Kitabı oxu: «Моя Лола. Записки мать-и-мачехи»

Name: Моя Лола. Записки мать-и-мачехи
Author: Наталья Ремиш
ISBN: 9785001954996

Şrift:

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

* * *

От автора

Я писала эту книгу семь лет. Первые заметки начала делать, когда Лоле было одиннадцать, а закончила в день ее восемнадцатилетия. За эти годы я сильно изменилась как человек, как мама, как писатель. Именно благодаря моим детям я стала тем, кто есть. Я смотрела на них и видела маленькую себя. Я хотела быть для них поддержкой, защитой, ролевой моделью. Но далеко не всегда это удавалось. Слишком много осколков детских травм осталось в сердце – их нужно было вытащить и сначала вылечить себя. Однако когда ты уже мама, найти время на собственное развитие очень непросто. А когда детей несколько, это кажется нереальной сверхзадачей.

Когда я это поняла, мне захотелось поделиться с вами, рассказать о том пути, который я прошла. Надеюсь, что мой опыт кому-то поможет, подскажет правильные ответы. Как и остальные, я не все делала идеально, допускала ошибки, но старалась их принимать и идти дальше, искать выход – честный и справедливый для всех. Я старалась делать выбор в пользу мира с детьми вместо войны, в пользу формирования безопасности вместо давления. Именно дети, как зеркало, показывали мне те стороны меня, которые мне не хотелось видеть. Они поднимали вопросы, на которые у меня не было ответов, нужно было сначала ответить честно самой себе и лишь потом возвращаться с объяснением к детям. Благодаря им я вернула себе себя, стала в десятки раз сильнее и свободнее.

Наташа Ремиш

Что было до…

Я всегда любила детей. В моем детстве, когда родители приглашали домой гостей, я особенно радовалась, если приходили маленькие дети. Я могла часами возиться с ними в своей комнате и чувствовала себя абсолютно счастливой. Мне казалось, что только дети полны искренности, открытости, им все интересно, они говорят, что думают, и думают, что говорят.

Позже это распирающее изнутри чувство счастья я ощутила, когда в мою жизнь пришла племянница и мне стали ее отдавать погулять. Она называла черное черным, белое белым, расстраивалась, когда ей не давали то, что она хочет, и радовалась, когда получала желаемое. С ней все было предельно честно и открыто. Она задавала прямые вопросы и радовалась совместному времени. С ней я могла быть собой, с ней все было по-настоящему, с ней мне больше не было одиноко.

Одиночество – основное чувство моего детства. Большинство моих решений были обусловлены бегством от одиночества. Мне было одиноко в семье, одиноко с сестрой, одиноко в школе. У меня было много вопросов к миру, и мне очень редко давали на них ответы. Чаще всего и спрашивать было бесполезно, потому что люди боятся вопросов, сами не понимая, каким должен быть правильный ответ.

Мне было важно говорить о значимых для меня вещах и видеть, что мои мысли и чувства для кого-то важны. Но та система отношения к детям не предполагала значимости их эмоционального мира. Покормить, одеть, уложить, сделать все для здоровья – да. А то, что ребенку может быть грустно, обидно, страшно, горько, причем часто именно из-за отношений с близкими людьми, – это не принималось в расчет. Я знаю, что так жили и продолжают жить очень многие дети. Их проблемы не кажутся значимыми, а потому коммуникация вокруг их чувств в основном обесценивающая, осуждающая, обвиняющая.

«Сама виновата».

«Ой, тоже мне проблема».

«Как тебе не стыдно так говорить».

«Иди лучше сделай уроки».

Вся моя жизнь – это попытка найти человека, который не будет игнорировать мои чувства или обвинять, а просто скажет «дай обниму». Но мы, выросшие в подобной системе воспитания, даже не знаем, что «дай обниму» может быть решением многих проблем. Что принятие тебя, с твоими эмоциями, подтверждение твоего права на них – это уже колоссальная поддержка.

Традиционно воспитание детей ложится на женщин. Именно нам приходится заниматься их психологической поддержкой, и чем больше детей, тем больше это требует ресурса. А ведь еще нужно готовить, стирать, убирать и делать сотню других дел, так что сил на душевные разговоры иногда просто не хватает. И тут бы сделать выбор в пользу разговоров – пусть бардак и бутерброды на ужин. Но, воспитанные в стиле «хорошая хозяйка», наши мамы во главу угла ставили домашние дела. Да и какие «давай обниму», если им самим никто так не говорил? Эту модель поведения нужно с кого-то списать, а им было не с кого.

В итоге уже в двенадцать лет мои мысли крутились вокруг суицида, мне было до боли одиноко. Свои мысли я излагала в бесконечных дневниках. Каждый день я обращалась к вымышленному ТОМу (Тайну Открою Мою), а буквы, написанные голубой шариковой ручкой, расплывались под градом слез. Я пряталась в шкафах и чуланах – там было хорошо и спокойно. Обустраивала чердак на даче и читала, писала стихи и просто смотрела на небо, валяясь в гамаке. Я знала: взрослые туда почти не заходят, так что никто не вытащит меня из моего воображаемого мира. Там я могла спрятаться от слов, которые меня ранили, взглядов, которые были мне неприятны, молчания, которое обдавало холодом.

У меня были вечно занятая домашними делами мама и вечно работающий папа. Они не разговаривали со мной о важном, но давали мне другое. Оба считали меня невероятно креативной, творческой и умной и всегда восторгались всеми моими проектами. Напишу ли я книгу или сколочу из досок машину, которая никуда не едет, – сам факт, что мне пришло это в голову, вызывал у родителей восторг. «Наташка у нас не пропадет», – говорил папа. «Ну какая ты у нас выдумщица!» – восхищалась мама.

В результате именно эти свои качества я безоговорочно принимаю как сильные. Что лишний раз доказывает, как важно замечать в детях хорошее.

Зато те качества, которые критиковали, даже со временем ни на йоту не изменились в лучшую сторону, а только добавляли неуверенности в себе.

В подростковом возрасте все комплексы расцвели, а буллинг в школе добил мою самооценку. Мальчики казались недосягаемыми, другие девочки слишком свободными, зато дети друзей моих родителей или просто маленькие дети во дворе были для меня безопасны. Я решила, что, когда вырасту, буду работать с детьми – стану врачом или учителем. Никаких других профессий, связанных с детьми, я тогда не знала.

Я видела детей с их искренними эмоциями и не понимала, как получается, что из них вырастают взрослые, которые лишают детей права на эмоции. Вы ведь были на их месте! Вы ведь помните, как это обидно, когда вы плачете, а вам в ответ: «Не реви, ты что, не мужик?» Неужели вы забыли? И я стала записывать такие ситуации в дневник. Я боялась, что, когда вырасту и стану мамой, тоже забуду, как это – «быть ребенком».

К институтским годам я ужасно устала от этого вечного одиночества и решила попытаться стать чуть более социальной. Посмеяться, если надо мной смеются. Подшутить над кем-то, потому что тогда и другие тоже посмеются. Надеть суперкороткую юбку и каблуки, напиться, поехать в клуб и танцевать на барной стойке. Там не надо думать, не надо чувствовать. Там просто весело, особенно если постоянно держишь градус алкоголя.

При этом я продолжала обижать других людей. Казалось бы, ты все знаешь об отвержении, о том, как бывает больно, когда ты хочешь быть с кем-то, а тебе не дают даже шанса. Однако ты идешь по тому же пути, потому что только так получаешь возможность заполнить дыру, которая сформировалась за долгие годы в душе. Ты заводишь подруг, вступаешь в контакты с мужчинами, которые становятся от тебя зависимы. Ты не берешь трубку по десять раз, насмешливо показывая друзьям за столом экран телефона. Ты обещаешь приехать и не приезжаешь. Начинаешь встречаться и исчезаешь. Тебе кажется, что если нет драмы, если отношения не похожи на эмоциональный вулкан, то это и не отношения, а скука какая-то. Ты поддерживаешь контакты со всеми сразу, всем обещаешь прийти вечером на встречу и в итоге отключаешь телефон и не идешь никуда, получая моральное удовольствие от того, что тебя где-то ждут. Ты кому-то нужна.

И в этом постоянном круговороте друзей, мужчин и пьянок у тебя нет времени, чтобы понять, что ты сама хочешь. Зачем эти отношения, в которых ты просто приложение к машине, эта подруга, которая постоянно нарушает твои границы, эта сумка, на которую ты потратила огромную сумму денег. Калейдоскоп бессмысленных связей, которые кажутся нужными, но от которых устаешь. А потом ты приезжаешь на дачу к родителям, где папа встречает у входа, мама делает чай, и там Даша, племянница, такая же настоящая, искренняя, еще ребенок, не растерявший свое «я». И ты можешь обняться с ней на диване и почувствовать, что вот она тебя точно любит – такой, какая ты есть. Даша навсегда осталась для меня островком безусловной любви – даже сейчас, когда она ровесница моим детям, мы храним ту же глубину и чистоту отношений.

После нескольких сложных отношений я начала ходить к психологу. Я бы не пошла, если бы меня не отправила туда гинеколог, к которой я пришла пятый раз за месяц. «Вы здоровая женщина, у вас все хорошо. Идите к психологу», – сказала она, и с этого начался мой путь к себе.

Психолог учил меня, что ошибаться не страшно. Что можно сказать «да, я неправа», что вместо «ты ужасный человек» я могу сказать «мне очень больно от твоих слов». Сначала это казалось невероятным. Ведь тебе в ответ только сделают больнее. Зачем? Но это и есть ты, без масок и оружия. Сила в слабости, сила в том, чтобы быть собой, в том, чтобы сказать «мне больно», «мне грустно», «мне обидно», но важно говорить это тем, кто ответит: «Я понимаю. Давай обниму».

На этом этапе я и встретила свою будущую семью. Казалось, что все будет стабильно, спокойно и безопасно. Именно здесь мои чувства наконец будут важны, я смогу быть собой. Мы обсудили наши ценности и пришли к выводу, что они у нас общие. Создавалось ощущение, что все мы насобирали в жизни столько травм, что сейчас соединимся в одну большую семью и друг друга вылечим. Я уеду от жизни, которая мне давно перестала нравиться, и начну все заново с людьми, которые мне сразу стали близкими. И не надо сомневаться. Все просто: вот дом, вот кот, вот дети. «Мы тебя ждем». Все будет хорошо, и одиночество наконец отступит.

ЧАСТЬ 1. Из России – за любовью

Знакомство

Мне было тридцать четыре, когда я их нашла.

Со своим мужем я встретилась в интернете – на сайте знакомств. После смерти его первой жены уже прошло одиннадцать лет. Через две недели после знакомства в Сети мы впервые увиделись офлайн, через полтора месяца он сделал мне предложение (и я его приняла), через три месяца я забеременела, а через девять – переехала в Амстердам, к мужу и двум его дочкам-подросткам.

Большинство знакомых – и старых, в России, и новых, в Европе, – видели во мне только женщину, отчаянно стремившуюся найти мужа. В России в тридцать четыре года выскакивает замуж и немедленно рожает та, которая твердо решила «запрыгнуть в последний вагон».

В Европе тридцать четыре года не повод торопиться с замужеством, но поспешный брак и скорая беременность здесь также настораживают. Европейцы любят долго встречаться, долго жить вместе, и лишь спустя годы некоторые решаются придать отношениям официальный статус.

Я не особо люблю рассказывать нашу историю. Однако время идет, вопросы не иссякают, и мне приходится повторяться. У этой истории есть две версии: короткая и длинная. Именно короткая и порождает вопросы. Но выслушать длинную готовы далеко не все.

Однажды вместе с Мирой – нашей общей с мужем годовалой дочерью – я пришла на прием к педиатру.

– Другие дети есть?

– Есть, две старшие сестры.

– Сколько лет?

– Пятнадцать и двадцать.

Врач оторвался от карты, которую заполнял, и оглядел меня оценивающе.

– Для таких взрослых детей вы хорошо выглядите.

– Нет-нет, я вторая жена их отца.

– Понятно. – Врач вернулся к записям. – Старшие дети живут не с вами?

– Средняя, Лола, – с нами, старшая – уже отдельно.

– Почему средняя дочь живет с вами, а не со своей матерью?

Многих интересует именно это. И я задала этот вопрос будущему мужу сразу после знакомства. До меня он сам отвечал на него целых одиннадцать лет, а теперь уже и я устала об этом рассказывать.

– Что ты обычно отвечаешь? – спросила я как-то мужа.

Он бросил сухо, даже резко:

– Мамы нет.

– А если переспрашивают: «Как это – нет?»

– Говорю, что умерла.

– А если спрашивают от чего?

– Не отвечаю. Если они еще не поняли, что я не хочу говорить на эту тему, – это их проблемы.

Обрывать разговор и жестко отвечать на подобные вопросы я не могу – мне это кажется невежливым. Поэтому приходится лавировать между желанием не соврать и стремлением сохранить чужой секрет. Прошло пять лет, пока я не научилась внешне спокойно произносить: «К сожалению, их мама умерла очень рано. Девочки были еще совсем маленькими: Жасмине было пять лет, Лоле – полтора». Обычно после такой фразы уточняющих вопросов не возникает – видимо, информация о детях переключает внимание. Но слова сожаления неизменно звучат.

Самое утомительное – слушать сочувствующие возгласы и видеть трагические лица женщин.

– Бедные дети! – вздыхают все.

Да, отчасти бедные. Смерть мамы – большая потеря. Но после ее ухода в жизни девочек осталось много папы – живого, веселого, спортивного, иногда резкого, иногда слишком строгого.

– И как же они с этим живут?! – звучит следующий вопрос.

По-разному. Младшей, Лоле, с виду попроще; старшей, Жасмине (по-домашнему Жасе), сложнее. Но это сейчас. Я заметила: каждый год их жизнь без мамы меняется, постоянно возникает что-то новое. И даже я со временем по-другому проживаю эту ситуацию.

«Маму никто не заменит» – стандартная фраза, которую я слышу из года в год.

Раньше я бы могла сказать так же. Но сейчас точно знаю: ничто не заменит любовь, заботу, принятие. А их, к сожалению, может дать детям не каждая родная мама. Чем больше я занимаюсь темой отношений детей и родителей, тем очевиднее это становится.

В первые дни знакомства с будущим мужем я говорила те же самые слова, так что я понимаю всех, кто задает мне подобные вопросы.

Однако с годами этот факт нашей биографии стал для меня привычным. Я задала все важные вопросы мужу и детям, а также самой себе и психотерапевту.

Кульминация наступает в тот момент, когда звучит главный вопрос беседы.

– А от чего умерла их мама?

– Суицид, – бросаю я кратко. И точно знаю, чего ждать, потому что дальше всегда происходит одно и то же.

Повисает неловкая пауза. Мне хочется поскорее ее проскочить, но я сознательно молчу, давая собеседнику время самостоятельно справиться с эмоциями. Я знаю, как пойдет разговор, я прошла десятки таких разговоров и научилась отвечать на однообразные вопросы заготовленными фразами.

Мы уже прожили вместе годы. Теперь смерть Нигины – так звали маму Лолы и Жасмины – перестала быть трагедией. Как говорит Лола: «Это старые новости». Она стала частью нас – ее каждый из семьи принял и определил ее место в своем сердце. И она покоится там, как хранится у кого-то фотоальбом о поездке в Сочи пятнадцать лет назад. Для каждого это часть семейной истории, как и история других родственников. Моя бабушка покончила с собой, дедушка умер от рака, а мой папа был последним из восьми детей в семье.

Мы провели в разговорах сотни часов, оплатили десятки сеансов у психотерапевта. Как относиться к смерти Нигины, мы для себя определили – и каждый по отдельности, и все вместе. И теперь мы просто живем.

У Жасмины и Лолы после смерти мамы остался один значимый взрослый – их папа. Самый близкий и родной человек, далеко не идеальный. Он был вынужден включиться в жизнь дочек за обоих родителей. Он принял на себя ответственность за воспитание, как он его видел, и с точки зрения заботы, объятий и помощи по школе он отлично справлялся.

Первое время у меня было ощущение, что Нигина, мама девочек и первая жена моего мужа, как будто живет вместе с нами, и у меня были с ней свои особые отношения. В них были совершенно разные чувства. Разговоры о ней, ее фотографии по дому, воспоминания о ней, картины с ней. Большую часть времени я ее ненавидела за то, что она так поступила с дорогими мне людьми. Лишь изредка становилось ее жалко. Тогда мне хотелось обнять ее, сказать: «Как же тебе было плохо, что ты на такое решилась?!»

Иногда я мысленно говорила ей: «Посмотри, наша с тобой общая девочка летает на лентах под крышей. Надеюсь, ты это видишь?»

Я читала статьи и научные исследования на тему суицида, смотрела всевозможные интервью. Мне крайне важно было понять, как человек вообще принимает такое решение. Да, в юности я сама раздумывала о суициде, но это не то же самое. У нее же был прекрасный муж и отличные дети. Я не могла понять.

Но однажды наступил момент, когда я в душе поблагодарила ее за этот поступок. Ведь теперь я могу быть с ними, теперь они – моя семья. Если бы не случилось того ноября, у меня сегодня не было бы двух прекрасных старших и двух чудесных младших дочек и я не стала бы частью их жизни. Я понимаю, как это звучит, но я честно пишу о своих чувствах.

После переезда в Амстердам я постоянно подсчитывала, сколько времени я уже знакома с Лолой. Когда срок перевалил за два с половиной года, я выдохнула: теперь я по времени с ней уже дольше, чем была ее родная мама. Ведь Лоле было полтора, когда Нигины не стало, – к возрасту ребенка я прибавила еще период беременности ее матери. Теперь я больше не боролась за право играть роль ее мамы.

Со временем мысли о Нигине стали приходить реже и почти исчезли. Теперь это моя (а не ее) семья. Все возникающие в семье сложности уже мои, какие бы причины их ни породили.

Нигина

Наверное, не было человека, который, узнав о самоубийстве Нигины, не спросил бы: «Почему она это сделала?» Я понимаю людей, задающих вопросы. Мы всё всегда проецируем на себя. Почему? Ведь я бы этого не сделала! Тогда как же надо было ее довести?!

– Никто не знает, – отвечаю я, предполагая, что мне не поверят. Большинство людей считает, что причина точно есть, а мы ее утаиваем.

– Как это – «никто не знает»? У нее же дети!

– У вас кто-нибудь из близких покончил с собой? – уточняю я.

Редко кто кивнет. Те, кто сталкивался с самоубийством, вряд ли спросят, почему человек так поступил, – они знают, что на этот вопрос нет ответа.

Лучше всего об этом однажды сказала Лола:

– Представь, Наташа: ты живешь, у тебя есть партнер по жизни – твоя жена, твой друг. Однажды ты приходишь домой, а его нет. Он покончил с собой, и тебе просто некому задать вопросы.

Наверное, это самое тяжелое для родственников – невозможность больше ни о чем спросить ушедшего.

Чаще всего люди пытаются объяснить суицид тяжелыми событиями в жизни человека: «у него был рак», или «у нее погибла дочь», или «он был в долгах». Однако не каждый больной раком или потерявший ребенка накладывает на себя руки. И видимая причина у самоубийства есть далеко не всегда.

В моей семье было два суицида. Когда мне было девять, моя бабушка написала предсмертную записку и отравилась таблетками. Самоубийство Нигины оказалось вторым.

В детстве я совершенно не понимала, как такое могло произойти. Больнее всего была мысль о том, что близкий, родной человек самостоятельно принял решение нас бросить. Бабушку забрала не болезнь, не тюрьма, не несчастный случай – она сама ушла в никуда.

Люди, в семье которых произошел суицид, чувствуют себя одиноко и изолированно. Самоубийство окружено молчанием и стыдом. Родственники погибшего испытывают боль потери, но не чувствуют себя вправе об этом говорить. И каждый хочет знать ответ на вопрос «почему?». Так было и у нас.

Когда нашей с мужем общей дочери Мире исполнилось четыре месяца, мы поехали в Дубай, чтобы там встретиться с его родителями. Естественно, там часто звучало имя Нигины. Эти разговоры вызывали у меня разные эмоции.

С одной стороны, я хваталась за каждую возможность получить о ней хоть какую-то информацию. О том, как они жили с моим мужем, какой была их молодость. Какой была сама Нигина? Как она относилась к детям? Стоило кому-то произнести ее имя, я тут же начинала задавать вопросы. Но ответы не приносили успокоения. Наоборот, я испытывала к ней сильную неприязнь.

Периодически мне становилось плохо до тошноты. Моя семья была когда-то еще чьей-то семьей. Дети, после которых я чищу туалеты и чьи слезы я регулярно вытираю, на самом деле не мои. Я краем своей жизни зацепила их историю, которая тянется из далекого прошлого. Мое участие в ней минимально, и здесь, за этим столом, мне даже нечего рассказать в ответ.

Ну купили куртку, ну я сходила к Лоле в школу на собрание, была у Жасмины на отчетном концерте. И все – пока больше ничего. Я не меняла им памперсы, не сбивала температуру, не видела первых шагов, не отвела Лолу в первый класс, не утешала после первой плохой оценки.

Я сама не понимала своего странного желания знать о жизни, в которой меня еще не было, хотя знание причиняло мне колоссальную боль.

Только спустя четыре года я поняла свою мотивацию. Мне нужно было получить максимум информации о Нигине, потому что это была уже не ее, а моя семья. Узнавать детали счастливой молодости моего мужа и его жены мне было больно. Но этот период сформировал мою семью такой, какой я ее получила. Мне нужно было узнать как можно больше.

Я постоянно встречала людей, знавших о муже и девочках больше, чем я. И это сводило меня с ума. Каждый, с кем я случайно сталкивалась, рассказывал мне что-то новое. Все это давало мне понять: здесь очень мало меня и много других.

Странное чувство: живешь с людьми в одном доме, ежедневно обсуждаешь какие-то текущие проблемы, переживаешь конфликты и радости. Однако появляется кто-то, кого ты видишь в первый раз в жизни, и он знает о твоих самых близких гораздо больше тебя.

Меня не покидало ощущение, что я пропустила огромный кусок жизни и наверстать это невозможно. Чужие знают больше просто потому, что были тогда с ними, а мне приходится выискивать информацию, как в детективном фильме. Я постоянно приходила к мужу и переспрашивала: «Мне сказали то-то. Это правда?»

– Моя знакомая работала у них няней, они вместе с моими детьми занимались рисованием. Знаете, у Жасмины уже тогда был явный талант!

– Мы вместе ездили в горы, когда девочки были маленькими. Им так нравилось жить в палатках!

Меня бесила, злила, выводила из себя чужая осведомленность. «Пошли бы вы подальше со своими знаниями, – думала я каждый раз. – Вы все неправильно знаете».

В Дубае за ужином с родителями мужа кто-то опять упомянул Нигину. Лола резко встала из-за стола и вышла. Обычно подобные разговоры она переносила спокойнее. Я догнала ее на улице.

– Лола, что происходит?

– Зачем они опять о ней? Почему постоянно о ней говорят?

– Я не знаю. Но скорее всего, она была свидетелем многих событий в их жизни, с ней связано много их воспоминаний. Хороших, теплых. Она была хорошим человеком.

– Но мы ничего о ней не знаем. Мы вообще ее не знаем. Зачем о ней говорить?

– Ты можешь узнать о маме как раз из таких разговоров. Или отдельно поговори с папой, он много сможет тебе рассказать.

– Я не знаю, как о ней говорить. Я даже не знаю, что я к ней чувствую.

– А как ты думаешь, что ты чувствуешь?

Лола заплакала, я попыталась ее обнять, прижать к себе покрепче. Никогда раньше я не видела у нее такой резкой реакции на тему мамы.

– Я думаю, это все из-за меня. – Лола произнесла это уверенно, как будто давно и точно это знает.

– Почему, Лола?

– Потому что она жила до меня, и они были счастливы. А потом родилась я, и ей стало так сложно, что она не захотела больше жить.

Бедный ребенок, как же ты жила столько лет с этой мыслью! И как же мне самой не пришло в голову, что об этом надо поговорить именно в разрезе вины, вывести тебя на этот разговор?

Позже, общаясь с психологами во время работы над своими проектами, я узнала: первое, что делает ребенок в любой травматичной ситуации, – берет на себя вину. Даже если ее быть совершенно не может: чья-то смерть в результате болезни, развод родителей, конфликт в семье. А значит, первое, что нужно сделать в стрессовой ситуации, – четко и понятно донести до ребенка: «Ты ни в чем не виноват». И повторять это регулярно.

– Она очень тебя любила и очень ждала. Она хотела, чтобы ты у нее была. Посмотри на фото, где вы вместе. Она безумно счастлива. Она хотела как можно больше времени проводить с тобой. Она вас с Жасей обеих очень-очень любила.

– Откуда ты знаешь?

– От папы, из ее дневника, и я вижу это на фотографиях. Я вижу, как она счастлива, когда держит тебя на руках. Ты была ее радостью. Так что ее смерть – это совсем не твоя вина.

Лола продолжала всхлипывать, но уже тише.

Дневник Нигины я нашла случайно – после ее смерти о нем, наверное, забыли. Из всей семьи я прочла его первой, хотя у меня и не было на это права. После меня он дошел до девочек. Думаю, многие приемные родители состояние бы отдали за такой источник информации о родной маме их детей. Там было много ее, их мамы. И это дало мне возможность понять, какой она была и какой останется в памяти.

Всех, кто был в жизни моей семьи до меня, из нынешней жизни я вскоре исключила. Спустя четыре года мне было уже не так страшно и неприятно, но пережитое ощущение полного бессилия стало для меня триггером, спусковым крючком. Стоило столкнуться на улице с кем-нибудь из тех, кого я вычеркнула из жизни своей семьи, мне становилось физически плохо. Но при этом я не упускала возможности узнать что-нибудь новое о Нигине, если подворачивался случай.

Иногда в нашей жизни появлялись люди, которые могли рассказать о ней то, чего мы не знали. Обычно они находили меня в социальных сетях, потому что писали девочкам, а те им не отвечали. Кто-то представлялся подругой, кто-то – соседкой. Я не особо понимала, как к ним надо относиться, но узнавать о Нигине было интересно и неприятно одновременно.

Другим надежным источником информации о прошлой жизни семьи оказались видеокассеты. Мой муж и Нигина делали эти записи, когда жили в Австралии. Видеокассеты где-то затерялись, а обнаружили мы их, можно сказать, тоже случайно.

На пороге восемнадцатилетия Лола увлеклась видеосъемкой. Она уже твердо решила стать режиссером. Она нашла дома старую камеру и кассеты и хотела использовать их для своих экспериментов. Но, к счастью, сначала спросила разрешения.

– Папа сказал, надо посмотреть, что на пленках и можно ли их перезаписать. Сомневаюсь, знал ли он, что на них. Я увидела, что это домашнее видео, но тоже не сразу поняла какое. Мне ведь просто нужна была камера и пленка. Но я решила все-таки посмотреть эти записи и почувствовала связь. И тогда мне хотелось структурировать свои мысли, систематизировать их. Чем больше я смотрела, тем больше я видела ретроспективу жизни. И это стало шоком. Впервые я увидела маму своими глазами и сформировала собственное мнение о ней. Не Жаси, не папы – свое. Я увидела, каким она была человеком или каким была бы, если бы осталась жива.

Эти записи мы смотрели с Лолой вместе. Она их оцифровала – ей было важно их сохранить в удобном формате, ведь VHS нам даже смотреть толком было негде.

Какие-то моменты в этих видео было сложно видеть мне, какие-то – Лоле. И тогда мы ставили запись на паузу и разговаривали. Потом включали снова и смотрели до ночи. Расходились по спальням и продолжали смотреть на следующий день.

Видеозаписей – восемнадцать часов. Просто жизнь. Просто прогулки по морю. Просто дом, в котором болеют дети. Это был лучший рассказ о Нигине и о моей семье.

Когда появились первые видеокамеры, люди снимали все подряд. Иногда просто ставили камеру на стол и нажимали запись. И обычная жизнь обычной семьи попадала на пленку.

В кадре никто надолго не задерживался, маленький прямоугольник, окно в прошлую жизнь, часто был пустым. Кто-то прибежал, потом убежал. Но было слышно, как они общаются, даже если их самих не было в кадре. Было очень интересно наблюдать за их отношениями.

Вот камеру взяла Нигина, она снимает Жасмину и Лолу. Они купаются в ванне, им столько же, сколько сейчас моим Мире и Кае. Все знакомо: старшая крепко обнимает младшую, а та вот-вот погрузится в воду. Голос Нигины: «Жася, аккуратнее». Я бы тоже так сказала. Какое жуткое дежавю!

У нас та же деревянная лошадка. Те же пирамидки и другие игрушки. Мама дорогая, как же мой муж среди этого живет?! Это же все было! Хулиганистый второй ребенок, осторожный и ранимый первый. Весь смех и умиление второму. Первого просят не шуметь, помочь что-то принести, достать упавшую игрушку. Это же мы – только семнадцать лет назад!

Но там не я, а другая женщина. Молодая, веселая, внешне спокойная. Она явно мягче меня, но может быть такой же жесткой. «Хочешь мартини?» – предлагает ей муж. «Лучше водки», – отвечает она. Моему мужу не везет на мягких жен.

Эта женщина совсем не похожа на классическую мусульманскую жену, по крайней мере, как ее представляю я, возможно, из-за стереотипов. Она немногословна, непринужденно смеется, поддразнивает детей и мужа. Я бы с ней подружилась. Она классная.

Лола смонтировала фильм – нарезала кадры той жизни, сделала субтитры со своими мыслями. Это оказалась отличная психотерапия. Лола говорила о боли, об обиде, задавала вопросы и сама на них отвечала. Мы отсматривали кассеты несколько вечеров. Мне было интересно не меньше, чем Лоле.

Я видела своего мужа, каким он был много лет назад. Я слушала, как он спрашивает, а его жена отвечает. Я пыталась понять, случались ли у них конфликты. И насколько верно альбомы с фотографиями, полными счастья, отражают действительность. На видео реальные люди ходили и смеялись. Я ловила их взгляды, слышала шутки, видела реакции.

Лола работала над фильмом долго. Он был уже готов, и она нажала кнопку «Сохранить». В этот момент компьютер отключился – все пропало. Лола очень плакала. Папа пытался восстановить файл, спасти хоть что-нибудь, но не смог.

И тогда Лола смонтировала фильм по новой. Проделала всю титаническую работу еще раз – вышло даже лучше. Получился очень глубокий, на мой взгляд, фильм. Сейчас она, вспоминая весь процесс, говорит в единственном числе: «Я сидела, я смотрела». Она, наверное, не помнит, что я была рядом. Что мы смотрели видео вместе. Но в этом-то и прелесть. Я смогла быть рядом с ней, мы переживали вместе – но у нее осталось ощущение, что она прошла этот путь сама. Это ее история и история ее мамы.

Им надо было побыть вдвоем.

Самоубийство рациональному объяснению редко поддается. Но так бывает: человеку по каким-то своим, не объективным, на наш взгляд, причинам может стать настолько плохо, что смерть вдруг предстает оптимальным выходом.

Не всякий суицид завершается «успешно». Некоторые выжившие после попытки самоубийства рассказывают, что в тот момент они были убеждены: без них будет лучше всем, даже их детям.

Родственники погибших проходят разные этапы отношения к ситуации. И интенсивность эмоций бывает разной. Первое, о чем я подумала, когда впервые услышала о самоубийстве Нигины, – моя бабушка тоже покончила с собой. Удивительно, как люди с похожими ситуациями в жизни находят друг друга.

Калейдоскоп мыслей крутился еще долго. Как она могла сломать им всем психику, оставить мужчину и двух маленьких детей, бросить в ситуации, когда даже не было денег на няню!

Когда кому-то из девочек в очередной раз становилось плохо, я ее ругала и обвиняла: «Это всё последствия твоего поступка, как ты не подумала, что твои дети будут травмированы настолько, что всю жизнь будут залечивать эти раны».

Позже я обсуждала эту тему со своим московским психологом, и она мне сказала: «Наташа, это уже ваша семья. И разгребать какие-то проблемы из прошлого и какие-то текущие сложности придется вам. Хватит оглядываться на прошлое. Ну были какие-то люди – и были. А теперь есть вы».

И я, выйдя от психолога, отправилась к моей семье.

Первая встреча

Когда самолет приземлился в Амстердаме и я написала будущему мужу, что прилетела, он тут же откликнулся: «Лоле нужно двадцать минут на сборы».

Мы собирались впервые встретиться после знакомства в Сети. Я ожидала завтрака тет-а-тет. Но оказалось, что с нами будет Лола. Первая паника от такого стремительного погружения в семью сменилась облегчением: значит, я могу прийти с племянницей. Наша с ней поездка в Амстердам была запланирована задолго до моего знакомства с будущим мужем. Даша чуть старше Лолы, и я знала, что она меня поддержит, возьмет за руку, обнимет и выручит, если надо будет сбежать. Так что я была рада, что на первой встрече с Лолой буду не одна, потому что встреча с Лолой пугала меня больше, чем встреча с ее отцом.

Когда ребенку лет пять-шесть, с ним можно поболтать о детском. Если шестнадцать, можно говорить почти как со взрослым. Но Лоле было одиннадцать – совсем непонятный возраст, ясно, что она еще не взрослая, но уже и не ребенок.

Мы договорились встретиться у Эрмитажа Амстердам¹. На первом свидании часто неловко, а тут с нами было двое детей – по одному с каждой стороны. В таком случае фокус внимания сразу перемещается на них. Сначала это кажется странным, неромантичным, зато объединяет. Ты вдруг понимаешь, что вы уже в одной лодке. Что вы оба беспокоитесь не о себе, а о них, стесняетесь не друг друга, а их. И все сразу становится понятно.

В назначенном месте мы с Дашей оказались немного раньше. Мы видели, как они паркуют велосипеды в десяти метрах от нас. Первое, что я заметила в Лоле, – невероятного цвета глаза. Потом уже обратила внимание на овал лица, ровный маленький нос, волнистые каштановые волосы. Они были стянуты в тугой хвост. Миниатюрная одиннадцатилетняя Лола была очень просто одета: узкие джинсы, флисовая кофта, нелепые, как будто на два размера больше, ботинки. Девочка часто улыбалась, прикрывая рукой брекеты.

Через двадцать минут мы оказались в кафе, друг напротив друга. Я исподтишка ее рассматривала и думала: «Ну что, маленькая девочка, нам с тобой придется жить вместе. Неужели я сейчас смотрю на своего будущего ребенка?»

Ситуация была действительно странной. Два взрослых человека впервые встретились полчаса назад, но уже обсуждают гипотетический переезд одного к другому. При этом разговоре присутствуют двое достаточно взрослых детей, которые смутно догадываются о том, что здесь происходит.

Будущий муж представил меня Лоле другом их семьи. Девочка восторженно разглядывала то меня, то Дашу, периодически усаживалась на колени папе, а через несколько секунд возвращалась на свое место. Мне показалось, она не понимает, как себя вести в этой новой компании. Каждые пять минут она поправляла на голове бант, который развязывался. Этот бант говорил сам за себя.

Как я потом узнала, всю одежду детям покупал папа. У них был настолько ограниченный набор вещей, что я сначала заподозрила его в бесконечной жадности. Весь гардероб девочек умещался в двух маленьких ящиках. В доме было правило: если покупаешь новую майку, то выкидываешь старую. Так у них всегда было по паре джинсов, футболок и свитеров.

Лола приехала на встречу со мной в том, что купил ей папа во время очередного онлайн-шопинга: флисовой фиолетовой кофте на молнии поверх шелковой майки на два размера больше нужного, джинсах и больших теплых ботинках. И именно бант был квинтэссенцией Лолы – большой, мягкий, она завязывала его на разный манер. Она где-то нашла шелковый шарф и добавила к одежде, купленной папой, свой элемент. Этот бант – крошечное дополнение – многое говорил о Лоле. И мне стало понятно, что для начала путь к ее сердцу можно проложить через поход по магазинам.

В тот день в моей сумке лежало несколько пузырьков с лаками для ногтей – я решила, это самое простое, что можно подарить одиннадцатилетней девочке и что ее наверняка порадует. И не ошиблась. На следующий день после шопинга мы красили ногти, крутили бигуди и изучали в соцсетях аккаунты известных фешен-блогеров.

Лола радовалась любой моей идее, подхватывала каждую мысль, слушала, приоткрыв рот, – и удивлялась всякой ерунде. Я тогда еще подумала: «Неужели мне правда повезло? Какая легкая и жизнерадостная девочка!»

Когда-то давно, совсем маленькой, Лола сильно разбила бровь. Наложили швы, но шрам остался. Серьезные травмы у Лолы случались часто – едва ли не раз в год. Папа к этой ее особенности привык, в больнице Лолу тоже знали и даже подшучивали, когда она попадала туда в очередной раз. Уже при мне ей пришлось зашивать раны на обеих щиколотках.

На шрам на брови я обратила внимание почти сразу. На нем не росли волосы, и Лола регулярно проверяла, не исправилась ли ситуация. «Он мне не нравится», – говорила она, часто поправляла бровь, стараясь прикрыть рубец, и все ждала, когда же он исчезнет.

Однажды я решилась: «Лола, он не исчезнет. Давай привыкать к тому, что он есть».

– Как не исчезнет? – Ее глаза наполнились слезами.

– Это же шрам. Он навсегда. Он – твоя особенность.

Лола уже почти плакала. Я поняла, что надо срочно что-то делать, и вспомнила, что она обожает Гарри Поттера.

– Шрам отличает тебя от других. Он у тебя почти как у Гарри Поттера.

Лола вздохнула, еще раз посмотрела на себя в зеркало, с силой потерла бровь пальцем и, кажется, наконец приняла себя такой, какая есть.

В начале отношений хочется разговаривать. Обсуждать новый сериал, книги и кому как нравится проводить отпуск. Хочется сидеть на лавочке у канала и смотреть на проплывающие лодки. Именно это формирует из двух отдельных людей пару: знания друг о друге, совместный опыт, общие эмоции. Однако в нашей ситуации к традиционным атрибутам сразу прибавились дети.

Не только первая, но и почти все последующие встречи проходили в их присутствии. Разговоры по телефону – преимущественно о них же. Переписка тоже – о проблемах со старшей дочерью моего будущего мужа и о спортивных успехах младшей.

Мы, взрослые, почти не говорили ни о себе, ни о чем-то абстрактном. Большую часть времени мы разбирали, почему Жасмина убежала из дома, как Лола переживает за свою гимнастику и помогает ли куриный бульон вылечить простуду. Путь, которым мы двинулись, был абсолютно тупиковым: будущий муж ждал от меня эмпатии, когда рассказывал о своих методах воспитания детей, а получал осуждение. Я видела массу ошибок по отношению к детям, и в роли родителя я бы поступала по-другому. Я говорила ему об этом и получала отпор.

Дети присутствовали рядом с нами почти постоянно. Иногда они поднимали темы, которых взрослые избегали.

«Наташа, а мы теперь будем жить вместе?»

«А если с папой что-то случится, ты останешься с нами?»

«А если у тебя будет свой ребенок, ты кого будешь больше любить?»

И было непонятно, как отвечать на такие вопросы.

Когда в отношениях активно присутствуют дети – не пережидают у бабушек, пока взрослые строят отношения, а находятся все время рядом, пара изначально многого недобирает – она, по сути, не формируется.

Конечно, на свидании хочется проводить время с мужчиной, а не с детьми. И говорить – о нас, а не о них. И слушать комплименты, а не жалобы на детей. Все не дававшие мне покоя мысли, мои страхи начинали казаться не такими уж значимыми – они терялись на фоне проблем детей.

В первый момент мне остро захотелось им всем помочь, а во второй – сбежать. Вот прямо сейчас перенестись куда-нибудь, где меня спросят: «Наташа, а что ты любишь? Какие тебе нравятся фильмы? Как обычно ты проводишь вечера?»

И все же дети на свидании с мужчиной – это бесконечное доверие: кажется, он приоткрыл тебе важную, бесценную часть своей жизни. И нужно по достоинству оценить этот подарок. Дети на свидании – это открытость и прозрачность. У взрослых в такой ситуации просто нет возможности быть неискренними, лукавить, недоговаривать, колебаться. Если я так интегрирована в жизнь детей, а дети в мою – значит, мы уже семья.

Дети часто и не вовремя задают «детские» вопросы – прямые и откровенные. Они обнажают наши проблемы, шероховатости в отношениях, пробелы в понимании себя. Если вы хотите быть честным с ребенком, придется сначала стать честным с самим собой. И эта честность может оказаться непривычной и весьма болезненной.

Когда ребенок вдруг задает неудобный вопрос, родители (или вообще взрослые) чаще всего поступают стандартно. Методы выработаны годами и опробованы многими поколениями: перевести разговор на другую тему, переключить внимание, пристыдить, обвинить за интерес к недозволенной теме.

Но на самом деле взрослые таким образом уворачиваются прежде всего от ответа самим себе – перевести стрелки на детей оказывается намного проще.

Вторая встреча: римские каникулы

Мне было важно побыть с будущим мужем и его дочками на нейтральной территории – сложно приезжать в чужой дом, где я ничего не знаю, где все непривычное, не мое. Поэтому наша вторая встреча с Лолой состоялась в Италии. Рим – «мой» город, я знаю о нем все, чувствую себя в нем раскованно и комфортно.

Мой будущий муж снял квартиру на неделю. И начались прогулки по Вечному городу, пицца, паста, пармская ветчина и моцарелла.

В первое римское утро меня разбудил вкусный запах – Лола пекла блины. Стол на террасе был накрыт к завтраку. «Сказочная жизнь у меня впереди!» – подумала я.

Все выглядело просто идеально.

Жасмина щебетала о живописи и вообще об искусстве; ее папа рассуждал о музыке. Лола пекла блинчики и делала колесо вперед и назад. Прямо медовый месяц приемных родителей!

Однако стоило нам выйти из дома, Лола схватила папу под руку и утащила вперед. Мне осталась Жасмина. Это повторилось и на следующий день, и потом. Так я и провела всю неделю. С Жасминой мне тоже было интересно и приятно, но я-то хотела быть в любимом городе рядом с любимым человеком!

Однако рядом с ним всегда была Лола, я даже не могла взять его за руку. В ту же секунду она втискивалась между нами. Я злилась и молчала.

А еще я смотрела на Лолу и думала: на отца она не похожа – может, на маму? Худенькая, а ест очень много и постоянно делает стойку на руках. От этой девочки больше никаких ощущений – странноватый ребенок, который хочет быть сразу везде и умудряется заполнить собой все пространство.

Лола занималась спортивной гимнастикой и регулярно тренировалась. Обычное дело: сидит за столом, ест кашу, вдруг задумывается, откладывает ложку, встает, делает стойку на руках, через минуту садится обратно.

Во время прогулок Лола не пропускала ни одного бортика или возвышенности, постоянно делала колесо и задирала ноги выше головы. Это было здорово, но меня утомляло – я чувствовала себя обязанной постоянно восхищаться. Папа же, бывалый родитель, автоматически произносил: «Ага-ага, классно» – и даже не поворачивал к дочери головы. Зато когда она пыталась выполнить новый трюк, он давал ей почти профессиональные советы.

Маленькая чужая девочка. Пахнет чужим ребенком и уже даже почти не ребенком. Потискать невозможно – обнять не хочется. Мне как-то стало даже неудобно от идеи прижать ее к себе. Мне мешала моя грудь. Подобного дискомфорта раньше я никогда не испытывала – спокойно обнимала сестру и племянницу и не стеснялась. С Лолой же вдруг вылезли наружу самые незнакомые ощущения.

Мы гуляли по Риму. Я надела темные очки – это позволило, не скрываясь, разглядывать ее.

Остатки розового лака на ногтях. Волосы постоянно собраны в хвостик. Прыщики на носу. Брекеты. Я не принимала ее такой, какая она есть. Мне хотелось поступить как папа Карло: взять топорик, отсечь все лишнее и получить красивую девочку, которую пока не видно. Мне хотелось, чтобы она стала кем-то, кем тогда еще не являлась.

– Боже мой! – ужаснулась я, заглянув как-то Лоле в уши.

Я весь день думала, как сказать об увиденном ее папе. «Наверное, он не учил их чистить уши», – я наконец нашла объяснение. Ну да, вот что значит жить без мамы! И я сразу же ощутила себя нужной. Однако Жасмина неожиданно разбила мою иллюзию.

– Лолика, что у тебя с ушами?!

Нет, значит, они чистят уши, если даже старшая сестра может заметить такие вещи. Я обрадовалась и расстроилась одновременно.

Лоле часто удавалось меня удивить. Несмотря на свой возраст, она, как оказалось, умела тщательно хранить секреты – вела себя будто отлично подготовленный агент ЦРУ. Хоть пытай ее по поводу папиной личной жизни до меня – не расколется. Я испробовала все свои взрослые возможности, задавала наводящие вопросы – вдруг, думала я, она не поймет, что к чему, и нечаянно сдаст явки-пароли.

– Лола, – заводила я как бы между делом, – а вот когда папа встречался с N…

– Встречался? Папа вроде ни с кем не встречался. – Лола произносит слово «папа» на французский манер, ставит ударение на второй слог. – N – просто его старая подруга.

N была француженкой и точно присутствовала в их доме до меня. Но ни Лола, ни папа не комментировали ее статуса. Мне же было важно знать, что происходило в жизни мужа между смертью его первой жены и нашим знакомством, а выяснить это не получалось.

Годы спустя я поинтересовалась у Лолы, почему она ничего не рассказала мне про N. Но и повзрослевшая Лола гнула свое:

– А они были вместе?!

– Лола, прекращай. Вы же вместе ездили отдыхать. – Я наткнулась на фото из того отпуска. N была знакома с детьми, что для меня означало, что у них были серьезные отношения.

– Я не знала, какие у них отношения. Я боялась спросить, – призналась Лола.

– Почему?

– Мне казалось, я могу все испортить. Мне нравилось, что у нас дома бывает кто-то еще. И я очень боялась, что N исчезнет.

В один из дней в Риме мой будущий муж с самого утра, а потом и всю прогулку говорил, что хочет подарить девочкам сережки. Мы зашли в ресторан пообедать, сделали заказ, и, пока ждали еду, он достал две коробочки. Одну протянул Жасмине, вторую Лоле. Девочки обрадовались. Я улыбалась: смотреть на это было и вправду приятно, они обычно реагировали так искренне.

И вдруг он достал третью коробочку, шагнул ко мне, опустился на одно колено, и я услышала что-то про «замуж».

С момента нашего знакомства в интернете прошло чуть больше месяца, с первой очной встречи – три недели. Если честно, его слова не оказались такой уж неожиданностью. Он предложил совместную поездку в Рим и множество раз уточнил, какое у меня в этом городе любимое место. Было понятно: он что-то планирует. Но предложения руки и сердца в присутствии девочек я никак не ожидала.

Я взяла коробочку и кивнула. Официант принес тарелки.

Ощущения были странными – одновременно радость и досада. Мне казалось, я полностью в семье – с мужем и дочками. Но вот с мужем мы не были парой, не было у меня здесь и личного пространства. Мне не удавалось ни разглядеть, ни нащупать границы между «мы-семья» и «мы-пара». В моей жизни не осталось ни одной сферы, в которой отсутствовали бы дети, – даже предложение выйти замуж я получила не с глазу на глаз.

С того дня прошло несколько лет, и Лола недавно поделилась со мной воспоминаниями:

– Мы пошли в парк, там была длинная лестница. Жасмина шла сзади, я прыгала впереди, а ты и папа шли между нами. Это было примерно через час после того, как папа сделал тебе предложение. Я оглянулась, увидела, какие вы счастливые, и подумала: «Вот, это настоящее счастье. Такой должна быть жизнь. Идеальной». А потом мы с папой делали цирковые трюки в парке, и это все было очень ярко, эмоционально. Наверное, поэтому та поездка и сама Италия так мне запомнились, стали для меня таким радостным моментом.

Как потом оказалось, тяга к совершенству Лолу преследовала всегда. Все должно было быть идеальным, а когда получалось по-другому, ее накрывало волной разочарования, грусти и злости. К сожалению, идеально не было почти никогда. Жизнь вообще неидеальна.

Уже много лет я не могу узнать, что же за отношения связывали моего мужа и N. Я не раз пыталась это выяснить разными способами, но у меня так ничего и не вышло.

– Зачем копаться в прошлом? – отвечали подруги на мои жалобы. – Лучше же ничего не знать.

Для меня это не так. Мне важно знать, кто был замещающей материнской фигурой для моих девочек. Какой была эта женщина? Чему их учила? Представьте только: с вашими детьми без вас общалась какая-то женщина и вы даже не имеете представления, какая она!

В разговорах с мужем я регулярно возвращалась к этой теме, задавала всё новые вопросы в надежде, что на какой-то из них услышу ответ.

– Как получилось, что Лола боялась спросить о ваших отношениях с N?

– Не знаю, – как обычно, односложно откликнулся он.

– Но обо мне Лола спросила тебя почти сразу. Мы ведь тогда еще даже не виделись – только переписывались, – напомнила я.

– Не знаю, честно. – Похоже, у него и вправду нет объяснения. – У нас с N такие отношения были, мы то сходились, то по полгода не встречались. Я не знаю.

Много лет прошло, но меня до сих пор ужасно бесит, что я не получила никакой информации о присутствии этой женщины в его жизни и в жизни детей.

Чашки, ложки и ковры

Первые два года жизни в Амстердаме я все время боялась нарушить привычный образ жизни семьи и поэтому многое делала в ущерб себе. Мне казалось, эти жертвы необходимы, чтобы выстроить гармоничные и спокойные отношения. Действительно: невозможно приехать в дом, где люди живут больше десяти лет, где сложились быт и традиции, и начать устанавливать свои правила.

Сопротивление вызывали даже незначительные шаги, которые я начала предпринимать через полгода после переезда. Возможно, отстаивай я свои границы увереннее, я не чувствовала бы себя жертвой и не срывалась бы периодически на скандал, устав под всех подстраиваться.

Но тогда я пришла в этот дом спасать и приспосабливаться. Бедные дети, бедный мужчина, проживший больше десяти лет один! Ну вот же я! Я сейчас все быстренько починю, и всем станет хорошо!

И я начала действовать. В каких-то ситуациях это было детям в радость – когда я, к примеру, водила их по магазинам. Но в других случаях мои нововведения были очень некстати. Например, Жасмине не нужна «мама» – у нее ведь была своя. А Лоле не нужна женщина, которая учит ее тихо чихать и сморкаться, – Лола хочет все делать громко. Мужу не нужна женщина, которая по-своему воспитывает его детей.

Когда я видела, что мои попытки делать добрые дела не вызывают радости, а скорее даже наоборот, мне становилось плохо. Очень плохо. Моя ценность в собственных глазах стремительно таяла. А ведь я так старалась!

Крайне подавленная, я выходила на улицу, садилась на скамейку и прижимала к себе месячного ребенка – недавно родившуюся Миру. Мне становилось ужасно себя жалко, а от несправедливости хотелось плакать. В горле вставал комок, как это бывало только в детстве – когда хочешь заплакать, но не можешь. На скамейке я уставала, замерзала и с чувством тотальной несправедливости возвращалась. В моем новом доме мне было неуютно и хотелось многое поменять. Но я не чувствовала за собой права предложить изменения – они ведь нужны лично мне. Так постепенно укреплялось ощущение, что у меня много обязанностей, но совсем нет прав.

Дом был заполонен детскими поделками и рисунками. Они были развешаны на дверях и на стенах с помощью скотча. Периодически листы с шуршанием опадали на пол. Некоторым из рисунков было лет по семь-восемь, муж привез их еще из Австралии. Выглядели они соответствующе: краски выцвели и облупились, бумага скукожилась и пошла пятнами.

Некоторые рисунки были заламинированы и использовались как подставки под тарелки, чашки и даже кастрюли. Ламинация не выдерживала температурных перепадов и вообще бытовой эксплуатации – пластик расслоился, в трещинах застряли крошки еды, так что даже в начале ужина хотелось протереть все поверхности заново. Я безуспешно пыталась найти повод купить нормальные сервировочные коврики вместо этих самодельных. Но они считались священными.

Добраться до поверхности полок и подоконников тоже не получалось – на них стояли детские поделки из глины. Все покрылось толстым слоем пыли, и избавиться от нее было уже невозможно. Как, впрочем, и определить, кого пытались изобразить девочки – животных, цветы или просто абстракцию.

Поделки были творчеством маленьких детей, которые теперь выросли, и запыленные воспоминания их уже совсем не интересовали. Зато меня они тревожили ежечасно. Я сходила с ума от отсутствия «своей» эстетики, но попытки заменить коврики на стол красивыми и модными, а поделки из глины убрать подальше встречали резкий отпор. Особенно протестовала Лола. Она называла это «памятью», но хранить ее в своей комнате наотрез отказывалась.

Еще меня сводили с ума чашки – разные по размеру, цвету и форме, многие со сколами и трещинами. Но они были вообще неприкосновенны – каждый из домочадцев дорожил своей посудой. Я предложила оставить из существующего множества три любимых, а остальные заменить красивым сервизом. На такой вариант наложили вето – страшненькие кривые чашки были неприкосновенным результатом детского творчества.

Мы планировали переехать в другой дом – побольше, и я надеялась обустроить его по своему вкусу. Ведь это будет и мой дом, и под лозунгом «нам нужно все новое и красивое» я смогу наконец избавиться от пожелтевших рисунков на стенах и заменить коврики на столе. Но мы всё не переезжали.

Путем сложных и длительных переговоров мне удалось согласовать с мужем косметические изменения. Это была победа! Но еще до вечера в комнату торжественно вошли дети. Жасмина – впереди, Лола со слезами на глазах – следом.

– Почему мы всё меняем? – Жасмина начала первая, хотя на самом деле ей было, в общем-то, все равно. Она целыми днями тусовалась с друзьями, и дома мы ее почти не видели. Но вот Лоле было действительно плохо.

Именно в этот момент я окончательно поняла, что Лола не та чудесная маленькая куколка с голубыми глазами, которую я ожидала получить. И действительно, сложности с ней возникали потом постоянно.

Много позже она рассказывала мне, как чувствовала вину, как страдала, что предает маленькую себя.

– Мне нравились новые вещи, и я хотела их покупать. Но мучилась оттого, что для этого я должна выкинуть старое, и это меня тяготило. Похоже, дело было в том, что я боялась отдалиться от папы – ему ведь без меня будет грустно и одиноко. Все наши рисунки и поделки так много значат для него!

Я же о той истории помню совсем другое. Муж не хотел расставаться с «памятью», считая, что она представляет для девочек особую ценность. В очередной раз понимаю, что это только вопрос коммуникации. Когда не говоришь открыто о своих чувствах, когда боишься признаться, то ситуация остается непрозрачной и решения не приходят.

Примерно через год психолог дала мне классный совет, как найти общий язык с Лолой. Она предложила отыскать что-то такое, что могло бы объединить всех членов семьи, но разделить зоны ответственности. Новый проект в какой-то своей части мог бы заинтересовать Лолу, а мне осталось бы только поручить ей эту часть. И как я сразу не додумалась делегировать Лоле выбор новых чашек и тарелок?!

Со временем я научилась и этому, и у нас дома появилось много новинок. Скоро именно Лола стала выбирать картины для интерьера или отели, в которых мы будем останавливаться во время семейных поездок, а также многое другое.

Но тогда я смогла только с трудом сдержать возмущение и попытаться по возможности спокойно отстоять свою позицию. Новые чашки и коврики на стол были все-таки заказаны в Zara Home. Я радостно протирала их каждый день и косилась на старый диван, порванный кошкой, и на ковры, привезенные двадцать лет назад из Таджикистана. Но было ясно, что избавиться от них можно, только если переехать в другой дом, а он никак не находился.

В итоге вместо долгожданного переезда мы начали не планировавшийся изначально ремонт. Жасмина с нами уже не жила, и я надеялась, что обсуждать перемены я буду только с мужем – Лола у нас еще проходила по категории «дети». Но я ошиблась – она сразу включилась в процесс.

Без нее мы не могли обсудить даже перенос стен – она задавала миллион вопросов и все время встревала в разговор: «Нет, нет, давайте лучше так». Мне было нелегко договориться с мужем, а уж при участии Лолы внятный диалог вообще не получался.

Нам долго не удавалось решить ни один вопрос – мы ходили по кругу и ничего не меняли. И разговоры все выходили напряженными. Я нервничала – в моей картине мира дети играют в сторонке, не вмешиваясь в перенос стен. Но у мужа было другое мнение: Лола наравне с нами участвовала в обсуждении всех грядущих изменений.

Сейчас, когда я прошла путь с двумя собственными детьми с самого их рождения, я прекрасно понимаю: дети хотят участвовать в обсуждении всего. Но чтобы взрослые вопросы решались, детей нужно просто исключить из этих разговоров. Тогда же мне показалось, что муж потакает желаниям ребенка, идет у дочери на поводу, поэтому всей нашей семьей руководит эта маленькая девочка, а вовсе не взрослые мы.

Я возобновила разговор поздним вечером, когда Лола уже спала: «Мы можем обсуждать ремонт без Лолы? Нам ведь даже поговорить нормально не удается». К моему удивлению, муж легко согласился. Наутро Лола узнала от папы, что перенос стен и вся «грязная» работа ей ни к чему, взрослые с ней справятся сами, а вот мебель и прочую красоту мы будем выбирать все вместе.

Вторую часть этого сообщения муж со мной не согласовал, и внутренне я опять взвыла. Как – вместе?! Мне нужно будет договариваться с тринадцатилетним подростком о конструкции дивана?! Но я снова сдержалась – отложила этот вопрос на потом.

«Потом» наступило достаточно быстро. Однажды Лола пришла из школы и узнала, что вся мебель уже заказана. Мы показали ей фото, и она разрыдалась: этот ужасный диван ей не нравится и ковер неудачный. Но главное, почему вообще все решения были приняты без нее? Рыдания, обида, злость – ее трясло, казалось, у нее внутри все кипит. Ну мы же обещали ей: «красоту» выберет она!

«У тебя будет свой муж, с ним и выбирай мебель, – начала я внутренний монолог. – А сейчас выбираю я. Мне достаточно согласований с твоим папой, у него тоже есть собственное мнение по всем вопросам».

Вслух же мы объяснили Лоле, что магазины работают, пока она в школе, а ходить, выбирать, сравнивать цены, отказываться, опять выбирать – безумно утомительный и, главное, долгий процесс. Мы в два голоса убеждали Лолу, что времени на это у нее попросту не нашлось бы.

Я слушала со стороны себя и мужа и понимала: разговор «неправильный». Верным было бы сказать в целом о ролях в семье: есть взрослые, они решают принципиальные вопросы; есть дети, у них свои занятия. Но уверенности, что говорить об этом нужно именно сейчас, у меня не было. Как объяснить Лоле, что она больше не принимает решений по поводу дома вместе с папой, что теперь эти разговоры он ведет со мной? Даже мы с мужем еще толком не разобрались в наших ролях – как обсуждать это с ребенком?

Разговор, как обычно, продолжился поздним вечером.

– Как ты покупал мебель в прошлый раз?

– Приехал в «ИКЕА» и купил все сразу.

– А девочки?

– Они со мной не ездили.

Неожиданно! Получается, если бы я не спросила, то так бы и пребывала в заблуждении. Оказывается, ни Жасмина, ни Лола никогда раньше не принимали участия в хозяйственных делах такого масштаба. Но поменялась структура семьи, и пока никто не понял, у кого теперь какие функции.

Мы все перепутались ролями. Появилась я, родилась еще одна дочка, и в новом составе семьи стало неясно, кто за что отвечает. Раньше роли распределялись между папой, старшей и младшей дочерями. Теперь младшей стала Мира, старшая дочь уехала, появилась взрослая женская фигура – я. И роль Лолы оказалась самой неопределенной.

Нам просто необходимо стало прояснить все непонятные моменты. Мы разговаривали и что-то проясняли, но в целом кодекс правил все не складывался. Каждый новый день подкидывал неожиданные ситуации, на которые все смотрели по-разному. И приходилось снова разговаривать.

И четыре года спустя мы так же регулярно садились поговорить. Не поспорить, не осудить, не обвинить, а узнать точку зрения другого человека. Дети растут, и мы меняемся. И только диалог дает возможность сохранить в семье комфортную атмосферу.

За время своего материнства я поняла: отношения со взрослыми детьми проходят через те же этапы, что и отношения с подругами, сестрами, братьями, родителями. Их участники отдаляются или сближаются в зависимости от эмоционального фона и интересов. В какой-то момент может показаться, что у вас вообще нет ничего общего. Не исключено, что так и есть – вы ведь находитесь на совершенно разных стадиях развития.

Вы – взрослый человек, а ребенок – это девочка или мальчик с собственным, странным, по мнению взрослого, мировоззрением. Что вас может связывать, кроме общей крыши над головой? Увы, часто – ничего. И не нужно заламывать руки и кричать «я же мать» – ваши чувства нормальны. Вы прежде всего человек.

Можно быть родными по крови, но при этом находиться друг от друга так же далеко, как ясень от пальмы. Можно думать бессонной ночью: «Это же моя дочь. Как она может меня так раздражать? Откуда берется эта злость на ребенка?» Эти стадии проходят все родители, не пугайтесь.

«Мой дом – мои правила»

Наша семья была построена «наоборот». Это было странно. Но так получилось.

Как происходит обычно, в классическом, так сказать, варианте? Мужчина и женщина полюбили друг друга, выстроили отношения, постепенно определились, кто выносит мусор, кто покупает подарки родителям, кто оплачивает счета, а кто выбирает кино по вечерам. Потом у них появляется ребенок. Он растет в среде, которую для него создали мама и папа. Ребенок привыкает к своей роли, к семейным ритуалам и правилам.

У нас же все получилось в обратном порядке: к мужчине с двумя детьми-подростками и сформированным видением семьи присоединилась женщина с абсолютно иными ожиданиями от «ячейки общества» и представлениями о ролях в ней.

Мне казалось, что в нашей семье все крутится вокруг комфорта детей, а о том, как в этой атмосфере чувствую себя я, никто не задумывается. Я ехала в Амстердам со своими ожиданиями. Мне представлялось, что к моему приезду муж посадит девочек перед собой и скажет: «Итак… Теперь здесь главная Наташа, вы должны ее любить и уважать. Она тут кое-что переставит, переделает, а вы, пожалуйста, ее слушайтесь».

Но ничего подобного не случилось – разговора вообще не было. Я на них свалилась как снег на голову, да еще и беременная. К этому оказались не готовы ни девочки, ни я. Но я тут же получила статус мачехи, и он вынудил меня по-другому посмотреть на родительство.

Мне удалось не совершить классической родительской ошибки, которая часто подрывает отношения между родителями и детьми. Мама или папа, впервые столкнувшись с непослушанием подросших детей, часто пытаются поставить их на место, для чего включают манипуляцию: «Пока вы живете в моем доме и я за все плачу, вы будете соблюдать мои правила». Или так: «Вот вырастешь, станешь зарабатывать деньги – тогда и будешь делать что хочешь».

Как бы мне ни хотелось доказать, что главная женщина в доме – я, заявить, что это мой дом и что они будут жить по моим правилам, я не могла. Такое в нашей ситуации не сработало бы чисто логически. Они – муж и дети – были здесь изначально, а я к ним присоединилась. В первые месяцы приемного материнства я получила вынужденную прививку, и сформировавшийся тогда иммунитет работает до сих пор.

В отношениях с собственными детьми я руководствуюсь теми же принципами. Это вошло в привычку: мы живем в общем доме, в нем все придерживаются одних правил и выполняют обязанности, соответствующие возрасту.

Мы поговорили об этом с Лолой.

– Я думаю, принцип «мой дом – мои правила» загоняет всех в порочный круг. Если ребенок уже не следует правилам, то, услышав от родителей, чей тут дом, он хочет нарушать эти правила еще сильнее. Ограничения часто воспринимаются как установление контроля – и я так чувствую. А тинейджеры не любят находиться под надзором.

Я тоже не люблю, когда меня контролируют. Поэтому я всегда протестую против учителей – они вмешиваются в мою креативность, в мои мысли. Мы не любим контроль, он вызывает желание пойти против. Именно поэтому так важно говорить что-то вроде: «Я понимаю, ты так поступил, потому что у тебя были свои мотивы. Но мне очень важно, чтобы ты так больше не делал». Дайте детям возможность получить удовольствие от того, что они следуют правилам. Иначе у них совсем не будет мотивации.

Самое главное: если вы произносите простые слова, а ребенок вас не понимает, это означает, что вы говорите ему одно и то же на протяжении многих лет. Если вы тридцать раз скажете «мой дом – мои правила», он вряд ли это так просто забудет.

Начинайте строить диалог как можно раньше. Пробуйте находить компромисс. Если ребенок хочет устроить дома тусовку, а вы категорически против – придумайте что-нибудь среднее. Например, он пригласит своих друзей, а вы на то же время – своих. Это даже звучит весело!

Когда родители злятся на ребенка, он в ответ начинает злиться в разы сильнее. Одна Лолина подруга держала в телефоне фотографии, которые для ее возраста считаются недопустимыми. Об этом узнали ее родители и потребовали дать им телефон для проверки – подозрения взрослых подтвердились. Они могли бы сказать дочери: «Мы хотим, чтобы впредь ты говорила нам только правду», и инцидент, скорее всего, был бы исчерпан. Но родители наказали ее: целый месяц она должна была после уроков идти сразу домой, не отвлекаясь на разговоры с подружками.

Дочь разозлилась на родителей еще сильнее и продолжила совершать ошибки – теперь уже не случайно, а назло. Все запрещенное просто стало происходить вне дома, и количество недозволенного многократно возросло, но и дома она, конечно, всеми силами старалась проявлять характер и нарушать все правила.

Вот как прокомментировала это Лола:

– Родители хотели ее обезопасить, но их реакция дала обратный эффект. Взрослые даже не представляют, сколько у нас возможностей делать то, что мы хотим. Когда мы приходим в школу, то легко подходим к любому – и мы просто можем найти сигареты, марихуану и что угодно еще. Ты будешь удивлена тому, сколько мы всего видим и какие у нас большие возможности.

У мира подростка, в отличие от малыша, уже нет границ. Многие родители полагают, что тинейджеры – несмышленыши, и отбирают у них право выбора. Очень важно не указывать детям, что плохо и что хорошо, а позволять им самим во всем разобраться и сделать выводы. И если ребенок кричит: «Я ненавижу родителей! Я никогда не вернусь домой!» – это почти всегда значит, что у него отобрали свободу.

Взрослеющие дети часто бунтуют против семейных правил. Протест выливается в подрывную деятельность, которая абсолютно выводит из себя родителей. Психологи называют такое поведение тестированием границ. Родители формулируют проще: «огрызается», «хамит», «ничего не хочет делать», «ни о чем попросить нельзя». Родители считают, что нарушение годами работавших договоренностей – проявление неуважения со стороны их подросших детей.

Скажем, мама пришла с работы. Дома ее ребенок-подросток, по всей квартире грязная посуда. Тинейджер вкусно поел и даже тарелки за собой не вымыл – завалился на диван! Мама видит только неуважение к ее труду, начинает злиться, угрожать, ругаться. Она распаляется, переходит на оскорбления.

Усталую и расстроенную маму, конечно, можно понять. К тому же она считает себя вправе высказать то, что полагает верным и справедливым: ее уже почти взрослый ребенок – лентяй, ему на всех плевать, из него не выйдет ничего путного, потому что он никого не уважает.

Но уважение – навык вырабатываемый, только если перед глазами есть образец. Как младенец учится улыбаться, вглядываясь в мамино лицо, так и подросток учится уважать, ощущая уважение к себе. В те моменты, когда он, по-вашему, виноват – и особенно в такие моменты, – важно не свалиться в неуважительное поведение, даже будучи уверенным в собственной правоте. Родитель не получает права не уважать ребенка в ответ на детское неуважение.

Демонстрация уважения со стороны ребенка может быть и нарочитой, наигранной – из страха наказания, к примеру. Однако подлинное уважение бывает только взаимным.

В самом словосочетании «мой дом – мои правила» содержится откровенное неуважение к ребенку. Одной из базовых потребностей человека является безопасность. Дом – это островок безопасности, необходимый каждому. Какой бы поступок мы ни совершили, должно быть место, где можно передохнуть, набраться сил – в том числе и душевных.

Родитель, который угрожает ребенку выкинуть его на улицу за беспорядок в комнате или не пустить в квартиру, если ребенок не вернется домой вовремя, посягает на детское ощущение безопасности и рушит эмоциональную связь между ребенком и родителями, а это, согласитесь, важнее чистоты в комнате. Так же, впрочем, работают предложения переехать к папе, с которым мама давно в разводе, или к бабушке, которая всегда защищает внука. Должны быть правила взаимодействия. Совместное проживание всегда подразумевает согласованность действий всех членов семьи.

Мы с мужем, уходя по делам, всегда говорим детям, когда вернемся. Они знают, во сколько нас ждать, а до тех пор могут вести себя дома так, как им нравится. Лола, когда одна, любит громко включать музыку. А я люблю танцевать. И мы друг другу признаемся: остаться дома в одиночестве приятно, поэтому давайте обсудим, кто когда вернется. Это наш общий дом, и правила в нем для всех едины.

Совместное проживание может быть комфортным, только если есть уважение друг к другу. Когда же аргументами становятся материальные ценности – типа крыши над головой или оплаты еды и одежды, – то в отношения проникает нездоровая мотивация: страх потерять. Отношения превращаются в коммерцию: вы платите, поэтому у вас власть, а ребенку остается следовать вашим правилам, чтобы не лишиться благ.

Приемный родитель

В первое время для меня абсолютно невыносимыми оказывались семейные рассказы, в которых присутствовали чужие люди. Обычно после фразы «Когда мы с Р. Р. ездили в город К…» я отключалась и дальше ничего не слышала.

Мой ребенок с какой-то или каким-то Р. Р. куда-то ездил, а я об этом не знаю. Кто-то до меня ходил на гимнастические выступления моей Лолы. Кто-то угощал ее паэльей в Мадриде. Кто-то жил с ней в палатках в Австралии. Кто-то – это не обязательно бывшие женщины моего мужа, это могли быть и просто друзья семьи. Но тогда меня с ними не было, и слушать подобные рассказы было мучительно.

У нас с Лолой пока почти не было общих воспоминаний. Когда мы оставались вдвоем, наши прошлые разные жизни нам обеим доставляли дискомфорт.

Корень многих проблем, как я убедилась на своей истории, – завышенные ожидания, они вообще очень сильно отравляют жизнь. Завышенные ожидания не связаны с собственным опытом. Ты можешь сто раз укладывать ребенка спать по два часа – и все равно в сто первый будешь надеяться, что он сейчас уснет за пять минут.

Скажем, в мелодрамах сразу после счастливого воссоединения героев камера наезжает на красивый дом, и появляется строчка: «Спустя девять месяцев». Распахиваются двери, и мы видим идиллию: мужчина обнимает женщину, они вместе склоняются над детской кроваткой. Ребенок гулит, улыбается и тянет ручки к маме с папой.

Все знают: в жизни происходит совершенно по-другому, но это редко показывают в кино. Недомогания и тревоги, связанные с беременностью, само рождение ребенка, потом недосып и отсутствие личного пространства, нервозность мужа, ревность старших детей, поучения родителей и старших родственников – масштабы этой лавины мало кто представляет заранее. Где же обещанные кинематографом розовые облака и запах клубничной присыпки? Все говорят о радости материнства – это только вы впадаете то в тоску, то в панику?

Приехав к мужу в Амстердам, я тут же кинулась «спасать» свое семейство. Я старалась дать им все, что нужно: начиная с красивых маек и юбок для девочек, заканчивая разговорами по душам и совместными поездками. Эта часть Марлезонского балета понравилась. Но вторая часть забуксовала.

Оказалось, в этом доме никого, кроме меня, не смущают остатки волос на расческе, диван, настолько старый и потертый, что уже непонятно, какого он был цвета, облупившийся лак на обломанных ногтях у девочек и бородавки на ногах. А раз всё в порядке, зачем что-то менять? Изменения были нужны только мне.

– Давайте договоримся вытирать со стола сразу, как поели, а то стол так и стоит весь день грязный.

– Грязный?

Лола с недоумением смотрит на стол. На нем несколько рисинок, кусочек огурца и хлебные крошки после ужина.

Лола напрягается, но беспорядка не видит.

– Ну вот же – крошки.

Я сначала машу, потом тычу пальцем, потом беру Лолу за плечи и чуть разворачиваю. Я думаю, может, ей правда не видно под таким углом?

– А-а-а…

Лола хватает тряпку, обмахивает столешницу – все летит на пол.

А я не могу понять – она издевается или и правда считает, что так надо?

Через какое-то время я заметила: когда муж был дома, у нас сохранялась железная дисциплина. Но стоило ему шагнуть за порог, тут же получалось как в пословице: кот из дома – мыши в пляс. Девочки разбрасывали вещи, включали громко музыку, оставляли по комнатам грязную посуду.

За полчаса до возвращения папы они начинали носиться по квартире. Спешно расставляли вещи по местам, разгружали посудомойку и стиральную машину, выбрасывали мусор. Я пыталась договориться с ними, чтобы мы поддерживали порядок в течение дня, а не только к приходу папы.

– Лола, пожалуйста, разгрузи посудомойку.

Лола отводила взгляд.

– Я устала.

– Убери, пожалуйста, со стола.

– Почему я? Ели все, – отвечала она и не двигалась с места.

Если же папа обращался к Лоле с подобными просьбами, у нее не возникало ни вопросов, ни возражений. Я остро чувствовала: я не родитель. И как туда, в родители, попасть, мне было совершенно непонятно.

Много позже мы обсуждали этот момент с Лолой. И я поняла, что вопрос «почему ели все, а убирать должна я?» для нее был открыт всегда. Просто папе его задать страшно, а мне можно.

Лола всегда спрашивала у папы разрешения позвать домой подруг. Я же узнавала о приходе гостей, когда распахивалась дверь и вламывалось пятеро шумных подростков. Они топали на кухню делать молочные коктейли, врубали музыку и подпевали в полный голос – а я в это время, закрыв поплотнее дверь в свою комнату, злилась от беспомощности.

Подобные нашествия случаются и сейчас, но просто теперь мы их согласовываем заранее, и я к ним морально готова. Предпочитаю, кстати, просто уйти из дома или прошу их не очень шуметь. Лола стала относиться к таким визитам друзей тоже совсем по-другому. Она заранее спрашивает разрешения, потом интересуется, можно ли им побыть на кухне, всегда предупреждает, если не успела убраться, и обещает навести порядок через полчаса. Если приход толпы гостей мне неудобен, я могу об этом сказать, и он не состоится. Но тогда, в самом начале, я не просто не могла Лоле чего-нибудь не разрешить – меня даже никто не спрашивал.

Ситуация и вправду была странная. Они – одна семья, а я и мой младенец – другая. Вместе мы пока совсем не были семьей, несмотря на спящую в кроватке нашу общую с мужем пятимесячную дочку. На ней просто пересекались два мира, существовавшие в нашем доме.

Роль мачехи априори проигрышная в сравнении с ролью мамы. Я мечтала, что буду для девочек мамой, а не злой мачехой. Я хотела стать для них самым близким человеком, помогать им во всем, взять под крыло. Но сил на это не хватало, потому что та роль, которую мне отвели, была невероятно энергозатратная.

Лола не слезала с моей кровати – постоянно требовала внимания. Если я разговаривала по телефону, она могла по полчаса стоять над душой и постоянно меня дергать: «Ты скоро закончишь?» И я не могла понять: это доверие и потребность во мне или нарушение моих границ? Она меня любит или испытывает?

Я сердилась, и тут же возникало острое чувство вины: ну вот, я все-таки мачеха.

Я начала задумываться: а до какой степени дочки моего мужа именно «наши» дети? Где тут мои права как родителя?

Складывалось ощущение, что у меня есть право только их хвалить и защищать. Я не могу раздражаться – я должна их принимать такими, какие есть. Я не могу воспитывать – я обязана только любить.

Любой родитель, особенно родитель подростка, скажет: это невозможно. Взрослые часто срываются, некоторые вообще общаются исключительно в повелительном тоне. Но раздражение мамы дети простят, а мачехи – нет. Я проводила с девочками в разы больше времени, чем муж, но у меня не было почти никаких полномочий.

Когда дело касалось уборки, поездки в лагерь, покупок, встреч с друзьями – в тех случаях, когда детям требовалось разрешение, одобрение или совет, – высказывался папа. Мне же оставалось дождаться его реакции. Я могла его поддержать. Но если наши позиции не совпадали, мне оставалось только промолчать. И я не понимала, как добиться «родительских» прав, когда у меня будет возможность высказать свое мнение. До приезда в Амстердам я была уверена, что получу все права вместе с ключами от квартиры. Но это оказалось не так.

Наверное, главное заблуждение приемных родителей – убежденность в том, что они сейчас спасут ребенка и исправят все ошибки его прошлого. Причем это заблуждение двойное: багаж, с которым к вам пришел ребенок, преуменьшается, а вера в то, что все можно быстро починить, наоборот, очень сильная. В итоге, когда иллюзия встречается с реальностью, приходит разочарование. Как бы хорошо ни было ребенку с новым родителем, он помнит прошлое. Отрицать это прошлое – проявлять неуважение к памяти.

«Починить», к сожалению, можно далеко не все. Какими бы прекрасными ни были намерения, многое останется неизменным. Ребенок не сломанная игрушка, которую можно привести в идеальное состояние, он больше похож на антикварный шкафчик с секретом. Дверца поскрипывает, боковина ободрана, на задней стенке нацарапана картинка. Любой ребенок – сосуд, наполненный опытом, как положительным, так и отрицательным.

Большинство женщин ищут возможности кого-нибудь спасти. Мужчину – от алкоголизма или злой бывшей жены; подругу – от неудачных отношений; ребенка – от его прошлого. Мы рисуем себе хеппи-энд: все счастливы – спасенный муж, подруга, ребенок. В глазах – благодарность, на сердце – покой. Но в жизни обычно получается совсем другое.

Завышенные ожидания разбиваются о реальность, порождая фрустрацию. Косвенным подтверждением этого служит большое количество возвратов детей в детские дома после неудачного усыновления. Чаяния родителей часто расходятся с реальностью – вместо благодарности мама получает апатию, отказ от сотрудничества, агрессию и неприятие. И возвращает ребенка туда, откуда взяла. В России, например, ежегодно забирают из детских домов около 40 000 детей, а возвращают обратно 5000 – страшная цифра.

Когда ты решаешь взять на себя ответственность за приемного ребенка, нужно быть очень аккуратным с ожиданиями. «Медовый месяц», когда ребенок тебя зеркалит и хочет понравиться, заканчивается быстро (если вам повезло и у вас был этот условный «медовый месяц»). А дальше начинаются проверки ваших намерений.

Если я разобью тарелку, ты все еще будешь во мне заинтересована? А если я назову тебя дурой, ты не вернешь меня в детский дом? Ты все еще захочешь быть моей мамой, если я скажу, что ты меня бесишь? А если испорчу диван и не приду ночевать?

Подобные проверки проходят почти все приемные родители, и, к сожалению, многие не выдерживают, потому что ожидали другого: я спасла ребенка из системы, он должен быть счастлив, что у него есть комната, еда, игрушки и мама. И только тем, кто смог занизить ожидания и пройти испытания такими проверками, повезет увидеть настоящего человека, который прятался за броней недоверия. Или не повезет – все-таки уровень травм бывает разным, и процессы, которые запущены в психике, иногда уже не остановить.

Бородавки, вши и стирка

Уже на третий день моего пребывания в новом доме стало понятно: корзину с грязным бельем игнорировать больше невозможно. Мне было пора освежить кое-какие вещи, но нельзя же стирать только свое? Если я претендую на роль полноправного члена семьи и второго взрослого в доме, то неправильно стирать, готовить, гладить исключительно для себя.

Мужчина и две пока чужие мне девочки-подростка складывали вещи для стирки в специальную корзину. До сих пор, до переезда в Амстердам, я имела дело только со своим грязным бельем, а как выглядят чужие трусы, в которых ходили целый день, не знала. Корзина оказалась почти полной. Я села перед машинкой на пол и стала сортировать вещи по цветам.

– Что ты делаешь? – Муж сунул голову в дверь и с удивлением оглядел две кучи грязной одежды на полу.

– Разбираю на светлое и темное.

– Зачем? Мы всегда всё вместе стираем.

Я присмотрелась к майкам. Ну да, они изначально действительно были другого цвета.

– Если стирать раздельно, они дольше останутся белыми. – Именно эти слова когда-то давно сказала мне мама.

– Вот глупость! – Муж сгреб обе кучи и закинул их в стиральную машину – я и охнуть не успела. Тут же залил моющее средство, нажал «пуск» и выскочил из ванной. Все произошло стремительно.

Мне осталось только смотреть через стеклянную дверцу на любимую белую кофту, которую уже заливало мыльной пеной и закручивало жгутом с Лолиной черной водолазкой. Как жить в доме, где на все свои правила? Кажется, тут нужно обосновывать, доказывать, отстаивать даже самые очевидные и незначительные мелочи.

Всего за несколько минут до этой странной стирки я выиграла битву за новый лоток для кошки и к очередному спору оказалась просто не готова. Да и сил на него не было.

В доме моего мужа кошачий лоток был открытый и ужасно вонял. Я настаивала на закрытом лотке – это эстетичнее и гигиеничнее. Однако муж возражал: такой лоток девочки вообще не станут чистить, поскольку не будут его замечать. Но я совсем не могла видеть содержимое использованного кошкой лотка и не переносила этот запах.

Сошлись на том, что заведем для кошки другой, закрытый лоток, а я буду напоминать девочкам его почистить. Само по себе это условие было для меня обременительным: уже стало ясно, что мое слово для них особого значения не имеет. И все-таки это был выход.

История со стиркой привела к многодневному напряжению. Мы разошлись по разным комнатам, так и не помирившись, улеглись спать, а все выходные просидели по разным углам.

Не обсуждать бытовые вопросы оказалось невозможно – у нас были совершенно разные представления о гигиене. В России, у себя дома, я меняла полотенца и постельное белье раз в неделю и считала это нормой. Муж в Нидерландах делал это раз в две недели. Я чистила зубы перед едой, муж и дети – после.

Через полгода жизни в Амстердаме, когда уже родилась общая дочка, однажды вечером я обнаружила, что полотенце младенца мокрое.

– Кто вытирался Мириным полотенцем?

Очень хотелось сразу начать орать, но я сдержалась: если сразу напугаю девочек, они не признаются.

– Наверное, я перепутала. А где оно висит? – спокойно откликнулся кто-то из них.

Что значит – «где висит»?! Вот уже четыре месяца полотенца висят «по старшинству»: папа, Наташа, Жасмина, Лола, Мира. Это до сих пор не все выучили? И нет гарантии, что Мириным полотенцем не вытирается кто-то еще?

– Вы же знаете, что полотенце должно быть у каждого свое?

По их глазам я поняла, что они впервые об этом слышат.

– А мы часто одним вытираемся, – сказала Жасмина.

А как же зубные щетки? А трусы?..

– Ты не говорил девочкам, что полотенце должно быть у каждого свое? – накинулась я на мужа.

– Говорил, конечно. Но ты же знаешь, им можно сто раз сказать, а толку ноль. Они же подростки.

Стандартные проблемы нидерландских семей, где есть школьники, – педикулез и бородавки. Вши вообще местный бич. Средства от них продаются наравне с каплями от насморка и так же востребованы. В родительских школьных чатах регулярно всплывают сообщения: «Внимание! Вши!» Это значит, что вечером надо проверить голову ребенка на предмет насекомых и на всякий случай обработать.

В Нидерландах даже есть комедийный телесериал De Luizenmoeders («Мать вшей», от luizen – «вши» и moeder – «мать») о мамах из родительской инициативной группы, которые на входе в класс проверяют младших школьников на вшей.

Россиянам наличие вшей у детей из благополучных семей представляется чем-то из ряда вон, нам всегда твердили, что вши – от немытости. Но в нидерландской жизни педикулез воспринимается как неприятное, но весьма обыденное осложнение жизни. В некоторых классах эта проблема возникает дважды в год, в некоторых – не проходит вообще.

– Папа, кажется, у меня опять вши, – кричит Лола из ванной, вертясь перед зеркалом. Муж привычно осматривает ее голову, кивает и протягивает мне два тюбика.

– Надо обработать.

Я начинаю втирать Лоле в волосы проверенное средство, а муж отправляется менять постельное белье и снимать чехлы с диванных подушек – вши могут в них прятаться. Лола ворчит, а я лихорадочно прикидываю, может ли подхватить вшей наш лысый младенец и что делать, если да?

К выведению вшей я не была готова так же, как и к разбору корзины с грязным бельем. Все мои родственники достаточно взрослые, чтобы заниматься стиркой самостоятельно. Я тогда только приехала и, несмотря на все лучшие намерения, еще не могла воспринимать Лолу с Жасминой как своих детей. Мне было трудно и неприятно выискивать в их волосах паразитов или закидывать в стиральную машину их грязные трусы. Мне было некомфортно, когда взрослая девочка забиралась к нам с мужем в кровать.

Мне было совершенно непонятно, как запретить детям залезать на мою кровать и как избежать разбора семейного белья. Но главная неприятность состояла в другом: я не могла обсудить свои эмоции с человеком, разделяющим со мной заботы о доме. Позже я смогла открыто говорить о том, что меня беспокоит, о чувствах к девочкам, какими бы они ни были. Но это было значительно позже и редко приносило результат.

Скажем, о бородавках. Я не понимала, как объяснить членам семьи, что не надо браться за руки, если у вас бородавки. Их нужно сначала вывести, а потом уже трогать, например, Миру. Потому что удалить бородавки четырнадцатилетнему ребенку еще реально, а прижигать кожу младенцу равносильно садизму.

Лола любила делать много дел сразу – например, листать за едой книгу. Она сидела за столом, подвернув ногу под себя. Мира, цепляясь за все, что попадалось под руку, неуверенно переступала рядом. Еще шаг, и она, чтобы не упасть, ухватила Лолу за босую ногу.

Я машинально проследила за ее рукой – и замерла. Стопа Лолы, повернутая кверху, была вся усыпана бородавками! А Мира уцепилась пальчиком ровно за центр страшной воронки! Я схватила ребенка и потащила в ванную – срочно мыть ручку с мылом. Лола и муж ничего не поняли, а я металась по ванной, не справляясь с эмоциями. Неужели теперь придется выводить бородавки и годовалому ребенку? Это ведь больно и долго!

Мы вернулись на кухню. Меня колотило от злости и беспомощности, а еще от невозможности высказаться. Я страшно боялась выглядеть злой мачехой. Сказать, что чужой мне ребенок мог заразить моего родного, – отвратительно. Но и промолчать невозможно.

– У Лолы вся нога в бородавках, а вы ничего с этим не делаете, – заявила я мужу, стараясь держать себя в руках.

– Врачи говорят, с этим ничего нельзя сделать. Все дети через это проходят, а во взрослом возрасте бородавки сами исчезнут. – Муж пожал плечами.

Как он может к этому так спокойно относиться?!

– Да как, как они сами по себе исчезнут?! Их же вызывает вирус, они заразны! Они, наоборот, только прорастают.

– Хорошо, я попытаюсь узнать у врача, – закрыл тему муж.

«Как же надоело десятки раз в день обсуждать мусорное ведро, кошачий лоток, бородавки, забитый водосток в ванне и запах табачного дыма в комнате Жасмины! – думала я. – Как же хочется просто гулять по улицам, сидеть на скамейках у каналов и пить кофе в кафе на крышах Амстердама!» Но в моей жизни был только скучный быт, в котором четырех человек с головой захлестывали эмоции.

Мне казалось, со временем все наладится, жизнь будет гармоничнее и легче. Время действительно шло, но лучше не становилось – только хуже. Изменений не происходило просто потому, что никто ничего не менял. И в первую очередь никто не менял себя.

По вечерам, укладываясь спать, я заводила бесконечные мысленные разговоры с мужем. Я высказывала все, что я думаю, приводила аргументы, а муж в этих «беседах» соглашался со мной, отчего мои аргументы становились для меня еще более убедительными. Но диалога на самом деле не было, и не только потому, что разговоры велись лишь в моем воображении.

Диалоги с самой собой, казалось, давали успокоение. Лежу, никого не трогаю, рыдаю в подушку. Мне казалось, я при этом анализирую ситуацию, делаю выводы, нахожу решения. Но если два человека молча лежат в одной кровати и каждый анализирует одну и ту же ситуацию в своей голове, они не могут договориться. Для общего решения нужен реальный диалог и обратная связь. Но каждый раз, когда мы с мужем ссорились, ко мне подходила Лола и говорила: «Ты теперь уедешь в Москву?» И я не знала, обрадовал бы ее мой отъезд или расстроил. В итоге диалоги совсем закончились.

Вечные внутренние монологи, картины, которые мы создаем в своем воображении, как сценарий фильма, проживание ситуаций, которых на самом деле не было, – все это раскачивает нервную систему. Наша психика не понимает условного наклонения – она все переживает как реальность.

Иногда и вправду можно выплакать все обиды, уснуть – и проснуться с обновленным взглядом на ситуацию. Однако чаще вместо ощущения покоя возникает абсолютная уверенность в своей правоте и бесконечных ошибках другого. Во внутреннем монологе мы не слышим чужой позиции – мы делаем предположения и сами создаем чужой мир. А в нем всегда есть правые «мы» и хронически неправые «они».

Высказывать и обсуждать свои мысли с семьей крайне сложно, если дома нет эмоциональной безопасности, если ты знаешь (и ждешь), что на твои слова среагируют обвинением, осуждением и даже не попытаются тебя понять. Если человек знает, что придется просто оправдываться. Если любой его вопрос считывается как нападение или допрос.

Мне самой, чтобы начать открыто говорить о своих чувствах, оказалось, нужно, во-первых, признать за собой право на эти чувства, а во-вторых, перестать бояться реакции на мои слова. Пока мне приходилось в любой сложной ситуации молчать, я все время была на грани. Я сдерживалась, сколько могла (иногда, как мне казалось, очень долго), но потом все равно взрывалась, как атомная бомба. Потом меня накрывало чувство стыда, а дома черным ядерным грибом раздувался конфликт, который мог длиться неделями.

Меня мотало по трем состояниям: приступ счастья и вера в то, что мы все сможем, – жалость к себе – гнев. Позже я узнала, что этот калейдоскоп называется треугольником Карпмана, или треугольником психодрамы. И в нем годами крутятся целые семьи и поколения.

Согласно этой теории, человек постоянно находится в одной из ролей: «жертвы», «палача» или «спасителя» – и перепрыгивает с одной на другую в считаные секунды. Ощущение несправедливости и жалости к себе: «я – жертва». Стоит накрутить себя до предела, убедиться в своей правоте и неадекватности другого человека – и вот ты уже «палач»: злишься на мужа и детей, наказываешь их пассивной агрессией или криком.

Когда скандал стихает, ты берешь дело в свои руки и начинаешь «причинять добро»: сейчас я вас научу, как вам надо измениться, чтобы жить нормально. Это роль спасителя. Она кажется самой приятной, но на практике «спаситель» запускает всю систему – он делает все для других (даже когда людям это не нужно), а когда сталкивается с противодействием, моментально превращается в «жертву» или «палача». Все это может прокручиваться, как на карусели, десятки раз за день.

Некоторые люди присваивают функцию улучшения жизни всех вокруг. Брату – организовать поездку, в школьном чате – взяться собирать деньги на подарки учителям, дома – успеть погулять с собакой, убраться, приготовить ужин, постирать и погладить, да еще и сделать домашнее задание с детьми. Это роль «спасителя». Но часто бывает, что такая помощь была не всем нужна, поэтому и достойной благодарности не следует. И тут уже «спаситель» превращается в «жертву»: никто меня не ценит, все меня используют. «Жертва» постепенно впадает в ярость, обида трансформируется в злость, и появляется «палач».

Брату достается за то, что не привез нужные документы или опоздал, – «ну неужели трудно сделать такую малость». В школьном чате «прилетает» мамам, посмевшим усомниться хоть в каких-то предложениях активистов. «Палач» не приемлет возражений – он жестко отстаивает свои позиции и подавляет любое инакомыслие.

В одной и той же ситуации человек может вести себя как «жертва» по отношению к одному члену семьи и как «палач» по отношению к другому: например, обида на мужа выливается в срыв на ребенка.

Вырваться из треугольника Карпмана можно, только если ты понимаешь, как он устроен. И я рада, что нам стало о нем известно.

Мы с мужем очень хотели соскочить с карусели скандалов и обвинений. Прошло несколько сложных лет, и мы вместе погрузились в изучение всех этих понятий, стали отслеживать свои эмоции, триггеры, анализировать свое поведение. В этом мы оба обнаружили нечто новое: в конфликтах люди чаще разбирают поведение противоположной стороны, выискивая чужие ошибки и огрехи.

Именно поэтому самый сложный шаг – начать анализировать себя. А для этого важно признать, что ты тоже можешь быть не прав. Тем, кто вырос в культуре регулярных обвинений и осуждений, признать собственные ошибки особенно сложно. Мы привыкли, что за признанием вины следуют упреки – как будто бы другой человек только и ждет момента, когда можно с утроенной силой накинуться с обвинениями. Как будто признание вами своей вины дает ему право вас карать.

Представьте: ребенок случайно разбил чашку и пришел к маме с повинной. Что он услышит? Крайне редко: «Бывает. Ты не порезался?» Чаще: «Сто раз тебе говорила, аккуратнее надо быть! Что ты дома носишься? На улице бегай!» И это еще не самая резкая реакция. Но и такого достаточно, чтобы ребенок понял: лучше не признаваться.

До переезда в Амстердам, пока я жила в основном одна, в треугольник психодрамы со сменой ролей я попадала лишь изредка. Но проживание с семьей активировало все поведенческие паттерны, о которых я успела забыть с прошлых отношений.

Мы все – мастера накручиваний. В английском есть слово ruminating – «размышление». Но то же слово может означать «пережевывание» – например, жевание жвачки. Психологи считают, что «пережевывание мыслей» не дает положительного результата, а только усиливает негатив. И это не про признание эмоций и не про анализ ситуации.

Накручивание – это предположение, додумка, повторное мысленное обсасывание негативных ситуаций, раскачивание эмоциональной лодки. Есть один интересный TED Talk² на эту тему. Г. Винч, доктор психологии, автор книг «Первая психологическая помощь»³, рассказывает: «Мы постоянно перекручиваем в голове негативные сцены, воображаемые или реальные. Это не безобидное обдумывание. Это токсичная привычка. Она повышает риск развития клинической депрессии, пищевых расстройств, алкоголизма и сердечных заболеваний. Исследования доказывают, что даже две минуты такого деструктивного “обдумывания” серьезно влияют на наше эмоциональное состояние».

И я с этим полностью согласна.

Наша третья дочка Мира

Однажды я задала своему московскому психологу вопрос: как сделать так, чтобы дети мужа не чувствовали себя неродными? «Обнимайте и целуйте их одинаковое количество раз в день. Одного поцеловали десять раз – второго тоже поцелуйте десять», – ответила она.

Легко сказать и даже сделать, когда дети маленькие. Но моим новым дочкам было уже двенадцать и шестнадцать. Их периодически приходилось выцарапывать из разных компаний, а чтобы хотя бы раз поцеловать, нужно было вписаться в светлое окно в их хронически скверном настроении. С подростками всегда так: либо их нет дома, либо они заперлись в своей комнате, либо у тебя на глазах злятся на весь мир. Это норма возраста, мы все были такими.

– Проблема в другом, – предупредила меня психолог. – Когда у вас появится свой ребенок, а взрослые дети станут влетать в комнату, бурно на него реагировать или как-то неудачно его хватать, вы можете не справиться с животным желанием защитить детеныша. И вот здесь нужна серьезная работа над собой, чтобы не надавать всем тумаков.

Психолог оказалась права – однажды все так и получилось.

Забеременела я очень быстро, и мы с мужем договорились, что сообщим девочкам об этом вместе. Муж улетел в Амстердам, а я задержалась на две недели. Он приземлился, позвонил из аэропорта, потом еще раз. Последнее, что я от него услышала: «Все, я захожу домой» – и фоном голоса детей. Через пять минут в общий семейный чат от них пришло сообщение: «Поздравляем». Что?! Мы же решили сказать вместе, через две недели…

Мира родилась по нидерландской классике: больница, муж рядом, схватки, потуги, роды, ребенок на груди. Врачи внесли шампанское и ушли – три часа мне на то, чтобы прийти в себя, а потом можно домой.

Я приняла душ, мы выпили шампанского. Нам выдали какую-то бумагу на новорожденную Миру, мы вызвали такси и поехали домой. Три часа после родов – ты еще вообще ничего не понимаешь. Выходишь из больницы на ватных ногах, в голове мысль: «У меня есть ребенок. Мой собственный». Окситоцин работает, поэтому не больно. Усталость приходит только на следующий день.

Дома нас ждали девочки. Первая ночь. Тишина. И вдруг – детский крик. Мне захотелось прижать Миру к себе сильно-сильно, чтобы она перестала плакать, чтобы они не услышали, чтобы не злились, что разбудила. А если не полюбят, а если она им мешает?!

Мне казалось, девочки лежат в кроватях и думают: «Прекрасно жили – нет, приехала, да еще теперь с этим ребенком». Я никогда ни от кого не слышала таких слов – только от себя самой. Но они, придуманные, застряли в голове на несколько лет.

Лоле было уже пятнадцать, когда я решилась ее спросить: «Как ты отнеслась к моей первой беременности?»

– Я стояла на стуле и освобождала посудомойку. Папа что-то рассказывал, а потом между прочим сказал: «Наташа беременна». И я обрадовалась: «Ура, теперь она здесь застрянет!» – я понимала, что теперь ты с нами навсегда.

И все же Мире иногда попадало от Лолы. Когда Лола на меня злилась, она не высказывалась напрямую (вероятно, по тем же причинам, по каким не могла этого делать я) и срывалась на Миру. Не била, не пихала – все-таки разница в возрасте, – но могла слишком резко заговорить, если Мира, допустим, взяла что-нибудь из ее вещей.

Еще Лола могла долго в упор с застывшим лицом смотреть Мире в глаза. Мира пыталась шутить, улыбаться в надежде вызвать позитивные реакции. Но Лола смотрела жестко и прямо – ледяным взглядом, не меняя выражения лица.

Я же в такие моменты подавляла в себе первую реакцию – подскочить, схватить ребенка на руки и прижать к себе покрепче, а Лоле настучать по голове. Сил хватало не вмешиваться. Я знала, что физически Мире сейчас ничто не угрожает, а остальное она переживет, справится. Но глобально нужно было решать вопрос с таким проявлением агрессии.

– Лола, ты сейчас на Миру злишься или на меня?

– Ни на кого я не злюсь, я ничего такого не делала. Я просто на нее смотрела. Что тут такого?

По истечении нескольких недель таких экспериментов Лола сдала позиции.

– Да, я злилась.

– Пожалуйста, в следующий раз лучше говори мне. Ты же знаешь, что это пассивная агрессия: ты злишься на меня, а получает Мира. Ты знаешь, как она тебя любит, ты для нее значимый взрослый. Давай я покажу тебе одно видео, чтобы ты поняла, почему детям бывает плохо от такого поведения взрослых.

И я показала ей видео «Неподвижное лицо».

Лола схватилась за голову, бросилась обнимать Миру, стала перед ней извиняться.

Лола очень любит Миру, в этом я не сомневаюсь. Злость на меня отражалась на моем ребенке. А говорить о своих чувствах открыто Лола еще не умела.

Животный страх за Миру преследовал меня первые два года.

Ей было всего два месяца. К Лоле должны были прийти подружки.

– Наташа, я покажу им Миру?

У меня все сжалось внутри. Толпа подростков обступит младенца и станет дышать на нее бактериями!

– Конечно, пусть посмотрят, – сказала я, продолжая внутренне содрогаться. Я решила, что буду держать ребенка на руках и показывать издалека.

И вот звонок в дверь. Лола открывает, потом возвращается ко мне, хватает Миру – я ничего не успеваю сказать – и исчезает с ней на руках в своей комнате. Мне панически хотелось ворваться и отнять ребенка, но не менее важно было показать Лоле, что я ей доверяю. Я до сих пор помню эти десять минут ада.

Чтобы отвлечься, я заварила кофе – чашка так и остыла на столе, я не смогла пить. Я прислушивалась к звукам. Вдруг завибрировал телефон – пришло сообщение от племянницы: «Вижу в Лолиных соцсетях, как они с подружками сидят с Мирой на кровати и их пальцы у ребенка во рту».

Я уже несколько раз просила Лолу не засовывать пальцы Мире в рот! У младенцев развит сосательный рефлекс, а Лолу это развлекает. Мира тянулась к ее пальцу, а Лола с радостью позволяла ей его взять.

Я вскочила и помчалась к комнате Лолы.

– Лола-а-а, Мире пора есть.

– Девочки говорят, она такая милая! – Счастливая Лола отдала мне Миру, поцеловала ее в лоб и убежала к подружкам.

Уф, ладно, пережили.

Эксперимент «Неподвижное лицо» известен в психологии – в интернете много роликов. В 1975 году американский психолог Эдвард Троник вместе с коллегами поставил опыт и представил его запись на научной конференции. В течение трех минут мама на видео общается с годовалым малышом – агукает, улыбается, щекочет пальчики, реагирует на его улыбку. Ребенок счастлив, по его реакциям ясно, что ему радостно и спокойно.

Мама на секунду отворачивается и возвращается к ребенку с абсолютно отсутствующим лицом. Она спокойно, без малейших эмоций смотрит на малыша, который всеми силами пытается «вернуть ее к жизни»: щебечет, показывает на что-то пальчиком, стараясь вывести на диалог и восстановить неожиданно прерванную связь. Он использует все способы, которые раньше обычно работали. Но мама никак не реагирует. Ребенок теряется, прячет взгляд, отворачивается и в итоге заливается слезами.

Даже понимая, что это всего лишь эксперимент, смотреть видео сложно. Оно демонстрирует природу эмоциональной связи ребенка со значимым взрослым. Хорошо видно, что ребенок действительно в этот момент страдает.

Я показала Лоле видео не для того, чтобы доказать ей, что она неправа, а чтобы она поняла, как она важна для Миры. Лола увидела, что такое для ребенка значимый взрослый, какое влияние она может оказывать на сестру и насколько бессилен младший перед старшим.

Хорошо, что девочки

Когда мы поженились, я еще семь месяцев жила одна в Москве. Но на каникулы мы всей семьей отправились в отпуск во Францию. Муж эту поездку давно планировал – до меня они традиционно зимой катались на лыжах. В маленький городок во Французских Альпах я взяла племянницу Дашу, так что детей с нами было трое.

В аэропорту мы взяли машину и поехали в горы. Муж – за рулем, я – рядом, дети – сзади.

– Ой, знаешь, – вдруг раздался голос у нас за спиной. – Теперь, если папа умрет, мы не останемся одни.

Я замерла. О таком я еще и не думала. А ведь правда, если с ним что-нибудь случится, я окажусь мамой трех детей (я была уже беременна) и мне придется в одиночку решать все их проблемы. Лоб покрылся испариной. Взвалить на себя такую гору забот я была никак не готова.

В этой поездке мы впервые попробовали быть одной семьей. Мы могли общаться все вместе или с кем захочется, собираться за столом в съемной квартире и никуда не спешить.

Днем муж с тремя девочками отправлялся на гору, а я оставалась дома или шла в кафе – меня мучил токсикоз. Даша, в отличие от Жасмины и Лолы, кататься совсем не умела, поэтому моему мужу пришлось уделять ей больше внимания. А Жасмина и Лола – то одна, то другая – от катания отлынивали: то мышцы болят, то настроения нет, то просто хотят посидеть со мной. Так что я не оставалась надолго одна.

У Лолы тогда еще не возникла потребность в разговорах, но ей постоянно нужно было куда-то нестись. В один из таких «Лолиных» дней мы отправились в бассейн. На правах взрослой я объяснила ей, что надо взять: «Купальник, тапки, чистые трусы. Остальное нам дадут». У меня всегда все по минимуму.

Мы уже подходили к бассейну, когда я заметила, что рюкзак у Лолы забит под завязку.

– Что ты туда положила?

Она подняла брови.

– На всякий случай, ну просто на всякий случай, – и многозначительно замолчала… Я ждала продолжения. – Мы в Австралии ходили на пляж, и папа говорил, что всегда надо брать с собой пять вещей: полотенце, купальник, трусы, расческу и тапки. И еще пакетик для мокрого купальника. – Одиннадцатилетняя Лола старательно загибала пальчики.

Полотенец нам в бассейне не дали. Я вытиралась колготками.

– Лола, поделись расческой, пожалуйста! – Я кричала через перегородку в раздевалке, и из-под двери кабинки через секунду показалась детская рука с расческой. Интересно, кто здесь взрослый?

Лола не всегда проявляла такую самостоятельность. В большинстве случаев она вела себя как младший ребенок в семье, и ее приходилось постоянно опекать. Мне это давалось сложнее всего.

Заботиться о младенце просто – он совсем беспомощный. Лоле было одиннадцать-двенадцать лет, она пользовалась привилегиями «младшенькой», хотя прекрасно могла все делать сама – во всяком случае, меня не покидало такое ощущение. Иногда ей, наверное, хотелось именно моей заботы, но в большинстве случаев это было просто удобно.

Из книг и статьей по психологии я запомнила: моя задача как родителя – адаптировать ребенка к жизни. Я понимала, что и для меня это было бы полезно. Например, научить Лолу ездить в трамвае. Тогда она могла бы не слоняться все лето по квартире и не ждать, когда я освобожусь, а договориться о встрече с подружками и поехать к ним самостоятельно.

Лолу тянуло ко всему дорогому. Ей хотелось много разной одежды (хотя реальный ее гардероб был небольшим), ей нравилось ходить со мной в рестораны и пить на веранде коктейли. Это я легко могла ей обеспечить – в последние месяцы беременности мне хотелось только сидеть на улице и пить холодный чай. Лола не сразу ощутила удовольствие от такого времяпрепровождения, зато сейчас может провести за столиком в кафе часа четыре. Я работаю – она читает. Всем полезно, в том числе и владельцу ресторана.

С гардеробом было сложнее. Вместе со мной из Москвы переехали двадцать две коробки с одеждой, туфлями и сумками. Они стояли неразобранными – мы с мужем сразу заговорили о новом доме, поэтому распаковывать все мое «приданое» смысла не было.

Первые полтора месяца я в одиночку гуляла по Амстердаму и, конечно, по магазинам. Был летний сейл, абсолютно все казалось мне красивым и доступным. «Не покупай вещи во время беременности. Сейчас у тебя очень странный вкус», – предостерегала меня подруга. Но я не послушалась.

Розовая сумка с бантом, красные лаковые балетки, платье в сердечках… Со всем этим я распрощалась, едва перестала кормить. Вещи забрала себе Лола, но носить тоже не стала.

Ежедневно в магазинах я испытывала стресс: нравится, хочу купить – но стыдно. Муж работает, дети учатся, одна я хожу по магазинам и пью кофе. Я еще никогда так не жила, всегда работала и свои покупки оплачивала сама, и главное – в распределении бюджета мне не надо было никого учитывать.

Но теперь у меня появилась семья. И получилось, что, если я куплю себе новое платье, это заметят домашние, выразят восторг, и у девочек проскользнет в глазах легкая зависть. И я придумала обходной маневр, которым довольно долго пользовалась.

Коробки, которые я привезла из России, мы составили в один угол. Там были зимние вещи, домашняя утварь, фотоальбомы и многое другое, что физически не вмещалось в эту квартиру. Все покупки я тайно проносила в квартиру, отрывала этикетки и засовывала в свои же коробки, чтобы через несколько дней достать «любимую московскую кофточку». Особого внимания на такой фокус никто не обращал, и обман всегда удавался. Но раз от раза у меня усиливалось и чувство вины.

Чтобы как-то его загасить, я начала покупать вещи девочкам и мужу. Он принимал их молча и складывал на полку.

Но однажды спросил:

– Хочешь, Наташа, новый Wi-Fi-роутер, который работает как точка доступа и обеспечивает высокую скорость по всему дому?

– Да мне и с этим роутером хорошо. Лично мне не надо.

Я недоумевала. Зачем он мне о роутере?

– Вот и мне новый свитер не надо, понимаешь?

Я поняла. И перестала покупать ему новые вещи. Осталась проблема только с девочками.

У них был очень скудный гардероб. Когда я это поняла, даже испугалась.

Такую аскетичность я сперва расценила как жадность, и мне стало не по себе: с бессмысленной жадностью я бы никак не смогла смириться. К счастью, оказалось, что это была всего лишь практичность, и мне легко удалось объяснить, что «с женщинами по-другому». Так что вскоре мы начали ходить по магазинам.

Мужу предстояла командировка в Сан-Франциско, и он решил взять нас с собой. Я – на восьмом месяце, Лоле двенадцать. Она полна энергии, у нее каникулы. Музеями я ее заинтересовать еще не умела, на активные игры уже не была способна. Оставался только шопинг. Собственно, его муж запланировал еще дома. «Я буду работать, а вы – ходить по магазинам», – сказал он. Лола, следуя инстинкту выбирать лучшее, тут же взяла журнал Vogue и принялась изучать последние коллекции, делая закладки на самых дорогих моделях. Я же металась по квартире и шипела на мужа:

– Зачем ты ей наобещал? Она же теперь не видит краев. Ты думаешь, она H&M смотрит? Она мне уже пять сумок Chanel показала. Ты будешь на работе, а мне придется ей объяснять, что мы это купить не можем. Ты хороший, ты разрешил, а я буду плохая, я не куплю. Объясни ей сам, сколько у нас денег на шопинг.

Муж обозначил дочери скромный лимит, Лола посмотрела на цену сумки Chanel и притихла.

– Понимаешь, радость шопинга не только в покупках, но в том, чтобы походить по магазинам, померить, посмотреть, пощупать. – Мы двигались к улице с магазинами, а по дороге я описывала новую концепцию шопинга.

– Зачем пощупать? – Лола не понимала. До меня они всегда покупали одежду онлайн по заранее составленному списку.

Однако я не сдавалась. Я еще в Италии заметила, что она интересуется магазинами. Тогда папа бросал через плечо: «Мы ничего покупать не будем» – и не оглядываясь шел дальше. Лола окидывала взглядом рейлы и бежала нас догонять. «Я не хотела покупать, я хотела только посмотреть», – объясняла она папе.

Много времени спустя мы еще не раз обсуждали с Лолой проблему шопинга.

– Помнишь, в Италии ты постоянно застревала перед маленькими магазинчиками? Ты хотела все это купить?

– Некоторые вещи – да, а на некоторые мне просто было интересно посмотреть.

– В этом все дело. Иногда прикладываешь к себе платье и понимаешь о себе что-то новое. Ой, а мне, оказывается, идет красное. Или наоборот: кружавчики – это точно не мое. В этом, кстати, тоже смысл похода по магазинам.

– Д-а-а! Это же inspiration!⁴ Я вижу вещь, и она порождает много образов у меня в голове. Я могу потом написать рассказ или сделать зарисовку в блокноте.

– Вот-вот, папа, скорее всего, не поймет, но нам это иногда нужно. Так мы учимся понимать себя. Давай и сейчас как тогда в Италии. Мы не покупаем все подряд, мы смотрим, думаем, что-то откладываем, за чем-то можем вернуться позже.

– Только давай точно купим кожаную куртку.

– Куртку обязательно. Как только найдем.

– Лола, расскажи что-нибудь о наших с тобой первых годах. Не обязательно хорошее.

– Это был мой первый шопинг в жизни, и я была в таком восторге! Все эти годы внутри меня была заперта девочка, которая очень хотела ходить по магазинам и покупать одежду. Помнишь, мы купили мне кожаную куртку A&F и еще белую майку с пальмами? И желтую кофту с кружевами? Для меня это был серьезный рубеж, никогда в жизни до этого момента я не ходила на правильный шопинг.

– Что такое правильный шопинг?

– Когда ты покупаешь все, что тебе нравится. Обычно папа говорил: «Так, мы идем на шопинг». Он покупал мне пару джинсов и флисовую кофту на молнии: «Отлично, все купили, пора домой». В Сан-Франциско было по-другому. Мы ходили долго, и я выбирала сама. А потом мы с тобой пошли пить коктейли с твоими друзьями. И я чувствовала себя так хорошо, такой модной. Всю неделю я думала: «Офигеть, я такая крутая».

– Мне кажется, он взял нас с собой в эту командировку только для того, чтобы я вывела тебя на шопинг. Он сказал: «Покупайте все, что хотите». Я не понимала, как буду тебя ограничивать. Он разрешил все, что хочешь, а мне придется говорить «хватит»? В итоге мы договорились, что ты можешь потратить триста долларов. Я возмутилась: «Триста долларов – это вообще не все, что ты хочешь. Это намного меньше».

– Для меня триста долларов было очень много. Даже сто долларов было знаешь как? «Э-ге-ге, давай вынесем магазины! Йо-о-о, держись, Америка! Мы уходим в отрыв!» Теперь я лучше понимаю, что такое деньги. Тогда у меня появилась концепция, как «ходить по магазинам».

Когда муж рассказывает о том, что я привнесла в его жизнь (к сожалению, не мне, но до меня доходят слухи), он всегда упоминает именно это – умение радоваться вещам. Я знаю, что мир идет в противоположном направлении. Осмысленное потребление, минимизация покупок, вторичное использование. И я тоже всего этого придерживаюсь. Однако когда я что-то хочу, я это покупаю и радуюсь покупке. Это редко бывают дорогие вещи. Не в цене дело. Обычно это что-то, что дает мне эмоции.

При этом многие из нас испытывают вину каждый раз, когда что-то себе покупают. А если вдруг эта покупка оказалась неудачной, не принесла радости или просто разонравилась, мы ощущаем весь груз «выброшенных на ветер денег». На самом деле вещь не должна становиться поводом для самоедства. Ну не понравилась, ну не подошла. Поехали дальше.

В корне наших переживаний – страх совершить ошибку. А если сказать себе: да, ошиблась – и пойти дальше, можно вернуть ощущение реальности, признать, что вещь – это просто вещь и она не управляет твоей жизнью.

Вина – то чувство, которое детям прививают с самого раннего возраста. Некоторым кажется, что от чувства вины ребенок будет больше стараться, лучше делать, что нужно, меньше плакать. Но по факту это не так. Он тратит все силы, чтобы от вины избавиться. А значит, не направляет их на созидание.

Помните поговорку «виноватый мужчина полезен в хозяйстве»? Виноватый мужчина, может быть, и решит что-то здесь и сейчас, но потом он будет заглушать вину алкоголем, деструктивным поведением, будет пытаться «отвлечься» с другими женщинами и перекладывать вину на вас, потому что самому тащить этот груз очень сложно.

Нас, вечно с детства виноватых, очень легко вернуть в состояние, когда малейший триггер провоцирует вину и она накрывает взрывной волной. Так вот, возвращаясь к покупкам, больной теме многих родителей, хочу сказать, что важно не нагружать детей виной, а давать конструктивные установки и вводить правила.

Мы все знаем, что, бывает, ребенок пятый раз за день просит какую-то ерунду. Эта ерунда через три минуты валяется на полу, а через два часа он уже просит что-то еще. В таких случаях родители начинают говорить о голодающих детях Африки, о том, что деньги не достаются даром, а игрушки и так разбросаны по всему дому. Но таким образом нужный результат вы не получите, а только посеете чувство вины, и ростки непременно взойдут в будущем.

Мне кажется, разумнее было бы говорить о денежной сумме на неделю (покупай что хочешь), о влиянии пластика и других искусственных материалов на планету (обычно дети этим очень проникаются), о повторном использовании вещей (представь, сколько можно смастерить интересного из уже ненужных игрушек). Так мы развиваем креатив, учим разумно тратить деньги, беречь планету, а заодно строим очередную платформу для укрепления эмоциональной связи.

Обманутые ожидания

Лола отреагировала на мое появление в семье достаточно бурно. «Ты появилась, и у нас теперь все будет по-другому», – часто повторяла она. И каждый раз, услышав эту мантру, я покрывалась холодным потом.

Я очень боялась переезда в Нидерланды, а муж меня подбадривал. В России у меня оставался маленький бизнес, и пока было неизвестно, сможет ли он функционировать без меня. Но пугало даже не это.

Мы познакомились, когда у меня все было: квартира, машина, прекрасная работа. Переезд означал риск потерять доход, а значит, муж должен быть готов к тому, что я не стану приносить в семью деньги. Выйти на работу в офис я уже не могла, так как много лет работала сама на себя в удобном мне графике. Работа на кого-то сделала бы меня абсолютно несчастной. Так что я совершенно не понимала, что будет с моими доходами.

Однако беременность позволила мне переезжать без карьерных ожиданий: бессмысленно ждать от женщины в таком положении каких-то подвигов в чужой стране. Даже одна из руководителей крупнейшей в мире социальной сети Шерил Сэндберг написала в своей книге⁵, что беременная женщина не способна к полноценному функционированию на работе. Я ухватилась за эту мысль и поделилась с мужем – в надежде, что он меня поддержит.

– Ну что ты себя сравниваешь? Одно дело – она, а другое – ты. Ты все сможешь! У меня есть знакомая, которая забеременела, купила дом, уехала в другой город и бизнес построила. И все до рождения ребенка.

Я задохнулась от ужаса. Неужели он ждет от меня того же?

От выросшего в Таджикистане мужчины все ожидали патриархального подхода к семье и мужского шовинизма. У нас на словах все получалось по-другому. Муж говорил, что возможности и права у всех одинаковые, так что и ожидания должны быть соответствующими.

Я затихла, прикидывая, что именно я должна делать на одном с ним уровне: столько же зарабатывать или так же хорошо готовить? Я не могла ни того, ни другого. В моей семье мама была хранительницей очага в классическом понимании, а папа добывал деньги. Я же застряла посередине. Я люблю детей и все, что касается дома. Но я совершенно далека от кухни и стандартных бытовых проблем.

В итоге мы обсудили, что значит «равные возможности», как это отражается на мне, на детях, как мы видим роль женщины и мужчины в семье. Это был один из самых сложных для меня разговоров, который растянулся на несколько месяцев.

Однажды мы гуляли по берегу моря и у нас зашла речь о возможностях женщин в современном мире. Потом мы переключились на обсуждение ролевых моделей в семье. Я слушала мужа и не понимала, как мы будем дальше жить вместе. У нас оказались абсолютно разные жизненные позиции. Мира ползала по песку, а я спрашивала себя: «Почему ты все это не выяснила до того, как забеременеть?»

Нужно было просто задать все эти вопросы и понять, подходим ли мы друг другу!

Тогда мне казалось, что абсолютно все важно выяснить до брака и уж точно – до рождения детей. Теперь я думаю, что предсказать все разногласия невозможно, а многое можно обсудить в любой момент и договориться, даже если внезапно выяснилось, что вы смотрите на вещи по-разному.

Общая система ценностей формируется постепенно, путем переговоров. Возможно, за первой версией последует вторая. Человек может транслировать привычные для себя концепции, потому что говорил так всю жизнь, а ваш вопрос «почему?» или «что это для тебя значит?» позволит ему взглянуть на ситуацию по-новому.

Система ценностей – это не Сиднейский мост. Ее можно разобрать на детали и собрать заново по вашему общему проекту. Но для этого важно много и спокойно разговаривать.

Даже самой себе непросто ответить на вопрос: «Как я вижу разделение ролей?» Классический сценарий – папа зарабатывает, мама делает все остальное – может показаться простым решением. Однако как только семья начинает так функционировать, на женщину ложится колоссальный груз обязанностей, приходит обесценивание ее труда и в то же время зависимость от мужа.

Домашняя работа серьезно девальвирована. Если мама весь день была дома, значит, к вечеру все должно сиять: квартира, дети и она сама. И еще должны быть приготовлены три блюда на ужин. А мужчина, приходя с работы, может немного помочь по дому – вынести мусор. При этом часто звучит вопрос: «Что ты делала весь день?»

Для многих женщин уже сам этот вопрос как красная тряпка для быка: в нем слышится намек, что она бездельничала. К тому же особо рассказывать обычно не о чем: постирала в машинке и развесила белье, двенадцать раз убрала игрушки за детьми, сорок восемь раз вытерла нос, шестнадцать раз – попу, четыре раза приготовила еду, пять – собрала крошки со стола, три – вытерла разлитый сок, ну и еще по мелочи.

Просто рассказывать о таком неинтересно, а постоянно жаловаться не хочется. Но если не рассказывать, то создается ощущение, что вроде бы целый день ничего и не делала. А отчего тогда устала? Дети бесятся, ужина нет, телевизор орет, диван завален игрушками, и некуда присесть.

Непрекращающуюся работу по дому кто-то по глупости назвал «сидеть с детьми». И это задало неверную тональность. Но давайте честно: «сидеть» можно в офисе на стуле, в машине на заднем сиденье, в метро. С детьми сидеть невозможно. Приходится проделывать вал однообразной утомительной работы, результат которой уже через десять минут скрывается под новой волной забот.

«Сидящая с детьми» женщина не получает того, что получает «работающий» человек.

Она не может планировать. Все, что она задумала, способно рухнуть из-за плохого настроения ребенка, его внезапной болезни, нежелания спать или колик.

Она не ощущает завершенности процесса. Приготовила, покормила, убрала. Через два часа – еще раз все то же самое. Она крутится в череде одних и тех же дел без возможности поставить галочку «сделано» рядом с задачей.

Она не получает морального вознаграждения и благодарности. Пол не скажет тебе спасибо за то, что ты его помыла. И глупо ждать от малыша благодарности за то, что ты посадила его на горшок. Более того, берешься играть с ребенком – в какой-то момент придется остановиться. А ребенок хочет еще и обижается. Включаешь ему мультик, и, как только мультик кончился, малыш требует новый.

Она не получает зарплату. Для «работающего» человека наградой за труд являются деньги. А здесь награды нет. С точки зрения глобальной перспективы награда – это дети. Но в момент, когда ребенок отталкивает еду, на приготовление которой ты потратила сорок минут, чувствуешь только отчаяние, и абстрактная «награда» через много лет никак не радует.

Она крайне редко получает признание от самых близких. Родственники часто высказывают замечания о системе воспитания или ведении хозяйства.

Она не «идет на повышение», потому что просто некуда идти. У нее нет «перспективы роста» и «перевода на более высокую зарплату». У нее растет только ответственность: впереди школа, домашние задания, переходный возраст, старшие классы и поступление ребенка в вуз.

Она становится экспертом в воспитании детей, но терпит крах, когда они подрастают и подвергают ее авторитет и квалификацию сомнению.

Что же остается? Усталость и раздражение, на которые женщина часто не дает самой себе права, потому что муж «разрешил» ей «не работать».

Если же шире посмотреть на обязанности жены и матери в семье, то станет видно многое из того, чего никто не обсуждает и не подсчитывает, ведь все это просто невозможно измерить. «Мамские» чаты и школьные проблемы, планирование семейных поездок, постоянное обсуждение с детьми ситуации в детском саду или школе, решение бытовых вопросов, организация семейного досуга, забота о бабушках и многое другое.

Эмоциональная вовлеченность в жизнь семьи требует огромных усилий. «Неработающая» женщина не ставит себе галочки за разговоры или за подарок, купленный по просьбе дочери на день рождения ее друга. А зря. Если произвести подсчет эмоциональных усилий, в совокупности с физическими они могли бы составить конкуренцию трудозатратам любого работающего мужчины.

Между заработками и тратами

Эту проблему я обходила до последнего. Со временем стало ясно, что она глубже, чем мне представлялось изначально. Я злилась, но поднять сложную тему было невозможно. Деньги! На что мы вообще живем? Кто зарабатывает на семью? Как мы тратим?

Приехав в Нидерланды, я узнала, что муж и девочки раньше периодически покупали вещи в секонд-хенде. С переездом и беременностью я потеряла возможность зарабатывать, но доступа к семейным деньгам так и не получила.

Проблема с деньгами впервые остро проявилась в поездке в Сан-Франциско. «Я буду работать, а вы идите на шопинг и покупайте что хотите», – бросил муж, и эти слова звучали у меня в ушах и серьезно беспокоили: было совершенно непонятно, чьи деньги мы будем тратить. На момент той поездки я еще не перебралась в Амстердам и жила полностью на свои, сама оплачивала билеты, перелеты, покупки и прочее.

И когда шопинг для Лолы был заявлен как безлимитный, у меня возникло ощущение, что меня вынуждают потратить какую-то безумную сумму на новый гардероб ребенку. Но акцию щедрости со мной при этом не согласовали.

Видимо, думала я тогда, он ожидает, что это будут мои расходы. Ну ладно, этот ребенок в будущем тоже мой. Накопления у меня есть, доходы пока тоже – и он об этом знает. Постараюсь раньше времени не поднимать панику.

В Москве я в течение трех месяцев перед переездом дважды в неделю ходила к психологу. Я пыталась хоть как-то подготовиться к предстоящим переменам в жизни. На один из сеансов я принесла свою большую «евровую» проблему.

– Посоветуйте, что делать. У нас пока нет общих денег. Я перееду, а вдруг он не будет давать мне вообще ничего?

– Наташенька, ну что вы? Он же восточный мужчина, он обо всем позаботится, даже не переживайте.

Теперь я точно знаю: ошибаются все и психологи тоже. И вообще, задача психолога – разбираться в твоих опасениях, а не давать прогнозы. В итоге я не переживала, но когда переехала, то не получила ни наличных, ни доступа к счету. Магазины в Сан-Франциско я еще пережила, но вот последующие четыре месяца в Нидерландах без денег – с трудом.

Муж несколько раз говорил: «Надо зайти в банк, сделать тебе доступ к моему счету», но не заходил. Он оплачивал все семейные счета, но мои походы в магазин за продуктами, в кафе с друзьями, на стрижку, покупка одежды мне или детям – это все было на мои сбережения. А они таяли вместе с моей уверенностью в будущем.

Прошло четыре месяца, а я так и не была подключена к счету и не видела наличных денег. Каждый день я прокручивала в голове одну и ту же фразу: «Я должна была получить доступ к твоим счетам ровно в тот момент, когда моя нога ступила на голландскую землю». Мне фраза казалась достаточно драматичной, чтобы вызвать у мужа глубочайшее чувство вины. Но произнести ее вслух я все никак не могла.

В октябре 2015 года я собрала трехмесячную Миру и вместе с ней отправилась в отель. Но муж и тут ничего не понял и прислал эсэмэску: «Вы где?»

«Я ушла от вас», – написала я в ответ.

Отель был за углом нашего дома. Муж появился достаточно быстро. Он был одновременно обескуражен и зол. Человек вышел с работы, купил продукты, пришел домой, а там – минус два члена семьи.

– Что случилось?

– Я должна была получить доступ к твоим счетам ровно в тот момент, когда моя нога ступила на голландскую землю!

Я сделала это!

– Давай завтра пойдем в банк. Я же предлагал несколько раз. – Он говорил спокойно, хотя и виновато. Я в душе возрадовалась – видимо, напрасно я себя накрутила. Но получить ответы на свои вопросы очень хотелось.

– Я тут уже четыре месяца, у нас общий ребенок. На что, по-твоему, я живу? Ты даже ни разу не спросил меня, не нужны ли мне деньги!

– Да, ты права.

Не знаю, что им руководило и насколько справедливо было мое возмущение, но доступ к счету я получила на следующий день.

Наши мамы и бабушки стеснялись говорить о финансах. Это считалось чем-то постыдным, недостойным настоящего человека. И мы переняли этот стереотип. Мы не можем конструктивно обсуждать бюджет, нам трудно говорить о материальных ценностях. Поэтому разговоры о деньгах мы обычно начинаем с обвинений, а заканчиваем скандалом. Мы отваживаемся завести речь о деньгах только тогда, когда уже накопилось столько претензий, что молчать невозможно. Этот разговор нужно было бы начать как один из принципиальных для семейной жизни. Но мы же все «выше этого», мы о духовном. Однако, как сказала мой психолог, почти все семейные проблемы в итоге упираются в материальные ценности.

Желания и границы

Самое ценное, что можно дать человеку, – возможность быть самим собой. Я хочу, чтобы наши дети могли без страха прийти домой, даже совершив ошибку. Чтобы они внутренне не сжимались на пороге, опасаясь получить нагоняй. Они должны точно знать, что всегда могут спокойно пройти из туалета на кухню и на них не накинется никто из взрослых с нотациями по поводу невынесенного мусора.

К сожалению, дети и вправду иногда забывают про мусор и не замечают беспорядок – их мысли заняты другим. Так же было и с Лолой.

У Лолы было три обязанности по дому: выносить мусор, выносить картон, бумагу и стекло и разбирать стиральную машину. Но все эти задачи регулярно саботировались. Сначала она просто открыто не делала, а потом стала не делать украдкой.

Однажды я заглянула в ее комнату и обнаружила, что мешки с приготовленными на выброс бутылками и бумагой Лола не донесла до мусорки – все оставила у себя.

Ощущение права на самого себя и свое видение жизни формирует человека. Если он бесправен дома – он будет так же чувствовать себя и за его пределами. С друзьями-подростками, с чужими взрослыми, которые не всегда хорошие люди, с начальником на работе, с партнером в отношениях.

Дети, по сути, абсолютно бесправны. Они заложники родителей, которые распространяют на них свою власть по собственному усмотрению. Кто-то контролирует только безопасность ребенка, а кто-то – длину его волос, причем вплоть до совершеннолетия.

Когда я писала первую книгу «Про Миру и Гошу»⁶, я разговаривала с женщиной, у которой дочь дважды сбегала из дома. Оба раза ее искали неделю, и все это время не было понятно, найдут ли ее живой.

– Она всегда хотела постричься, – рассказала мне ее мама. – Но я запрещала. Вот будет ей восемнадцать – тогда пусть стрижется как хочет. Во время первого побега она еще волосы не тронула, а во второй раз обрезала их сразу же – просто сама, ножницами.

Мама рассказывала, что дочь хотела сделать каре, но искренне не понимала, что именно такие ограничения могут стать поводом для побега из дома. Когда твои права, даже самые элементарные, со всех сторон ущемляют по непонятным и не близким тебе причинам, это вызывает бурный протест. Дважды пережив потерю ребенка, мама так и не увидела связи между побегом из дома и желанием вырваться из-под ее гнета, сбросить ее нерациональные установки.

– А еще она хотела пойти с мальчиком в кино. Мы, конечно, не разрешили. Ну так вот, она сбежала, отрезала волосы и все-таки пошла с ним в кино.

Дети в таких условиях вынуждены подчинять свои желания и взгляды мнению родителей. Если взрослым удается заставить детей жить по своей указке (что, к счастью, бывает не так часто), то они получают послушного, удобного для окружающих ребенка. Сказал ему «принеси» – принесет; сказал «пойди поиграй» – пойдет играть; велел «не делай» – не спросит «почему?». Вообще вопрос «почему?» демонстрирует, насколько человек, взрослый или ребенок, не сдался.

А теперь представьте человека, у которого нет желаний и своей позиции. Он делает то, что ему велят, идет туда, куда указали, ложится спать тогда, когда ему предписано распорядком дня. И не задает лишних вопросов. Откуда и в каком возрасте у него возникнут желания и взгляды на жизнь, если в детстве его приучили слушаться? Так и вырастают люди, которые к тридцати пяти годам еще не знают, чем бы хотели заниматься и что им вообще в жизни интересно.

Чтобы понять, о чем я говорю, посмотрите российский документальный фильм «Блеф, или С Новым годом!»⁷. В нем рассказывается о детдомовцах, которые сдались, потому что система отняла их личность. Вы не встретите в детских домах капризных малышей, которые отказываются спать, – там все дети послушные. Возможно, вы решите, что в фильме показана какая-то крайность, но на самом деле он ярко демонстрирует, что происходит с человеком, которого лишили желаний и права на свое мнение.

Дать право на выбор и собственное мнение совершенно не означает анархию и отсутствие границ для ребенка. Я призываю лишь к взаимному уважению, которое может обеспечить только родитель. Если родитель чувствует, что ребенок нарушает его границы, в этот момент важно проявить терпение. Очень часто, к сожалению, родитель в такой ситуации сам ведет себя как ребенок – по сути, закатывает истерику, но только использует термины и инструменты взрослого и силу взрослого.

Нужно помнить, что в подростковом возрасте у ребенка будет больше физических и моральных сил и родительские запреты перестанут иметь для него вес, зато годами подавляемые желания проявятся, возникнет бунт. Ребенок припомнит все случаи, когда родители демонстрировали свою силу, и начнет мстить. Не напрямую – возможно, взрослые этого даже не поймут, – а путем тихой подрывной деятельности.

Каждый раз, повышая голос, родитель начинает войну. И тут главное не забывать: вашему ребенку некуда идти. Пять ему лет или пятнадцать, кричит он во весь голос или огрызается – он слаб и уязвим. Напрасно мы ожидаем, что наказание или крик взрослых заставят его «исправиться» и вести себя лучше.

Проще всего понять ребенка, если спроецировать ситуацию на себя. Допустим, это вы не вынесли мусор – и на вас кричит муж (ну или жена), мама, отец. Даже если они, по сути, правы, форма предъявления претензий, скорее всего, вызовет у вас только ответный гнев. А если вы еще услышите, что «мама имеет право кричать!» (то есть вы не можете даже возмутиться), вам станет только еще неприятнее.

И поверьте, каждый – независимо от возраста и роли в семье – испытает схожие эмоции, если на него давят, обесценивают, ставят клеймо или обвиняют. «Лентяй!», «Тебе вообще ничего не надо!» – оскорбления, даже если вы считаете, что это правда.

В душе ребенка каждая такая ситуация оставляет след. У обиды есть свойство накапливаться. Ребенок может остыть и даже начать вам улыбаться – «простил и больше не злится», думает родитель, но на самом деле обида никуда не делась. Она пустила корни в детской душе и теперь становится все больше.

А потом наступает момент, и все, что накопилось, выплескивается. И родители часто недоумевают, почему их ребенок по совершенно ничтожному поводу вдруг забился в истерике.

Жизнь с детьми мужа научила меня одному важному правилу: в любой конфликтной ситуации определить, что сейчас важнее – добиться правды, отстоять свою позицию или сохранить отношения. Отношения – это единственная подлинная ценность, которая есть у нас с детьми. Это опять же не означает, что я забуду о границах, я скорее говорю о форме подачи информации.

Деньги, время на общение с друзьями, конфеты, мультики, подарки – можно угрожать все это отобрать, и какое-то время манипуляция будет успешной. Ребенок согласится сделать то, что вам сейчас нужно. Перестанет плакать, пойдет спать или уберется в комнате. Но, скорее всего, вы не добьетесь стабильного эффекта в решении задачи (например, не получите добровольной помощи по дому), и уж совершенно точно это не улучшит ваших отношений. Зато в какой-то момент вы наверняка услышите: «Да не нужны мне твои деньги!» В долгосрочной перспективе манипуляции убивают доверие, которое ребенок изначально испытывает к родителю, которое рождается вместе с ним. А без доверия уже с подросшими детьми строить отношения будет очень сложно. Я считаю, что именно поэтому так труден бывает переходный возраст у детей.

Перемирие, достигнутое за счет манипуляций, не приносит тепла, спокойствия и эмоциональной безопасности. У ребенка не возникает ощущения принятия. И в итоге если добрых отношений нет, то дети и не боятся их потерять, постоянно саботируя ваши договоренности.

Каждый раз, начиная ругань из-за не вымытой посуды, взвесьте, что имеет для вас большую ценность: отношения или ситуация. Это не значит «плюньте на посуду», это означает: соберитесь и найдите ненасильственную форму для выражения своей мысли. Крики, обвинения, угрозы, манипуляции разрушают отношения.

Мы настолько привыкаем, что дети нас безусловно любят, что не боимся потерять их любовь и не считаем нужным контролировать свои эмоции. И только когда уже поздно, мы вдруг обнаруживаем: любовь ребенка куда-то делась. Мы давно ее не ощущали. И это вызывает еще больший гнев. Нам кажется, что «мы им – всё», а они, неблагодарные, «на шею сели».

Наших детей тоже мало интересовало, чистый в квартире пол или грязный. Им было все равно, умещается ли еще мусор в ведре или давно вываливается на пол.

Я, конечно, могла постоянно в приказном тоне требовать от них порядка, но после этого глупо было бы ждать, что ко мне станут относиться с теплом и пониманием. Они хотели вместе со мной смотреть кино, ходить в кафе или просто валяться на диване. И мне было важно каждый раз взвешивать, стоит ли в миллионный раз сказать о незакрывающейся мусорке и, если стоит, каким тоном, чтобы сохранить хорошие отношения.

Строить отношения с подростками приходится по большей части родителям. Дети в этом возрасте уже не нуждаются в нас так, как в раннем детстве, но этика у них еще хромает. Они могут нахамить, закатить глаза на разумную вроде бы просьбу, выползти из своей комнаты в ужасном настроении и испортить его всем вокруг.

Они уже почти взрослые, и мы ожидаем от них взрослого поведения. Но они в значительной степени еще остаются детьми. Доли мозга, отвечающие за принятие решений и управление эмоциями, формируются до двадцати пяти лет, а это означает, что уровень мышления подростка еще значительно отстает от уровня мышления взрослого человека. И многим нашим ожиданиям подростки объективно не могут соответствовать.

Если в семье считается нормой повышать голос, использовать нецензурные выражения, распускать руки, ребенок однозначно переймет такой стиль поведения. И здесь нужно подчеркнуть главное. Большинство скажут, что у них в семье подобное поведение не норма и они не простят такого ребенку. Однако при случае с легкостью все это позволят себе.

Сорвавшиеся мама или папа оправдывают себя фразами «он меня довел» и «он по-другому не понимает». Даже если вам кажется, что вы имели полное право так реагировать, и считаете, что никакие другие методы воспитания не подействовали бы, вы заблуждаетесь: воспитать можно только примером. И когда однажды ребенок выразит свой гнев одним из вышеперечисленных способов, бесполезно будет возмущаться: вы же сами в прошлый раз показали, что агрессивное поведение – норма. Почему вам можно, а ему нельзя?

Сложно учить ребенка держать ложку на словах, не показав, как это делается. Еще сложнее убеждать его пользоваться ложкой, если сами вы едите руками. Так же невозможно научить ребенка относиться к вам уважительно, если его интересы, чувства и мнение вы не уважаете.

1.Эрмитаж Амстердам (нидерл. Hermitage Amsterdam), или Эрмитаж на Амстеле (нидерл. Hermitage aan de Amstel), – музей и выставка на реке Амстел в Амстердаме. Филиал Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Прим. ред.

2.TED Talks – лекции на разные темы под эгидой американского частного некоммерческого фонда TED (от англ. technology, entertainment, design – «технологии, развлечения, дизайн»), известного ежегодными конференциями. Многие лекции записаны на видео и доступны в интернете. Прим. ред.

3.Винч Г. Первая психологическая помощь. М.: Попурри, 2014. Прим. ред.

4.Вдохновение (англ.). Прим. ред.

5.Сэндберг Ш. Не бойся действовать: женщина, работа и воля к лидерству. М.: Альпина Паблишер, 2014. Прим. ред.

6.Ремиш Н. Просто о важном. Вместе ищем ответы на сложные вопросы (серия «Про Миру и Гошу»). М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020. Прим. ред.

7.Фильм Ольги Синяевой, вышел в 2013 году. Прим. ред.

Pulsuz fraqment bitdi.