

Когда Палашов взял Ванину руку, чтобы срезать с неё пару ногтей, ему показалось, что он держит собственную мёртвую руку, и ему пришлось сделать усилие над собой, чтобы тут же не отбросить её с глухим рыком. Швы на местах вскрытия отпечатались в его сознании. Ему было тяжело вдохнуть через омертвевшие дыхательные пути.

«Почему я жив, а ты мёртв? Нету в целом мире справедливости. Что лучше мне: помнить тебя и Милу, вас с ней, или забыть? Отринуть эти гнетущие воспоминания? А ведь надо помнить тебя. Помнить и благодарить».

Ему невыносимо захотелось что-то изменить, как-то отрезать от себя это состояние, разрушить эти неведомо как создавшиеся узы, колотить что-нибудь кулаками, пока останется только боль в руках. Сколько раз она его уже спасала – тупая физическая боль!

Наперекор вере в Милу, в каждое сказанное девчонкой слово, он собирал с мёртвого Ванечки материал для последующего исследования ДНК с целью подтвердить его отцовство. И делал он это не для следствия, а исключительно в собственных интересах. Поэтому он делал это сам, и не хотел, чтобы хоть одна живая душа знала об этом. Вот только не плод ли его фантазии – ребёнок?

Пришибленный он шёл потом по улице, и ноги сами вели его к площади Ильича, на которой стоял всамделишный скульптурный Ильич, где на углу, образованном улицей Толстого, находилась в маленьком одноэтажном домике парикмахерская, в которой он обычно стригся. Там он безжалостно велел Марии, а была её смена, избавить его от кудрей. Вернувшись за машиной, брошенной у больницы, Палашов отправился домой и с полчаса разминал подвешенную к потолку чёрную кожаную грушу, после чего ему наконец-то полегчало.

Наскоро перекусив остатками вчерашнего ужина, заботливо и исключительно вкусно приготовленного Любой, он погрузился в чтение Ваниного дневника. Пришло время познать этого юного мертвеца, поселившегося в его нутре.

Следователь решил, что достаточно для начала будет восстановить события лета, а так как май – его предвестник, то он и отлистал до страниц, где в числах значился последний месяц весны.

ДНЕВНИК ВАНИ СЕБРОВА

1 мая 2001 года.

Просыпается природа, просыпаюсь и я от долгой зимней спячки. Чем тебе не русский медведь?

Приехал в наши края измученный зимней бессонницей Пашка. Встретились хорошо, душевно.

Пашка доверительно рассказал, как он с братом и ещё тройкой приятелей наняли девицу и по очереди на глазах друг у друга лишились при помощи неё мальчишества. Это было пару лет назад. Я изо всех сил пытался скрыть, как меня от этой истории покоробило. Он не подал виду, но, по-моему, заметил.

С другой стороны – у него теперь нет проблем. Любая девчонка – его, стоит ему захотеть. Да нет, не любая. Фу, как неловко!

2 мая 2001 года.

Столкнулся сегодня на тропинке с Олесей Елоховой. Так она на меня посмотрела, что я вдруг взял, да и лишился ума. Глазищи карие вытаращила на меня, волосами с таким волнующим тонким ароматом тряхнула и ушла, околдовав. Я даже с ней не поздоровался от глубокого внутреннего смущения. Прямо лань или серна! Песнь песней просто! Тростиночка гибкая! Просто улёт! Она ещё и поразительной скромности девочка!

3 мая 2001 года.

Пашка спросил у меня: «Думаешь, они достойны того, чтобы так из-за них краской заливаться?» Я ответил: «Да дело не в них, Паш, это я не могу не смущаться».

Когда рядом такая девочка, как Олеся, мне хочется провалиться сквозь землю, а Пашка утверждает, что у неё нет когтей и клыков. А как же доброта? А свет? А Пашка: «Она под колпаком, а без него ветер дунет и всё – прощай и доброта, и свет!» Я послал его куда подальше – тоже мне эксперт! От ветра огонь может потухнуть, а может ярче разгореться.

4 мая 2001 года.

Пашкин лизочайковский бред продолжается. Надо же мать так дочку назвала – почти Лиза Чайкина! Но только та Лиза – кремень, как Пашка, а эта Лиза – сама чувственность и женственность.

Конкретно его зацепило! Уже целый год ею бредит. Не думал, что он таким мазохистом окажется. Целый год ею бредить и всё равно не видеться с нею. Да любой бы уже сорвался, полетел бы к ней, только не Пашка, глупый кремень! Чего ради он так упирается? А вдруг смог бы её осчастливить? Как я понимаю, она была несчастна, когда он её встретил.

5 мая 2001 года.

Думаю, вдруг не справлюсь с английским языком? Ведь традиционно все судоходные документы ведутся на английском. В Макарове³⁴ лучший технический английский. Пашка как-то справляется с ним.

Притащил мне парочку пособий для подготовки – вот спасибо ему!

А вдруг у меня окажется морская болезнь? Собрался уйти в море человек, который никогда в помине не видел моря. Собрался покинуть дом человек, которому не с кем оставить мать. Может, я – звёздный глупец? Где мой сердечный якорь?

6 мая 2001 года.

Этот вполне себе дурной возраст Ромео! Если бы он не умер, не было бы никакого возраста Ромео.

Читаю о Макарове (об адмирале, естественно). Вот был человек! И умер как! Я, как и он был, помешан на море. Так и желал бы, наконец, увидеть этих набегающих друг на друга морских барашков. А если забраться на крутой берег и окинуть взглядом весь этот простор под ногами, протянувшийся до самого горизонта, кажется, наверное, что можно обнять землю, обнять всю эту играющую пятнистую красоту, в которой плохо перемешены синий и зелёный – и от этого только притягательней.

7 мая 2001 года.

Читаю об английских рыцарях. Как они трогательно пресмыкались перед женщиной, ни во что при этом не ставя. Хотя королевы у них вовсю правили и до сих пор почитаются. А у нас сколько женщин на троне побывало! Одна Екатерина II чего стоит. А мы, видите ли, себе не представляем женщину-президента! Правда, мне кажется, трудно оставаться женщиной, когда ты президент.

8 мая 2001 года.

Пашка притащил мне альбом А. Маршала «Может быть…». Втюхал мне свой плеер. Назвал меня отсталым, нахал. «Орёл» мне понравился.

9 мая 2001 года.

Всё, Пашка уехал. На днях выходит в море – надо собраться. Вот счастливец! Дождусь ли я своего часа?

12 мая 2001 года.

Учимся прилежно – я, Ксюша и Захар. Остальные забили на занятия и страдают коллективной ерундой с периодическими попытками донять учителей. Особенно тяжело приходится молоденькой историчке, Катеньке (как за глаза мы все её называем). Несмотря ни на что Катенька прелестна и рассказывает свой предмет очень занимательно и воодушевлённо. Даже хочется порой подойти и поблагодарить её после урока. Ох, не хотел бы быть учителем! Воистину к этому нужно призвание. Меня же призывает и влечёт к себе могучее море. До того тянет к нему, что будто слышу в деревенской тишине его плеск и перешёптывание волн. Смешал даже между делом воду, йод и соль и попробовал этот смертельный удар по печени и почкам. В море очень быстро можно съесть тот самый пресловутый пуд соли. Думаю, Пашка уже принял крещение этой ядерной водичкой. Он уже много чего перепробовал, так что это ему не в диковинку.

15 мая 2001 года.

Думаю о ней, о своей русалке, о стройноногой серне. Есть же в природе творения, которых коснулась с любовью и вдохновением рука Творца. Благодарю тебя, Боже! Она так прекрасна! И имя такое нежное. Может быть, ты создал для меня мою Джульетту? Олеся. С этим именем на устах я засыпаю. С ним же просыпаюсь. Дай мне возможность и силы открыться ей. Это так непросто. Как подойду я и смогу открыть рот, и сказать ей «люблю». Занять бы у Пашки его энергии и даже наглости, может быть. Боже, Боже, дай мне случай!

16 мая 2001 года.

А что, собственно, я могу дать такой совершенно великолепной девочке, как Олеся? Ведь, если вдуматься, дать-то мне ей и нечего. Ни опыта, ни денег. Старый дом в деревне. В болтологии не мастер. Правда, Пашка меня слушает порой, но, пожалуй, это из вежливости. И Мила меня слушает всегда очень внимательно и даже, кажется, порой с восхищением. Когда же ты, наконец, приедешь, Мила? Ты, должно быть, здорово изменилась. Мудрость наложила печать на твоё чело. Ты какая-то величавая, но не холодной и строгой величавостью, а тонкой и проникновенной. Похожа на Василису Премудрую из сказки.

2 июня 2001 года.

Окашивал огород Смоляниновых и вспомнил вдруг нашу с Пашкой побратимость. Мы ведь (ему было тринадцать, а мне одиннадцать) порезали себе ладони правых рук какой-то стекляшкой, а потом смешали наши кровушки в дружеско-братском пожатии. Шалость, малость, но мы ведь с ним кровные братья.

6 июня 2001 года.

Сегодня встретил Милу. Почему от этой внешне спокойной, но внутренне совершенно суматошной девушки у меня ощущения, как от ворвавшегося в душную комнату облака свежего воздуха? Аж дух захватывает!

«Мила внутренне суматошная? Ну что ж, вполне возможно. Художники – тонко чувствующие натуры. Под её кожей бурлит такая бурная жизнь, о которой я могу лишь гадать».

Вдруг Палашов вздрогнул от разрезавшего тишину телефонного звонка. Он оставил синюю книжку и потянулся за трубкой.

– Алло.

В ответ немотствовала тишина.

Он повторил своё «алло». В трубке зашелестело, и прорвался женский голос.

– Евгений, это Марья Антоновна. Какие новости?

Лицо Палашова коротнуло улыбкой, но он знал о печальном поводе её звонка, поэтому как можно серьёзнее произнёс:

– Да, да, Марья Антоновна, здравствуйте. Давайте договоримся следующим образом: в субботу я подъеду к вам к девяти, в десять мы заберём его из больницы, в одиннадцать начнётся отпевание, около часа, думаю, мы привезём его в Спиридоновку. Алло! Вы хорошо меня слышите?

– Да. Я поняла.

– Вам удалось найти людей, чтобы вырыть могилу и принять гроб?

Марья Антоновна ответила не сразу.

– Да. Трое из Спиридоновки согласились помочь. И троих пришлось нанять в Аксиньине. Эти последние помогут нести гроб. Мир не без добрых людей.

– Как насчёт стола?

– Это Галя, Мила и Олег берут на себя.

– Я дам телеграмму Круглову. Думаю, он захочет проститься с другом.

– Да. Спасибо. Обязательно.

– Марья Антоновна, ещё деньги нужны?

– Нет. И так с вашей помощью и помощью Кирюшиных у меня остаётся минимум расходов.

– Тогда в субботу в девять будьте готовы.

8 июня 2001 года.

Пусть немного, но ведь в церкви за записки – плати, за свечи – плати. Какие-никакие – товарно-денежные опять же отношения. А ведь у самых нуждающихся в Божьей помощи и денег может не быть. Нельзя, нельзя купить Божью милость!

Сегодня вместо неба над головой огромный пернатый василёк.

10 июня 2001 года.

Мама заметила мою грусть. Это её растревожило. Я молчу, не хочу тревожить ещё сильнее. Ведь ей столько пришлось пережить, мамочке моей.

15 июня 2001 года.

Со мной творится что-то неладное. Перед моими глазами постоянно стоит Олеся, хотя на самом деле я не видел её очень давно. Мне всё время хочется слушать музыку и воображать себе эту недоступную мне девочку. Хочу превратиться в ветер и безнаказанно закружить, окутать её. Какая у неё кожа на ощупь? Какие волосы? Коснуться бы её губ. Меня распирает этот интерес, тревожит и напояет её образ. Я молчу и могу доверить чувства только небу да солнцу. Я не могу открыться маме. Тонкая хрустальная преграда внутри мешает это сделать. Я бы написал Пашке: «Друг, я, кажется, влюбился!» Но он сейчас в рейсе, крутит лебёдки и тянет кливер-нирал или фока-стаксель-нирал³⁵, оглушённый ветром, ослеплённый солнцем, изнурённый постоянным физическим трудом. Интересно, он хоть вспоминает свою Чайку в женском обличье? Хватает ему сил и внимания?

25 июня 2001 года.

Глупое желание, фантазия такая очень смелая для меня – бежит по лугу мне навстречу Олеся, распущенные тёмные волосы цвета кофейных обжаренных зёрен волнуются на ветру, бушуют, взрываются от порывов, вздымается грудь. Вся в природной грации и всём великолепии несётся мне навстречу, а я спешу к ней, позабыв обо всём на свете, отринув всякое стеснение и стыд. И вот тела наши сталкиваются, сливаются, и её волосы падают на мои плечи. Мы – в блаженном забытьи. Хотелось бы мне отведать этого состояния, ведь я ещё никогда не бывал в нём. Её волосы пахнут шёлковыми травами, губы со вкусом спелых вишен.

«Что бы написал Ваня о Миле, если бы не оборвалась так непредсказуемо его жизнь? Какие бы подобрал слова для нашей с ним общей возлюбленной? Ведь мы часто думает одно, а говорим совсем другое. А порой и сами себе боимся во многом признаться».

4 июля 2001 года.

Когда шёл к Ковровым поливать огород, встретил возле её дома Милу. Она только выплеснула ведро с грязной водой – помочь ей не успел. Думал, провалюсь сквозь землю, но она так улыбнулась удивительно: свет улыбки направила внутрь себя, – и я почувствовал, как она мне рада, почувствовал её тёплую дружескую расположенность ко мне. Не только не провалился, но и начал щебетать, как воробей, как счастливый воробей весёленьким летним днём. Мила даже начала подтрунивать надо мной.

Я признался ей в сомнениях по поводу английского языка. Она вздохнула, сказав, что не сильна в языках, но вот её мама обязательно мне поможет. Видя, как я тушуюсь, она схватила меня свободной рукой за руку и чуть ли не силком потащила к себе в дом. Несмотря на разгар лета, девушка бледна и рука её нежна и прохладна. Преодолев калитку, я перестал сопротивляться. Она ввела меня в дом, отпустила, шумно поставила ведро под рукомойник.

«Мамочка!» – она позвала громче, чем было нужно.

Галина Ивановна вышла из комнаты и встретила меня также тепло. Запинаясь, я изложил ей свою просьбу. «О, только не волнуйся!» – сказала она и посадила меня рядом с собой за стол.

Мила вымыла руки и, подбадривающе мне улыбаясь, поднялась наверх, видимо, чтобы не смущать меня, но пообещала минут через десять спуститься и напоить меня чаем. Мне было так неловко и в то же время так здорово!

Галина Ивановна заговорила со мной по-английски. Я понимал, что она интересуется здоровьем моей матушки, не собираюсь ли я в парикмахерскую, ведь на дворе лето и мои волосы не дают мне прохлады, есть ли у меня друзья и часто ли я с ними вижусь. Какие у меня планы по окончании школы? Чем я увлекаюсь помимо мореходства? Не боюсь ли я моря? Я понимал вопросы, отвечал на них (пару раз она меня поправила), умудрился даже описать, как я иногда в хорошую погоду ложусь в саду на траву там, где поменьше деревьев, и вижу вместо неба море, а облака у меня бывают и волнами, и кораблями, и дельфинами. А на закате мне чудятся горящие корабли, боевые. И только какая-нибудь жалкая щекотная букашка заставляет меня отвлечься от этих грёз.

Она заключила, что мой английский совсем неплох. «Повтори времена глаголов и пополняй словарный запас». Она вышла в комнату, а через минуту вынесла книгу на английском языке Treasure Island by Robert Louis Stevenson³⁶ и подарила её мне.

«Как мне вас отблагодарить?» – спросил я.

«Просто поступи в Академию и хорошо учись там. Добейся того, чего заслуживаешь», – ответила она.

Потом я то и дело повторял «спасибо, спасибо», пока Галина Ивановна и Мила не начали надо мной смеяться.

Это была любимая книга Милы. «Мил, ты прочла её раз десять?», – спросила Галина Ивановна.

Теперь мне эта книга очень дорога. Не из-за английского, конечно.

Десять раз прочла, а утверждает, что не сильна в языках. Это она сравнивает себя со специалистами, а вот если бы сравнивала с дилетантами…

Я был так неожиданно обласкан этими двумя женщинами, что, поливая огород Ковровых, да и после, весь вечер, мог думать только о них. Прощаясь с Милой после распития её замечательного чая, я, руководимый каким-то необъяснимым порывом, поймал её за руку и поцеловал в сгиб локтя. Не знал, как ещё отблагодарить. Это было ново и необычно для нас. Рядом с ней я чувствовал себя муторно-сладко, словно муха, влипшая в большую каплю мёда. Мне было хорошо, но тревожно.

«Парня влекло к ней – это очевидно».

7 июля 2001 года.

Больше не могу, иду искать встреч с нею.

Как дурак, провёл полдня за глуховским сараем. Спасибо Тимофею, что его окосил, не то пришлось бы сидеть в крапиве до ушей. Видел дядю Володю с его лошадёнкой. Дымок ко мне пару раз забегал, смотрел удивлёнными глазами, видимо, не мог понять собачьим умом, что человек стоит в таком странном для него месте. Тётя Вера зачем-то пошла вниз по деревне. Олеся её провожала, голос долетел до меня. Так подействовал – ноги обмякли, опёрся плечом о сарай, чтобы не упасть.

Дядя Игорь пошёл к Глуховым. Олеся осталась дома. Почему я такой рохля? Мог бы пригласить её на прогулку или напроситься в гости, а я даже на глаза показаться боюсь.

14 июля 2001 года.

Я люблю свет в капельках воды. Люблю, когда разлетаются брызги. Но купаюсь в любую погоду. Когда солнце прячется, я выбираюсь из воды быстрее. Ночью вода теплее, воздух обжигает, даже когда нет ветра. Я ныряю и плыву под водой, пока хватает воздуха в лёгких. И мне нравится получать спасительный шумный глоток воздуха, когда я уже на грани того, чтобы пустить в лёгкие воду. Я отряхиваюсь, как пёс, выжимаю волосы, вытрясаю воду из ушей. Я очень редко болею – это хорошо, случись что серьёзное – нет денег на лекарства. Очень хорошо, когда рядом есть пруд, когда можно окунаться каждый день независимо от времени года и времени суток.

Но я не люблю, когда купается много народу рядом. Вода становится мутной, потому что все топчутся возле берега, поднимают со дна всю муть. Когда мы плаваем вместе с Пашкой, я запрещаю ему топтаться у берега. Я не боюсь грязной воды, но я люблю, когда она прозрачна.

Я с удовольствием купался бы с Милой (она физически не развита, бледна, ей было бы это очень полезно), но меня смущает её нагота, у меня не поворачивается язык приглашать её. Если я заставал её у воды, мы купались вместе. Пару раз она звала меня купаться, и я шёл. Но это были единичные случаи, а я плаваю каждый день.

Сегодня на пруду было шумно: купались девчонки. Писки, визги, смех и глупые разговоры. И среди них была Олеся. Они меня заметили, да и я хотел бы увидеть её, поэтому пришлось пройти через плотину, будто бы я просто направлялся мимо. Хорошо, что я не ношу с собой полотенца. Может, они не заподозрили, что спугнули меня. Кто-то из них что-то тихо сказал у меня за спиной, и они весело засмеялись. К счастью я был к ним спиной. Надеюсь, походка моя не изменилась, а шаг не ускорился. Кажется, они и так считают меня дикарём.

На Олесю я взглянул мельком – она стояла на мостушке и смотрела на меня. Было совершенно невозможно разглядывать её в нежно-голубом купальнике. Потом, я без того не чуял под ногами землю уже оттого, что она смотрит на меня. Она смотрела на меня! На меня!

Свет в капельках воды! Ослепительная мокрая девочка!

Купался в темноте. Один. И всё это время больше воображал, нежели вспоминал её гладкую мокрую кожу. Взгляд её повсюду меня сопровождал: и над водой, и под ней. Вода была, как парное молоко. Наверное, окунуться в Олесины объятия также приятно или даже ещё приятнее.

Эти мокрые девчонки такие соблазнительные! И никому из них я не нужен.

17 июля 2001 года.

Никому не нужен обычный парнишка из деревни. Никому не нужна простая деревенская женщина. Мы совсем одни. Разве что ещё более одиноко тёте Дусе. Сошлись по соседству три одиночества и держатся друг за друга.

Вспомнил, как зимой мама тяжело болела. Я с ней один, аптека у чёрта на рогах, денег тоже особо нет. Да и с продуктами в это время напряжёнка. Она есть ничего не могла. Я её кормил картофельной похлёбкой, жидкой кашкой. Что это за еда для взрослой больной женщины? Я курицу сроду зарубить не мог, не поднимается рука, и всё тут. Глупо, смешно. Деревенский парень, будущий мужик, не может курёшку обезглавить. Даже мышей мне жалко невыносимо. Но я не люблю никого просить. Пришлось самому зарубить курицу на бульон, ощипать, опалить, отрубить всё лишнее, выпотрошить, расчленить. Варилась она долго, мясо синеватое и железобетонное – курица-то вольная была. Зато бульон получился крепкий, наваристый, питательный.

Вот я её почти разделал и решил передохнуть немного, прежде чем мучения продолжить. Пошёл к зеркалу посмотреть на потрошителя. Незабываемое зрелище! Весь в кровище, даже физиономия забрызгана. Мама посмотрела на меня сочувственно, но ничего не сказала, кроме «спасибо». Да пожалуйста. Ради тебя, мамочка, я готов зубами им всем глотки перегрызть, бедным курёшкам, лишь бы ты поправилась, родная моя.

22 июля 2001 года.

Грибы в моём случае – большая удача. Если насобирать мешок, можно выручить за них немного деньжат. В прошлом году Смоляниновы дали сто рублей. По весне мамка раздаёт часть картошки из бурта почти задаром. Морковь держим в подполе в ведре с песком. Капусту – в сенцах на полке в газетных листах. Лук и чеснок хорошо лежат в корзинках. Грибы мамка сушит на толстой нити, и зимой у нас бывает грибной суп. Ещё солёные огурцы и квашеная капуста, всякие салатики, которые мы с мамкой в банки закатываем, лечо и борщ, компоты и варенья. Козье масло и даже сыр. Мама солит вдобавок сало с чесноком, пескарей, если я их наловлю. Сушёный укроп и петрушка. На приготовление всего этого тратим время. Собираем и сушим липовые цветы, листья иван-чая, горлянки и мать-и-мачехи. Покупаем у Захара Платоновича мёд. Очень выручает малиновое варенье. Я очень люблю вишнёвое с косточками, поэтому лазаю как обезьяна по всей вишне, собираю урожай. Пару раз падал оттуда, но ничего, обошлось. Ещё сушим и жарим семечки. И покупаем пару бутылок самогона, чтобы было чем растереться в случае простуды. Вот!

27 июля 2001 года.

Берёза. Сколько в ней силы, сколько твёрдости, сколько сока и сколько жара! Есть у меня берёза, моя берёза. Ну, не моя, конечно, но любимая мной. Она стоит в посадке. Нынче утром ходил к ней, чтобы обнять от всей души. Прижался к прохладному стволу и попросил сил и здоровья. Она шептала мне что-то успокоительное маленькими листочками, моя стройная сильная берёза. Знаю, она тоже меня чувствует, пусть нет у неё ни глаз, ни ушей. Она чувствует меня берестой, своей древесной кожей. Хорошо это: быть без глаз, без ушей? Не мочь сдвинуться с места? Любой может тебя трогать, грызть, резать, пилить, рубить, пить твой сок, сдирать твою кожу, вить гнёзда в твоих волосах, а ты стоишь и молча плачешь. А ведь она тоже дышит! Она дышит!

4 августа 2001 года.

Сегодня занозил ногу о татарник. Больно, зараза! Как там говорится в девизе рыцарей ордена чертополоха? Никто не останется безнаказанным? Нет, не так. Никто не тронет меня безнаказанно. Чёрт + полох (страх, испуг). Одним словом, в самый раз чертей им пугать.

Пока сидел в траве, выковыривая шип из ступни, невольно засмотрелся на цветы мерзкой колючки. Отчего у этой дряни обалденские цветы? А! И кактусы, и розы, если вдуматься, тоже всего лишь дрянные колючки. Только шипы чертополоха утончённее розовых. Шапочки пушистые. Потрогать, так нежнее головок роз. Растение – сама жизнь. Колются, колются, а как зацветут – неземная красота! А может, наоборот, самая что ни на есть земная красота. У каждого в жизни должен быть хоть один такой цветочек, хоть какое-то утешение, отдохновение от колкости бытия. Вот я пока с этим отголоском меча боролся, утешался, глядя на его волшебные цветы, которые он, по сути, защищает этими самыми колючками.

Олеся – мой цветок. Мама – мой цветок. Мила – мой цветок. Пашка, хоть сорняк, тоже – мой цветок.

Так до конца и не вытащил шип. Жди теперь нагноения!

«Чертополох – в самом слове уже есть чертыханье. Нельзя не чертыхнуться, произнося название этого природного явления из мира растительности. Да и каждый из нас должен быть хоть немножко в колючках, чтобы защитить то нежное и ранимое, что в нас есть».

9 августа 2001 года.

Я пребываю в глубокой жути. Настолько глубокой, что даже не знаю, как об этом писать, что об этом писать. Какие слова призвать себе на помощь?

Он, эта мерзкая великовозрастная паскуда, эта бессовестная безнравственная дрянь, сделал это с Олесей. Он осквернил, опоганил её. Растоптал этот маленький невинный цветок.

И я был рядом, совсем близко, только руку протяни и возьми мерзавца за горло, и ничего не сделал. Меня настолько это поразило, оглушило и пришибло, что я мог только плакать. Но и это делал я совершенно бессознательно.

Больнее всего мне было от того, что ей это понравилось. Мне показалось, она хотела этого больше всего на свете. Он сказал ей: «Я покажу тебе, что делают настоящие мужики с бабами. Верь мне, тебе понравится». Мне же было так худо, будто он надругался надо мной. Я чувствовал каждое его движение, каждый толчок. И всё это сопровождалось моей душераздирающей болью.

Олеся оскорбила меня своим поведением. Она раскрылась ему навстречу, будто цветок солнцу. Ничем она не выказала ни малейшего сопротивления. Было яснее ясного: в мыслях она давно уже отдала ему и своё тело, и свою душу.

И пока я, глупый, холил и лелеял её образ, пока взращивал восхитительные по отношению к ней чувства, она украдкой вздыхала по углам в томительном ожидании, когда же он, этот взрослый грубый изверг, придёт и растопчет её наконец. Втопчет в грязь, вобьёт в стог сена, вколотит в неё свою омерзительную штуковину.

Она обнимала его теми самыми руками, о прикосновении которых я так мечтал. И её длинные восхитительные ноги обхватывали его пахучее туловище. Обхватывали со страстью и благодарностью.

В первое мгновение ей стало больно. Она втянула воздух со стоном задыхающегося. Конечно, сейчас я должен был ударить его, но она тут же проскулила его имя. И уже в этом её болезненном сдавленном «Тимофей» почувствовалось первое упоение. Я понял, что она довольна и это то, чего она давно и сильно желала.

И потом, когда всё это сладко для неё закончилось, этот цветочек встал, расправил лепесточки и как ни в чём не бывало отправился из суровых объятий на свободу, на свет Божий, кажется, не испытывая ни угрызений совести, ни раскаяния, ни каких бы то ни было других сомнений.

Я выполз из их неряшливого любовного гнезда, как пёс с отнявшимися задними конечностями. Мне будто вмазали по хребту со всей дури, и я перестал быть полноценным живым существом. Я поплёлся прочь, всё ещё опасаясь быть кем-нибудь замеченным. Этот страх продолжался по инерции. Так больно, стыдно и мерзко не было никогда. Страшное унижение, жестокое разочарование. Разбитое вдребезги сердце. Опущенное ниже некуда самоуважение.

«Да, парень, вот она жизнь во всей красе. И это ещё хорошо, что Олесе это понравилось. Можно сказать, лучший вариант».

13 августа 2001 года.

На несколько дней я онемел даже для бумаги. Нет слов. Нет слёз. Он и не скрывает вовсе, что опорочил её. Только слепой этого не заметит. Её родители словно ослепли, его тоже. Но зато всё известно всей их блошиной компашке. Его почитание заметно возросло.

Несколько дней тоскливого безразличия. Но сейчас я понял, что хочу уничтожить его, стереть с лица земли, как кляксу, как досадную ошибку.

Он живёт в заблуждении, думает, я ничего не знаю. А я знаю даже то, что он просто использует её. Подчинил полностью, наслаждается молодым совершенным телом. И она охотно стала этим телом, телом и ничем больше.

Никогда не думал, что подобные ангелы рождаются, чтобы опуститься, чтобы взять и потерять скоропалительно чистоту ради того, чтобы быть подмятой вонючим, наглым, самодовольным мужиком, которого потянуло на сладенькое.

Ты могла отказать ему, но ты… ты… душа моя. Ты словно заболела, ты ослепла, лишилась рассудка. Я вырежу его из жизни, словно опухоль, и ты поправишься, я уверен. Да, тебе будет больно, но это будет целительная боль.

Господи, почему я не Пашка? Нет, Пашка похож на него, только его не тянет к ангелам. Господи, спасибо, что я не Пашка.

14 августа 2001 года.

Я замыслил страшное – преступление. Надо остановить это безумие, которое они совершают. Иначе он будет ею пользоваться ещё и ещё, и ещё. Но стоит ли прерывать их связь, если ей нравится принадлежать ему? Неужели ж она его полюбила? Не могу в это поверить. Но она действительно, как собачонка, бежит к нему по первому зову, ласкается к нему, а у меня сердце останавливается видеть всё это.

Эта гулящая компашка рассыплется, если убрать их центр притяжения. А Олеся снова станет самостоятельной.

Если я совершу убийство, что станет со мной? Меня посадят в колонию для несовершеннолетних. Тогда я могу навсегда забыть о флоте. Прости, Пашка! Не плыть нам с тобой никогда под одним парусом. Разве что когда-нибудь потом ты научишь меня управлять каким-нибудь судёнышком. Кому только нужен друг-убийца? А у мамы, у бедной мамы моей, будет убийцей сын.

Здесь чернила размылись. Очевидно, Ванечка плакал и одна слеза капнула на страницу.

Получается, я ступлю с ним на одну тропу. Он преступник, и я стану таким же, только ещё хуже. А Олеся? Она меня не простит никогда, не будет со мной никогда. Что ж, Олеся, не доставайся никому!

Сегодня, когда мама закончит резать яблоки, возьму и заточу её любимый нож. А потом, когда урод этот захлебнётся собственной кровью, я пойду и сдамся милиции.

Следователь представил бледного растрёпанного Ваньку, с кровавыми руками и ножом, почти невменяемого, но решительного, у себя на допросе. «Как хорошо, что ты этого не сделал, мальчик, как хорошо! Было бы слишком лёгким ему наказание». Следователь представил Милу в лапищах Глухова, – а ведь и она могла там очутиться, только она бы билась с ним до последнего, – и глухо зарычал от злости.

Теперь в Палашове созрела потребность похоронить обоих мертвецов, того, что был снаружи, и того, что оказался внутри, чтобы идти дальше. И он подумал: «Если бы с каждым моим делом во мне умирало бы что-то, меня уже давно не было бы в живых».

«Похоже, Ванька передал мне свою охапку чертополоха».

XIII

День предстоял обыкновенно насыщенный. Санкции от прокурора получил ещё Лашин, и сегодня первым делом Палашов направился в районный ОВД – лично поговорить с оперуполномоченным Дымовым Виктором.

Городишко маленький, и в какой конец не подайся, на машине путь займёт не более пяти минут. От дома «девятка» домчала его за две.

В самом начале Южного микрорайона, за дорогой, за которой дальше, как верные его стражники, плотной цепью окопались гаражи, напротив некошеного кургана памяти о погибших на Великой Отечественной войне, обнесённого кое-где скамейками, служащими временным пристанищем для прогуливающихся влюблённых, за пушистыми лапами вечнозелёных елей притаилось то самое кирпичное здание трёх этажей, которому назначено было вместить в себя стражей порядка в городе Венёве. Палашов шёл к нему привычно через еловый скверик и не обращал уже внимание ни на узкие старые деревянные окна кабинетов, ни на два вида кирпича, тёмного и светлого, этой постройки, которую в его первый семилетней давности поход сюда случайный прохожий, объясняющий ему дорогу, назвал красной, ни на венок колючей проволоки, украшающей белый забор, восставший по обеим сторонам от неё.

– Почему-то мне кажется, – курил следователь с опером минут двадцать спустя, – что этот будет отпираться. Но он трус и шестёрка, потому что только такой персонаж в подобных обстоятельствах так безбожно машет кулаками. Детина здоровый, но воевать, похоже, горазд только со слабым. Профессионал скрутит его в два счёта.

Дымов, превратив два глаза в щёлочки, понимающе кивал. Он был по-хорошему, по-мужски безобразен, но не лишён обаяния. Коренаст и, когда надо, очень напорист.

– Полегче там, с этим Денисом, а то он обоссытся со страху. И уж извини, что делаю из тебя посыльного в переписке с дамами, но это уж заодно… Быстро отработаем всех, а там – за настоящие дела.

– Да чего ты, Жек, всё путём. Только рад в Москву смотаться и к тому же пообщаться со слабым полом.

Палашов потушил сигарету, хлопнул Витька по твёрдому могучему плечу.

– Ну, удачи тебе в поездке и на бальных танцах. Передам от тебя привет Бургасову.

– Да. И Юленьке передай.

Юленька – это молоденькая девчушка, которая помогает следственному отделу в рутинно-бумажной работе. И несмотря на прозвище «божья коровка», мужики чувствуют в ней серьёзный следовательский потенциал. Правда, пока она только улыбается и помахивает накрашенными ресничками, передавая очередную порцию бумаг. Она числилась помощником следователя, а на деле была кем-то вроде секретаря. К ней неровно дышит их отделовский шалопай Вадик Семёнов. Остальные относятся к ней с братски-отеческой заботой. А Вадика она постоянно «бортует». Именно Юленька помогла Палашову сделать подборку документов для Олеси Елоховой, с которыми он собирался ознакомить её на допросе, чтобы не объяснять девочке всё своими словами. Она в курсе всех дел, и даже иногда выезжает на вызов. Она же ведёт переписку и подновление всех «глухарей» (они же «висяки»), благо ребята работают хорошо, за исключением разве что Вадика (но ему тоже можно кое-что доверить), и поэтому Юленькин «птичник» не слишком велик. И если ребята – лашинские орлы да соколы (и один павлин – Семёнов), то Юленька – птичка Тари³⁷, добросовестно подчищающая крокодилову пасть.

– А, Юленьке!.. – И Палашов хмыкнул. – Что-нибудь ещё?

– Пламенный привет. И ещё курёнку передай, чтобы не смел меня гонять по пустякам.

«Курёнок» – это как раз Вадик Семёнов. Дымов усмехнулся и добавил:

– Пусть Водовзводова гоняет.

Опер и следователь хохотнули. Водовзводов слыл шалопаем в оперативном отделе.

Сразу от Дымова Палашов отправился в Иоанно-Предтеченскую церковь и заказал там на субботу отпевание Ванечки, а в соседнем павильоне «Ритуальные услуги» микроавтобус для перевозки его в Спиридоновку. Затем вернулся на Свободную улицу и готовился там к допросам. На сегодня у него их было три, и все по делу мужика, которого по пьяни столкнули с лестницы. Пару из «персонажей» он намеревался «столкнуть лбами» на очной ставке.

Надо сказать, Юленька с выдающейся женской интуицией первая заметила в Палашове перемену. Она уловила, что всегда такой уравновешенный Женька ходит, словно на взводе, словно сжатая пружина. Несомненно, дело в какой-то бабе, и, несомненно, баба эта появилась во время или сразу после командировки. Но Юленька тактично молчала и наблюдала за мужчиной. Только в её обращении появилась какая-то ласковая нотка, будто она находится рядом с тяжело больным человеком, достойным жалости и всяческого внимания. Но и как в деле с настоящим больным, нотка эта только вредила самочувствию «больного». В промежутке между допросами Палашов заглянул к ней и спросил:

– Юлька, сделаешь мне перевязку? Неохота тащиться в больницу.

– А что за рана?

– Да так, пустяковая, рвано-резаная. Только сгоняй, пожалуйста, в аптеку за мазью и бинтом.

Он положил на стол ей деньги, сопровождаемый умным внимательным взглядом.

– Через десять минут, – сказала она и уткнулась в бумаги.

Через полчаса из кабинета Палашова раздавались странные звуки: это были его протяжные «о-о-о» и «у-у-у» и весёлый сердечный хохот Юльки. Лашин, привлечённый шумом, отправился на позывные и распахнул дверь в кабинет.

– Что у вас здесь происходит?

– Да вот, Юленька помогает мне раны зализывать.

Оба стояли, и Юля заматывала Палашову предплечье бинтом.

– Юлька так побледнела при виде раны – пришлось её реанимировать. Вот для чего весь этот цирк.

Лашин внимательно поглядел в веснушчатое лицо альбиноске Юльке и не смог не улыбнуться, видя её сияющие смехом голубые глаза.

– Ладно. Заканчивайте балаган.

– Да. Мы уже заканчиваем, Леонид Аркадьевич, – весело промолвила Юлька.

Когда Лашин вышел, Палашов уже больше не стонал, а Юлька не смеялась. Им обоим стало как-то неловко в обществе друг друга.

– Ну, вот и всё, – отпустила Юлька узел.

– Спасибо, Юленька, – мужчина легко коснулся губами её щеки.

Она смутилась сильнее. Он представил её в своих объятиях, ярко, чётко, натурально. И тут же почувствовал всю абсурдность этой фантазии. Вместо неё в его воображаемых руках пышным цветом расцвела Мила с тоненькой талией, хрупкими плечиками, чуть вздёрнутым носиком и зелёными почти круглыми глазами. И ему невыносимо захотелось, чтобы это случилось не только в его воображении. И весёлое настроение окончательно улетучилось.

Он попытался скрыть тоску за жгучей улыбкой.

– А ведь Дымов передавал тебе пламенный привет.

– А… Дымов… – Юленька загадочно улыбнулась и показала Палашову спину в белой блузке рубашечного покроя. Уже на пороге она быстро обернулась и сказала: «Спасибо!». Она опять почувствовала сжатое состояние Женьки Палашова.

Прямо с порога кабинета Лашин начал:

– Ты мне кончай это! Девке голову дурить!

Но Палашов был задумчивый и отрешённый. Он только протянул, глядя на начальника бессмысленными глазами:

– Не-е-ет, не-е-ет. Я и не начинал. Юленьке, кажется, нравится Виктор.

– Какой ещё Виктор? – строго спросил Лашин.

– Да Дымов. – И совсем уже очнувшись: – Опер наш, Дымов.

Перед обедом Палашов по Свободной добрался до Площади Ильича, где в одном из нижних домов располагалось почтовое отделение, дал телеграмму Павлу Круглову: «Ваш друг Иван Себров убит. В субботу 25-го похороны. Срочно приезжайте. Следователь Палашов». Затем наскоро отобедал в местной столовой на втором этаже. С обедом он припозднился. Леонид Аркадьевич давно перекусил из баночки прямо у себя в кабинете, Юленька последовала его примеру (впрочем, Палашов с ней никогда не обедал), Семёнова где-то носило, а Бургасов отправился в больницу разбираться в тёмной истории одной старушки, которая якобы упала на ровном месте, но получила весьма странные при этом травмы. Так что поводов задержаться не было. Нужно было ещё поработать с делом Себрова, ведь вместе с Дымовым завтра отправлялись вызовы на допрос всех четырёх барышень, свидетельниц этого убийства. Предстояло сделать решающий вывод: намеренно или ненамеренно толкнул Певунов Ванечку на нож. Первой он готовился огорошить Олесю Елохову, чей эскизный портрет висел у него под магнитом на холодильнике, болезненно подстёгивая его к воспоминаниям. Дело шло со скоростью набирающего ход поезда, и проволочки тут были ни к чему. Самому следователю было чрезвычайно важно, чтобы дело поступило как можно быстрее на рассмотрение в суд. Палашов не сомневался, рассматривать его будет председатель суда собственной персоной.

Вечером под аккомпанемент шипящей на сковороде курицы Палашов опять дубасил грушу. Глаза его периодически начинали застить непрошенные слёзы, но он старался ни о чём не думать, кроме того, что было бы хорошо поехать в Тулу, пострелять там в тире или сразится с кем-то из спортсменов в рукопашном бою. Ни о Юленьке, ни о ране он и не вспоминал. Под конец поединка с собственной болью все соки организма так перемешались – и не разберёшь составляющих.

XIV

«Девятка» пылила, ныряла и выскакивала из-за холмов и травы, и никто бы не подумал, что повод для поездки у неё самый что ни на есть скорбный. Палашов всячески постарался приблизить этот день, и вот теперь всё свершалось. Неумолимое движение колёс приближало его встречу с Марьей Антоновной. И когда он остановился напротив её дома, она тут же показалась на ступеньках, заперла дверь на замок и спустилась, преодолела расстояние до калитки и через какую-то минуту сидела в машине на заднем сиденье.

Палашов успел разглядеть её траурный убор – длинное тёмное платье, чёрная косынка, ни одного вольного волоска на бледном напряжённом лице. В руках узелок с одеждой для Ванечки и тряпичная сумка с документами.

– Заедем к Кирюшиным – ключ отдам, – попросила она, поздоровавшись.

– Хорошо.

Марья Антоновна на минуту вышла из машины и вошла через калитку на участок. Через забор, через сплетение ветвей мужчина увидел шустро промелькнувший Милин силуэт, когда она встретилась с женщиной и забрала ключ. И без того с самого утра взволнованная кровь взбунтовалась в жилах и понеслась ещё быстрее. Марья Антоновна вернулась в машину и пояснила:

– Они стол накроют, пока мы ездим.

– Да.

Тронулись в скорбный путь. Осиротевшая мать сидела поначалу тихо, Палашов тоже не тревожил её, понимал: как-то надо это пережить. Но в середине пути, когда они проезжали село Щучье, она вдруг заговорила. Сначала он едва расслышал слова:

– Женя, вы же знаете, я теперь осталась совсем одна… Мне очень нужно с кем-то поделиться. С Дусей я не могу об этом говорить. Да и с вами мне тяжело…

Палашов напряг слух, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Вы меня слышите?

– Да. Только если возможно, чуть погромче.

– Пообещайте никому ничего не говорить из того, что я вам сейчас расскажу. Я не хочу огласки. Оно, конечно, рано или поздно всё вскроется… Но только не сейчас. Мне время нужно.

– Даю слово. Что бы вы мне сейчас ни сказали, это останется между нами.

– Спасибо. Мне очень стыдно. Как какой-то страшный сон! И кошмар всё длится и длится. Чтобы его побороть, я должна выговориться. Простите меня. Вы, наверное, столько уже всего слышали и видели… И падение ещё одной женщины вас не удивит. Конечно, никто не ожидает такого от меня… И день сегодня не подходящий. Но более подходящего может не быть…

«Решайтесь, голубушка», – умолял про себя следователь.

И она решилась:

– Помните, я рассказывала, как Тимофей пришёл ко мне, когда всё это с Ваней случилось? Я его ещё по щекам лупила. Руки только-только болеть перестали. Так вот после, когда я уже лупить его не могла, это случилось. Ничего нельзя было поделать. У меня уже сил не осталось сопротивляться. И теперь я перед всеми виновата, особенно перед Ваней.

Марья Антоновна всплеснула руками и закрыла лицо. Палашов прикладывал огромные усилия, чтобы вести машину. Он был сейчас весь там, на заднем сиденье, рядом с несчастной женщиной. Новость его нешуточно всколыхнула.

– Марья Антоновна, я всё ещё не уверен полностью, что правильно вас понял. Что именно произошло?

– Близость эта окаянная, – вдруг решительно и даже зло, отняв руки от лица, произнесла женщина так, что уж никак нельзя было ослышаться.

Машина заметно вильнула на дороге, хотя и прежде приходилось объезжать ямы. Но в этот раз полотно точно оставалось гладким. Первые чувства Палашова – желание добавить красного цвета в палитру глуховской физиономии.

– Между вами и Глуховым произошла близость?

Он выдохнул этот вопрос.

– Да. Да, – отчаянно подтвердила женщина, и снова спрятала лицо в ладонях. – Как же мне стыдно, Господи. Он не насиловал меня. Нет. Он меня утешал. Ласкал. Любил. Ребёнка хотел мне сделать взамен Вани. А я ничего не могла с собой поделать. Ничего. Видно, рехнулись мы оба в те минуты. Чокнулись, да. По-другому не скажешь. Никто не должен знать об этом. Я не переживу позора!

– Не подумайте, что я плохо слышу или туго соображаю, но… Это очень… неожиданно.

– Чего уж там, говорите, как есть. Это очень гадко.

Палашов схватился за сигареты.

– Разрешите мне покурить? Надо как-то переварить такую новость.

– Я бы сама покурила, если честно. И даже напилась бы, наверное. Но нельзя. Нельзя. Ваня!

Женщина зарыдала в голос. «Девятка» ушла на обочину и остановилась.

– Марья Антоновна, я вам клянусь, никто не узнает. Я вас прошу…

Палашов бросил сигареты, бросил руль, вышел из машины. Он забрался на заднее сиденье к плачущей навзрыд женщине. Его рука легла ей на плечи.

– Будет, Марья Антоновна, будет. Мне Глухов на допросе сказал, что не любит Олесю, не хочет на ней жениться. «Я другую женщину люблю», – так он выразился. Должно быть, это он о вас говорил. Помните, вы упоминали, как он вам сожительствовать предлагал?

Женщина притихла, обратила мокрое лицо на Палашова.

– Но как же он мог так с Ваней поступить? Разве нельзя было его ко мне за шкирку притащить и сказать: «Вот, Машка, твой щенок ко мне в сарай залез и хочет корову мою убить! Разберись с ним!»?

Следователь снял руку с плеч Марьи Антоновны.

– Мог, мог, конечно, мог. И это был бы самый здравый способ разрешить задачу. Он очень перед вами виноват. Очень. Но он признаёт это. И раскаивается. – Палашов сделал паузу. – Вы подумаете ещё обо всём, но сейчас нам надо ехать, нас ждут. Так что приведите себя в порядок и поедемте.

– Да, конечно, – Марья Антоновна нашарила в сумке носовой платок и поднесла к глазам, – простите меня. Ещё и это на вас вывалила.

– Главное – вам стало полегче.

Мужчина вышел из машины и вернулся за руль. Каково было ему? Мягко говоря, новость его огорошила.

***

В пятницу Палашов поднял на уши все правоохранительные органы города Венёва и нашёл несколько бойцов, готовых перенести гроб. Получалось, Ванечку хоронят в лучших традициях павшего при исполнении служебного долга. По-хорошему, хоронить его должны были бы моряки, но офицеры внутренних войск – тоже неплохо. Среди них подвязался и Бургасов, несмотря на дежурство.

Евгений коротко объяснил другу, какое значение имеет для него покойный, и тот стоял плечом к плечу с ним в церкви. Второе плечо Палашова возвышалось над Марьей Антоновной. Она, в свою очередь, страдала молча. На лице повисла обречённость. Отпевал отец Николай. Он выразил огорчение, что столь юный человек покинул сей мир, и в то же время радость, что теперь душа его будет пребывать в Царствии Небесном. Где пребывала душа Ванечки, не знал никто из смертных, кроме, возможно, самого мальчика. А сам он теперь мог только покоиться с миром.

Помощь товарищей ограничивалась помещением гроба с телом в ритуальный микроавтобус. Крышку только чуть наживили, чтобы можно было в деревне проститься с убиенным. Палашов и Марья Антоновна на «девятке» показывали дорогу водителю катафалка. Дорога тянулась неровная, недолгая и последняя.

Его везли домой к часу дня. Когда подъехали, возле дома собралось много народу. Гроб вытащили из микроавтобуса и водрузили на две табуретки под берёзками. Пусть постоит возле дома в последний раз, простится. Кладбище рядом – водителя отпустили.

Из Ванечкиного дома вышла Мила. При виде неё в Палашове всколыхнулись тысячи колокольчиков, которые тут же и умолкли – выглядела она плохо. Ему с трудом удавалось отвести от неё взгляд. Она была настолько бледна, что казалось, вот-вот отделится от собственных траурных одежд и станет призраком. Она обняла Марью Антоновну. В то время как Палашов заставлял себя отвести глаза, девушка на него даже не взглянула, даже не поздоровалась. За ней по пятам следовал парень, который обнял безутешную мать сразу после неё. Мила глядела на бордовый с рюшами гроб. Марья Антоновна обернулась, нашла глазами следователя и сказала, взяв парня под руку:

– Вот он, Паша Круглов.

Смуглый, черноволосый, с почти чёрными, некрупными, но выразительными глазами, с тусклой отметиной на правой скуле, плотный и жилистый, он весь был наполнен бурлящей энергией. Казалось, он вот-вот взорвётся. Но избыток энергии этой выливался через лихорадочно блестящие глаза, таким образом предотвращая страшную развязку. Настолько энергичными бывают лишь некоторые дети. И эта недюжинная внутренняя сила пробивалась наружу в каждом его движении. Вспомнилось из Рождественского:

Есть на свете

такие парни –

дышит громко,

смеётся громко,

любит громко

и шепчет

громко!

Есть на свете такие парни…

Есть на свете

такие, парни!

К жизни

он припадает губами,

Пьет её.

И напиться не хочет…

Точнее не скажешь.

Наперекор правилам этикета Пашка первый протянул Палашову руку и, когда тот, не задумываясь, ответил на этот жест, крепко пожал горячей шершавой мозолистой ладонью, которая как бы говорила: «Возлагаю на вас большие надежды!» Впрочем, это возложение было взаимным.

Безотчётно этот парень сразу понравился следователю, как нравился ему любой заявляющий о себе в мир ребёнок, как вызывал симпатию каждый простой, честный и работящий мужик. Конечно, у Пашки Круглова были заморочки, но настолько личные, что, чтобы познать их, надо было свести очень близкое знакомство.

– Я хотел бы поговорить с тобой после похорон, – заявил следователь, едва они разжали руки.

– Сам жду этого разговора – не могу уложить происшедшее в голове. Просто несуразность какая-то. Бредовый сон. Я узнал всё от Милки, пытал её утром, сразу, как увидел, и то, что услышал… В общем, бред какой-то!

– Увы! Этот бред нашёл себе место в реальности.

Палашов отошёл чуть в сторону, чтобы не мешать односельчанам выразить соболезнования Марье Антоновне. Глаза его зорко шныряли и ощупывали всех подходящих и проходящих людей.

Конечно, здесь суетилась Евдокия Вениаминовна. Она шуганула подбежавшего было Дымка. Мялся и неловко топтался понурый Глухов Захар Платонович, пряча ссаженные об сына руки. Супруга его время от времени отрывала от земли очи и прожигала кого-нибудь взглядом. Сколь легче было бы отсидеться дома, но они пришли проститься с мальчиком. Хотя вдали они чувствовали бы себя равно тяжело.

Через пятнадцать минут решили перенести гроб на кладбище и там открыть для прощания. Шесть мужчин подняли его на плечи и неспешно понесли через дорогу в обход сарая. Липы навстречу им трепетали листвою. Пашка и Палашов подхватили табуреты и последовали за процессией.

Евдокия Вениаминовна принялась выть, и Палашов заметил, как Мила испуганно обернулась на неё. Ещё две женщины последовали Дусиному примеру.

«Касатик ты наш, на кого ж ты нас покинул…»

Люди, одетые в тёмные и чёрные одежды, ручейком потекли на кладбище. В руках и на груди у них пестрели цветы: белые и бордовые астры, розовые гладиолусы, красные гвоздики. Палашов тоже был в тёмно-серой рубашке и чёрных брюках. Пашку обтягивали чёрная рубашка и серые джинсы.

«Уместно было бы положить Ваньке в гроб веточку, или даже букет, чертополоха, – подумал следователь. – Только он, кажется, уже отцвёл. Как и сам Ванька. – Тут он увидел в руках Милы охапку кроваво-красных роз. – А вот и замена».

Под могучими липами, недалеко от дороги, был расчищен кладбищенский бурьян, и в центре площадки ровным прямоугольником зияла новая Ваничкина колыбель, а рядом рыжей глинистой горкой дожидалось одеяло.

Табуреты приладили перед могилой и установили на них гроб. Люди довольно тесным полукругом обступали его. Чуть поодаль Палашов заметил низко склонившего голову Ваську Леонова с отцом. На Пашкином лице читалась напряжённая работа ума.

Один из мужчин бережно вскрыл гроб, и, когда крышку сняли, над головами пролетел всеобщий вздох. Казалось, даже сами липы вздохнули. Другой мужчина держал в руках молоток и гвозди.

– Сыночек мой, – вырвалось у Марьи Антоновны, и послышался чей-то надрывный плач. Она буквально повисла на стенке гроба. Дуся подступила к ней и обхватила за плечи.

XV

Москва. Май 2000 года.

Пашка возвращался из ночного клуба, куда пошёл с двоюродным братом, что старше него на четыре года. Костя старался изо всех сил обзавестись пассией. Но почему-то, когда слишком стараешься, ничего не получается. Так было и с ним. В этот раз он решил искать в клубе, а для поддержки прихватил разбитного кузена. Пашка успешно проник в клуб вместе с братом. Он был коренастым, мускулистым и смотрелся старше своего возраста, это-то и ввело в заблуждение охрану. Девушку подцепить не удалось, но вот получить мощный заряд всяческой дурью – музыкальной, спиртной, сигаретной – вполне случилось. Подкатывали им дурь и покрепче, но парни стойко и принципиально отказались: уже смотрели фильм «Игла»³⁸ и знали о Курте Кобейне³⁹ с Джимом Моррисоном⁴⁰.

Развеселившиеся, хотя и обессилившие, пацаны проехались вместе в ночном метрополитене, чудом разойдясь в нужном месте. Дальше загулявший Пашка скучновато и быстро домчался один. Выйдя из подземки на станции «Дмитровская», решил ехать на подоспевшем последнем троллейбусе, чтобы под железнодорожным мостом не брести в одиночестве – там его уже однажды повстречали товарищи постарше, любящие присваивать чужие вещи. Мост был границей между Бутырским, Савёловским и Тимирязевским районами Москвы, поэтому нельзя сказать, что это случилось в своём районе. У себя на районе было не принято трогать своих пацанов. Он не желал расставаться с пусть барахлом, но всё же своим, поэтому хорошенько схлопотал по зубам. Зубы тогда уцелели, а губам повезло меньше. И каждый раз его одолевал зуд болезненных воспоминаний, когда нужно было миновать этот мост.

Перед ним в троллейбус поднялись припозднившаяся парочка да молодая женщина. Он, поджимая сзади женщину, неожиданно умилился на выбившуюся прядку волос на изящном изгибе белой шеи под поднятыми светло-русыми волосами. В без того затуманенную голову ударил дурман тонких дорогих духов в сочетании с запахом тёплого женского тела. Страстно захотелось увидеть её лицо.

Пара порхнула на задние сиденья, и Пашке невольно вспомнилась фраза из рекламного ролика в передаче «Любовь с первого взгляда»⁴¹: «Целоваться лучше в «Пушкинском»». Он не отказался бы сейчас поцеловаться даже и не в «Пушкинском»⁴². «А что? Почему бы не поцеловаться, если уж так приспичило?»

Женщина, покачиваясь лодочкой, пристала чуть подальше середины салона на кресло возле окошка слева по ходу уже начавшегося движения. Пашка плюхнулся сразу за средней дверью, чтобы иметь возможность обернуться и разглядеть предмет своего невольного головокружения. Когда троллейбус тронулся, он бросил первый беглый взгляд. Лица он не разглядел, а вот белую пышную сильно декольтированную грудь не заметить было невозможно. Он провёл потными ладонями по джинсовым бёдрам и, набравшись наглости, снова обернулся и глазел очень долго. Напрасно он беспокоился – женщина не одарила его даже полувзглядом. На её по-московски отчуждённое лицо наслоились досада и возмущение. Она либо смотрела в окно, либо невидящим взглядом – перед собой. Весьма рельефная фигура была затянута в отливающую голубую ткань с коричневыми прожилками наподобие мраморных. Приталенный жакет с огромным горловым вырезом и круглым отложным воротником был в тон с прожилками и тоже блестел шёлком или атласом. С талии сквозь брешь в жакете выглядывал чёрный с пайетками пояс. В руках маленькая чёрная сумочка, с какими ходят в театр. Тоже, кажется, в блёстках. Руки белые и чуть пухловатые. На левой – какой-то перстень с голубым камнем, на правой – ничего, обручального кольца нет. «Маловероятно получить люлей от мужа». Лицо белое, чуть подрумяненное, овальное, с красивыми крупными чертами. Глаза сильно накрашены, словно у актрисы, только сошедшей с театральных подмостков. С висков тянулись светлые локоны, завитые, как было принято у дам в XIX веке. У Пашки даже дух захватило от бесподобного зрелища. Уж очень диковинно смотрелась эта женщина в обыкновенном пустом троллейбусе.

Через остановку влюблённые вышли. В Пашкином мозгу стрельнула вдруг шальная мысль поиграть с этой неприступной дамой, раскачать эту лодочку и посмотреть, что из этого выйдет, рухнет ли он за борт. Он косо улыбнулся сам себе, напрочь позабыв о собственной остановке. О чём с ней разговаривать? Нет, он не будет с ней разговаривать. Да и настроение у неё чересчур неразговорчивое.

Он сорвался с места и сел рядом с ней в пустом троллейбусе. Тут уж она бегло взглянула на него голубыми глазами и уставилась в окно. Возмущения в лице только прибавилось. Пашке захотелось стереть это выражение лица, заменить чем угодно, хоть злостью. Кстати, как она в гневе?

И вот он, отдавая вполне себе отчёт, что он обыкновенный пацан в голубых джинсах и чёрной рубашке с коротким рукавом навыпуск, на несколько лет моложе этой необыкновенной, сочной, зрелой, возможно, даже капризной женщины, протянул руку и дотронулся до локона возле правого ближнего к нему уха. Прикоснулся так легко, что она, должно быть, и не почувствовала. Но нет – она вздрогнула и гневно сверкнула на него глазами. Её смех его бы обезоружил, но гнев только раззадорил. Через пять секунд он провёл тыльной стороной двух пальцев по её шее как раз там, где скрутился пленивший его завиток. Её передёрнуло всю, а он облизнул пересохшие вдруг губы. Странновато, конечно, начинать знакомство со столь интимных прикосновений. Теперь она решит, что он маньяк или пошляк. Но он был уверен, скажи он сейчас хоть слово, она тут же его пошлёт куда подальше. Он не сомневался, что она думает: «Вот привязался какой-то сопляк!» Но, приобняв сиденье за её спиной, всё равно решительным движением нашёл в складках юбки её крутое бедро и скользнул по нему внутрь. Она тут же откинула его руку и уставилась на него испепеляющими глазами. Женщина как будто принимала его молчаливую невежливую игру. В противном случае она могла поднять визг и призвать на помощь водителя. Он провёл костяшкой среднего пальца по её напомаженной розовой губе и тут же схлопотал по руке. Рванулся к груди, она перехватила его руку, он – её и успел мазнуть по своим губам. Проворно он стиснул всё-таки на мгновение правую грудь и, не дожидаясь очередного удара, перескочил на сиденье, отделённое проходом.

На две секунды он отвернулся, а когда уставился вновь, она долго смотрела на него с отвращением, словно ненавидя в его лице всё мужское человечество. Кажется, он добился своего – повлиял на выражение её лица. Он и не подумал свести притязания в шутку, а, напротив, глядел на неё очень серьёзно, повышая накал страстей. Разъярив женщину, он не дал ей возможности выплеснуться.

«Я тебя сегодня обязательно поцелую!» – нагло и запальчиво думал он, готовый воспылать к ней зеркальными чувствами.

Очевидно, надеясь, что малолетка отвязался, она отвела от него глаза к окну. Но он заметил, как они блеснули, похоже, слезами. «Кажется, палку перегнул!» Пашка перестал гипнотизировать дамочку, но чувствовал всплеск адреналина. Ему тоже нужен был перерыв. Тут он понял, что проехал свою остановку.

В троллейбус зашёл какой-то мужик явно под хмельком. Пашка краем глаза заметил, что его избранница готовится к выходу, и пристроился за ней. Когда она стояла перед средними дверьми, он встал позади, придерживаясь правого поручня чуть ниже её пухлой руки и дыша ароматным шлейфом. Троллейбус притормозил и парень нарочно, но будто бы случайно, прижался к пышногрудой блондинке сзади. Он продолжал молчать: никаких тебе извинений и других проявлений благовоспитанности. Его подмывало и сзади её пощупать, но он воздержался.

Трямс – открылись двери. Он соскочил за ней в ночную улицу. Их обдал бодрящий ветерок. Она опять закачалась лодочкой к спящему дому на улице Добролюбова. Пашка знал этот дом: его первая часть стояла вдоль упомянутой улицы, по которой ходил троллейбус, вторая обращалась к пересечению улицы и Огородного проезда, образуя одну сторону треугольника, третья тянулась вдоль проезда. Женщина проплыла мимо входа в общежитие в средней части, обогнула угол и последовала опять вдоль дома, который повернул тут бок к Огородному проезду. Дойдя до тёмной подворотни, с которой начиналась последняя не относящаяся к общежитию часть строения под номером 23, она свернула в неё. Женщина делала вид, словно не замечает преследователя.

Тут, в тёмной жути, наступил решающий миг: в несколько шагов Пашка обогнал её, встал на пути, сжал ладонями щёки и пленил губы. Не успел он насладиться их вкусом, она вырвалась и залепила ему звонкую пощёчину, сверкнув в темноте глазами. Он машинально хлестнул её по щеке в ответ, только смутно видел, как всколыхнулись локоны. Странное действие возымела эта несдержанная оплеуха – женщина вдруг сама бросилась на него и сковала поцелуем, больше смахивающим на укус. Он ошалел от неожиданности, но его тут же, не давая опомниться, дёрнули за руку и настойчиво повлекли во двор. Ну, и кто тут теперь агнец на заклание? Он не мог поверить в свою удачу. Но Пашка чуть осадил рвение наперсницы. Парень заново привлёк женщину для поцелуя, а она опять потащила его к дому, к ближайшему подъезду, и ему пришлось плестись за ней. Он был возбуждён, взволнован и заинтригован.

В подъезде они поднялись по большим пролётам квадратной лестницы, внутри которой в сетке обычно лифт прокладывал путь, на третий этаж сталинского дома. Видимо, из-за позднего часа хозяйка решила не греметь лифтом – не хотела беспокоить жильцов. Пока Пашка тяжело дышал за спиной, источая всевозможные мужские запахи, его спутница отыскала в сумке-невеличке связку ключей и открыла свою обитель. Коридор встретил входящих светом и бежевым размахом, каким-то едва уловимым приятным запахом. Пашка аж присвистнул. Да, незнакомка его явно не из простых смертных, раз живёт в таких хоромах. Впрочем, кроме просторного коридора он ещё ничего не видел. Ему хотелось спросить: «Простите, а что, совсем никого нет?»⁴³, – но он молчал, иначе бы нарушил собственные правила игры. Он ведь ещё не знал, какой у этой русской красавицы с портрета XIX века голос.

Ему хотелось влиться в мягкость этого голоса, груди и бёдер, нежность рук, в волшебство головокружения в облаке из её аромата и волос. Ему не терпелось рвать эти губы поцелуями, стереть эту кричащую косметику с глаз, чтобы увидеть истинное лицо. Как же ему повезло, что его дрянная выходка имеет такое желанное продолжение!

Она бросила прямо на пол сумочку и ключи, чуть нагнувшись, скинула с ног коричневые туфли, он последовал примеру. Она запустила в его без того растрепавшиеся волосы руки, и тут началась между ними мучительно-сладостная борьба за главную роль. В этой игре она хотела побить его же козырем, но он отчаянно сопротивлялся, потому что, хоть он и моложе на несколько лет и по овощным меркам зеленоват для неё, он заварил всю эту кашу, и он здесь – повар и желает таковым оставаться. Остервенело вцепившись друг в друга, они катались и елозили по полу прямо в коридоре, пока не закатились, ударив буйные головы о дверную коробку, на ковёр небольшой комнаты, похожей на спальню. Жакет, смятый в тряпку, валялся сиротливо в коридоре. Его рубашка, сдёрнутая через голову впопыхах, покоилась неподалёку. Её остальное убранство было сметено на пространство под грудями, которые расползлись чуть в стороны в застенчивой белизне. Пашка, свиснув чёлкой над расплывшимся от размазанной косметики лицом, пыхтел как паровоз, постигая глубины её туннелей и блаженство, к которому они его ведут. Глаза их сцепились отчаянно-злыми взглядами. Пашку отвлекала лёгкая розовая припухлость на левой щеке, которой он так непростительно наградил противницу. Его бесило, что она сумела ни разу не выдать своего голоса, и он старательно выбивал из неё словно огнивом эту голосовую искру. Он жаждал довести её до взрыва и быть погребённым под осколками. И когда он почувствовал, что уже вот-вот взорвётся сам, его уши оглушил протяжный глубокий стон. Голос был просто потрясающий: сильный, волнующий, проникновенный, словно шёл из глубины его собственной души. Реакция на этот звук была незамедлительной и очень бурной: он тоже задрожал, просигналил в ответ и упал на неё, шумно щекоча дыханием её ухо.

– Не думай, что ты лучше других моих любовников, – зло ввернула она вопреки только что одержанной над ней Пашкой чувственной победе, а, может быть, именно из-за неё.

– И много их у тебя было? – пряча усмешку и шумно дыша, поинтересовался Пашка.

– Очень много.

«Мадам Развязанная Строгость!» – это про себя решил пацан, а для её ушей выдал вот что:

– Врёшь ты всё! У тебя один любовник и тот не очень-то боеспособен.

Она была под ним и всё ещё в его власти, и он чувствовал себя так, как в детстве, когда ему удавалось продержаться на вершине, играя с дворовой детворой в царя горы. Рассчитывая всего лишь сорвать с её губ цветочек, он вдруг получил целую охапку, притом кактусов, а вовсе не маргариток.

– Да не переживай ты так. Ты у меня тоже не первая.

– Заметно, – буркнула она, поведя скованными руками.

– Твой любовник – осёл, а ты совершенно потрясная женщина, только бы вот здесь убрать…

Он провёл влажным кончиком носа по верхнему веку.

– А ну-ка, слезь с меня!

– Проси! Здесь я приказываю, – подразнил её поработитель и запустил два пальца ей в рот, за что сразу и поплатился, почувствовав, какие острые у неё зубы.

– Больно вообще-то, – сказал он с интонацией диктора новостей.

– А мне, думаешь, приятно? Привязался какой-то наглый желторотый птенец. Ещё вообразил, что может мною командовать! Пальцы грязные мне в рот совать! Да кто ты такой? Ты хоть представляешь насколько омерзительно для женщины, когда незнакомый мужик начинает распускать руки? Змея к тебе прикоснётся – и то приятнее будет. А ты к тому же даже не мужик, а так… Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – наврал Пашка, вдавив пленницу покрепче в ковёр. – Кто я, ты говоришь? Птенец? Ха-ха! – И уже серьёзно заметил: – Да я теперь твой хозяин, поняла? Умоляй давай!

Она попыталась скинуть его с себя, но ничего не вышло. Тогда она пошла по другому пути:

– Да ты знаешь вообще, с кем имеешь дело?

– Я имею молодую злую бабёнку, жутко обиженную на любовника. Я буду иметь тебя столько, сколько захочется. Зачем, по-твоему, ты меня сюда затащила? Понравился, наверное, омерзительный желторотый птенец?

– Вовсе нет. Хотела показать, что ты никто, что могу крутить тобой, как захочу.

– Что, с любовником не вышло, и ты решила попробовать на мне?

– Ты сам навязался. Притом, мягко выражаясь.

– Ужасно хотелось поцеловаться! В голове от тебя итак фурор, а ещё обрушилась, как лавина.

– Поцеловался? Ну, а теперь отпусти меня и катись отсюда!

– Да я покачусь, покачусь. Ты попроси, и я покачусь, может быть, если хорошо попросишь. Не можешь справиться с птенцом, орлица?

– Мне двадцать пять. И не с такими справлялась. Ты же ничего обо мне не знаешь. Я дорогая проститутка, вот и всё.

В силу молодого буйного возраста Пашка был уже снова на взводе и тут же, ткнувшись пару раз мимо, овладел ею.

– О, я уже многое о тебе знаю, – говорил он неровным голосом, двигаясь очень медленно. – Ты красивая распутная врушка с магнетическим голосом. Вообразила себя сильнее только потому, что старше.

– Отпусти… сволочь… гад… мерзавец… – её голос срывался не то на плач, не то на стон.

– Отпустить тебя? – хищно шипел Пашка.

– Отпусти, отпусти… – умоляла она.

– Отпустить?

– Да… да…

– Что «да»?

– Нет… нет…

– Отпустить или нет?

Пашка прибавил темпа и усердия.

– Нет… нет… не отпускай…

Он, напротив, отпустил её руки и смял уже давно растрепавшиеся волосы в пальцах. Она обхватила его ногами и руками. Он вдруг остановился.

– Кто я? – властно спросил он. – Птенец?

– Нет, – удивлённо ответила она.

– Кто? – толкнулся он в неё.

– Не знаю, – она готова была заплакать.

– Кто, я спрашиваю?

Он повторил действие.

– Не знаю…

– Хозяин. Я твой хозяин.

– Нет… сволочь… гад…

Он замер с большим усилием над собой.

– Ну же, давай! – вскрикнула она, сжимая его сильнее и двигаясь навстречу бёдрами.

– Проси, – шептал он ей в губы, – проси.

– А, чёрт с тобой! – воскликнула она в слезах унижения. – Умоляю… пожалуйста, двигайся… хозяин мой…

Пашка добился своего, сломил её волю, но понял, что сопротивляющаяся она нравилась ему гораздо больше. Ему больше льстило быть хозяином фурии, чем униженной и раздавленной рабыни. «Какая проститутка? Что она врёт? Она совершенно неудовлетворённая и уж точно не пресыщенная». Он решил дать ей, чего она добивалась: перекатился ловким движением на спину и вжал её бёдра в свои.

– Твоя очередь. Ты теперь хозяйка.

Но она вдруг взяла и встала, оставляя неудовлетворённым. Тогда он разозлился. Поднимаясь со спины, поймал её за ногу, повалил, поставил на четвереньки и, задрав платье и пристроившись на коленях сзади, доделал начатое, помяв изрядно её грудь.

– Доволен? – голос – надменное зло.

– Доволен, – в голосе зло пристыженное.

Она поднялась, оправилась. Майская ночь незаметно убиралась, за окном светало, утро настигло их не в лучшем виде.

– Зайди в ванну, – разрешила она, – и вали отсюда! Хозяин!..

Злая усмешка на ускользающем лице. Он подтянул так и не снятые до конца джинсы, в коридоре подобрал рубашку и жакет, который протянул ей. Она перехватила вещь и со словом «сюда» потянула его за предплечье в просторную ванную с газовой колонкой.

– Мойся быстрее, – скомандовала она и ушла, закрыв за собой дверь.

Он с интересом обшарил флакончики и баночки на полках подвесного шкафчика, найдя среди них противозачаточные таблетки. Зубных щёток было две. Наличествовала и мужская бритва. «Для любовника держит», – в задумчивости Пашка погладил одной рукой сразу обе щеки. Он уже начал бриться, но делал это редко – усы и бородёнка не спешили отрастать. Парень ещё не осознал, хороша ли история, в которую он вляпался, но дамочка уж точно хороша. Снисходительно пустила помыться вместо того, чтобы сразу вышвырнуть за дверь.

Он быстренько скинул джинсы с трусами и забрался под душ наслаждаться прохладной водой. Даже для него слишком много впечатлений за одну ночь. Это отразилось на его лице в зеркале: его привлекательность поувяла, лихорадочный блеск глаз потух. В такие минуты Пашка знал, пора отдохнуть. Но надо что-нибудь сделать напоследок, оставить по себе какой-нибудь знак. Хулиганить не хотелось – и так много сегодня натворил. Вытершись белым пушистым банным полотенцем, неуловимо хранившим её запах, и одевшись, он просто взял и высыпал к себе в карман противозачаточные таблетки, а баночку поставил на пол в угол за бельевую корзину. Вот так, теперь можно уходить.

Хотя парень порядочно измучился, он был рад снова видеть нынешнюю партнёршу по стихийному необузданному сексу, по-домашнему одетую и причёсанную. Она успела снять макияж и была ему гораздо милее, хотя тоже выглядела разбитой. Он почувствовал, что готов завязаться с ней единым узлом ещё раз, но решил отложить это удовольствие до завтра.

– Я думала, ты утонул, – сказала она безо всякой нежности в голосе, словно и вправду желая ему этого.

Такую холодную он хотел её сильнее.

– Предупреждаю, если ты срочно не вымучишь из себя улыбку или хотя бы дружелюбный тон, я трахну тебя ещё раз. Я люблю покорять всё неприступное.

– Угомонись. Больше я такой ошибки не совершу и с тобой не лягу.

– Скажи лучше, что я был на высоте, а твой любовник отдыхает, – обуваясь, порол Пашка. – Этот урод довёл тебя до такого злобного состояния. Он тебя чем-то сильно огорчил. Небось, он постоянно огорчает тебя?

– Тебя это не касается.

– Касается. Ты мне понравилась.

Они быстро переглянулись, и она отвела глаза, не желая выдавать чувств.

– Ты для меня как абрикос. Мякоть уже попробовал, хочу теперь ядрышко из косточки.

– Уходи и не вздумай сюда являться. Этот, как ты выражаешься, урод спустит тебя с лестницы. Он очень сердит.

– Хм. Думаешь, напугала?

– Вижу, умишком ты не силён. Повторяю для отсталых: никогда больше сюда не приходи!

Она открыла входную дверь и ждала, когда парень удалится. Он приблизился к ней и заявил:

– Между прочим, меня Павел зовут.

– Да какая мне разница?

– Будет разница!

– Иди уже!

– Имя назови и сразу уйду.

– Лиза.

– Ну, до скорого, Лиза!

И он, как обещал, вышел, слыша, как тут же захлопнулась за ним дверь.

– Лиза, – словно попробовал на вкус её имя, а, сбегая по лестнице, радостно закричал: – Лиза!

XVI

Спиридоновка. Август 2001 года.

Палашов невольно вспомнил, как стоял перед разверзшимися могилами родителей. Пусть они жили недолго, может быть, не так уж и счастливо, но умерли точно в один день. Сердце его настолько было выжжено тогда болью, что огонь этот высушил и слёзы. Горло и голова болели: одно от невыплаканных слёз, другая от стараний осознать, что их больше нет, что сейчас и их искалеченных, исковерканных тел тоже не будет.

Вот он траурно обтянутый чёрным платком затылок Милы. Он так близко! Эти хрупкие беззащитные плечи – до них только руку протянуть! Как он оказался за её спиной, сам не понял.

Когда с гроба сняли крышку и все, пришедшие проститься с Ванечкой, увидели его, почти непохожего на себя, почти не губошлёпого, с тщательно замазанным синяком под глазом, когда Марья Антоновна повисла на гробе, когда кто-то зарыдал, Евгений заметил, как Мила содрогнулась. Через мгновение она вскрикнула, уронила розы и отчаянно бросилась, рыдая, в объятия матери. За Галиной Ивановной, тоже стоявшей перед ним, он почти не видел девушку, но два почерневших от горя глаза, затянутых слёзной пеленой, уставились на него. Её боль вонзилась ему в сердце. Вдруг она вырвалась из материнских объятий и побежала прочь, оттолкнув стоящих у неё на пути.

Палашов успел только переглянуться с Галиной Ивановной и проронить ей:

– Оставайтесь, я поговорю с ней.

Ноги сами понесли его за Милой. Он видел, как она убегала по кратчайшей дороге к дому. Он стремительно шёл за ней.

На террасе её не было, на первом этаже тоже. Он, стараясь не шуметь, поднялся на второй этаж и остановился в двух шагах от лестницы, застав её на кровати лежащей лицом в подушку и со спущенными вниз ногами: она явно сначала села, а потом уже бухнулась головой на постель. Он повременил. Она вздрагивала и, казалось, не замечала его. Тогда он, подойдя поближе, тихо позвал:

– Мила…

Девушка замерла, подняла голову и, увидев, что это он, медленно села на кровати, не сводя с него заплаканных мрачных глаз. Внезапно она поднялась и с разгоном бросилась и вцепилась в его плечо, разразившись новой порцией рыданий.

Нет, она ещё не пережила горя, не выплакала всех глаз и очень сложно относится к нему, человеку, пока только бередящему раны.

Палашов замер, распираемый запретным желанием гладить её, ласкать, целовать, выплеснуться в её объятиях, смыть коварную боль, разорвать болезненную связь с другим, связь уже разрушительную, а не созидательную. Он прикусил с языком готовые сорваться слова жалости и нежности и превратился в молчаливое плечо, дарующее облегчение.

Мила долго плакала, но всё-таки потихонечку дрожь тела унималась, вопли и всхлипы замирали. Он не хотел каким-нибудь неловким словом или действом вызвать новый поток душевной сели. Он тайно вбирал всё её существо в себя. Переполненный болью, он вдруг перестал эту боль чувствовать, поддавшись упоению её близостью. Рука занемела, расплавляясь в её пальцах и лице. Глаза не видели ничего, кроме траурного убора. Мир померк в этой сближающей черноте.