Kitabı oxu: «Москва в судьбе Сергея Есенина. Книга 2»

© Леонова Наталья, 2023

От автора

Тех, кто взял в руки мою книгу, хочу сразу предупредить: ответа на вопрос «Сколько пропил озорной гуляка?» – здесь не будет. На этот «вопрос вопросов» отвечает газета «МК». Чин чином, с привлечением компетентных экспертов.

Мой Есенин, по-прежнему, остается значительным явлением мировой культуры, одним из самых читаемых и почитаемых поэтов нашей страны. Он, с детства не расстававшийся с книгой, в совершенстве знал древнеславянский, говоры и наречия родного русского языка, боялся «запачкать» его иностранными словечками. У него была феноменальная память – он знал наизусть «Слово о полку Игореве» и «Евгения Онегина», с ходу запоминал понравившееся стихотворение друга. Для него не было ничего важнее, чем написание стихов. Он никогда не лицемерил, не льстил женщинам, никогда не говорил им дежурные любезности, и они обожали его. Мой Есенин делился с близкими и далекими последней копейкой, а потом одалживал себе на жизнь. Он никогда не требовал возврата долга и не запоминал, кто и сколько ему должен. Он кормил и поил и друзей, и чумазых беспризорников, и бездомных собак. Защищал тощих лошаденок от плети извозчиков… Он говорил о себе: «Я всегда платил по счетам. Я умру, не оставив после себя ни копейки долга».

«Самой гнусной дружеской клеветой» на Есенина современники считали «Роман без вранья» Анатолия Мариенгофа, но вот в год 125-летия поэта выходит долгожданная, разрекламированная книга Захара Прилепина о Сергее Есенине, и что же мы там читаем?! Все тот же лейтмотив «алкоголизма» с подачи поэта-неудачника Мариенгофа, словно, кроме «Бессмертной трилогии», Прилепин о Есенине ничего не читал.

Из сегодняшних авторов, пишущих о поэте, наиболее интересен Владислав Мирзоян. Он ближе всех приблизился к тайне гибели Сергея Есенина. Мирзоян очень убедителен, правда, слишком увлекается игрой с читателем в «загадки и отгадки», вместо того, чтобы изложить все известные ему факты в открытую, подтвердив документально, иначе, это не исследование, а увлекательный детектив, с которым в руках не отправишься требовать «прокурорской проверки». Еще в год 70-летия Сергея Александровича Есенина, в 1965 году Институтом русской литературы (Пушкинским домом) АН СССР совместно с филфаком ЛГУ было решено провести Есенинскую конференцию только для специалистов, исследователей творчества поэта. На закрытом заседании ожидалось выступление следователя Бродского Давида Ильича, того, кто вел расследование по самоубийству. Заседание не состоялось: Бродский не явился. Казалось бы, чего проще: рассказать о деле, якобы, в котором все ясно, очевидно для всех, и тем самым избежать кривотолков, пресечь беспочвенные слухи, убедить тех, кто сомневается в версии «самоубийство», а таких и в то время было немало. Михаил Викторович Виноградов, известный криминалист и психиатр, к сожалению, ушедший от нас в начале 2021 года, говорил, что «дело Есенина абсолютно доказательно». Нужно только правильно сформулировать запрос, как этого требует бюрократическая машина. Он считал: «Единственное, что нужно сделать семье Сергея Александровича Есенина – попросить доступ к архивным материалам, хранящимся в КГБ. Там все есть. И не надо никаких сложных оперативных действий. В архивах КГБ есть донесения агентуры, есть мнение друзей и знакомых Есенина, «стукачество» самых близких людей на него. Архивы открыты». Михаил Викторович утверждал: «Дела Есенина не существует. Есть материалы оперативных наблюдений, которые были за каждым мало-мальски значимым гражданином нашей страны. <…> Мы обязательно найдем прямое свидетельство: либо сам повесился, либо его убили. <…> Ни один человек не рискнет что-то изъять из архивов КГБ. Это очень жестоко карается и по сей день. <…> Ни одной запятой не исчезло из архивных материалов». М.В.Виноградов подчеркивал, что запрос должны сделать родственники. Пока этого не произошло.

Современник Сергея Есенина, поэт Сергей Спасский сказал о Есенине:

 
Тот, кого по-дружески – Сережей
Называли улицы Москвы.
 

Как же много желающих по-дружески «хлопнуть по плечу» поэта Сергея Есенина! Среди самых бестактных, увы, средства массовой информации. На какие только ухищрения не пускаются они в ожидании высокого рейтинга, какие только нелепицы не сочиняют. Неужели слова «честь», «достоинство», «благородство» выходят из употребления… Поклонникам Сергея Есенина, знакомым с биографией поэта, давно ясно: величина его личности равна величине его дарования. Суть любви человечества к Есенину замечательно выразил писатель Юрий Нагибин:

«Есть поэты больше, изысканнее, сложнее, современнее, но таких, как Есенин, нет и не будет. И ту мою жажду, что утоляет он, не дано утолить никому другому».

Биография Сергея Есенина останется недописанной до тех пор, пока не будет раскрыта тайна его гибели….

Глава 1
«Эта улица мне знакома…»

Сергей Есенин в Большом Строченовском переулке

Небольшой Большой Строченовский переулок был шумным и многолюдным, когда Сережа Есенин поселился здесь у отца, в доме № 24. И одна из лавок купца И.В. Крылова, у которого служил его отец, и трактир Степанова, и «Замоскворецкие бани» Рыкова, и овощная лавка Филипповой, и кузница, и ресторан «Древность» Козлова и Чижевского, и парикмахерская – все заведения находились рядом, в этом переулке. Напомню, что, работая в типографии, Сергей приобщался к активной общественной деятельности, следствием этого стало филерское наблюдение за ним. Юноше даже присвоили кличку «Набор». Благодаря донесению наружных наблюдателей, мы знаем, например, как провел день 1 ноября 1913 года будущий поэт: «Набор, взятый под наблюдение по указанию полицейского надзирателя Федорова, проживает в доме № 24 по Б. Строченовскому переулку. В 8 часов 15 минут утра вышел из дома, пошел в типографию Сытина. С Валовой улицы выхода из типографии замечено не было. А в 8 часов вечера вышел из дома, раздевшись, и пошел в ресторан «Древность» по Строченовскому переулку, пробыл 30 минут, вышел и вернулся домой. Более до 11 часов вечера не видал». Достаточных улик для ареста выявлено не было. Тайной для наблюдателей осталась даже подпольная типография, где рабочие печатали листовки: Щипок, дом № 3. В распространении листовок ловкий парнишка Есенин проявлял бесстрашие и смекалку. Сережа весьма поэтично описывает другу Грише Панфилову свою новую жизнь: «Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего прекрасного далека. Там возле тебя мирно и плавно текут, чередуясь, блаженные дни, а здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает в свои ледяные объятия и несет бог весть куда, откуда никто не приходит. Ты обижаешься, почему я так долго молчу, но что я могу сделать, когда на устах моих печать, да и не на моих одних… Мрачные тучи сгустились над моей головой <…>» Дважды в комнате в Большом Строченовском у Сережи проводились обыски, но ничего толком найдено не было. Поскольку в это же время он ухаживает за Анной Изрядновой, корректором типографии Сытина, девушке тоже присвоена кличка, довольно обидная, «Доска». Спасибо филерам, благодаря им стал известен адрес девушки: Теплый переулок (улица Тимура Фрунзе), дом 20, вход через арку. Огромное сочувствие Ивану Дмитриевичу Сытину за многочисленные забастовки неблагодарных рабочих одного из самых мощнейших и процветающих предприятий книгоиздательства в стране! Что касается Есенина, то не покидает ощущение: для него все эти опасные мероприятия – нечто вроде игры в «казаки-разбойники». Единственное, что его волнует – это творчество: он самозабвенно работает, угадав свое предназначение. В январе 1914 года детский журнал «Мирок» публикует, наконец, его стихотворение «Береза». И это событие юношу действительно волнует. Есенин отправляет Грише свою фотографию, едва сдерживая торжество: «Распечатался я во всю Ивановскую. Редактора принимают без просмотра, и псевдоним мой «Аристон» (самый лучший) сняли <…>» В конце мая – начале июня Есенин оставил типографию Сытина, в которой профессионально вырос от экспедитора до подчитчика. Вскоре это позволит ему устроиться в Типографию Чернышева-Кобелькова уже в качестве корректора.

Большой Строченовский переулок, дом 24

Большой Строченовский переулок, дом 23в

Большой Строченовский переулок, дом 23

Большой Строченовский переулок, дом 25А

Большой Строченовский переулок, общий вид

….. Каким же видел Большой Строченовский переулок Сережа Есенин?

«Владение 23А. Вдоль Большого Строченовского переулка было расположено деревянное одноэтажное строение, соединенное каменной двухэтажной пристройкой с двухэтажным жилым домом (низ каменный, а верх деревянный) с таковой же пристройкой и балконом во втором этаже. В одноэтажном доме находился трактир (ресторан) «Древность» Козлова и Чижевского. В двухэтажном здании: на первом этаже парикмахерское заведение с квартирой Чувашкина, на втором – квартира домовладельца. В каменной одноэтажной пристройке между трактиром и жилым домом находились кабинеты к трактиру «Древность» и кегельбан. В двух деревянных одноэтажных флигелях, расположенных севернее жилого дома, были квартиры служащих при трактире и сдаваемые в наем. В глубине двора, западнее жилого стояли в связи два одноэтажных строения, в одном из которых была кузница, а в другом – машинное отделение для бань. Кроме того было несколько строений для принадлежностей, помещение для лошади домовладельца, овощная лавка Филипповой и при ней палатка по Большому Строченовскому переулку. В восточной части владения был сад «Ренессанс», вход с Малого Строченовского переулка». От бань остался двухэтажный каменный корпус 25А. В здании 23 находится в настоящее время медицинское учреждение – одноэтажная «Древность» находилась рядом с двухэтажным жилым домом по Большому Строченовскому переулку». В переулке ведутся археологические работы.

Концерт в Польской библиотеке при Благотворительном обществе

Милютинский переулок, дом 18

15.09.13. силами своих участников Суриковский литературно-музыкальный кружок устроил концерт в зале Польской библиотеки по адресу: Милютинский переулок, дом 18.

Благотворительное общество вспомоществования бедным римско-католического вероисповедания образовалось около Храма святых апостолов Петра и Павла в Милютинском переулке (дом 18А) в конце XIX века.

Комплекс зданий Благотворительного общества в Милютинском переулке

Дом 18: строение 1 – богадельня святого Филиппа;

строение 2 – женская школа;

строение 3 – дом причта и церковно-приходской школы;

строение 4 – библиотека и правление Благотворительного общества.

С 1920 года комплекс зданий Благотворительного общества носил название Центральный польский рабочий клуб. С августа 1991 года началось возрождение прихода.

Концерт, в котором принимал участие Сергей Есенин как член Суриковского кружка, состоял из 3-х отделений:

1. Игра на гуслях – исполнитель Ф.А. Кислов.

2. Соло на гитаре (рояле, скрипке).

3. Стихи. Рассказы. Песни.

Здание библиотеки Благотворительного общества

Типография Чернышева-Кобелькова

Кривоколенный переулок, дом 10

Из воспоминаний гражданской жены Сергея Есенина Анны Изрядновой мы знаем, что до середины мая 1914 года поэт работал в Типографии И.Д. Сытина. «Москва неприветливая – поедем в Крым», – уговаривал он подругу. В июне поехал-таки в Ялту, недели через две к нему должна была приехать и Анна, но судьба распорядилась по-своему. Анна приехать не смогла: уже ждала сыночка. «Ему не на что было там жить. Шлет мне одно другого грознее письма, что делать, я не знала. Пошла к его отцу просить, чтобы выручил его, отец не замедлил послать ему денег, и Есенин через несколько дней в Москве. Опять безденежье, без работы, живет у товарищей. В сентябре поступает в Типографию Чернышева-Кобелькова, уже корректором», – вспоминала Анна Изряднова. Тяжелая работа с утра до вечера мешала творчеству. От чтения оттисков двоилось в глазах, зрение у поэта было неважным. В декабре он увольняется и целиком отдается стихам, несмотря на то, что 21 декабря у него рождается первенец, Юра, Георгий. Где же находилась Типография Чернышева-Кобелькова? В адресных книгах того времени «Вся Москва» адрес обозначен так: Банковский переулок, дом 10. Из книги в книгу переходит этот адрес. Но если вы захотите найти в Банковском переулке дом № 10, то удивитесь: в крохотном (74 м) Банковском, расположенном между Мясницкой улицей и Кривоколенным переулком, всего два дома – № 1 и № 2. Понятно, что Банковский дан как ориентир. Он и упирается в дом 10 по Кривоколенному переулку. Под номером 10 в Кривоколенном переулке числится памятник архитектуры XVI–XVII века – усадьба князей Голицыных с главным домом в глубине участка и двумя флигелями. Со второй половины XIX века флигели сдавались под самые разные учреждения и меблированные комнаты. Тут и музыкальная школа, и больница, и дом-коммуна, и Типография «Красный Октябрь». Какие-то постройки сломали, какие-то построили. Их под номером 10 всего 6 строений! И лишь одно из них могло служить печатному делу. Его не составило труда определить: характерные для старых типографий чугунные винтовые лестницы, большой зал, служивший печатным цехом (теперь – литературное кафе). Вся аура здания типографская, даже, кажется, запах сохранился типографский – печатной краски и гарта – это сплав сурьмы, свинца и олова, из него когда-то лили шрифты. Здание, в которое упирается Банковский переулок, и есть бывшая Типография Чернышева-Кобелькова.

Кривоколенный переулок, дом 10

Адреса редакций, где издавали первые стихи Сергея Есенина в 1914–1915 годах, из тех, что сохранились до наших дней.

«Мирок» – Пятницкая, дом 81.

«Проталинка» – Петровские линии, дом 2.

«Марс» – Мансуровский переулок, дом 13.

«Женская жизнь» – Камергерский переулок, дом 4.

«Парус» – Новая Божедомка (улица Достоевского), дом 2.

Пятницкая, дом 81

Петровские линии, дом 2

Мансуровский переулок, дом 13

Камергерский переулок, дом 4

Улица Достоевского, дом 2

В Настасьинском, у футуристов…

Угол Тверской и Настасьинского переулка

Однажды ранним осенним утром 1917 года художницу Валентину Ходасевич разбудил тревожный, настойчивый звонок. Пришел Маяковский, и приказным тоном распорядился явиться к 15 часам в Настасьинский переулок, где на днях открывается «Кафе поэтов». На нем черный пиджак, белая рубашка, пестрые брюки – мелкая черно-белая клетка, в руках почему-то стек. Слова – «пулеметная очередь». Валентина не могла вставить ни слова! Клеевая краска и кисти есть! Стремянка имеется. Помещение сводчатое. Валентина, конечно, явилась к указанному часу, но была очень растеряна: «Я никогда клеевой краской и малярной кистью не работала, а главное, не знала, что я буду изображать. Маяковский, заметив грусть на моем лице, сказал:

– Основное – валяйте поярче и чтобы самой весело стало! А за то, что пришли, спасибо! Ну, у меня дела поважнее, ухожу. К вечеру вернусь, все должно быть готово!

Помещение оказалось трехзальным, разделенное лишь арками. Сводчатые потолки низкие. И стены, и потолки, и арки – все уже выкрашено черной клеевой краской. В одном из помещений на стремянке под сводом стоял Василий Каменский и наклеивал вырезанные из бумаги буквы, бусины и тряпки. Композицию завершали его старые брюки, распластанные внизу. «Выхода не было – или с позором бежать, или сделать роспись. Откуда-то появилась храбрость. Я молниеносно придумала композицию из трех ковбоев в гигантских сомбреро, трех лошадей и невероятных пальм и кактусов на песчаных холмах. Это располагалось на трех стенах и сводах. В то время я читала Брет Гарта и увлечена была ковбоями. «Была – не была» – я приступила к росписи, и неожиданно у меня получилось довольно забавно и быстро. Были кое-где подтеки красок, но я замазала черным фоном. Ушла еле живая от усталости, забрызганная красками. Потом я ходила в «Кафе поэтов» как к себе домой, чувствуя, что я там – «пайщица в деле», тем более, что денег я не получила», – вспоминала художница. Кафе находилось на углу Тверской и Настасьинского переулка. Дом на Тверской, возле которого ютилось кафе, стоит и поныне под номером 20, но сильно перестроен. Со двора еще заметна рука зодчего М.Ф. Казакова, но фасад не узнать. Многие годы это была резиденция московского гражданского губернатора. В 1931–1935 годах здание 1770 года надстроили на два этажа, расширили в обе стороны и оформили в духе сталинского ампира. Когда-то в нем помещался Наркомлеспром, позже другие наркоматы и министерства. Кафе открылось в пристройке к дому губернатора (Настасьинский переулок, дом 1/20) – фасад со стороны переулка украшали 4 высокие колонны. Тогда, в 1917, если Тверская была скудно освещена, то Настасьинский был совершенно темен. К «Кафе футуристов» нужно было пробираться на ощупь. Две ступеньки вниз. Полуподвал. Тусклый фонарь у входа. На небольшой дощатой эстраде стоит пианино. Налево от входа буфет-прилавок. Программа заканчивалась за полночь. Входной билет стоил 3 рубля. Выступали все имеющиеся Бурлюки, начиная с Давида, Владимир Маяковский, Василий Каменский, первый российский йог Владимир Гольцшмидт читал доклады, например, «Солнечные радости тела», учил зрителей «опрощению жизни». В качестве гостя выступал Александр Вертинский в костюме Пьеро, с лицом покрытым белилами и сильно подведенными глазами. У кафе был свой гимн:

Фрагмент стены, оставшейся от кафе

 
Ешь ананасы, рябчиков жуй,
День твой последний приходит буржуй!
 

Гимн исполнялся в начале и в конце. Завсегдатаями кафе были Долидзе, Федор Ясеевич (он же Евсеевич), знаменитый импресарио, Любовь Столица, Рюрик Ивнев, Василий Федоров, заходил и Сергей Есенин… В кафе собирались не только поэты, но и бойцы и комиссары, пришедшие с фронта. Бывали анархисты, которые имели резиденцию неподалеку – на Малой Дмитровке (в помещении современного театра «Ленком»). Многие посетители, выходя из кафе, попадали в руки зоркой ЧК. Часто в переулке слышалась пальба! «В этом кафе родилось молодое поколенье поэтов, часто не умевших грамотно писать, но умевших грамотно читать и жить», – писал Вадим Шершеневич – человек энциклопедических знаний. В этой полуподвальной бывшей прачечной выступал с лекциями нарком просвещения А.В. Луначарский. Публицист О. Волжанин (О.А. Израэльсон) описывал, не без сарказма, обстановку в кафе: «Там за прилавком в желтой кофте и лоснящийся от хорошей, сытой пищи, стоял сам Маяковский, покрикивал на публику, как это делают нанятые молодцы в монмартрских кабачках в Париже, встречая приезжих дурачков – русских и прочих иностранцев, воображающих, что они идут в приют настоящего французского Парижа и парижской литературной богемы, а не в притоны разврата и лавочки наживы. Этот же Маяковский вместе с подручными своими – Василием Каменским, Бурлюком – выступали с эстрады и лаялись в стихах и прозе на публику, на представителей настоящей поэзии и литературы. В результате, спустя несколько месяцев такой плодотворной деятельности, у Маяковского появились на пальцах бриллиантовые перстни, на животе толстая золотая цепь и т. д. Не обидели себя и Василий Каменский и Бурлюк». Несмотря на описываемое публицистом благоденствие, «Кафе футуристов» в Настасьинском переулке просуществовало лишь с осени 1917 года по апрель 1918. Войдя в арку дома 20, можно увидеть останки прежнего кафе – кусочек стены.

«Футурист жизни»

Театральная площадь Дмитровский переулок

Владимир Гольцшмидт

К футуристам Владимира Робертовича Гольцшмидта (1886–1954) привел земляк – пермяк Василий Каменский, всеобщий любимец. Вместе с Василием Владимир стал активным организатором и совладельцем «Кафе поэтов», а вскоре, по слухам, и единоличным его владельцем. Аполлон с рельефными мышцами и курчавой головой в золотой пудре, руками в браслетах, с длинной серьгой в левом ухе и большим крестом из черного агата на груди, а ко всему в придачу еще убийственное сочетание наглости и непосредственности – это и был В.Р. Гольцшмидт. «Жизненное кредо» Владимира Гольцшмидта – пропаганда здорового образа жизни и йоги – толкало его на экстравагантные поступки. В самые лютые морозы он ходил без шапки и в легкой одежде, при каждом удобном случае демонстрировал поставленное дыхание, поднятие тяжестей, сгибание несгибаемых железяк, разбивание о свою кудрявую головушку больших глиняных предметов или досок (завистники шептались, что подпиленных). Зимой 1918 года Владимир Робертович привез на санках разобранную гипсовую фигуру, и пытался установить на Театральной площади памятник самому себе – «гениальному футуристу жизни Владимиру Гольцшмидту». Естественно, собралась толпа.

Театральная площадь

Дмитровский переулок, место, куда Гольцшмидт забросил белый зонтик возмущенной старушки

Он и тут стал призывать народ к «солнечной жизни». Прочел свое единственное стихотворение. Был узнан продвинутыми зеваками – посетителями «Кафе поэтов». Поднялся крик. Через минуту от памятника остались одни черепки. А однажды агитация за здоровый образ жизни закончилась в отделении милиции. Рассказывает очевидец, Матвей Ройзман: «Днем из одного подъезда на Петровке вышел в костюме Адама футурист жизни, первый русский йог Владимир Гольцшмидт, а вместе с ним две девушки в костюмах Евы. Девушки понесли, держа за древки, над головой шагающего футуриста жизни белое полотнище, на котором крупными черными буквами было намалевано: «Долой стыд!» Первый русский йог стал зычно говорить, что самое красивое на свете – это человеческое тело, и мы, скрывая его под одеждой, совершаем святотатство. Разумеется, толпа окружила голых проповедников и с каждой минутой росла. Вдруг откуда ни возьмись бойкая старушка закричала: «Ах вы, бесстыжие глаза!» – и стала довольно усердно обрабатывать одну из обнаженных девиц белым зонтиком. Та несла двумя руками древко и не могла защищаться. Обозлившись, первый русский йог вырвал зонтик из рук старушки и забросил в Дмитровский переулок. Старушка упала и завопила. Толпа стала угрожающе надвигаться на Гольцшмидта и его спутниц». Тут и подоспели милиционеры. Пропагандисты и агитаторы «за свободу тела» попали в камеру предварительного заключения, а после суда высланы за пределы Москвы. Сергей Есенин познакомился с Владимиром Гольцшмидтом в недолгий век «Кафе поэтов» (1917–1918). Называл стихи йога «стихобреднями». В 1924 году встретил Гольцшмидта в Баку, где первый русский йог гастролировал со своей матушкой, которую после выступления уносил из зала на плече. Есенина эта картина восхитила, и он сказал Николаю Вержбицкому: «У такого быка и такое нежное сердце! Ему за это многое можно простить!»

Остоженка, дом 53/2

В здании постройки 1875 года до 1917-го находилось привилегированное закрытое учебное заведение для детей из дворянских семей, основанное известным публицистом М.Н. Катковым – Московский Императорский лицей в память Цесаревича Николая (неофициально: Катковский лицей). Названный в честь рано умершего старшего сына Александра II, лицей был высшим учебным заведением.

5 июня 1918 года здесь проходил 1-й Всероссийский съезд учителей, на котором выступал В.И. Ленин. Ильич часто бывал в этом здании на различных совещаниях и просто заезжал за своей женой, Надеждой Константиновной Крупской, работавшей в учебном отделе Наркомпроса, до переезда этой организации на Сретенский бульвар. В секретариате Крупской трудилась и Зинаида Райх, задолго до блистательной артистической карьеры. Однажды она провела на совещание с участием Ленина своего мужа – Сергея Есенина. Владимир Ильич уходил и возвращался под нескончаемые овации, а Есенин смотрел на вождя, не отрывая глаз. Это впечатление от встречи с Лениным легло в основу знаменитого стихотворения. Есенин бывал в этом здании и по делам Союза поэтов (СОПО). Все вступившие получали на Остоженке, 53 (угол Крымского проезда) охранную грамоту следующего содержания:

«Всем советским организациям! Ввиду того, что Всероссийский союз поэтов и функционирующая при нем эстрада-столовая преследует исключительно культурно-просветительные цели и является организацией, в которую входят все видные современные русские поэты, настоящим предлагаю всем лицам и учреждениям оказывать Союзу всяческое содействие, а в случае каких-либо репрессивных мер, как то: реквизиция, закрытие, арест – прошу в каждом отдельном случае предупреждать Комиссариат Народного Просвещения и меня лично

Круглая печать Комиссариата и

подпись наркома по просвещению

А.В. Луначарского»

Охранная грамота была напечатана на бумаге с копией бланка Народного Комиссариата просвещения от 23 января 1919 года за № 422, с указанием адреса: Москва, Остоженка, угол Крымского проезда, 53.

Остоженка, дом 53

Справа на бланке вверху проставлялась от руки фамилия члена Всероссийского Союза поэтов. Каждая выдаваемая грамота заверялась отделом 2-го Центрального городского района Москвы за подписью нотариуса, секретаря и была скреплена печатью отдела.

Интересны правила вступления в СОПО, куда входили, судя по тексту «охранной грамоты», «видные современные русские поэты» (напомню, что из самых приятных привилегий того голодного времени были «удешевленные обеды»). Из авторизованных воспоминаний Надежды Вольпин «Свидание с другом»: «Мой друг детства (с двух лет) Саня К. попросил устроить и ему удешевленные обеды в нашем кафе, и я – каюсь! – посчитала возможным отобрать два-три старых своих стихотворения (написанных в канун Первой мировой войны), какие можно было перелицевать на мужской род («Я одна на каменном балконе…»), и дала ему. Его приняли на их основании в Союз поэтов (так это было тогда просто!)».

Школа стиховедения

Большая Молчановка, дом 34

Валерий Яковлевич Брюсов еще в 1902 году обратил внимание на то, что «у нас есть школы и академии художеств, есть школы музыки (консерватории), но нет соответствующих школ для писателей<…>» Он говорил: «Не надо бояться слов «Школа поэзии», а надо создавать такие школы, в которых опытные писатели будут учить своих младших собратьев литературному мастерству, помогать им овладевать техническими трудностями писательского искусства, что не только можно, но и следует делать». И он, наконец, начал осуществлять свою идею на практике, хотя многие зрелые поэты относились к этому начинанию скептически. В помещении Училища М.Н. Гедеоновой, на Большой Молчановке, 34 была организована Студия стиховедения. Она открылась в конце мая 1918 года. К июлю слушатели студии, а их было более ста человек, прослушали курс Вячеслава Иванова «Историческое введение в поэтику» и курс Валерия Брюсова «Введение в теорию стиха». Проводились практические семинары. К работе привлекли А. Белого, М. Гершензона, И. Эйгеса. Предполагалось участие Ю. Балтрушайтиса. О студии заговорили. О ней писали в прессе.

Второй год обучения начинается в октябре. Студия уже названа «Школой стиховедения». Изменился и адрес: Остоженка, Ильинский переулок, дом 5. В помещении женской гимназии Общества преподавателей.

Выпускается листовка:

15 октября 1918 года открывается Школа стиховедения

Лекторами школы состоят:

Приват-доцент Н.С. Арсеньев, К.Д. Бальмонт, Валерий Брюсов, Андрей Белый, профессор Н.А. Грушка, С.А. Есенин, Вячеслав Иванов, Н.И. Лямин, В.Э. Мориц, приват-доцент М.А. Петровский, Семен Рубанович, профессор П.Н. Сакулин, приват-доцент А.А. Сидоров, В.Ф. Ходасевич, С.В. Шервинский, В.К. Шилейко, приват-доцент Б.И. Ярхо.

Плата за полугодие 75 рублей. Допускается взнос в 2 приема.

Значительно расширен цикл лекций: А. Белый читает «Введение в экспериментальную поэтику», Вячеслав Иванов «Генетическое развитие форм поэзии», С. Рубанович (семинар по переводам), В.Ф. Ходасевич (курс о Пушкине), С.В. Шервинский (курс по «стилизации»).

Большая Молчановка, дом 34

…Особо хочется отметить, что среди приглашенных преподавателей – двадцатитрехлетний поэт Сергей Александрович Есенин.

В 1921 году по инициативе Валерия Яковлевича Брюсова будет открыт и Всероссийский литературно-художественный институт.

Из истории участия Сергея Есенина в Союзе советских журналистов

Комплекс зданий страхового общества «Россия»,

Сретенский бульвар, дом 6/1

Малая Дмитровка, 12

Всего-то 20 тоненьких папок с материалами Союза советских журналистов, хранящиеся в отдельном фонде ЦГАЛИ… Они свободно умещаются в одной небольшой коробке. Всего лишь сухие строки протоколов собраний и заседаний, но ни один справочник не поведает нам больше о малоизученной странице жизни Сергея Есенина, чем эти разрозненные, краткие архивные документы…

1918 год. «Страна шумит, как непогода…» Разруха вокруг. Голод. Есенин на пике общественной активности: участник литературной студии Пролеткульта, живет на чердаке затейливого особняка на Воздвиженке, 16. Он участвует в многочисленных союзах, обществах и кружках. В Советской России уже к 1918 году выходит 884 газеты, 753 журнала на 20 языках населения страны. Печатные органы испытывают острую нехватку кадров! По инициативе Российского телеграфного агенства (РОСТА), созданного в апреле 1918 года, организуется Союз советских журналистов. Самый ранний документ, дошедший до нас – список членов Союза. В нем – имена Сергея Есенина, Сергея Клычкова, Петра Орешина, Рюрика Ивнева, Анатолия Мариенгофа, Ивана Грузинова, Василия Александровского… Первые заявления о вступлении в Союз датируются 19 августа 1918 года. Сообщение об организации Всероссийского союза советских журналистов было опубликовано в газете «Правда» уже 20 августа 1918 года. А 13–16 ноября состоялся I Всероссийский съезд советских журналистов, признавший необходимость создания профессиональной организации – Союза советских журналистов. На съезде был принят Устав Союза, избрано руководство, рассмотрены вопросы по созданию печатного органа Союза и, по инициативе РОСТА, открытия школы журналистов. На съезде присутствовало 106 делегатов.

К этому времени уже существовали в разных городах страны местные Союзы журналистов и, скорее всего, московский Союз стал филиалом Всероссийского. Съезд поставил перед Союзом конкретные задачи: улучшение техники и информации советской печати; искоренение пережитков буржуазной прессы; защита профессиональных интересов членов Союза и забота об их здоровье.

Структура Союза советских журналистов была принята такая – деление на 4 секции:

1) литературно-художественная;

2) научно-философская;

3) критиков, публицистов, журналистов;

4) журналистов и техников газетного дела.

Костяк Союза советских журналистов составили крупные партийные деятели: В.И. Ленин, А.В. Луначарский, Н.А. Семашко, А.М. Коллонтай, М.И. Ульянова, В.Д. Бонч-Бруевич, Н.В. Крыленко. Советские журналисты: редактор «Известий» Ю.М. Стеклов, редактор газеты «Беднота» Л.С. Сосновский, руководитель РОСТА П.М. Керженцев. В списке членов Союза такие товарищи, как И.И. Скворцов-Степанов, К.С. Еремеев, Н.Л. Мещеряков, О.С. Литовский, Б.Ф. Малкин, Н.С. Ангарский. Пролетарские поэты и писатели: Демьян Бедный, В. Казин, С.А. Родов, Марк Криницкий, И.М. Касаткин, М.Г. Сивачев. Деятели театра и кино.

Сергей Есенин состоял в литературно-художественной секции. В Протоколе № 1 организационного собрания секции от 20 ноября 1918 года имеются следующие сведения: все постановления секции было решено принимать простым большинством голосов. Большинством голосов принято, что в секцию могут входить: 1) поэты; 2) беллетристы; 3) переводчики художественных произведений и поэзии; 4) художественные критики.

Решено было избрать Президиум секции в составе 5 лиц: председателя, секретаря, казначея и двух членов. Выборы дали следующие результаты:

за Есенина – 15 голосов;

за Александровского – 13;

за Злинченко – 12;

за Тимофеева – 12; за Орешина – 12; за Устинова – 10; за Федорова – 10; за Бар – 9; за Криницкого – 8; за Михайлову-Штерн – 7; за Каменского – 6.

В Президиум избраны: Есенин, Александровский, Злинченко, и Орешин. Кандидатами избраны Устинов и Федоров.

На этом заседании было принято решение о разработке авторского права. Избрана комиссия в составе: Есенина, Орешина, Клычкова. Проект разработки не сохранился.

Активное участие Есенина в секции продолжалось недолго. В Протоколе заседания секции от 19 декабря 1918 года зафиксирован его отказ от обязанностей члена Президиума и его заявление о выходе из Союза. Судя по дальнейшим протоколам, из Союза Есенин не вышел, участвовал в работе до апреля 1919 года. Причиной выхода Есенина из Президиума послужил инцидент с книгой его друга Петра Орешина «Красная Русь», вышедшей в издательстве ВЦИК. Критик А. Дубровский назвал Орешина «пессимистом-интеллигентом», а книгу – «белогвардейской книжонкой». Была даже создана комиссия аж из трех коммунистов, которые согласились с обвинениями критика. Тогда Есенин и вышел из Президиума в знак протеста. К слову, в 1974 году книгу Орешина уже хвалила критика.

Место Есенина в Президиуме тут же занял Георгий (Жорж) Устинов, и уже в начале 1919 года предложил план реорганизации Союза. Группу инициаторов реорганизации Союза советских журналистов возглавил Демьян Бедный. В эту группу вошли А.С. Серафимович, Б.А. Тимофеев, С.И. Гусев-Оренбургский. Инициативу разделения Союза не поддержали. Следующим проектом реорганизации было предложение о слиянии с профсоюзом красных печатников, и таким образом создание профессиональной организации, а не общественной. Слияния тоже не произошло. В архиве имеется извещение о собрании по поводу предложения о слиянии в литературно-художественной секции: «Общее собрание советской секции писателей-художников и поэтов назначается на 9 марта в 11 часов утра в помещении Союза советских журналистов (М. Лубянка, дом 16).

Вопрос о ликвидации старого Союза и организации нового на основе слияния с красными печатниками при секционном делении Союза. Важность вопроса требует присутствия всех членов секции и инициативных групп, т. к. общее собрание Союза назначено на воскресенье в 12 часов дня, на которое мы должны явиться все, если нам дороги наши пролетарские цели…

Председатель секции А. Коллонтай Секретарь К. Работников (Злинченко)»

Сретенский бульвар, дом 6/1

Пока «прозаседавшиеся» заседают – маленькое отступление по основной теме книги «Москва в судьбе Сергея Есенина»: улица Малая Лубянка в настоящее время не существует. Удалось установить по справочникам, что речь идет об известном здании, точнее – двух зданиях с башенкой и часами – Страхового общества «Россия». В правом корпусе с 1920 по 1925 год располагались Наркомпрос с А.В. Луначарским во главе (кабинет его был на втором этаже), Главное артиллерийское управление Красной Армии (там недолго работала машинисткой Лидия Кашина), и, как выяснилось, там же находилось РОСТА – Российское телеграфное агенство, возглавляемое П.М. Керженцевым и Союз советских журналистов, созданный по его инициативе.

Малая Дмитровка, дом 12

Итак, никакого слияния Союза советских журналистов с профсоюзом красных печатников не произошло. Тем временем, еще 2 февраля 1919 года в № 24 «Известий ВЦИК» была опубликована статья неугомонного Георгия Феофановича Устинова с полуграмотным названием «Против течения. Духа не угашайте!» Автор обвинил Луначарского в невнимании к писателям-пролетариям. Цитата: «Комиссариат просвещения пошел навстречу гасителям пролетарского духа!» Анатолий Васильевич вынужден был оправдываться, приводя цитаты из работ В.И. Ленина о необходимости овладеть всеми достижениями прошлого, для чего необходимо привлекать на сторону Советской власти старую интеллигенцию, для этого оказывать ей поддержку в издательских и бытовых вопросах. При этом, разумеется, руководство литературным делом останется в руках партийцев по-прежнему. Устинов не собирался сдаваться и шел на обострение дискуссии. 18 апреля в «Известиях» появилась его статья «Коммунизм и искусство», где Устинов обвинил Наркомпрос в «поощрении буржуазно-опиумической литературы». Луначарский объявил о своем выходе из Союза. Литературно-художественная секция вынесла резолюцию: «Считая, что политика Наркомпроса в деле искусства не соответствует потребностям пролетариата и вообще широких трудящихся масс, секция находит необходимым всестороннее обсуждение этого вопроса на съезде советских журналистов». Собранием литературно-художественной секции резолюция была принята единогласно, при одном лишь воздержавшемся – им был Сергей Есенин. Поэт не счел возможным поддержать мнение большинства, считая его ошибочным.

5—9 мая 1919 года II Всероссийский съезд журналистов поддержал А.В. Луначарского и принял его предложения. Союз просуществовал всего 23 месяца и распался, но результатом его деятельности при РОСТА было открытие школы журналистов, а в 1921 году школа преобразуется в Институт красной журналистики (Малая Дмитровка, 12). Лекции в Институте читали А.В. Луначарский, Л.Д. Троцкий, М.И. Ульянова, Ю.М. Стеклов, В.М. Фриче, Б.М. Волин, П.С. Коган и др. Среди студентов – будущий драматург А. Афиногенов и поэт И. Уткин.

Где же все-таки познакомились Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф?

К сожалению, память мемуариста Анатолия Марингофа хуже, чем у некоторых его читателей: Анатолия Борисовича постоянно ловишь на неточностях, «красном словце», хвастовстве и самолюбовании. Вот пример – один из… Анатолий Борисович описывает знакомство с поэтом Сергеем Есениным: «Через два дня я уже сидел за большим столом ответственного литературного секретаря издательства ВЦИК, что помещалось на углу Тверской и Моховой.

Стоял теплый августовский день. Мой стол в издательстве помещался у окна. По улице ровными рядами шли латыши. Казалось, что шинели их сшиты не из серого солдатского сукна, а из стали. Впереди несли стяг, на котором было написано:

МЫ ТРЕБУЕМ МАССОВОГО ТЕРРОРА

Меня кто-то легонько тронул за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

Передо мной стоял паренек в светлой синей поддевке. Под ней белая шелковая рубашка. Волосы волнистые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее: и завитка, и синей поддевочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шелковой рубашки. – Скажите товарищу Еремееву, что его спрашивает Сергей Есенин».

А вот отрывок из «Богемы» Рюрика Ивнева, приятеля обоих: «В 1918 году мы с Есениным приходили к Еремееву в Государственное издательство ВЦИК, из окон которого был виден Страстной монастырь (ныне это старое здание издательства «Известий»).

В один из теплых апрельских дней мы оказались в приемной редакции одни. Директор Еремеев поехал в Кремль, а кресло его секретаря А. Мариенгофа пустовало. Он тоже куда-то отлучился. Я просматривал газеты, а С. Есенин стоял у окна».

Старое здание газеты «Известия»

Внимательный читатель может напомнить такую яркую деталь, как марширующие латыши! Страстной бульвар, дом 8 – в этом доме помещался Клуб латышских полуэмигрантов. Вот и латыши. Так где же все-таки познакомились Сергей Есенин и Анатолий Мариенгоф и где находилась приемная Еремеева Константина Степановича – государственного и партийного деятеля, сотрудника газет «Звезда» и «Правда», редактора «Рабочей газеты»? В здании гостиницы «Националь» или…

ТЕО Наркомпроса

Улица Неглинная, дом 9

Когда-то дом 9 на улице Неглинной был окружен террасой с перилами, облегчавшей проход пешеходам во время разливов реки Неглинки. На углу этого дома находился часовой магазин фирмы Буре, далее книжный магазин И.Д. Сытина и, наконец, театральный отдел Наркомпроса, созданный в 1918 году для руководства театральным делом. ТЕО возглавляли А.В. Луначарский, В. Э. Мейерхольд, но царила здесь Ольга Давыдовна Каменева – жена Льва Каменева и сестра Льва Троцкого. Она разыгрывала из себя светскую даму и одновременно боролась с пережитками уходящей эпохи, соперничая с Марией Федоровной Андреевой, актрисой, красавицей и гражданской женой Максима Горького. Основным контингентом сотрудников ТЕО являлись коммунисты, рабочие, милые барышни, провинциальные актеры без ангажемента, бывшие театральные репортеры, студенты, художники. В театральном отделе постепенно образовалось множество секций: историко-театральная, репертуарная, цирковая и т. п. Чтобы не числиться нетрудовым элементом, некоторые писатели тоже служили в ТЕО. По выражению поэта В.Ф. Ходасевича, «дурели в канцеляриях». Одни только беседы с госпожой Каменевой с ее лорнетом стоили многих сил интеллектуалам! А еще – стук ремингтонов, бесконечные заседания, где «ни один вопрос не ставился точно и ни одно дело не доводилось до конца». Заседали «секциями, коллегиально и пленарно, писали проекты, составляли схемы, инструкции и мандаты». И постоянно переезжали с этажа на этаж, из комнаты в комнату большого здания на Неглинной улице. «Все пересаживались, как крыловский квартет», – по меткому замечанию Ходасевича. Здесь трудились Вячеслав Иванов, Юргис Балтрушайтис, часто заходили Андрей Белый, Борис Пастернак, Анатолий Мариенгоф, Сергей Есенин, Вадим Шершеневич, Георгий Якулов. Здесь в цирковой секции ТЕО работали Борис Эрдман и Иван Рукавишников. Сам Рукавишников некоторое время выступал на арене, а его жена была комиссаром цирков, «жонглировала наркомовскими сметами», как острил Шершеневич. Он же вспоминал в «Великолепном очевидце»: «В то время я был журналистом. Мы много писали о том, как при помощи проворства рук у четы (у жены Рукавишникова был уже новый муж – Н. Л.) появились свои автомобили, а дела в цирках шли «спустя рукавишки» <…>Рукавишников предлагал мне ругать ее под другой фамилией». В 1920 году ТЕО был реорганизован: часть функций перешло к Управлению академическими театрами, другая часть – Главполитпросвету. Мейерхольда назначили заместителем заведующего Главполитпросветом, но быть в подчинении режиссер не захотел и подал в отставку. За ним оставили руководство отделом театрализации физической культуры Главполитпросвета.

Неглинная улица, дом 9

….. Сидя на одном из заседаний ТЕО Наркомпроса Рюрик Ивнев записал в свой знаменитый дневник: «Только сейчас я понял, что значит слово словоблудие. О, как мне понятно теперь возникновение молчальничества».

Хлебный переулок, дом 1

Хлебный переулок, дом 1

Дом № 1 в Хлебном переулке Сергей Есенин посещал неоднократно в 1925 году. Это было возможно с 1 по 27 марта и с 28 по 31 мая. Об этих посещениях сообщает есениновед Вадим Баранов. К сожалению сведения о них скудны. Здесь, в Хлебном переулке, проживал Крандиевский Василий Афанасьевич – публицист и страстный библиофил. Земский деятель, издатель «Бюллетеня литературы и жизни», Василий Афанасьевич был отцом двух талантливых дочерей (первенец его скончался в младенчестве). Со старшей дочерью издателя, писательницей Натальей, Есенин был довольно близко знаком: первая их встреча состоялась в доме Алексея Толстого на Большой Молчановке (А. Толстой был вторым мужем Натальи Васильевны), вторая – в Берлине, в присутствии Максима Горького, во время зарубежной поездки поэта с Айседорой Дункан. Обе встречи были замечательно описаны Крандиевской-Толстой. Младшая дочь Василия Афанасьевича, Надежда, была скульптором. Жена В.А. Крандиевского, Анастасия Романовна, тоже писательница. Василий Афанасьевич знал всю литературную Москву – от Льва Толстого до Глеба Успенского. Дом Крандиевских слыл гостеприимным по-московски. У Крандиевских бывали и народники, и марксисты, и русские либералы конца XIX столетия, и В. Короленко, и М. Горький. Литературный мир был частью талантливого семейства Крандиевских. Можно только сожалеть о том, что о самих встречах Сергея Есенина с хозяевами не сохранилось подробных воспоминаний.

Евгения Львовна Шершеневич

Большая Садовая, дом 10

Евгения Львовна Шершеневич (в девичестве Мандельштам), оперная певица, мать поэта Вадима Габриэлевича Шершеневича, после развода с мужем – доктором права, профессором Казанского университета, в 1907 году переехала в Москву с сыном-подростком. Супруги жили порознь, но развод официально не оформляли. Габриэль Феликсович был избран в 1-ю Государственную Думу от Казани (как автор программы кадетов), с 1906 года жил в Санкт-Петербурге. После роспуска Думы он тоже переехал в Москву, где преподавал в Московском университете гражданское и трудовое право. Их талантливый сын, закончив престижную гимназию Л.И. Поливанова, стажировался в Мюнхенском университете, владел пятью языками, блестяще играл в шахматы и увлекался боксом.

Большая Садовая, дом 10

Карьера Евгении Львовны складывалась удачно. Певица обладала сильным драматическим сопрано. Дебютировала в Ростове-на-Дону и с успехом гастролировала по стране: в Кишеневе, Астрахани, Нижнем Новгороде, Саратове, Симферополе, Екатеринославе, Полтаве, Житомире, Витебске. В Москве ее пригласили в Оперный театр Солодовникова. Гастрольная деятельность не позволяла уделять достаточно времени подрастающему сыну, поэтому Вадим жил попеременно: то у матери на Большой Садовой, то у отца на углу Моховой и Воздвиженки, в доме «Российского общества». А с 14 лет и вовсе проживал самостоятельно, благоразумно скрывая свое происхождение «из потомственных дворян» – указывал в документах обычно «не знаю» или «сын профессора». В 1912 году Габриэль Феликсович скончался. Когда сын увлекся поэзией, по его просьбе, Евгения Львовна зарегистрировала на свою фамилию с добавлением оперного псевдонима – Евгения Львовна Львова-Шершеневич – издательство «Мезонин поэзии» по адресу проживания: Большая Садовая, дом 10, кв.20. Мать поэта по документам являлась редактором-издателем с правом подписи, а сын – секретарем издательства. С тех пор она так и оставила себе двойную фамилию – Львова-Шершеневич. Как рассказывал Вадим, в 1913–1914 годах приятель-футурист Сергей Третьяков тащил его к кубо-футуристам, другой приятель, Зак – к футуризму академическому, Широков и ряд петербуржцев – к эгофутуризму, а сам Вадим «тихонечко гнул…. к будущему имажинизму». Поскольку в Москве 1918 года встретились Мариенгоф с Шершеневичем, Есениным, Кусиковым, Рюриком Ивневым, и возник имажинизм, то и квартира № 20 на четвертом этаже фасада дома № 10 на Большой Садовой улице вскоре заполнилась голосами столпов имажинизма. Молодые люди вели здесь долгие споры о создании группы, а после подписания Декларации имажинистов квартира стала еще и складом книг нового издательства «Имажинисты», на обложках которых указан этот адрес. В апреле 1919 года Евгения Львовна неожиданно скончалась от крупозного воспаления легких.

Евгения Давыдовна Шершеневич

Большая Никитская, дом 9/2

Перестройка XIX века изменила до неузнаваемости красивейший дворец, построенный по проекту одного из учеников М.Ф. Казакова. Дом № 9/2, расположенный на углу Большой Никитской и правой стороны Большого Кисловского переулка, выглядит несуразно. Где-то здесь, со стороны переулка, в квартире 16 жила семья Вадима, Евгении и их маленькой дочери Ирины, в комнате с наклоном пола к окну и мокрыми стенами. Над этим участком уже давно колдуют реставраторы и строители. Возможно, ту часть постройки, где ютились Шершеневичи, снесли…

Избранницей увлекающегося поэта Вадима Шершеневича стала младшая дочь известного пианиста и музыкального деятеля Давыда Соломоновича Шора – Евгения (Ева) Шор. В семье музыканта бывали Л.Н. Толстой, А.Ф. Кони, С.В. Рахманинов, И.И. Левитан, А.М. Горький, И.А. Бунин. Евгения блестяще закончила 4-ю московскую гимназию. Любовь между поэтическим юношей и красивой стройной девушкой была взаимной. Евгения приняла христианскую веру. Вадим получил от университетского начальства разрешение на брак. В 1913 году влюбленные поженились. Поэт Рюрик Ивнев, бывая у супругов, отмечал в дневнике «внимательность, трогательную заботливость Евгении Давыдовны, хороший стол». Но были и неудобства – «вечные гости, сутолока, поздние ужины (1–2 ночи) – раньше 3-х Шершеневичи не ложились».

Большая Никитская, дом 9/2

Вадим посвятил своей жене много нежнейших поэтических строк: «благословенное лицо», «Очи синие синей // небесных ангельских просторов, // И руки тонкие нежней, // чем славословья горних хоров».

Все члены Ордена имажинистов относились к Евгении с искренней симпатией. «Они держались правила: долой поцелуи женских рук! Но для нее – исключение. Я видела сама, как склонялись к ее руке и Есенин, и Анатолий Мариенгоф», – вспоминала Надежда Вольпин. Тем не менее, этот брак, казавшийся идеальным, распался в 1922 году. После развода Евгения служила в секторе науки Наркомпроса.

Евгения Львовна Шершеневич

Евгения и Вадим, супруги

Когда в 1923 году всех друзей взволновало участие Сергея Есенина в «деле 4-х поэтов», Евгения заняла жесткую, непримиримую позицию. Из воспоминаний Надежды Вольпин: «<…> Женя Шор, как ее зовут в нашей семье, подходит ко мне возмущенная: «Надя, что это? Я видела вас вчера с Есениным! Мы все, все должны от него отвернуться. Все его друзья евреи, все просто порядочные люди: русский советский поэт, как какой-нибудь охотнорядец…»

В 30-е годы Евгения Давыдовна с дочерью уехала из страны. Обосновалась в Бельгии. Дочь Ирина закончила там Университет. Скончалась Евгения Давыдовна (Шор) Шершеневич в 1940 году, в возрасте 50 лет.

Гениальный Долидзе

Голодные поэты, все без исключения, мечтали о славе, и готовы были выступать бесплатно. Мечты Федора Евсеевича Долидзе были земными и более доступными, ведь он обладал феноменальными организаторскими способностями, легко придумывал все новые и новые схемы личного обогащения. Поэты, в числе которых были Василий Каменский, Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Вадим Шершеневич, решили создать профессиональную организацию поэтов, но такое серьезное дело требовало опыта. Обратились к Долидзе – оранизатору от Бога! Еще в царское время он ловко устраивал гастроли по стране Александра Куприна с чтением рассказов, в славе поэта Игоря Северянина была солидная доля заслуг Федора Евсеевича. Например, на вечере избрания «короля поэтов» в Политехническом зрителям, помимо билетов, выдавали и талончик для голосования, а газетчики – проныры – утверждали: у Игоря Северянина талончиков оказалось больше, чем проданных билетов! Долидзе охотно принял участие в создании СОПО, был избран членом Президиума. Его портрет и кипучую деятельность неплохо обрисовала Нина Серпинская, не слишком удачливая поэтесса того времени: «Долидзе, высокий, легко гнущийся, с длинными оргутанговскими цепкими руками, закатывающимися черными глазами, весь, будто черная лежалая маслина, покрытый темной маслянистостью, учуял все причины, рождающие «кафе с поэзией», и решил создать более прочную базу для своего благополучия. Кафе возникали, казалось, мгновенно, за одну ночь, как грибы, и быстро – полгода, год спустя лопались, ликвидировались: не было твердой руки, крепких экономических корней, все устраивалось <…> на живую нитку. В иное время Долидзе, вероятно, содержал бы небольшую, не совсем приличную гостиницу или перевозил бы в Константинополь новых наложниц для султанского гарема. Сейчас, после революции, после объявления равноправия женщин, ничем «таким» заниматься нельзя. Он решил наживаться на голоде, холоде, бесприютности поэтов и поэтесс. На организационном собрании в его квартире собралось человек восемь-десять, учредивших Всероссийский союз поэтов.

Мы давали творческие силы, Долидзе нанимал помещение, заведовал буфетом, обслуживающим персоналом, входной платой и т. д.».

14 ноября 1918 года в квартире Федора Евсеевича Долидзе на Тверской улице, в доме № 29 состоялось первое собрание профессионального Всероссийского союза поэтов, на котором приняли Устав, утвержденный 16 декабря 1918 года. Вадим Шершеневич – первый председатель Союза – мечтал об организации поэтов разных направлений вне политики, но на первом же заседании 14 ноября разгорелись споры на тему: контрреволюционер ли Константин Бальмонт?!

Тверская, дома 9 и 11

В 1920 году Долидзе обвинили было в устройстве платных вечеров с корыстной целью, Коллегия по борьбе с контрреволюцией постановила конфисковать у Долидзе миллион рублей и устранить от службы в Центропечати, где он заведовал лекционно-концертным отделом, а также лишить его права устраивать платные вечера, лекции и концерты. Спустя год Долидзе вновь устраивает вечера и признается Центральным институтом политехнических знаний «Лучшим устроителем и организатором»! Даже всесильная ЧК оказалась не властна над ним.

В первый же месяц в члены Союза записались 150 человек. Эстраду финансировал Долидзе. Выступления поэтов ежевечерне: с 16 до 23 часов.

Не вспомнить Федора Евсеевича Долидзе, колоритного деятеля литературной жизни 20-х годов XX века, было бы несправедливо, тем более, что Сергей Есенин и его окружение постоянно бывали на Тверской, 29. Трудность поиска адресов этого отрезка в том, что в 30-х годах главная улица столицы была расширена и реконструирована. Нумерация домов изменена. Часть зданий снесена. Часть старых домов отодвинута с красной линии в глубь квартала. Часть старых домов встроена в новые здания. Пример – гостиница «Дрезден», которую включили в массив дома № 4 на Тверской улице. В списке снесенных зданий в процессе реконструкции дома № 29 нет. Удалось вычислить местоположение этого дома до реконструкции: между Брюсовым и Леонтьевским переулками.

Дома, расположенные во дворе дома по Брюсову переулку, 7

Предположительно, дом относился к постройкам усадьбы Костеревых, от которой к середине 20-х годов оставалось 6 строений. Остатки постройки во дворе дома (Брюсов, переулок, дом7) рядом с Храмом Вознесения Словущего. Но, что более вероятно, это дом – бывший флигель усадьбы Гудовичей, встроенный в дом 11 на Тверской. Интересный это участок, скрытый за домами 9—11 по Тверской улице. Все пространство между этими монументальными зданиями застроено двух- и трехэтажными домиками второй половины XIX века. Если попасть под арку Дома композиторов в Брюсовом переулке, можно увидеть много интересного: строения расположены хаотично – вдоль и поперек, образуя своеобразный лабиринт. Дом 29, ау!!!

Страстной монастырь

Однажды Сергей Есенин пришел в «Стойло Пегаса» и взволнованно рассказал, как в одном монастыре красноармейцы попросили приюта для своих раненых и обмороженных товарищей. Монахи приняли их, а потом выдали белогвардейцам, и сами участвовали в их убийстве. Мотя Ройзман, живший некогда на Ивановской горке с родителями, вспомнил, как монашки Ивановского монастыря, скрывая свой грех, передавали новорожденных младенцев в Воспитательный дом, удобно расположенный неподалеку, на Солянке, 12. Слово за слово, и вот уже в конце мая 1920 года в полночь собирается отряд мстить служителям культа: Шершеневич, Есенин, Мариенгоф, Колобов, Николай Эрдман, художник Дид-Ладо с ведром краски и кистями в руках, Грузинов, Кусиков и Мотя Ройзман со стремянкой. Акт мести заключался в росписи Страстного монастыря четверостишием Сергея Есенина:

 
Вот они, толстые ляжки
Этой похабной стены.
Здесь по ночам монашки
Снимали с Христа штаны.
 

Почему именно Страстному монастырю решили мстить поэты, а не Ивановскому – не совсем понятно. Имажинисты умудрились свой акт вандализма совершить под присмотром любопытного милиционера, что их особенно веселило. Милиционер стоял на часах. Отгонял зевак. Рано утром площадь возле Страстного монастыря была запружена народом. Белая краска въелась в кирпич.

Современники свидетельствовали, что Страстной монастырь, основанный в 1654 году и снесенный в 1937-м, был необычайно красив. Окрашен в нежно-сиреневый цвет.

Летом 1920 года Мотя Ройзман был включен в состав отряда по охране центрального правительства Советской республики с семьями на даче в Тарасовке. Мотя развлекал бойцов отряда чтением стихов. Читал, конечно, и стихи Есенина, подражая его своеобразной манере. Когда он прочел «Песнь о собаке», то увидел слезы в глазах бойцов, уже побывавших на фронтах, контуженных, раненых, многое повидавших. После чтения слушатели забросали Мотю вопросами о Сергее Есенине. Над клубом чрезвычайного отряда, созданным в Тарасовке, шефствовали председатель ВЦИК М.И. Калинин и управляющий делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевич. Зайдя в клуб, шефы тоже поинтересовались у Ройзмана Есениным. Они были в курсе истории с росписью стен Страстного монастыря.

Таким был Страстной монастырь

– Грубовато, – заявил Владимир Дмитриевич, теребя свою каштановую бороду. – Убеждать верующих надо потоньше. – Да они сами знают, что вытворяли монашки в монастыре! – ответил я.

– Многие знали, – согласился Бонч-Бруевич. – Но жертвовали деньги, и монастыри процветали. Нет! Нет, надо поубедительней!

Михаил Александрович поправил очки на носу, а за стеклом сверкнули лукавые глаза.

– И похладнокровней, – добавил он. Похладнокровней! Зачем было лезть на стену?»

Введенский народный дом

Площадь Журавлева, дом 1

Введенский народный дом – лучший из 10 аналогичных объектов, созданных при царской России. Творение известного архитектора И.А. Иванова-Шица в стиле венского модерна еще на стадии строительства вызвало активное неприятие со стороны священников Храма во имя иконы «Введения Божией Матери во Храм». Они жаловались в Государственную Думу, оскорбленные близостью развлекательного заведения, но получили отпор. Им объяснили, что соседнее здание – «храм культуры», а не балаган или кабак. Народные дома были призваны нести культуру в широкие массы. В каждом таком Народном доме имелись и сценическая площадка, и библиотека, и кинематограф, и детский клуб, и лекторий, и чайная – все для того, чтобы рабочие могли отдыхать от тяжелого труда и развиваться, причем всей семьей. Введенский народный дом, названный по месту нахождения на Введенской площади, патронировал сам меценат А.А. Бахрушин. Сцена была устроена по последнему слову техники, зал на 700 мест с фойе по обеим сторонам. Вскоре здесь открылся Народный театр, звездой которого стал Иван Мозжухин. Бахрушин собирал труппу тщательно и любовно. На сцене шли пьесы Ибсена, Шекспира, Островского, Чехова… Позже здесь открылась еще и Оперная студия. Труппу Введенского народного дома использовало ателье А. Ханжонкова. Декорации к спектаклям создавал художник В. Васнецов. Здесь проходили вечера поэзии, показывались «туманные картины».

Введенский народный дом

Современный вид Введенского народного дома (Площадь Журавлева, дом 1)

Введенский народный дом благополучно пережил и революцию, и Гражданскую войну не закрываясь. Только теперь в Народном доме проходили еще и мероприятия различных политических партий, выступал В.И. Ленин. В «кафейный период» на этой сцене читали стихи представители различных поэтических течений. Народный театр переименовали в Театр рабочего дворца МГСПС. Имажинист Рюрик Ивнев, посетивший вместе с женой имажиниста Вадима Шершеневича, Евгенией Давыдовной, спектакль по пьесе футуриста Василия Каменского «Стенька Разин», записал в дневнике подслушанный как-то шепот зрителей-красноармейцев: «Я из пехоты сбежал. Теперь в пулеметчиках. Наводчиком буду. Кресты сшибать». Чаще всех Введенский народный дом посещал молодой имажинист Николай Эрдман – он жил неподалеку, в общежитии текстильной фабрики.

Здание Введенского народного дома в 1947 году перестроили. Теперь он назывался Домом культуры Московского электролампового завода. В 60-е годы на этой сцене снимали первые выпуски КВН, фильм «Карнавальная ночь». На этой сцене идут спектакли лучших театров страны. После очередной реконструкции 2008 года здание переименовано в ТКЗ «Дворец на Яузе».

Внук «короля русской водки»

Пятницкая, дом 1

Тверской бульвар, дом 18

Склеп семьи Смирновых на Пятницком кладбище

Русского предпринимателя Петра Арсеньевича Смирнова еще при жизни называли «королем русской водки». Бывший крестьянин начинал трудовой путь десятилетним мальчиком на побегушках, приказчиком в винном погребке, и стал одним из богатейших людей России, Почетным гражданином Москвы. Уважение, ордена и высокие звания, престижный дом в Замоскворечье (Пятницкая, дом 1), дворец на Тверском бульваре (дом 18), дорогой экипаж, большая семья: 5 сыновей и 8 дочерей. Один из сыновей – Сергей Петрович Смирнов рано женился да к тому же без родительского благословения – на цыганке! За свой экстравагантный поступок был лишен права участия в деле. Правда, ему выделили полмиллиона – огромную сумму по тем временам, но нерадивый сын «ушел в революцию». Писал «крамольные» статьи в газетах «Утро», «Утро свободы», «Столичное утро». К сожалению, умер в двадцать два года, оставив жену с двумя сыновьями: старшему, Олегу, было 5 лет, младшему, Виктору, всего 3. Виктор закончил Московскую консерваторию, стал известным дирижером, руководил Государственным оркестром народных инструментов им. Н.П. Осипова. Олег стал соратником имажинистов. О его судьбе рассказал Олег Бишарев, есениновед, в книге «Тайна Сергея Есенина».

В апреле 1921 года Олег Смирнов служил инструктором культотдела московского профсоюза Совработников, секретарем редакции газеты «Голос работника» и редактором в Мастерской коммунистической драматургии (он получил неплохое образование). Для души – посещал «Стойло Пегаса»:

Пятницкая, дом 1

с удовольствием слушал выступления Сергея Есенина. Как-то Мариенгоф пригласил Олега к себе домой, там внук «короля русской водки» впервые увидел своего кумира в домашней обстановке. Есенин очаровал гостя. В тот момент поэт играл со щенками. Олег Сергеевич рассказывал Бишареву: «До сих пор у меня перед глазами эта сцена: Есенин осторожно брал щенков в руки, гладил их, чему-то улыбался, что-то нашептывал им на ухо». Стихов Олег Сергеевич никогда не писал, но вскоре стал техническим секретарем «Гостиницы для путешествующих в прекрасном» – журнала «Ордена имажинистов» и еще, по рекомендации Мариенгофа и Есенина, Олега взял к себе порученцем Григорий Колобов. Олег Сергеевич рассказывал, что первая встреча с Колобовым его смутила. Григорий Романович показался очень строгим: «Вот мой мандат на вагон № 714. Он стоит на Сортировочной. Завтра поезжайте туда и добейтесь, чтобы его перегнали на Казанский вокзал и поставили не где-нибудь в тупике, а на близких запасных путях. Через два-три дня выезжаем в Тифлис. Если добьетесь этого, то считайте, что справились с заданием, если нет – пеняйте на себя».

Командовать и указывать начальникам станции было боязно. Но Олега Сергеевича неожиданно поддержал Есенин: «Ты знаешь, ты его не бойся. Это он при нас старается показать, что он большой начальник. А так он парень добрый и отзывчивый». Внук Петра Смирнова не подвел! Добился того, чтобы вагон перевели на Казанский вокзал. Так Олег стал порученцем у Григория Колобова. В его трудовой книжке появилась следующая запись: «10 октября 1921 года принят на службу к Уполномоченному Высшего Совета Труда и Обороны и назначен состоящим для поручений». Колобов оказался хорошим человеком, Смирнов проработал у него около трех лет, до поступления в Университет, и многому научился.

Тверской бульвар, дом 18

Довелось Олегу Сергеевичу путешествовать и с самим Сергеем Есениным. Он подробно описал салон-вагон: зеленого цвета, с небольшим салоном и двумя двухместными купе; стол, стулья, диван у последнего окна салона; к стене прикреплен столик для пишущей машинки (на ней печатала жена Колобова – Лидия Ивановна Эрн, очень красивая женщина). В вагоне имелись наборы чайной и столовой посуды, самовар и примус. Есенин любил вскипятить воду в самоваре, сам чай заваривал и всех угощал.

В письме из Парижа весной 1923 года Есенин написал Мариенгофу: «После скандалов (я бил Европу и Америку, как Гришкин вагон) хочется к тишине». Олег Леонтьевич Бишарев расспрашивал Олега Сергеевича о том, как и почему это было. Вот что рассказал Смирнов: «Было это в начале 1922 года.<…> Именно в этом вагоне приехали мы в Ростов. Стояли мы на пятом или шестом пути. Пошли в город с Есениным. Дело прошлое, выпили там. Идем обратно. Есенин громко разговаривает, что-то пытается читать. Уже возле вокзала я заметил, что нас окружают неизвестные люди. Присмотрелся – мать честная – чекисты. А я в военной форме. Окружили нас. Старший спрашивает:

– Кто такие?

Мне было неудобно говорить, что я представитель Колобова, сказал, что провожаю известного поэта Сергея Есенина. – Никакого Есенина не знаем, – отрезал старший.

Дело принимало скверный оборот. Но выручил Сергей Александрович. Раззадоренный тем, что его не признают, он выразительно начал читать отрывок из поэмы «Пугачев». Смотрю, чекисты внимательно слушают, а потом один из них и говорит:

– Я читал Есенина. Есть такой поэт.

Старшему ничего не оставалось делать, как отпустить нас. Подошли к вагону, постучались. И опять «сюрприз».<…>

– Начальник не пускать вас приказал <…>

Есенина это вконец разозлило. Он натянул рукав пальто на ладонь и стал бить по окну:

– Открой, Гришка! Иначе я разобью твою хижину. <…>

Пустили нас. А наутро, разругавшись с Колобовым, Есенин уехал обратно в Москву».

Его оскорбило, что друзья, увидев чекистов, испугались и оставили без поддержки.

К тому времени Есенин уже жил в особняке Айседоры Дункан. Ходили всякие частушки, распространяемые его друзьями, вроде «Я вчера немного пьян, // Был у бабушки Дункан, // Был со мною Старцев-друг// И Есенин – ейный внук». Все эти частушки больно ранили Есенина. И самому юноше Олегу эти отношения казались странными. Тогда и Есенин ему казался «пожилым», а Дункан была старше на семнадцать лет. Олег Сергеевич запомнил навсегда слова одного старшего товарища – Михаила Униговского: «Вы, Олег, еще очень молодой человек и не имеете права осуждать Есенина. Поверьте мне, Дункан – изумительная женщина».

Фамильный склеп семьи Смирновых на Пятницком кладбище

Вспоминал Олег Сергеевич и первое выступление Есенина после возвращения из заграницы. Толпы народа едва сдерживала конная милиция. Люди в военной форме вызвали Есенина в перерыве, хотели запретить второе отделение, но вмешался Яков Блюмкин. После упоминания этой фамилии речь зашла о гибели Есенина. Смирнов не верил в причастность Блюмкина к гибели Есенина.

К сожалению, встреча Олега Леонтьевича Бишарева с Олегом Сергеевичем Смирновым оказалась первой и последней. Вскоре внук «короля русской водки» тихо скончался в скромной «хрущевке» на Ленинградском проспекте. Но упокоился в фамильном склепе Смирновых на Пятницком кладбище в Москве.

Рассказ об этом замечательном человеке хочется закончить письмом, которое приложил Олег Смирнов к переводу статьи из французского журнала, сделанному им по просьбе Сергея Есенина. В статье говорилось об огромном значении поэзии Есенина для мировой культуры. А вот что написал Олег Смирнов любимому поэту и другу: «Сережа, не правда ли странно, что в то время, когда критики занимались злобными рассуждениями на темы: «Хулиганствующий поэт» / друзья/, «Поэтствующий хулиган» /враги/, где-то в далеком от нас Париже, среди последних достижений мировой культуры, по нескольким дошедшим до него книгам, иностранец сумел просто и искренне подойти и по достоинству оценить твои произведения. Впрочем, это в порядке вещей, и имя Есенина наряду с именами Шаляпина, Горького, Рахманинова, Коненкова и многих других послужит лишь продолжением той длинной плеяды русских гениев, к сожалению, ценимых на Западе больше, чем у себя на родине. 25.03.25 Олег Смирнов».

Братья Эрдманы

Петровка, дом 20/1

Электрозаводская улица (бывшая Генеральная), дом 27

Братья-погодки – Борис и Николай Эрдманы – родились в семье бухгалтера фабрики «Товарищества шелковой мануфактуры» Роберта Карловича Эрдмана и домохозяйки Валентины Борисовны (в девичестве Кормер), дочери владельца часовой мастерской и внучки купца первой гильдии. Борис Робертович (1899–1960) начинал как артист в Театре Таирова с 1917 по 1919 год, в 1918 впервые проявил себя как театральный художник, со временем вырос в серьезного художника-конструктивиста, реформатора сценической площадки и театрального костюма. Работал с балетмейстером К. Голейзовским, в Опытно-героическом театре. Подписал Декларацию имажинистов, оформлял книги, которые они издавали: «Лошадь как лошадь» В. Шершеневича, «Кооперативы веселья: Поэмы», «Коробейники счастья» А. Кусикова и В. Шершеневича, «Красный алкоголь» М. Ройзмана, «Коевангелиеран» А. Кусикова и другие. Известны графические психологические портреты имажинистов Есенина, Мариенгофа, Шершеневича, Кусикова и брата Николая на фоне предметов, часто встречающихся в стихах каждого из них. Особенно близок Борис Робертович был с Вадимом Шершеневичем. Его он рисовал чаще других, и его вторую жену – красавицу Юлию Дижур. Шершеневич описывает забавный случай из истории их дружбы с Борисом: «Я боксировал неплохо, и, вероятно, весть об этом зачастую сдерживала моих противников на эстраде. Борис неожиданно заявил, что он тоже неплохо знает бокс. Я дважды или трижды переспросил Бориса. Он настаивал. <…> Я предложил в шутку побоксировать. Борис очень охотно согласился. Мы встали между кроватями. Николай и Сандро сидели на постелях. Борис смотрел на меня с видом испытанного бойца. Коля глядел на меня исподлобья и невозмутимо.

Петровка, дом 20/1

Я сделал первый выпад, и Борис исчез. Я оглянулся. Его не было ни на ногах, ни на полу. Сандро хохотал. Коля сидел по-прежнему невозмутимо. После усиленных поисков Борис был обнаружен в дальнем углу комнаты под кроватью. Все лицо было в крови. Он тщетно пытался унять шедшую из носа кровь. Тут же, лежа, признался, что понятия не имел о боксе, а решил меня «разыграть». Для ликвидации «розыгрыша» пришлось принести полотенце и ледяной воды <…>»

Борис Эрдман оформлял кафе имажинистов «Калоша» (находилось во 2-м Доме Советов): на первом этаже сцена для выступления эстрадных артистов с конферансье Михаилом Гаркави, на втором – для выступления имажинистов и Анны Никритиной с чтением стихов; и «Мышиная нора» – (находилась на углу Кузнецкого Моста и Неглинной); рисовал афиши для кинотеатра «Лилипут» (располагался на Серпуховской площади) – все эти предприятия периода имажинизма без Сергея Есенина оказались нерентабельными и быстро прогорели. В 1925 году театральные работы Бориса Эрдмана были удостоены серебряной медали на Всемирной выставке в Париже.

Борис Эрдман проживал на Петровских линиях (Петровка, дом 20/1) с женой, танцовщицей Верой Друцкой. Служил неподалеку в ТЕО Наркомпроса, в цирковой секции на Неглинной, дом 9. В годы Второй мировой войны Борис Робертович был главным художником Государственных цирков, с 1950 года – и до конца своих дней – художником Московского драматического театра им. К.С. Станиславского. В 1957 году он получил звание Заслуженного деятеля искусств РСФСР.

Именно под влиянием старшего брата Николай Робертович Эрдман (1900–1970) стал имажинистом. Николай выглядел совсем мальчиком. Анатолий Мариенгоф описал его так: «Эрдмановские синие брюки, без пятнышка и всегда в классическую складку, мы называли «зеркальными». Право, если бы их повесить на гвоздь и в соответствующее место глядеть, можно было не только прически сделать, но и без особого риска побриться безопасной бритвой.

Очень уж милым носом наградила мать-природа Николашу Эрдмана: <…> с этакой гаринской нашлепкой и еще – с ямочками на щеках. И небольшими умными глазами, чуть-чуть не черными. Совсем черные редко бывают умными. И широкоплечей спортивной фигурой, когда и руки и ноги в меру. Со всем этим Эрдман так и лез в душу. Как в мужскую, так и в дамскую… что приносит всегда удовольствие, но не всегда счастье. Несколько беспокойно это.

Электрозаводская, дом 27

Вначале он поотстал от нас в славе, как пышно называли мы свою скандальную известность». А Матвей Ройзман добавляет еще штришок: «Коля недавно окончил реальное училище, выглядел мальчиком, наверно, впервые надел штатский костюм, но кепка у него была фасонистая, и носил он ее «а ля черт подери».

Николай участвовал в росписи Страстного монастыря. Он писал хорошие стихи, которые восхищали Есенина. И Вадим Шершеневич хвалил их. Но Николай Робертович вскоре с головой ушел в драматургию. Кстати, его крепко слепленную голову многие считали головой Маяковского в миниатюре! Николай Эрдман сочинял шутки и репризы для артистических кабаре, мюзик-холлов, Театра Сатиры. Написал известные пьесы «Мандат» (1925) и «Самоубийца» (1928). Над ними хохотал до слез сам К.С. Станиславский. Его «Мандатом» восхищался Всеволод Мейерхольд.

Борис Эрдман

Николай Эрдман

Николай Робертович шутил мрачно и невозмутино. Вскоре Сергею Есенину на себе пришлось прочувствовать колкие шутки своего любимца, которого вдохновлял на обидные частушки брак поэта с Айседорой Дункан. С 1923 года Николай Эрдман работает в соавторстве с Владимиром Массом. Ими написано популярное обозрение «Москва с точки зрения…», которым с большим успехом открылся Театр Сатиры в Москве. Там «пошутили» не только над Есениным, но и над Ахматовой, Маяковским, Сейфуллиной… Молва приписывала Николаю Робертовичу злую эпиграмму по случаю приезда Максима Горького в СССР. Злая сатира – политические басни – в конце концов сыграла злую шутку с самим автором. В 1933 году прямо со съемочной площадки фильма «Веселые ребята» в Гаграх соавторов сценария «откомандировали» прямо на Лубянку. Шутка обернулась для Николая Робертовича тремя годами ссылки в город Енисейск. По сравнению с участью других «посетителей» Лубянки – курорт. Все эти три года ссылки переписка с актрисой Художественного театра Ангелиной Степановой скрашивала Николаю Эрдману неволю. Актриса даже навещала изгнанника в Енисейске, добилась его перевода в более комфортные условия. Эрдман был женат трижды. Все его жены были балеринами.

В период участия в Ордене имажинистов Николай Эрдман проживал на Электрозаводской улице (до 1929 года Генеральная), в доме 27 – в здании общежития фабрики «Товарищество шелковой мануфактуры». Похоронены братья Эрдманы на Новом Донском кладбище (уч.1).

Сухаревка

Знаменитый московский рынок появился в середине XVIII века на Большой Сухаревской площади вокруг Сухаревой башни – обители алхимика Якова Брюса (в рамках реконструкции Москвы в 1934 году башня была разрушена). Рынок постепенно разрастался, проникая в близлежащие переулки, и постепенно превратился в огромную толкучку с криминальным уклоном. Вокруг находились трактиры, пивные, склады. На Сухаревке традиционно торговали продуктами, тряпьем, дешевой посудой, фарфором и изделиями из разных металлов. Рынок кишел карманниками и другими мошенниками. Октябрьская революция добавила к торговавшим еще и мешочников, которые привозили в Москву с юга мед, топленое масло, водку (от чачи до самогона). Крестьяне Подмосковья везли мясо, кур, гусей. Площадь Сухаревки увеличилась еще больше. Здесь уже торговали представители всех слоев общества: в одном ряду стояли обнищавшие «бывшие», кухарки, профессура, проститутки… В декабре 1920 года В.И. Ленин подписал указ о закрытии Сухаревки, но нэп ее вернул к жизни снова. Сухаревский рынок переименовали в Новосухаревский и застроили торговыми павильонами.

Я упоминаю Сухаревку потому, что этот рынок посещали все москвичи, включая имажинистов, их друзей и врагов. Есенин, прежде всего, обходил книжные ряды. Интересовался книгами и для своей библиотеки, и для продажи в книжной лавке. Любил потолкаться на Сухаревке и Мотя Ройзман. Он с детства был здесь завсегдатаем: сопровождал отца, выискивающего среди хлама какую-нибудь антикварную вещицу. Сам же Мотя бродил по книжным развалам. Всеволод Иванов, переехав в Москву, купил на Сухаревке настолько дорогие обои, что на мебель для нового жилья уже не хватило, приходилось ему писать рассказы, сидя на полу. Чтобы издать «Пугачева», друг Есенина Сахаров отнес на Сухаревку пуд черной икры, а после туда же отправились его патефон и пластинки. От продажи этого добра денег хватило на издание уже трех книг.

Сухаревка

Сухаревка

Вадима Шершеневича Сухаревка вдохновила на создание стихотворения «Эстетические стансы»:

 
<…..> И тащу продавать на Сухаревку
В рай билет, мои мышцы и мозг.
Вот вы помните: меня вы там встретили,
Так кричал, что ходуном верста:
– Принимаю в починку любовь, добродетели,
Штопаю браки и веру в Христа.
 

И, разумеется, все имажинисты посещали знаменитую Сухаревку перед праздниками: приходили за снедью. Вот как имажинисты готовились к встрече Нового 1920 года: «на деньги, собранные в складчину в мешок летели буханки хлеба, головки сыра, круги колбас».

В 2005 году при строительстве подземного перехода на Сухаревской площади под Садовым кольцом обнаружен и законсервирован фундамент Сухаревой башни. Это место считалось мистическим, возможно, Сухарева башня когда-нибудь вернется сюда?!

«Литературный особняк»

Никитский бульвар, дом 8

Большая Никитская, дом 19

Леонтьевский переулок, дом 4

Тверской бульвар, дом 25

Московское объединение поэтов и литераторов «Литературный особняк», почему-то, не вызвало серьезного интереса ни у историков литературы, ни у литературоведов. Объединение до сих пор остается малоизученным явлением своей эпохи. Возникший в начале 1918 года, как большинство подобных объединений, кружков и союзов, «Литературный особняк» уже в феврале 1919 года вышел из-под контроля Всероссийского союза поэтов (ВСП, СОПО), и 5 декабря 1919 года зарегистрирован как самостоятельная единица. Чуть больше десяти лет существования – и 4 апреля 1929 года приказом НКВД «Литературный особняк» закрыт. В 1928–1929 годах под видом перерегистраций закрылись многие подобные организации.

Участники объединения «Литературный особняк» собирались для чтения и обсуждения своих произведений, бесед на литературные темы. Подразумевалась и издательская деятельность, и публичные выступления (благотворительные и платные). При объединении существовало Бюро «Литос», ведавшее изданием учебной литературы, изготовлением значков, флажков, открыток, календарей. Бюро находилось в Клубе художников (Ветошный переулок, дом 2). Там проходили и выступления поэтов: из известных – выступление О. Мандельштама в Клубе художников. Директором «Литоса» был И. Аксенов. Первым председателем «Особняка» – О. Леонидов (Шиманский), председательствовали В. Федоров, Н. Адуев и др. Время сохранило для потомков дружескую эпиграмму члена «Литературного особняка» Абрама Арго:

 
Чижики чирикают у господа в саду его,
Лирики лирикают под крылышком Адуева.
 

Членами объединения являлись: Ю. Балтрушайтис, К. Бальмонт, В. Брюсов, В. Бутягина, Е. Волчанецкая, М. Гальперин, Н. Гиляровская, В. Гиляровский, Н. Захаров-Мэнский, С. Зотов, В.П. Иванов, Н. Кугушева, В. Лобанов, К. Лукьянов, Н. Минаев, М. Павлова, Я. Полонский, А. Присманова, М. Ройзман, Д. Туманный (Панов), А. Арго, Н. Адуев (Рабинович) и др.

Своеобразным летописцем объединения «Литературный особняк» стал малоизвестный широким читательским кругам поэт Тарас Мачтет (1891–1960?), уроженец Рязанского края, сын писателя-народника Григория Александровича Мачтета, автора текста революционной песни «Замучен тяжелой неволей». К счастью, Тарас дотошно вел дневник, и сдавал, по мере заполнения, каждую тетрадь в РГБ. Если отбросить многочисленные любовные страдания и наивное преувеличение собственного значения для большой литературы, дневник имеет некоторую историческую ценность. С годами, а поэт вел дневник с 1903, сам Тарас осознал пользу своего труда: «Никто, никто не знает из друзей моих, что через 10–20 лет все, что они думали, говорили, решали, пройдет перед глазами наших отдаленных потомков». Этот дневник и каламбур Маяковского – «Тарас Мачтет // Стихи прочтет» – оставили память о нем бо́льшую, чем его стихи. Особую ценность для изучения «кафейного периода» нашей истории имеют его тетради за 1919–1922 годы, где подробно описаны собрания «Особняка» и контакты с другими объединениями поэтов и литераторов, где встречаются портреты современников Тараса Григорьевича – Сергея Есенина, Сусанны Мар, Вадима Шершеневича и многих других. У «Особняка» не было своего постоянного помещения, мероприятия проходили по адресам: на Арбате, 7 (дом не сохранился), на Никитском бульваре, 8 (Дом печати), на Большой Никитской, 19 (помещение Московского театрального общества), на Тверском бульваре, 25 (Дом Герцена), в Девятинском переулке, 9, во Дворце искусств на Поварской, 52, в Доме народов им. П.А. Алексеева (Большая Дмитровка, 17), в помещении Центрального дома работников просвещения (Леонтьевский переулок, 4) и даже в фойе Малого театра.

Никитский бульвар, дом 8 (ворота)

Запись из дневника Мачтета от 29 ноября 1920 года: «Наш «Литературный особняк» из Дома печати перешел с сегодняшнего вечера в новое место, в помещение Московского театрального общества на Большой Никитской, 19.

Вот уже третий год существует наша юная еще во всех отношениях организация и почти по нескольку раз в год переезжает с места на место. Последним пристанищем был третий этаж Дома печати. <…> Я, войдя в новое помещение, когда все уже находились в сборе, с любопытством оглядел новое наше пристанище. Зала, довольно уютная, разделенная колоннами, казалась на первый взгляд удобной и вполне поместительной для наших вечеров. <…>Середину залы перехватывал длинный канцелярский стол, обитый зеленой материей, стол, над которым висели люстры. <…> Но, как ни уютно казалось здесь, все же для собраний наших, становящихся все более открытыми и популярными, она мала. Мы едва поместились сегодня в ней все».

Большая Никитская, дом 19

Остается загадкой, как, не имея постоянного помещения, членам «Особняка» удалось организовать бесплатную столовую для своих и даже посторонних литераторов?!

Олег Леонидов вел переговоры о возвращении «Литературного особняка» на старое место – в Дом печати. Собрания, диспуты и заседания его членов часто проходили уже совместно с имажинистами, Маяковским, представителями «Звена» или «суриковцами». 6 августа 1921 года по приглашению членов объединения в «Особняке» с успехом выступил Сергей Есенин с чтением «Пугачева». Происходило это, скорее всего, в Доме печати. Ивнев и Грузинов (и Мотя Ройзман) тоже были членами этого объединения. Рюрик Ивнев даже входил в его правление.

Свое отношение к имажинистам Мачтет выразил в дневниковой записи от 23 июня 1921 года: «Да, несмотря на различные взгляды, я чувствую, что ближе душой Решетову и Рудину, чем Шершеневичу и Мариенгофу, и иду за ними ради только быстрого вперед продвижения. Простит ли мне будущее поколение это стремление, мой хамелеонизм, аннулированный поздним вступлением моим в литературу и трудностью печатания». В те годы у имажинистов было много завистников: уж больно успешными они казались. Мачтет заигрывал с Кусиковым, надеясь на выступления в имажинистском кафе «Стойло Пегаса» (за выступления поэтам платили), на издание своих стихов… Кумиром Мачтета был Шершеневич – блестяще образованный, ловкий полемист. Мачтет старался сблизиться и с Сергеем Есениным, своим земляком. Честолюбивые мечты Тараса Григорьевича простирались далеко: он мечтал открыть в родном Баграмове филиал «Среды», «Литературного особняка», Дворца искусств и Всероссийского союза поэтов. Что-то типа Народного дома. Тарас доверял дневнику свои наполеоновские планы: «Пока что у меня слишком мало связей для поддержки своих проектов, но пройдет еще год, я еще более сойдусь с сильными мира, сам стану одним из них <…>» Есенин на сближение никак не шел, идею московского филиала в Баграмове не разделял, чувствуя отсутствие интереса к поэзии у крестьян родного Константинова, даже у своих друзей детства, ставших сельскими учителями. Идеи Мачтета заинтересовали только Федора Долидзе.

Леонтьевский переулок, дом 4

Основной интригой «Литературного особняка» была идея ослабить позиции Всероссийского Союза поэтов. Давно вышедшие из подчинения СОПО в 1919 году, они постоянно жаловались на него в Наркомпрос А.В. Луначарскому, писали письма. Называли кафе «Домино», находившееся в ведении Союза, «веселым кафе поэтов». На протяжении всех лет ставили вопрос о закрытии СОПО. Указывали на неправильное ведение протоколов заседаний, слабый контроль со стороны Валерия Брюсова и «спекуляцию». В 1921 году у членов «Особняка» появились более существенные причины для жалоб на ВСП: ученица Брюсова, его последняя привязанность поэтесса Аделина Адалис имела огромное влияние на мэтра, и якобы тратила деньги союза на свои нужды. В ответ на очередную докладную записку членов «Литературного особняка» А.В. Луначарский предложил жалобщикам возглавить ВСП и назначил перевыборы.

….. Из дневника Тараса Мачтета от 25 июня 1921 года: «Да, в прошлый раз Адалис растратила деньги, а теперь Рок подделал казенные печати и пробует видимо оправдаться.

По зале уже бродит список «Особняка», составленный им только в эту среду, и В.А. Монина, главная зачинщица и враг Рока и козней Адалис и Валерия Брюсова, уже сует мне свою записку.

– Помните, голосовать только за нее, а то иначе пройдут Брюсов, Адалис и Шершеневич, угрожающе шепчет она мне, пока на эстраде события с быстротой молнии гремят и развертываются.

– А чей другой список еще какой-нибудь есть? – спросил я.

– Ну да же, Брюсов и имажинисты!!

Мне стало ясно все. Последним стало тесно в своем «Стойле», и они хотят и наше кафе захватить в свои руки (по всей видимости Мачтет пишет о «Домино» – Н. Л.) Действительно, сам Шершеневич и Кусиков что-то очень разошлись в своем углу, громко ораторствуют, срывают председателя Аксенова и, видимо, хотят показать себя вовсю. <…> Я, однако, нерешительно что-то мямлю. С одной стороны мне победа Кусикова выгодна, а с другой – не хочется снова власти Брюсова и Адалис. Я занимаю сразу двойственную позицию.

– Ни за что не стану целый список голосовать, – сообщаю я Манухиной, – не люблю Боброва, которого они выставляют.

<…> Но я быстро решаю, что голосую и за своих и за чужих. Пусть проходит кое-кто из списка Мониной, но мне важно присутствие в Союзе Брюсова, Кусикова и Шершеневича. Решив так, я начинаю следить за действиями этих последних и порой голосую с ними.

– Смотрите, смотрите, что Мачтет делает! – в ужасе выкрикивает Минаев, увидев, что я поднимаю руку за какое-то предложение Шершеневича.<…>

Имажинисты, пользуясь нашей разрухой и спорами, пробуют сорвать собрание, видя, что партия «Особняка» все же верх одерживает. Но когда приступают к выборам и они видят, что их дело плохо, все силы мобилизуют вовсю.

– За Есениным и Мариенгофом послали, – сообщает кто-то тихо».

Тверской бульвар, дом 25

«Литературный особняк» побеждает. Имажинисты демонстративно отказываются от звания членов ВСП. К ним присоединяется Сусанна Мар, тогда еще жена Рюрика Рокка. Вскоре Рюрик Рок уезжает в Берлин, далее его следы теряются. За Сусанной и Надя Вольпин покидает ВСП. Мачтет подходит к Кусикову и просится в ряды имажинистов. Члены «Литературного особняка» не готовы полностью взять на себя управление Всероссийским Союзом поэтов. Им это не по плечу!

Тарасу Григорьевичу Мачтету удается выпустить только один свой поэтический сборничек – «Коркин луг», в 1926 году. В «Стойле Пегаса» он так ни разу не выступит.

Ю.И. Айхенвальд, П.С. Коган и выходка В.В. Маяковского

Новинский бульвар, дом 18А Арбат, дом 51

В 1912–1917 годах профессор Юлий Исаевич Айхенвальд (1872–1928) читал лекции по «Русской литературе второй половины XIX века» в Народном университете им. А.Л. Шанявского. Его лекции обожали студенты, о нем писали газеты и журналы, его книги «Силуэты русских писателей» и «Этюды о западных писателях» высоко оценивали рецензенты. Восторженно слушал лекции профессора и студент Сережа Есенин. Однажды он уговорил сокурсников по Народному университету пойти в гости к Юлию Исаевичу на Новинский бульвар в Дом адвоката Ф.Н. Плевако, поговорить о А.С. Пушкине. О том, как прошла встреча с профессором, можно лишь предполагать: Есенин, к сожалению, не вел дневник. Возможно, профессор в тот день завораживал слушателей утверждениями: «Нет направлений – есть писатели. Нет общества – есть личности». Кто знает?! Профессор Айхенвальд был выслан из страны в 1922 году, уплыл на «философском пароходе» с такими же, как он, неугодными новой власти мыслителями, чтобы в 1928 году погибнуть трагически и нелепо, возвращаясь поздно вечером из гостей, задумался и попал под трамвай. Похоронен в Берлине. Ненадолго он пережил своего восторженного студента. А дом, где жил профессор, много лет считавшийся снесенным, сохранился, и является «вновь обретенным объектом культурного наследия» – Новинский бульвар, дом 18А, собственный дом адвоката Ф.Н. Плевако. С бульвара он не виден: расположен во дворе большого дома. В хорошем состоянии, в наличии мозаичные вставки на фасаде.

Профессор Петр Семенович Коган (1872–1932), жил на Арбате, в доме 51. В последний свой приезд в Москву у П.С. Когана останавливался Александр Блок. Поскольку в этом доме проживал и поэт Шершеневич, повод и возможности встречаться с Коганом имелись и у Есенина. В августе 1919 года профессор Коган был избран в состав Президиума Всероссийского Союза поэтов. Коган критиковал творчество имажинистов, но всегда отделял от них поэзию Сергея Есенина, подчеркивая, что «в поэзии Есенина много глубокого смысла». Интересовали труды профессора Когана и самого Есенина. Известно, что он просил Валентина Ивановича Вольпина отпустить ему со склада 1 января 1924 года книгу П.С. Когана «Пролетарские поэты», Москва, 1923. В письме Сергею Есенину его знакомый А. Ветлугин пошутил как-то: «Мою смерть отметят в приходно-расходной книге крематория, а твоя воспламенит Когана, если он тебя переживет (а «он» переживет)». Черный юмор Ветлугина оказался пророчеством: узнав о гибели Есенина, Петр Семенович Коган назвал покойного «жертвой эпохи» и «продолжателем традиций Тютчева и Блока» в статье, написанной для «Вечерней Москвы», а на одном из многочисленных вечеров памяти Сергея Есенина произнес: «Со дня смерти началось его бессмертие!»

Новинский бульвар, дом 18А

А вот как «пошутил» на одном из поэтических диспутов Владимир Владимирович Маяковский (в пересказе шутника Мариенгофа)… После выступления профессора Ю.И. Айхенвальда слово взял Маяковский:

«– Товарищи, – начал Маяковский, – этот Коган сказал…

И не оборачиваясь, поэт ткнул внушительным пальцем в сторону профессора Ю. Айхенвальда.

Хорошо воспитанный, интеллигентный человек еще больше сощурился и поправил галстук.

Минуты через три Маяковский, вторично ткнув пальцем в сторону Ю. Айхенвальда, повторил:

– Так вот… этот Коган сказал…

Тот, который не был Коганом и меньше всего мечтал им быть, как-то мучительно повел длинной худой шеей, словно ему был тесен крахмальный воротничок, и дрогнувшими пальцами поправил на носу очки.

Мы все как один блаженно заулыбались. Критики не были для нас самыми дорогими существами на свете.

– Интересно! – сказал Есенин.

– Тс-с-с.

Маяковский снова ткнул пальцем в знакомом направлении:

– Этот Коган…

Белоснежным платком эстет вытер на лбу капли пота, вероятно холодного, и шуршаще-шелестящим голосом деликатно поправил своего мучителя:

– Уважаемый Владимир Владимирович, я не Коган, я Айхенвальд.

Но Маяковский, как говорится, и носом не повел. Мало того, примерно через минуту он в четвертый раз ткнул пальцем в несчастного эстета, который бледнел и худел на наших глазах:

Арбат, дом 51

– Этот Коган…

Ю. Айхенвальд нервно встал, вытянул шею, вонзил, как вилки, свои белые бескровные пальцы в пурпуровый стол и сказал так громко, как, думается, никогда в жизни не говорил:

– С вашего позволения, Владимир Владимирович, я Айхенвальд, а не Коган.

В кафе стало тихо.

А Владимир Владимирович, слегка скосив на него холодный тяжелый взгляд, раздавливающий человека, ответил с презреньем:

– Все вы …Коганы!»

Если бы так «пошутил» Сергей Есенин, не избежать бы ему обвинения в антисемитизме, и, чего доброго, очередного суда…