Kitabı oxu: «Москва в судьбе Сергея Есенина. Книга 3», səhifə 3
Иван Сергеевич Рукавишников
«Отщепенец» и «Белая ворона», отпрыск одной из самых влиятельных семей Нижнего Новгорода второй половины 19 – начала 20 века – богатейших купцов Рукавишниковых – Иван Сергеевич Рукавишников явно недооценен современниками. И Вадим Шершеневич, и Владислав Ходасевич иронизируют над его косноязычием, словно других, более достойных черт в его характере нет.
Острит Шершеневич: «Рукавишников всегда говорил трезво, но стоило вам прислушаться к тому, что он говорит, а не к тону его речи, и вы немедленно понимали, что это бред сумасшедшего. За всей этой трезвой логикой его рассуждений была какая-то грань попадания вникуда». Думаю, это не так. Поэт и писатель, написавший 20 томов стихов и прозы, говорил: «В России три категории людей: гении, жулики и лентяи. Гениям не хватает жуликоватости, жуликам – гениальности, а лентяи же надеются на гениев и жуликов». По-моему, вполне трезвая мысль.
И.С. Рукавишников
Шершеневичу вторит «муравьиный спирт», мой любимый поэт Владислав Ходасевич: «Отдуваясь и сопя, порой подолгу молча жуя губами, Рукавишников «п-п-п-а-а-азволил п-р-редложить нашему вниманию» свой план того, как вообще жить и работать писателям. Оказалось, что надо строить огромный дворец на берегу моря, или хотя бы Москвы-реки… м-м-дааа… дворец из стекла и мррррамора… и аллюмии-ния… м-мдааа… и чтобы всем комнаты и красивые одежды… эдакие х-х-хитоны, – и как его? это самое… – коммунальное питание. И чтобы тут же были художники. Художники пишут картины, а музыканты играют на инстр-р-рументах, а кроме того, замечательная тут же библиотека, вроде Публичной, и хорошее купание. И когда рабоче-крестьянскому пр-р-равительству нужна трагедия или – как ее там? – опера, то сейчас это все коллективно сочиняют з-з-звучные слова и рисуют декорации и все вместе делают пластические позы и музыку на инструментах».
Луначарскому, видимо, было неловко, он смущенно на нас поглядывал, но у нас лица были каменные. Когда Рукавишников затих, мы встали и ушли, молча пожав руку Луначарскому. С Рукавишниковым не попрощались».
А ведь идея создания Дворца Искусств, возникшая еще в Нижнем Новгороде у юноши-мечтателя, художника и поэта, и воплощенная в жизнь (с некоторыми поправками) при поддержке А.В. Луначарского в Москве 1919 года, в самом прямом значении этого слова поддержала, а кого-то и спасла, в суровые будни военного коммунизма.
Поварская, дом 52
Например, вечно голодную, бесприютную поэтессу Нину Яковлевну Серпинскую: «Анфилада дивных комнат со штофными обоями, старинным фарфором; концертные белые залы с мягкими креслами и золочеными диванами; уютнейший мезонин из нескольких низеньких комнатушек с расписными кафельными печками и лежанками; правое крыло полуподвала – были отданы Наркомпросом в распоряжение содружества людей искусства. Для приюта приезжающим писателям и художникам, для концертов, вечеров и лекций, наконец, для ежедневной трапезы, горячих завтраков и обедов, приготовляемых и подаваемых членам общества Дворца Искусств. <…> Все дерзкие и робкие, прославленные и начинающие соединялись за длинными столами в каменной, сводчатой, продолговатой, полутемной «трапезной», а летом – во дворе, под вьющимся виноградом, образующим чисто итальянские дворики. Дарья Тимофеевна, в монашеском темном платье, вышколенная и аккуратная, раздавала торжественно порции чечевичного супа с воблой и пшенную кашу. В пору военного коммунизма – это царский обед.
Вечерами в полутемной гостиной на мраморном мозаичном столе сервировали чай с карамельками и бутербродами с повидлом. Бывший граф Сергей Сергеевич Шереметев, сын Сергея Дмитриевича Шереметева, которому принадлежал целый квартал домов в Москве, ряд имений, подмосковных усадеб (а так же в Петербурге), проживал в левом крыле Дворца Искусств, по соседству с художником Николаем Вышеславцевым». Да-да. Граф Шереметев морщился, глядя на бутерброды с повидлом, но к чаю выходил ежедневно.
Дворец Искусств имел еще летнюю дачу в бывшем имении чаеторговцев Некрасовых. Питались и здесь неплохо. Еду добывали в соседских деревеньках. И расходились по живописным уголкам хвойного леса с этюдниками и альбомами.
Весной того же 1919 года открылась Книжная лавка «Дворца Искусств», им выделили здание на углу Газетного переулка и Тверской улицы (на этом месте сейчас стоит дом 9 по Тверской). В лавке трудились Андрей Белый, Федор Сологуб, Матвей Ройзман, журналист НФ. Барановский, Дир Туманный (Н.Н. Панов) и другие члены Дворца Искусств. Заслуга Ивана Сергеевича Руковишникова в создании Дворца Искусств вне сомнений.
Иван Сергеевич с юных лет страдал туберкулезом (от него и скончался в 1930 году). Из-за этой проклятой болезни он и учился с перерывами. А мечтал стать художником! Неплохо рисовал. Свои первые стихи опубликовал в «Нижегородском листке» в 1896 году.
Максим Горький, прочитав стихи молодого человека, пригласил его на разговор. Рукавишников вспоминал встречу с писателем: «Я был белым вороном, вернее вороненком. Таким же Белым вороном, только из другой стаи, был и Горький. Общество не ожидало писателей из той среды, куда забросила судьба меня, и из той среды, куда забросила Горького. И много еще лет потом доводилось мне слышать за спиной: «Это тот, отец которого… Это тот, дед которого… Это тот, дом которого…» Юноша понравился писателю, и Алексей Максимович рекомендовал его редактору популярного «Журнала для всех» в апреле 1898 года: «Имею в виду одного мальчика, который тоже хочет стать литератором и имеет для этого данные. Первый рассказ его – очень задушевная штука! – пошлю Вам. Денег автору не требуется, ибо у него папашка – миллионщик».
С легкой руки Горького Рукавишников отправился в Санкт-Петербург, где в 1911 году опубликовал свой роман «Проклятый род», в 1914-м роман был переиздан. Роман высоко оценил А.В. Луначарский: «Представляет собой значительную художественную и историческую ценность».
Надо отметить, что и в наши дни роман «Проклятый род» не потерял своей художественной и исторической ценности. Его и сейчас читают и советуют прочитать своим знакомым эту занимательную историю трех поколений рода Рукавишниковых – роман, вызвавший злобу и проклятия всех сородичей Ивана Сергеевича.
Талантливого юношу приветил М. Горький, но он же, по легенде, и сыграл неприглядную роль в жизни начинающего писателя – посоветовал лечить туберкулез водкой. Парень пристрастился к этому «снадобью»… С тех пор, мягко говоря, часто бывал нетрезв. За два месяца до отъезда из страны в длительное путешествие с Айседорой Дункан, Есенин жаловался Иванову-Разумнику:
«Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной. Я не знаю, как отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко».
Несмотря на столь резкую характеристику и насмешки современников над Иваном Сергеевичем Рукавишниковым, Сергей Есенин высоко ценил творчество поэта. Из воспоминаний Ивана Грузинова: «Иван Рукавишников выступает в «Стойле Пегаса» со «Степаном Разиным». Есенин стоит близ эстрады и внимательно слушает сказ Ивана Рукавишникова, написанный так называемым напевным стихом.
В перерывах и после чтения «Степана Разина» он повторяет:
– Хорошо! Очень Хорошо! Талантливая вещь!»
Ивану Сергеевичу не везло с женами, которых, как истинный поэт, он, словно, выбирал в рифму:
«Первая жена его была Ирина Дусман, вторая – Нина Зусман». Первая родила ему сына Данила, но он умер за год до смерти отца. Молоденькую вторую жену Нину он привез из Балаклавы. Ее описала Нина Серпинская: «<…>у богатого еврейского купца нашел поэт жгучую красавицу, которая, попав в необычную атмосферу московской богемы, вообразила себя сразу пушкинской Татьяной, египетской Клеопатрой, Мадам де Помпадур и современной просветительницей». Девушка пользовалась благосклонностью ближайшего помощника Троцкого – товарища Склянского и наркома А.В. Луначарского. Луначарский, скинув лет десять, дарил ей свои фотокарточки с игривыми надписями «От короля духов», «Царь магов»…
Когда Рукавишников со второй женой приехал в Москву, сначала жили во 2-м Доме Советов (гостиница «Метрополь»), в номере 432, потом недолго в Хлебном переулке, 16 (дом не сохранился), потом во Дворце Искусств. В адресносправочной книге «Вся Москва» за 1929 год адрес все еще оставался прежним – улица Воровского (Поварская), 52, кв.9.
Вскоре Нина Рукавишникова стала «наркомом цирков» и вышла замуж за циркача Дарлея. Фамилию не сменила, что позволило Вадиму Шершеневичу острить в газетной статейке: «Дела в цирках идут «спустя рукавишки»…». Эта шутка чуть не стоила ему жизни. Поэт переходил улицу, и еле увернулся от мчавшегося на него автомобиля, в котором усмехались Нина и ее новый муж.
После закрытия Дома Искусств в 1921 году Иван Сергеевич Рукавишников в качестве профессора в Литературно-Художественном институте им. В.Я. Брюсова преподавал стиховедение, том же особняке на Поварской.
В родительском доме Рукавишниковых в Нижнем Новгороде по инициативе Ивана Сергеевича и его брата Митрофана создан Музей. Митрофан Сергеевич стал скульптором, его сын – Иулиан Митрофанович продолжил дело отца. Стал известным скульптором и Александр Иулианович…
Памяти Сергея Есенина
Не расцвел-отцвел. Повалился-сгиб.
И пошла расти крапива-бурьян,
Пушкин, Лермонтов, Кольцов, да мало ли
В полчаса не сосчитать.
Стариками нас судьба не баловала.
Двадцать, тридцать, тридцать пять.
Скоро сказка русская катится,
А концов поди – ищи.
Трахнет в темя гнилая матица,
И никто не виноватится.
Рыскай по полю, свищи.
Пропадай ты, святая родина,
Чудо-тройка, чудо-птица.
Ров да кочка да колдобина.
Кто сказал, что тройка мчится.
По грязи осенней хлюпая,
Ты куда шажком везешь…
…Эх ты родина, баба глупая,
Соловьев своих почто не бережешь.
В ночи, зорями улыбчивые,
Хороши твои соловьи заливчатые, хороши.
Попоет соловей да повалится,
Об пень головенкой ударится.
Иль что шибко пел от души.
Эх ты мать, баба корявая,
Хороша твоя панева дырявая,
Хороша твоя кривая клюка.
Только жизнь с тобой тяжка.
Ночью осеннею над полями встал сон.
Видится зайцам, волкам, соснам да странникам:
Встали вкруг мудрецы-певцы-старцы
Всех сто сот.
Бороды седые длинны, посохи высоки.
Встали вкруг сто сот.
Затаилась земля: ждет-молчит.
Посмотрели на звезды старцы и запели враз.
Запели они от мудрости своей, от полноты дней,
От пережитых горей радостей, от улыбок внуков своих,
От великого раздумья, от красы-истины.
Ах и песня ж то.
Расцвели в полях цветы лазоревые и рдяные.
Пали на землю звезды-огоньки.
Видят волки да зайцы сосны да странники:
Стал рай на земле.
Жизнь-любовь-красота. А смерть не смерть.
Родина, родина, слепица юродивая…
Красен сон, только сон не явь.
Эх ты мать, дурища корявая,
Задавила ты всех сто сот мудрецов во младенчестве.
Задавила, темная, только начали петь по-соловьиному.
Видно не нужны тебе мудрецы-певцы.
И так, мол, проживу… – Проживешь, ленивица
И городу башня великая.
На башне колокол бьет, ведет счет.
Александр, Сергей. Кто там еще. Проходи.
В лесу дремучем пещерка малая
В месте неведомом.
Старик замшонный, не понять, где одежа, где тело,
По старине Яриле молится.
Книга у него берестяная лежит.
Что ни час угольком вписывает не по-нашему.
В землю лбом бьет.
– Имена же их ты веси.
Окрай неба зарево новых дней.
1926 Иван Рукавишников
«Соловьиный дом»
Круглолицую, черненькую Надю Павлович, вечно озабоченную своими нарядами, которые она шила сама «вкривь и вкось», «одному Богу известно из чего» в это суровое время, белокурый Сережа часто провожал домой, сюда, на Никитский бульвар, к дому 6. Они познакомились в литературном кружке при журнале «Млечный путь» (Садовническая, дом 9). Оба были начинающие… Сереже очень нравилось здание, где жила Надя: оно называлось «Соловьиный дом» (Никитский бульвар, дом, 6). Как поэтично звучит! В прошлом веке дом принадлежал директору императорских театров. Здесь постоянно звучала музыка. Репетировали актеры Большого и Малого театров. Распевались… Сюда приходили Пушкин, Грибоедов, Гончаров… Дом перестраивали и надстраивали… И теперь в квартире 23 жила его кокетливая подружка…
Никитский бульвар, дом 6
Надя родилась в Лифляндской губернии, окончив псковскую гимназию, приехала в Москву. Поступила на Высшие женские курсы. Их дороги с Сережей Есениным постоянно пересекались. В 1918 году Надя Павлович уже являлась секретарем Пролеткульта, где приятель жил на чердаке (Воздвиженка, 16). Все поголовно пролеткультовцы бредили стихами Сережи и думали: «Как он все-таки похож на свои стихи!»
Надю Павлович, Сережу Есенина, Сергея Клычкова и Мишу Герасимова еще больше сблизила работа над киносценарием «Зовущие зори».
Лекции Андрея Белого по антропософии одинаково интересовали и Надю и Сережу. Позже Надя служила секретарем внешкольного отдела под началом Надежды Константиновны Крупской, там же служила и Зинаида Райх, жена Сережи.
Жизнь девушки резко изменилась, когда в июне 1920 года Надя Павлович приехала в Петроград с поручением организовать Петроградское отделение Союза поэтов и просьбой к Александру Александровичу Блоку – возглавить созданное отделение.
Надя давно увлекалась поэзией Блока. Восхищалась поэмой «Двенадцать»: «Я страстно принимала его поэму «Двенадцать» и она сыграла большую роль в моем собственном признании революции и сближении с пролетарскими поэтами». С тем же трепетом и холодеющими руками, как ее приятель Сережа Есенин, Надя показала свои стихи А. Блоку. И Блок во многом определил ее судьбу. Они часто и много беседовали. Разговоры с поэтом Надежда запомнила навсегда. Она любила Блока – поэта, в разговорах же узнала и полюбила Блока-человека. Блок укорял девушку за ее рассеянность: «Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда кутил в ресторанах, я сохранял счета…» Надежда смущенно поинтересовалась, неужели он никогда не терял своих записных книжек? Александр Александрович ответил: «У меня их 57. Я не потерял ни одной».
Когда интеллигенция покидала Родину, Блок говорил Надежде: «Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы Россию. Только здесь и жить и умереть».
Блоку нравилось четверостишие Нади:
У сада есть яблони.
У женщин есть дети.
А у меня – только песни,
И мне – больно.
Великий поэт написал в ответ на своем сборнике, подаренном ей:
Яблони сада вырваны,
Дети у женщин взяты,
Песню не взять, не вырвать,
Сладостна боль ее.
В 1921 году Блок неожиданно умирает… Потрясенная Надежда Александровна пишет: «Умер близкий мне человек…» В тот же год в тяжелейшей депрессии Надежда отправляется в Оптину пустынь, где становится послушницей отца Нектария – последнего старца Оптиной пустыни.
В 1923 году Оптину пустынь закрыли, отца Нектария тяжелобольного отвезли в тюремную больницу. Надежда, представившись внучкой старца, воспользовалась близким знакомством с Н.К. Крупской, и добилась смягчения приговора: старца отправили на поселение.
Надежда Александровна часто посещала духовного отца, написала воспоминания о его удивительной жизни, учениях и беседах с ним. Старец почил в 1928 году, завещав Надежде Александровне помнить Оптину и трудиться на ее благо. Все эти годы Павлович писала духовные стихи, которые нашли читателей лишь в 1991 году. Много сочиняла для детей.
В годы Великой Отечественной войны поэтесса издала сборники патриотических стихов «Шелка победы» в 1943 году и «Бранные кони» в 1944 году.
В 1962 году вышла книга Н.А. Павлович «Думы и воспоминания» о М. Горьком, С. Есенине, В. Маяковском, В. Брюсове и А. Ахматовой. Надежда Александрова писала и о А. Блоке, рецензировала первый том его Собрания сочинений. Поэтесса прожила яркую жизнь, наполненную общением с величайшими людьми своего отечества. Скончалась в 1980 году. Похоронена на Даниловском кладбище.
«Соловьиный дом» был безжалостно снесен в 1997-м. На его месте появилась прозаическая автостоянка…
Еще в 1939 году Надежда Александровна написала стихотворение, посвященное своему опальному другу юности – Сереже Есенину, в которого была чуточку влюблена. В этом стихотворении – вся нехитрая история их отношений: взаимная симпатия, рожденная юностью и любовью к поэзии, их прогулки по ночному городу и рассказы его о деревенском детстве, и ее размышления о трагическом уходе Сергея…
Сергей Есенин
Голубоглазый, озорной мальчишка,
С ребятами по стежке полевой
Ходил он в школу, ночь не спал за книжкой,
Но иногда бывал он сам не свой.
В родной деревне все казалось странно,
Как будто жил в ней чародейный дух:
Рожком, дрожащим на волне тумана,
Сзывал коров седеющий пастух;
У бабки пузырями шла опара
Под мудрое мурлыканье кота…
Уже дыханье песенного дара,
Как уголь, обожгло ему уста.
Он затуманился от первой боли;
Вся красота его родной земли
Раскрылась в нищенском рязанском поле,
Где древние дороги пролегли.
Кровь Коловрата, видно, не остыла
В тяжелых красных ягодах рябин,
И, голос пробуя, о вечно милой —
О Родине запел крестьянский сын.
* * *
В синей поддевочке, с барашковым воротником,
Встал молодой на пороге моем.
Волосы русые – в два кольца,
Бледность безусого его лица.
– Дай на крылечке в Москве посидим! —
Вижу в глазах его хмель и дым.
* * *
«Стойло Пегаса»… Кабацкий уют.
Здесь спекулянты, отчаявшись, пьют,
Дамы накрашены дочерна,
А за окном – снег и луна;
Мчатся последние лихачи…
Выстрел далекий…Молчи! Молчи!
Вот он – рязанский родной паренек
Комкает белый смятый платок,
Голос срывается, как струна…
Эти стихи покрепче вина!
Тесной Тверской идем вдвоем,
Каждый думает о своем…
«Волос кудрявый, взор голубой!..
Что за беда приключилась с тобой?»
1939 Надежда Павлович
Новинский бульвар, дом Князевых
Историк русской поэзии, библиограф и книговед, Иван Никанорович Розанов, день 21 января 1916 года в дневнике отметил особо. В этот день он впервые услышал стихи юного Сережи Есенина на очередном собрании «Общества свободной эстетики». От восторга долго ворочался в спальне и не мог заснуть, все твердил про себя запомнившиеся строки чудесного стихотворения «В хате». И автора запомнил: Сергей Есенин.
Следующий день – 22 января – невыспавшемуся библиографу подарил не менее яркое впечатление— посещение «Вечера поэтесс» в Большой аудитории Политехнического. Этот день он считает днем рождения поэтического кружка «Девичье поле».
И.Н. Розанов
После окончания университета Иван Никанорович преподавал преимущественно в женских учебных заведениях: на курсах, в гимназиях, и кружок «Девичье поле», созданный по его инициативе, составился в основном из слушательниц Высших женских курсов, что находились на Малой Пироговской, дом 1. Отсюда и появилось название – по близлежащему месту в Хамовниках.
Слушая в день 22 января выступления «девиц с серьезными литературными интересами», Розанов задумал их объединить и возглавить, то есть направить. Он и сам до революции издал две книжечки стихов. Девицы его предложение поддержали. Постановили собираться каждую неделю для обсуждения женской поэзии и собственных произведений.
Малая Пироговская, дом 1
На том вечере в Политехническом выступали (список с оригинальными пометками – из дневника И.Н. Розанова):
1. Моравская. Странный костюм. Голубенькое платьице. В руках янтарные четки. Под стать волосам. Стильная. Кажется простушкой, но это стилизация и очень мила в наивности ее стихов, особенно детских. Имела успех.
2. Парнок. Мне понравились некоторые строчки. О любви ни слова…
3. Рачинская. «Мне страшно, мне жутко» в ожидании мужчины и его ласк. Отвратительно-банально. Затем немного о крутящихся снежинках.
4. Серпинская – всех смешнее и нахальнее.
5. Копылова – другим кое-кому понравилась, нам – нет. О том, как девочка боялась запачкать море апельсиновой коркой.
6. Любовь Столица – самоуверенная, самодовольная…
Во втором отделении Чумаченко скучна, Панайотти – что-то лепетала детским голосом о страсти… Наконец, сверх абонемента графиня Подгречне-Петрович, в костюме монашки. О жажде монашки страстных ласк.
Печальная «звездочка» московской богемы – Нина Серпинская, получившая столь негативную характеристику Ивана Никаноровича, сама охарактеризовала себя и своих соратниц, выступивших на вечере:
«Во всех этих салонах, кабаре, на благотворительных вечерах меня, как и других присутствующих, чем-нибудь выделяющихся на фронте искусства, просили читать свои стихи, которые нравились, очевидно, за эксцентричность и непонятность.
<…>Ада Чумаченко, Наталья Крандиевская, Марина Цветаева, Софья Парнок, Любовь Копылова были мне знакомы по «Свободной эстетике». Панайотти, Моравская и я появились перед большой публикой впервые. <…> Во время чтения эротических стихов Рачинской, брюнеткой лет тридцати, внешностью ничем не напоминающей поэтессу, а скорее полковую даму, с верхнего яруса раздался густой бас:
– Ишь ты, куда тебя, матушка, понесло!
Оказалось, что Рачинская пошла выступать тайно от мужа, солидного полковника, который услышал любовные излияния жены в неподобающем месте, на людях, пришел в собственническую ярость. <…> После в газетах обсуждали выступления поэтесс. Обо мне с Панайотти: «на двух детках, вместо декальтированных модных платьев, хотелось бы видеть переднички с надписью «Кушай суп». Общее веселье вызвала госпожа Серпинская, объявившая в первом стихотворении, что ей девятнадцать лет, а потом спросившая в следующем: «Отчего?» и заключившая восклицанием: «После этой точки не встать!»
Итак, именно на этом вечере поэтесс Иван Никанорович Розанов задумал объединить этих молодых женщин в Кружок, и, примерно, через 10 дней состоялось первое собрание «Девичьего поля» по адресу: Новинский бульвар, дом 103, кв.34, Дом Князевых. Здесь жили брат Ивана Никаноровича Матвей Никанорович Розанов, литературовед, академик и его дочь Наталья Матвеевна, литературный работник.
Постановили: встречаться каждый вторник, читать и обсуждать свои произведения и изучать современную женскую поэзию. Составили план встреч и докладов. Иван Никанорович прочитал доклад «Три победы русской поэтессы».
К сожалению, кружок «девиц с серьезными литературными интересами» просуществовал лишь 4 месяца с 23.02 по 22.05, но практика встреч в квартире М. Н. и Н.М. Розановых, подготовки рефератов о современной поэзии и обсуждения творчества современных поэтов осталась.
Из записей Ивана Никаноровича известно о программе «вечеров и чтений», которые планировалось провести в гостеприимном доме на Новинском бульваре. Среди них – вечер, посвященный творчеству Сергея Есенина в 1921 году.
20 февраля 1921 года И.Н. Розанов дает Б. Осколкову книги С. Есенина и материалы о нем для подготовки к «ближайшему оппонированию» на предстоящем вечере, посвященном поэту.
26 февраля И.Н. Розанов беседует с Есениным, предположительно в Книжной лавке на Большой Никитской,15, где работает поэт. Есенин надписывает Розанову сборник «Звездный бык»:
«Ивану Никаноровичу. С приязнью
С. Есенин. 26 февраля 1921 г.»
27 февраля. На квартире Натальи Матвеевны происходит первое собрание с обсуждением творчества Сергея Есенина. Выступили Н. О. Корст, методист и Иван Никанорович.
2 марта. Назначенная на этот день беседа о Есенине отменяется.
9 марта. Есенин выступает с чтением стихов на авторском вечере в Доме печати на Никитском бульваре, дом 8. Вечером на Новинском бульваре Н.О. Корст читает свой доклад о С.А. Есенине.
10 марта. Иван Никанорович Розанов узнает у поэтессы В. Мониной, как прошел вечер С. Есенина в Доме печати.
Нам же об авторском вечере С.А. Есенина в Доме печати рассказывает «летописец» Тарас Григорьевич Мачтет: «На вечере Есенина слушал Есенина. Поэт с подъемом декламировал свои стихи. Ярко светило электричество. Воодушевленный переполненной залой, мой земляк пошел в настоящий раж и, размахивая руками, тряс головой и чувствовал себя героем. Ему везет. Он одну за другой под флагом имажинизма выпускает книги своих стихов, устраивает свои вечера, открыл свое кафе «Стойло Пегаса» и пожинает там обильные лавры. Ему прощают за его талант все поэтические эксцессы, грубости и скабрезности стиха, слушают с удовольствием и критикуют изрядно. Я смотрю на высокую фигуру (Мачтет был небольшого росточка и горбат) земляка, выкрикивающего что-то из «Исповеди хулигана». Смотрю, как он то и дело ерошит волосы и, отступая то взад, то вперед, готов, словно соскочить вниз к публике и заразиться общим настроением. Будем ли мы, его современники, гордиться, что видели и слышали живого Есенина, вместе почти что выступали в кафе поэтов».
15 марта 1921 года. У Натальи Матвеевны Розановой на Новинском бульваре, 103—34 с успехом проходит собрание, посвященное творчеству Сергея Есенина. Корст читал доклад о поэзии Есенина. В дневнике И.М. Розанова записано: «Вечер удался». Чем занимался Сергей Александрович 15 марта в «Летописи жизни и творчества С.А. Есенина» не отражено. Вполне возможно, что и забегал «на огонек» на Новинский бульвар. А вдруг?!
Новинский бульвар, дом 13
Теперь уточним место проведения «Вечера поэзии Сергея Есенина» на Новинском бульваре. Новинский бульвар обустроили в 1870-х: высадили деревья – получился зеленый бульвар. Проезжая часть была тогда очень узкая. Бульвар вырубили в конце 30-х. Проезжую часть расширили и переименовали в улицу П.И. Чайковского, она стала частью Садового кольца. В отсутствие самого бульвара Новинскому вернули прежнее название в 1990 году. Теперь Новинский бульвар – широкая магистраль от Садового кольца до Смоленской площади. Мне казалось, что найти дом 103 – невозможно. Утраченных зданий много. Но «Дом Князевых», к счастью, не пострадал, стоит на своем месте, между особняками князя Щербатова и Оболенского. Под счастливым номером 13!
