Kitabı oxu: «Порог сожаления»
Стекло запотело снизу, но верхняя часть чистая, и мне все видно. Снег в Арктике плотный, серый, лежит ровным пластом, и на его поверхности нет ни одного следа. Оценить толщину льда можно по трещинам – они расходятся под углом, как сеть. Небо бледное и ровное, безоблачное и бесцветное, а у горизонта – темная полоса. В воздухе висит мелкая снежная пыль – и не падает.
Я сижу неподвижно, дышу медленно, и мне кажется, что мир за стеклом замедлился вместе со мной. Ветер стих – и я осознаю: Арктика прислушивается. Она знает, что я здесь, смотрит на меня через стекло. А я не поняла, как установить с ней контакт.
Ровно неделю назад мама сказала, что я родилась по согласию. Сказала между делом, не глядя на меня, и сразу коротко объяснила, что это означает. Согласие – не между ней и отцом, а между мной и искусственной версией меня. Я хотела перевернуть все, что было на столе, – выплеснуть обиду, поднять шум. Чтобы она забыла про инструкции и ровный тон. Чтобы посмотрела на меня с тревогой и любовью, как мать. Но этого не произошло.
Я не выдержала и сбежала сюда – в Арктику, где находилась экспериментальная площадка системы раннего согласования рождения и где началась я. Здесь искусственный интеллект создает твою ПИ – потенциальную идентичность. Не живую, но чувствующую. Здесь ПИ принимает решение о рождении. Если она говорит «да» – запускается искусственное оплодотворение. Если она колеблется – система ждет. Это называется порогом сожаления – последней попыткой сказать: «Я не уверена, что хочу жить». Если же ПИ говорит «нет» – все обнуляется. Без боли и без следа. Моя ПИ сказала «да». Поэтому я – есть.
Я должна была знать, как она дала согласие на мое рождение. Подписав отказ от претензий, я получила доступ к архиву. Перед просмотром мне выдали краткий аналитический отчет, а внизу отдельным пунктом значилось: «Порог сожаления не превышен». В сердце кольнуло. Что это? Разве можно измерить человечность?
На видео я увидела двоих. Женщину-оператора – спокойную, как интерфейс. И себя. Вернее, свою ПИ. Она сидела в кресле и была похожа на меня в двенадцать: скулами, пальцами и манерой прерывисто дышать при волнении. Но глаза – не мои. В них пульсировала жизнь, которой еще не было.
– Ты понимаешь, что, сказав «да», разрешаешь появиться человеку, который будет страдать? – спросила оператор.
– Да.
– Ты не боишься, что она будет жалеть об этом?
– Она и будет жалеть. Но я бы хотела пожить хоть немного. Прожить хоть что-то.
– У тебя есть возможность отказаться.
– Я знаю. Но я говорю – да.
Запись закончилась. Я смотрела ее снова и снова, будто могла услышать что-то новое. Ее ответ был честностью или отчаянием? И самое главное – хочу ли я, чтобы мой будущий ребенок выбрал меня?
Я подала заявку на участие в программе – чтобы пройти этот путь самой. Узнать, удастся ли мне самой получить такое согласие. Если она смогла – то, может, и я смогу. Я не знала, горжусь я или боюсь.
Я прошла подготовку: геномную чистку, проверку психосовместимости. В досье стояло: «Рекомендовано к ПИ». «Активировать согласование?» Я задержала дыхание и поставила галочку.
Станция Борисова–9 – самая северная из всех задокументированных точек. За ней – не территория и даже не континент, а невозможность координат. Меня определили в технический блок, где не было ни дел, ни собеседников. Только воздух, просачивающийся сквозь фильтры, и стены, не отражающие звук. Еще была я. Если это еще была я.
В первый день организм имитировал активность. На второй – сократилось дыхание. На третий я уже не была уверена, что это мое тело. В изоляции пропадают голод и время. Остается только медленное присутствие. Система ждала стабилизации, и когда внутреннее сопротивление снижалось до нужного уровня – запускалась симуляция.
Уведомление пришло ночью. ПИ сформирована. Контакт через двенадцать часов.
Я не спала. Сидела у окна и думала, думала…
О ребенке, который будет или не будет. О ПИ, которая посмотрит на меня не как на мать, а как на потенциальный риск. Я думала о принятии решения – не на основе любви, а на основе вероятности. А за прозрачной перегородкой простиралась ледяная пустота. Луна казалась близкой, как чужое лицо. Снег становился то пепельным, то синим. Арктика за окном дышала, двигалась – и тоже ждала.
Голова налилась тяжестью, мысли давили, искали выход. Я распахнула окно и закричала в пустоту, раздираемая болью. Я хотела, чтобы воздух перестал быть холодным. Чтобы лед треснул от давления. Чтобы Арктика ответила мне – хоть чем-то. Но мой крик растворился в сером безмолвии.
Контакт проходил в безэховой комнате, без оператора. Голографический модуль активировался – и появилась девочка лет двенадцати. Не моя, но почти. Смотрела на меня, как смотрят на доску с уравнением, которое никак не решается.
– Я знаю, кто ты, – сказала она.
– А ты знаешь, кто ты? – Я вглядывалась в ее черты, как в карту, надеясь увидеть в ней путь к себе.
Она кивнула. Я хотела сказать что-то теплое, важное, но горло сжал спазм.
– Я не знаю, что ты чувствуешь, – сказала она. – А мне нужно знать, чтобы согласиться. Сейчас я говорю «нет».
Это не осуждение – просто расчет. Я кивнула. И стул, на котором она сидела, опустел, а я продолжала смотреть на него. Если бы она сказала «да» – стул остался бы точно таким же. Но я бы смотрела на него как на точку начала, а не конца.
Свет голограммы не потух – он остался во мне микрочипом, встроенным в мозг. Она не выбрала меня. В этом безмолвном краю, где даже крик гаснет в снегу, – она сказала «нет».
Я шла по насту, ломая эту ледяную кожу. Дыхание срывалось, лицо немело, и каждый шаг казался последним. Мне нужно было дойти до конца этого «нет» – чтобы знать, где оно заканчивается. Вдруг за ним меня ждет начало чего-то другого?
Ночью я снова открыла свое согласие. Посмотрела в лицо той девочки, которая сказала «да». Может быть, это один и тот же человек? Просто – на разных концах выбора? Возможно, никто из нас никогда не рождался по-настоящему. Мы просто одобренные черновики. Не дети, не матери, а последствия вероятности. Я живу, но стоила ли я всех, кого стерли ради этого?
Через день пришло уведомление: «Порог сожаления превышен. Объект P–178 сохранен в архив наблюдений. Возможность ретеста – через два года».
Значит, она не отказалась? Просто попросила подождать? На мгновение я почувствовала, что она уже здесь.
В животе стало тягуче и мягко, как в миг перед первым движением ребенка. Я не знала, что это было – сигнал, память или надежда. Но я больше не чувствовала себя пустой. Где-то в системе остались галочка и стул, на котором сидела двенадцатилетняя девочка. Стекло, разделяющее нас, исчезло. Я перешла на ту сторону – к Арктике и к самой себе.