Kitabı oxu: «Прядущая. И не прервется род»

Şrift:

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Наталья Способина, 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

* * *
 
Я могу поведать о тайнах – ровесниках неба.
С каждым веком о них говорят все тише и тише.
Я могу рассказать о краях, где никто еще не был.
Но подумай сперва, ты готов ли о них услышать?
 


 
Тихим ручьем льются речи медовые,
Жарко покои натоплены светлые,
Заперты двери замками пудовыми,
Что ж, несмышленая, снова ты сетуешь?
 
 
Что же ты мечешься пойманной птицею?
Что же все рвешься к запретному берегу?
Видишь, как скалится полночь лисицею?
Слышишь, как воет за стенами терема?
 
 
Ты образумься. В светелке натопленной
Сладко мечтать. А во тьме за околицей
Боль вековая старухою сгорбленной
Следом идет и то ль плачет, то ль молится.
 

Глава 1

Огонь жадно лижет ветки, стелется по траве, подбираясь к стенам деревянного города. Намертво привязанный к стволу ребенок с ужасом смотрит на отблески пламени. Ему жарко, ему страшно. Ледяной ветер налетает на маленькое тело, остужая кожу, а потом с неба обрушивается стена воды. И все это – и огонь, и ветер, и ливень – дело рук людей. Вот только людей ли?

Снова, в который уже раз за время своего пребывания в этом мире, я рывком села на постели, чувствуя, что сердце колотится в горле. Мир вокруг немилосердно качался, а в ушах шумело. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить: мы с Добронегой и Златой приехали в Каменицу, и здесь безопасно. Наверное.

Мой разум все еще не мог отпустить чудовищный сон, в котором старейшина Савойского монастыря едва не сжег заживо ребенка, да и всю Каменицу в придачу, только для того, чтобы вынудить Альгидраса поступить так, как нужно ему.

Я нашарила на стоявшем рядом сундуке лампу и некоторое время пыталась ее зажечь. Наконец мне это удалось, и комната озарилась желтоватым светом. Постель Добронеги была пуста. Куда она могла уйти ночью? Выбравшись из-под влажного одеяла и потрогав холодную простынь на соседней кровати, я убедилась, что мать Радима ушла давно. Я вытащила из сундука свежую ночную рубашку и ополоснулась прохладной водой из таза, пролив часть ее на пол, потому что руки нещадно тряслись. Пришлось протирать пол, и, пока я это делала, наконец осознала, что шум в ушах не что иное, как ливень за окном. Стоило мне приоткрыть ставни, как в комнату тут же ворвался не по-летнему ледяной ветер, а косые струи дождя замочили подоконник. Захлопнув ставни, я порадовалась тому, что здесь не свечи, а масляные фонари – сидеть в темноте после увиденного во сне не хотелось совершенно.

Опустившись на сундук, я зябко поежилась от прохлады и поняла, что дальше делать вид, будто ничего не произошло, просто невозможно.

С тех пор как меня подобрали в море и воевода Свири признал меня своей пропавшей сестрой, я только и делала, что играла в прятки: с собой, с семьей Всемилы, с Альгидрасом, с княжичем. Но сейчас реальность обступила со всех сторон. Я в Каменице, рядом нет Радима, Добронега ведет себя так, будто я сделала что-то плохое, княжич молчит о свадьбе, чем выбивает из равновесия еще сильнее, Альгидрас просто молчит либо отвечает на вопросы так, что лучше б уж молчал. Меня убивает эта их Святыня, вытягивая силы по капле; а вчера в столице нежданно-негаданно объявился старейшина Савойского монастыря, и встреча с ним ознаменовалась тем, что я едва не умерла, когда меня накрыло чужой яростной Силой. И в довершение ко всему этот то ли сон, то ли явь, в котором Альгидрасу были подвластны стихии. Сил на то, чтобы делать вид, будто все в порядке, у меня попросту не осталось.

Зажмурившись, я вызывала в памяти образ хванца. Того, которого я знала до разрыва побратимства с воеводой и поездки в Каменицу. И вот тот Альгидрас, улыбавшийся Злате, забавно морщивший нос на мои замечания, споривший с Радимом, совершенно не походил на Альгидраса из сегодняшнего сна. Было страшно развивать эту мысль, но и не думать об этом я не могла. Я ведь уже видела, каким он может быть: во дворе Добронеги, когда в его облике проявилось вдруг что-то нечеловеческое; в походе, когда он разжег огонь из сырых веток и тоже выглядел так, что меня накрывало непонятной тревогой… Почему бы и сегодняшнему сну не быть реальностью?

Встав с сундука, я прошлась по комнате. Два шага до кровати Добронеги, поворот, четыре шага до моей… Я с силой сжала виски и вдруг поймала себя на мысли, что головокружение и слабость, преследовавшие меня в Свири, больше не возвращаются. Неужели Святыня передумала?

Завершив блуждание по комнате, я рухнула на остывшую постель, с досадой признавая, что никаких выводов, кроме очевидной волшебности Алвара и Альгидраса, я сделать не могу. Прав был чертов мальчишка. Аналитик из меня никудышный. А может, я все придумала? Может, нет никакого волшебства? Может, это был просто сон? А вчера на торгах мне просто стало плохо? И Алвар был совершенно ни при чем. А Альгидрасу поплохело за компанию. Или от встречи с давно утраченным братом… Я нервно рассмеялась, зажав рот рукой, чтобы смех не перерос в истерику, и уже почти сумела убедить себя в том, что это все сон, когда дверь скрипнула и в комнату вошла Добронега. Подол ее платья был мокрым и грязным, она шагнула к стене, протянула к теплому боку печки покрасневшие руки и только тут заметила, что я не сплю.

– Ты почему не спишь, дочка?

– А ты?

Добронега провела озябшими ладонями по боку печки и покачала головой, взглянув на свой подол. Открыла сундук, достала из него чистую рубаху и только потом повернулась ко мне. Я видела, что она не хочет мне отвечать.

– Накануне с выгона Добруш не вернулся, – все же произнесла она.

Я мысленно перевела ее слова. Выгон – это когда коров уводят далеко пастись, а потом возвращают все стадо домой. Добруш… Добруш… Если Добронега назвала имя, значит, они знакомы. Я попыталась вспомнить, нет ли в свирской дружине такого воина. Сообразила, что вряд ли воин пас здесь коров. Потом попыталась вспомнить, знакомилась ли я с кем-то из местных, поняла, что безнадежна, и прямо спросила:

– А Добруш – это?..

– Добруш – это… – эхом повторила Добронега и, стянув с себя платье, начала переодеваться в сухое. Я отвела взгляд, с досадой отмечая, что она снова тянет время. – Это мальчонка, из местных…

Мое сердце заколотилось с такой силой, что я всерьез испугалась панической атаки и, сглотнув, малодушно подумала об отваре. Прямо сейчас я бы не отказалась его выпить и проспать сутки.

– Нашли? – сипло спросила я.

Добронега посмотрела на меня внимательно, точно что-то для себя решая, а потом мотнула головой.

– Полежу я. Продрогла, – негромко проговорила она.

– Я могу помочь? – так же тихо спросила я.

Добронега снова покачала головой:

– Ты поспи. День сегодня долгий будет.

Я послушно задула лампу и забралась под не успевшее просохнуть одеяло, мысленно повторяя как мантру: «Это все сон. Это не по-настоящему». Зажмурившись, я натянула одеяло на голову, мечтая о чуде и стараясь не думать о судьбе мальчика, который не вернулся домой прошлым вечером.

До утра я так и не сомкнула глаз, боясь, что стоит мне задремать, как я увижу продолжение истории с привязанным ребенком. Лучше уж думать, что все закончилось хорошо и Добруш – это какой-то другой мальчик.

Утро развеяло мои иллюзии. Девочка, принесшая нам с Добронегой завтрак, шмыгала покрасневшим носом и то и дело утирала глаза рукавом. Добронега молчала, зябко кутаясь в шаль, и я даже всерьез начала волноваться, не заболела ли она после ночных поисков. Однако мать Радима рассеянно отмахнулась от моего вопроса о здоровье. Было видно, что мысли ее далеко.

После завтрака Добронега велела мне не ходить со двора и сказала, что ей надо проведать Злату. По ее словам, той стало намного лучше, но «ходить к ней все равно пока не след». Все это только укрепило меня в мысли, что Злату от меня прячут. Нужно будет хотя бы у Миролюба выяснить, в чем дело. Мысль о Миролюбе отозвалась волной тревоги. Жив ли он после встречи с Алваром и как узнать, все ли с ним в порядке? Я вздохнула и в сотый раз пожалела, что я не в Свири. Там у меня хотя бы была какая-никакая, но свобода. Здесь же приходилось сидеть запертой в чужом доме и ждать разрешения выйти на улицу. Впрочем, на улицу я вряд ли бы пошла – за окном до сих пор лило как из ведра. А потом в голову пришла мысль, что меня ведь никто не запирал в комнате. Добронега просила не ходить со двора. Это означало не выходить за ворота. А по дому и по двору я вполне могу перемещаться. В конце концов я рассудила, что, если забреду куда-то не туда, мне на это укажут.

С этими мыслями я вышла из отведенных нам покоев и через несколько минут поняла, что заблудилась, потому что в княжеском доме вправду было много всяческих переходов и коридорчиков. За шумом дождя, настойчиво лившего за окном, я не сразу услышала раздающийся откуда-то горький плач. Отправившись на звук, за одним из поворотов я уперлась в низенькую дверь. Рыдания раздавались как раз из-за нее. Я толкнула дверь и, пригнувшись, заглянула в небольшую, тускло освещенную единственным фонарем комнатку. Окон здесь не было, а вдоль стен от пола до потолка громоздились полки, уставленные всякой снедью. Остро пахло специями и копченым мясом. Вопрос о том, могу ли я помочь, застыл на губах, потому что перед горько плакавшей женщиной, сидевшей на низенькой скамейке, устроился на корточках Миролюб. Он что-то негромко говорил, поглаживая ее по плечу.

Я сделала шаг назад, и под моей ногой скрипнула половица. Миролюб оглянулся, женщина же даже не шевельнулась, продолжая говорить:

– Кому он мог помешать? Ну кому? Да никому не мог! Он же солнышко сущее!

При виде меня Миролюб встал, женщина, почувствовав его движение, отняла руки от заплаканного лица и посмотрела на меня снизу вверх.

– Простите, – пробормотала я, пятясь в коридорчик.

Женщина вскочила со скамьи, ее рот некрасиво скривился, но Миролюб тут же сжал ее плечо и усадил обратно.

– Не смей! – бросил он.

И та закрыла рот, так ничего и не сказав, однако во взгляде прищуренных глаз полыхнула такая ненависть, что я попятилась еще дальше и захлопнула дверь, вздрогнув всем телом от звука.

Эта сцена явно не предназначалась для моих глаз. Вероятно, мне все же лучше запереться в покоях и не выходить до самого отъезда.

Почти бегом я бросилась прочь по узкому коридору и вдруг оказалась в комнате, где мы ужинали после приезда сюда. Значит, рядом есть выход на улицу. Я прошла через комнату с печью и действительно оказалась в просторных сенях. Выйдя на крыльцо, я поежилась от холода и обхватила себя за плечи.

Земля во дворе превратилась в месиво, словно ночью здесь гарцевал отряд всадников. Впрочем, оживление наблюдалось и сейчас. Лошадей здесь, конечно, не было, но вот воинов предостаточно. Они, переговариваясь, теснились под навесом справа от ворот. Надвинутые по самые глаза капюшоны не позволяли опознать в безликой массе хоть кого-нибудь. Моего плеча что-то коснулось, и я, подскочив, резко обернулась. Миролюб придерживал тяжелый плащ, пытаясь накинуть его на меня.

– Перехвати, – сказал он.

Я послушно подхватила плащ и накинула его на плечи. Плащ был сухим, тяжелым и пах Миролюбом: кожей и металлом.

– Это Улада, – без предисловий начал княжич, мотнув головой на движение кого-то из воинов. Тот послушно замер на полпути к крыльцу и, оглянувшись на товарищей, вернулся в группу. – Ее сын пропал.

– Как? – Я повернулась к Миролюбу, вглядываясь в его лицо.

Он выглядел так, будто не ложился сегодня. Только тут я заметила, что у него мокрые волосы, а плащ на плечах точно так же потяжелел от воды, как и у воинов под навесом. Я коснулась завязки на своей шее, которую успела затянуть, и прямо спросила:

– Ты отдал мне плащ, в который должен был переодеться сам?

Миролюб несколько секунд смотрел на меня изучающе, а потом покачал головой:

– Неважно это. Ты сейчас пойдешь в дом, а я возьму сухой плащ и пойду с воинами.

– Искать?

Он кивнул, а я вновь подумала: «Какой же он невероятный. Как же он заботится обо всех своих людях! Ну кто ему этот ребенок?»

Миролюб вдруг резко обернулся, и за его плечом я увидела ту самую Уладу – мать пропавшего мальчика.

– В дом иди! – коротко приказал Миролюб, и женщина, бросив на меня быстрый взгляд, послушно вернулась в сени.

Уходя, она задержала ладонь на дверном косяке, и, заметив ее браслет, я застыла, озаренная узнаванием. Я уже видела его на девушке из своего сна. Княжич улыбался ей, и ей это нравилось. Этот мальчик… сын Миролюба? Тогда понятно, почему Улада смотрит на меня с ненавистью. Ведь я – та, кто займет законное место рядом с княжичем и чьи дети навсегда заберут у ее сына право считаться наследником.

Я медленно подняла взгляд на Миролюба. По его лицу было ясно, что мое озарение не прошло для него незамеченным. Он смотрел хмуро и устало, словно ожидая каких-то моих слов или действий, а я терзалась сомнениями: рассказать ли ему то, что я видела во сне? Или, может, хотя бы намекнуть, что стоит спросить о судьбе мальчика у Альгидраса? Впрочем, я знала, что ничего в итоге не скажу, потому что просто не представляла, как это сделать. Может быть, сказать Добронеге? С этой мыслью я решила было вернуться в дом, как вдруг услышала шум у ворот.

– Хвала Перуну! – выдохнул Миролюб и сбежал по ступенькам под проливной дождь.

Через двор шел человек, вокруг которого уже собрались воины. Миролюб вклинился в кучу своих людей, бесцеремонно всех растолкав. Из-за шума дождя ничего не было слышно. Впрочем, вся процессия быстро направилась в мою сторону. Тут же кто-то сильно задел меня плечом, и навстречу воинам по ступеням сбежала Улада. Я отстраненно заметила, что она босиком и в домашнем платье. Ее истошный крик «Добрушенька!» перекрыл шум дождя.

Она вырвала ребенка из рук несшего его воина и бросилась к крыльцу, оскальзываясь на жидкой грязи.

– Ну, будет… будет! – услышала я и поняла, что за моей спиной стоит мать Миролюба вместе с Добронегой. – Я же сказывала, все хорошо будет, – голос Милонеги звучал сурово, однако глаза светились. – В тепло неси скорее.

Улада ничего не ответила, лишь сильнее прижала к себе ребенка, поднимаясь по ступеням.

– В моих покоях натоплено! – подал голос подошедший Миролюб, взглянув через плечо Улады на бледного мальчугана.

На этот раз Улада отрывисто кивнула и вихрем бросилась в сени. За ней по пятам бежали две невесть откуда взявшиеся девочки и престарелая женщина. Все они говорили разом, создавая невероятный шум.

– Стыд помни! – вдруг сурово сказала Милонега, обращаясь к сыну.

Мне показалось, что Миролюб смутился. Во всяком случае, он сбился с шага и замер, так и не поднявшись на последнюю ступень. Я по-прежнему жалась к перилам на площадке крыльца, так что наши лица сейчас были на одном уровне. Миролюб повернулся ко мне, словно собираясь что-то сказать, потом посмотрел на Добронегу и наконец на мать:

– Мне жарко натопили, чтобы я обогрелся. Добрушу прогреть надобно.

– Кто его нашел? – раздался над всеми нами голос князя, который незамеченным вышел на крыльцо и сейчас стоял за плечом Добронеги. Мать Радима вздрогнула, однако не обернулась, замерев в полушаге от князя, который сверлил сына взглядом поверх ее плеча.

– Хванец, – ответил Миролюб и обернулся, ища глазами Альгидраса.

Однако того уже не было видно. Воины снова сгрудились под навесом и что-то шумно обсуждали.

– Где нашел?

– Спрошу. – Миролюб развернулся было бежать на поиски хванца, когда Милонега неожиданно шагнула вперед и сжала его плечо:

– Пусть в дом идет, Миролюбушка. Обогреется и расскажет.

Княжич медленно обернулся к матери, потом покосился на отца. Щека Любима дернулась, как от судороги, однако он ничего не сказал. Тогда Миролюб кивнул и, накинув капюшон, шагнул под дождь.

Милонега зябко обхватила себя за плечи и проговорила, ни к кому не обращаясь:

– Как тогда всё: воины, ворота настежь и свирец на руках с дитем. Разве что дождя не было.

Взгляд Добронеги, брошенный на мать Миролюба, был полон боли и сочувствия.

– Он не свирец, Милонега, – негромко откликнулся князь. – Он проклятый богами хванец.

С этими словами Любим одним плавным движением проскользнул мимо Добронеги и спустился с крыльца прямо под дождь. Без плаща. Сперва я подумала, что он идет навстречу Миролюбу, который уже выцепил из группы воинов Альгидраса и вел его к нам, однако князь резко свернул вправо и пошел в сторону хозяйственных построек.

– Хванец… свирец… Одни боги ведают, как это страшно – ждать в покоях, пока твое дитя неведомо где. Я до последнего вдоха мужа твоего не забуду, Добронега.

Краем глаза я увидела, как Добронега сжала руку княгини и обернулась к мужчинам, подходившим к крыльцу. И если последние крохи здравого смысла еще пытались объяснить все происходящее совпадением с моим проклятым видением, то появление Альгидраса похоронило эту надежду. Шагнув на первую ступеньку крыльца, Альгидрас скинул с головы капюшон и низко поклонился женщинам. Я не слышала приветствия Милонеги, не слышала, что он отвечал. Я не могла оторвать взгляда от его правой кисти, замотанной в промокшую тряпицу, и мне было чертовски страшно осознавать, что, спроси кто-нибудь, что у него с рукой, я могла бы с уверенностью ответить: ожог.


 
Бьется сердце тревожным набатом,
Заглушая доводы разума.
К прошлой жизни не будет возврата,
Я к тебе будто нитью привязана.
 
 
С каждым днем все прочнее путы
И все призрачней шанс на спасение.
Дымкой тайны, как прежде, окутан,
Ты со мной, мое наваждение.
 

Глава 2

Спустя несколько минут мы сидели в обеденном зале в ожидании возвращения Альгидраса с Миролюбом, которые ушли переодеться в сухое. Я не сомневалась, что явятся они нескоро, потому что вряд ли Миролюб удержится от соблазна расспросить Альгидраса о произошедшем. И я оказалась права. Даже учитывая количество комнат и переходов в этом доме, отсутствовали они дольше, чем нужно для переодевания. Нестерпимо хотелось узнать подробности их разговора, но пришлось смириться с тем, что мне, как и всем женщинам, будет озвучена официальная версия.

Милонега приказала накрыть на стол, и я, устроившись в углу на низкой лавке, наблюдала за повеселевшими девочками, сновавшими туда-сюда и споро расставлявшими угощения на столе. Конечно, это был не праздничный обед, однако в доме нашлось не только вяленое мясо и окорок, но и горячие пироги.

Наконец мужчины появились в зале. На обоих была сухая одежда, причем на Альгидрасе даже по размеру. Я ожидала, что он будет в одной из рубах княжича, поэтому очень удивилась, а еще вдруг с новой силой заскучала по Свири. По тому дню, когда Альгидрас сидел в доме Радима в одной из его рубашек и вырезал деревянные фигурки. Сейчас это воспоминание казалось родным и очень далеким. Я невольно скользнула взглядом по Альгидрасу, словно ожидая, что он дернет плечом, поправляя сползшую рубаху, и заметила, что его ладонь перетянута свежей повязкой.

Миролюб подошел к матери, протянул руку, чтобы помочь ей встать, и замер не двигаясь. Эта половина дома была вотчиной княгини, и Миролюб не нарушал традиций, терпеливо ожидая действий матери.

– Ну, иди, я тебя хоть рассмотрю, – произнесла Милонега, выпуская руку сына и протягивая ладонь Альгидрасу.

Тот неуверенно шагнул вперед.

– Иди-иди. Не робей.

Альгидрас подошел к женщине и коснулся протянутой ладони. Милонега провела свободной рукой по его волосам, взъерошивая мокрые пряди.

– В доме будешь, пока не обсохнешь, – произнесла она, и ни Альгидрас, ни Миролюб не решились возразить.

– Сколько тебе весен?

– Девятнадцать, – сипло ответил Альгидрас.

Я с замиранием сердца ждала расспросов об острове хванов. Мое тело напряглось в нестерпимом желании шагнуть вперед и коснуться его руки, защитить от боли. Альгидрас нервно повел плечом, и я вдруг поняла, что это напряжение не только мое. Оно и его тоже. Он так же ожидает вопросов и так же их боится.

– Как твое имя?

– Олег.

– А как нарекла тебя мать?

– Я не знал матери. Отец нарек Альгидрасом.

Я ощутила иррациональное волнение. Это был первый раз, когда хванец произнес свое настоящее имя. Оно звучало не так, как его произносила я. Чуть мягче. А на звуке «ль» словно ручей перекатывался по камням.

– Красивое имя, – произнесла Милонега, вновь касаясь волос Альгидраса. – И мальчик ты красивый. Чужеземной красой. Садитесь за стол. Пироги стынут, – тяжело опершись на руку сына, она первой направилась к своему месту.

Альгидрас поколебался мгновение и все же протянул руку Добронеге, правую, забинтованную. Та осторожно коснулась его локтя и, указав взглядом на повязку, негромко спросила:

– Что там?

– Обжег. Несильно.

Я нервно усмехнулась, вызвав удивление Миролюба, который подошел ко мне, чтобы проводить за стол.

– У тебя рука холодная, – поделилась я наблюдением с княжичем.

– Застыл, – улыбнулся Миролюб одним уголком губ, а потом вдруг наклонился ко мне и прошептал на ухо: – Согреешь?

Я шарахнулась в сторону, вызвав у него веселый смех. Он ведь пошутил? Однако уверенности не было, потому что утреннее напряжение уже исчезло с лица княжича, а в глазах поселились лукавые смешинки. Нашел место для заигрываний!

Милонега усадила Альгидраса между собой и матерью Радима. Я устроилась по левую руку от Добронеги. Миролюб – по правую от матери. И я, признаться, была очень рада, что нас с ним рассадили так далеко. Его неожиданная игривость настораживала. А еще так я могла спокойно поглядывать в сторону Альгидраса, потому что сидела с самого края и не было ничего странного в том, чтобы смотреть на всех собеседников разом. Поэтому я могла без помех наблюдать за тем, как нервно скользят его пальцы по вышитой скатерти, как он нерешительно то обхватывает кружку с медовым отваром, то убирает руку, так и не отпив. Наконец Милонега первой сделала глоток из своей кружки и покачала головой:

– Хороший отвар. В студеный день – первое дело.

Миролюб, уже вовсю жевавший пирог, обернулся к Альгидрасу, перехватил мой взгляд и подмигнул. Я выдавила из себя улыбку и тоже сделала глоток из кружки. Мне показалось, что напиток алкогольный, потому что по горлу и груди сразу растеклось тепло. Я поспешно схватила пирожок, вспомнив, что почти ничего не ела на завтрак. Алкоголь я переносила плохо, а лишних проблем не хотелось.

Милонега отщипнула кусок от лепешки и, задумчиво прожевав, обратилась к Добронеге:

– Правду говорят, что побратимство они с Радимом разорвали?

Добронега, так и не притронувшаяся к еде, тут же отодвинула кружку и кивнула.

– Плохо дело. Из-за чего, Альгидрас?

Я почувствовала что-то вроде детской обиды. Почему она не зовет его Олегом? Почему запомнила его настоящее имя? Это только мое.

Альгидрас никак не показал, что обращение его удивило. Он несколько секунд раздумывал над ответом, а потом, неловко спрятав перевязанную руку под стол, произнес:

– Воеводе от того побратимства добра не было. Я… другой. Люду это не любо.

– Ты еще и умный мальчик. И сильный, – заключила Милонега, а я с замиранием сердца увидела, как Добронега коснулась локтя Альгидраса и тот вздрогнул от неожиданности.

– Как ты Добруша нашел?

И Альгидрас начал рассказывать. Все, кроме Миролюба, повернулись к нему, княжич же вертел в руке кружку и слушал нахмурившись. Я подперла голову рукой, думая о том, что пора смириться с реальностью: Альгидрасу нельзя верить. Я вспоминала момент, когда он, глядя мне в глаза, ответил, что понятия не имеет, чем меня поят, и отчетливо понимала, что сейчас он тоже врет. При этом делает это просто виртуозно. Если бы я не знала, как все было на самом деле, не задумываясь поверила бы его рассказу о том, что он встретил в лесу заблудившегося ребенка и непременно отвел бы его домой сразу, но, во-первых, у мальчика был жар, и тот не мог сказать, кто он и откуда, а во-вторых, дождь был таким сильным, что пришлось остаться в лесу, наспех соорудив шатер, потому что ручей разлился, а Альгидрас, не знавший этих мест, просто не смог бы перейти его в темноте с ребенком на руках. Потому-то утром, когда рассвело, он пошел искать брод и решил отнести дитя на княжеский двор, рассудив, что тут точно помогут найти родителей мальчика. О том, что мать ребенка здесь, он понятия не имел.

Вот такая красивая и вполне героическая история. Во время рассказа Альгидрас смотрел на свою кружку, изредка переводя взгляд то на Милонегу, то на Добронегу. На меня и Миролюба он не смотрел, потому что главными зрителями этого спектакля были не мы. Женщины ему верили. И кто бы их за это осудил?

Альгидрас закончил свое повествование, а мне вновь безумно захотелось оказаться в Свири. Сейчас я как никогда тосковала по Радиму. Вот уж кто честен и прямодушен. Вот кто никогда не станет врать тебе в глаза, не считаясь ни с чем.

– А что ты делал ночью в лесу? – неожиданно спросила Милонега, и Миролюб покосился сначала на мать, а потом на Альгидраса.

– Я… встречался с братом за стенами города. А потом решил прогуляться по лесу. Мы с братом… поспорили.

– С братом? – Добронега в удивлении обернулась к Альгидрасу всем корпусом.

– Он… не по крови. Мы в монастыре учились. Мы… все там братья.

– Твой брат здесь? – продолжала допытываться Добронега, и в ее голосе слышалась радость.

Альгидрас некоторое время молчал, а потом произнес:

– Он уезжает вскоре.

К счастью, никто не стал развивать эту тему дальше, и трапеза продолжилась в ничего не значащих разговорах. Милонега выспросила у Миролюба о здоровье мальчика. Оказалось, что он до сих пор не приходил в себя, но отчего-то княгиню это не озаботило. Добронега вызвалась посмотреть ребенка. С этим все согласились, однако то, какой взгляд Миролюб бросил на Альгидраса, заставило меня подумать, что он готов прибегнуть к альтернативной помощи в лице хванца.

Наконец Милонега решила, что мужчины достаточно обсохли для того, чтобы позволить им уйти. Добронега к тому времени уже отправилась навестить ребенка, и в трапезной нас осталось четверо. Я лихорадочно придумывала благовидный предлог, чтобы покинуть сие блистательное общество, потому что взгляды Миролюба раздражали так же сильно, как и нарочитое невнимание Альгидраса, когда княгиня неожиданно спросила:

– А ты знаешь песнь о старом корабле?

Альгидрас, как раз выбиравшийся из-за стола, запнулся о лавку и едва не пропахал носом пол, в последний момент умудрившись сохранить равновесие.

– Знаю, – во взгляде, обращенном на Милонегу, была смесь удивления и настороженности.

– Спой мне ее.

Альгидрас растерянно оглянулся на княжича, а я передумала уходить.

– Это старая хванская песня, – пояснила мне Милонега. – Когда Миролюбушка оправлялся от раны, в ту пору… к нему приходил старый хванец. Тот самый, что сказал твоему отцу, где искать Миролюба. Любим против был, да тот тайком приходил. Поутру рано.

Я невольно поежилась и посмотрела на Миролюба. Тот глядел на мать со смесью жалости и тревоги.

– Помнишь, сынок?

Тревога Миролюба передалась и мне. Милонега в этот момент выглядела так, словно не понимала, где она и с кем. На ее щеках заблестели слезы, и я вдруг осознала, что она сейчас мысленно в том страшном времени, когда искалеченный ребенок боролся за жизнь после плена. Был ли тот хванец вообще? Не плод ли он ее больной фантазии?

– Ихе милак, – тихо запела Милонега.

Миролюб выразительно посмотрел на Альгидраса, словно призывая подыграть, а сам подошел к матери и легонько обнял ее за плечи.

– Позволь, я отведу тебя, – ласково произнес он, заглядывая в лицо Милонеге.

– Больнако терна ише ма, – пропела Милонега.

Я вздрогнула, когда эту странную песнь подхватил негромкий голос Альгидраса.

Он шагнул к Милонеге и дотронулся до ее локтя, продолжая негромко напевать. Песня вправду была похожа на колыбельную. Милонега закрыла глаза и улыбнулась, по ее щекам катились слезы. В комнату заглянула пожилая женщина и, нахмурившись, покачала головой. Потом на ее лице появилась ласковая улыбка, и она уверенно подошла к Милонеге, оттеснив и княжича, и Альгидраса:

– Пойдем, девочка моя. Дождь сегодня ишь как разошелся. В дождь всегда кручинишься. Пройдет. Идем, дитятко. Идем.

Милонега послушно вышла за причитающей женщиной. Мы остались втроем, разглядывая закрывшуюся дверь. Неловкость повисла в воздухе.

– Что это за песнь? – вдруг спросил Миролюб, повернувшись к Альгидрасу.

– О старом корабле, – откликнулся тот, все еще не отрывая взгляда от двери.

– Спой.

Я ожидала, что Альгидрас рассмеется или скажет, что Миролюб не в своем уме, однако он запел, по-прежнему глядя на дверь.

Все-таки хванский язык сам по себе был музыкой. А уж когда он звучал вот так – нежно, негромко, его можно было слушать вечно. А еще голос Альгидраса, в обычной жизни чуть сиплый и точно сорванный, в песне казался ниже и глубже. И совсем не подходил девятнадцатилетнему юноше. Прикрыв веки, я почувствовала, как горло перехватывает и дыхание сбивается. На глаза навернулись слезы, и я с удивлением поняла, что еле удерживаюсь от того, чтобы не разрыдаться. А ведь прежде музыка никогда не вызывала во мне желания заплакать. Да и не было тут никакой музыки, просто вполголоса напетая песня на незнакомом языке. А потом я вдруг осознала, что это не моя тоска – Альгидраса.

– Я слышал эту песню, – глухо произнес Миролюб. Он тоже стоял с закрытыми глазами. – Только без слов.

Альгидрас пожал плечами и тряхнул головой, словно отгоняя оцепенение.

– О чем в ней?.. – спросила я, и мой голос сорвался.

– Старый корабль сел на мель. Много лет назад. Его команды больше нет, но он помнит голоса людей, запах смолы, крики морских птиц. А в прилив ветер зовет его выйти в море: сбросить песок, поднять сломанную мачту. Потому что корабль должен погибать в штормах и идти ко дну, а не лежать на берегу.

Я сглотнула и, повинуясь какому-то глупому детскому порыву, шагнула к Альгидрасу и заглянула в его лицо:

– Он сможет вернуться в море?

– Со сломанной мачтой? С пробоиной? – скептически спросил Миролюб.

Альгидрас же посмотрел на меня и вдруг серьезно ответил:

– Я в детстве верил, что сможет. И с пробоиной, и со сломанной мачтой.

Миролюб хмыкнул, однако не стал комментировать нашу нелепую веру, а вместо этого озвучил мысль:

– Странная песнь для хванов, которые никогда не ходили по морям.

На этот раз Альгидрас повернулся к Миролюбу и произнес, глядя на него в упор:

– А она не хванская, княжич. Мне пел ее морской разбойник.

– Тот, что тебя вырастил? – прищурился Миролюб.

Альгидрас кивнул и припечатал:

– И язык это кварский. Где ты слышал ее? Вспомни!

Миролюб нахмурился.

– Она не может быть кварской, Олег, – на моей памяти Миролюб впервые не назвал Альгидраса хванцем. – Ее пел человек, что стоял во главе флотилии отца.

– Будимир? – подала голос я.

Миролюб медленно кивнул.

– Он напевал ее иногда. У костра. Без слов. Воины спрашивали, что за песня. Он говорил: «Она о доме». Будимир из далеких краев был.

– Из каких? – Альгидрас сложил руки на груди и посмотрел на княжича с вызовом.

– Не знаю, – покачал головой тот. Видно было, что вопрос заставил его задуматься.

– Он много плавал. Может быть, услышал ее где-то? – предположила я, чтобы хоть как-то снять повисшее напряжение. – Тем более, ты говоришь, что он никогда не пел слов. Может, он их не знал.

– Ходил! – в один голос поправили меня мужчины.

– По морю ходят, – добавил Миролюб.

Я закатила глаза. Конечно, это самое важное сейчас: уяснить, что по морю ходят, а не плавают.

– Ты встречал хоть одного квара, княжич?

– Как видишь. – Миролюб указал на свою руку.

Альгидрас, кажется, смутился, однако продолжил:

– В бою.

– Встречал, хванец. Иль думаешь, я за спинами воинов сижу?

Альгидрас не ответил на выпад. Вместо этого уточнил:

– И много из них тебе пели? В бою.

– Спеть не успевали, – хмуро ответил Миролюб.

– А вот Будимиру, видно, успели.

– Ты к чему? – в голосе Миролюба уже слышалась неприкрытая угроза.

– А к тому, что Будимир пропадает, на его корабле приходят квары. Эти квары едва не отправляют воеводу Свири к богам. Погиб ли он?

С этими словами Альгидрас вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь, а я в задумчивости посмотрела в окно, за которым по-прежнему лил дождь.

Моего плеча коснулась рука, и Миролюб обнял меня, притянув к себе.

– Дрожишь, – пробормотал он в мои волосы.

Я запоздало вспомнила, что хотела пораньше сбежать с обеда, потому что он был не в меру игрив, но эта песня вытеснила из головы все намерения. И вот теперь я стояла и с замиранием сердца чувствовала, как Миролюб осторожно целует мои волосы. Что со мной не так? Вот же он, рядом. Жених. Сын князя. Красивый. Сильный. Но сердце замирает не от возбуждения, а от тревоги, в голове же вертится дурацкая песня, и никак не получается избавиться от образа чертового мальчишки перед мысленным взором. И даже попытка подумать о том, что он – монстр, способный вызвать ураган, не помогает. Вместо этого мысли цепляются за то, каким он был сегодня – нервно закушенная губа и слипшиеся от дождя иголки длинных ресниц, и невозможно избавиться от воспоминаний о голосе, который ему совсем не подходит. А еще…

Миролюб повернул меня лицом к себе и поцеловал в губы. Отвечая на поцелуй, я лихорадочно придумывала повод сбежать. Повод не придумывался, потому что мое слабое «нас увидят» разбилось о его бормотание «никто не войдет».

Когда его губы наконец оторвались от моих и коснулись моего подбородка, а потом и шеи, я вдруг с ужасом поняла, что Миролюб может не остановиться. Он дома. Он здесь хозяин. Добронега у мальчика. Любим не ходит на женскую половину без особой на то нужды. Милонегу увели. Что делать?

– Стой! – Я отклонилась, упершись руками в грудь Миролюба и чувствуя, как под ладонью колотится его сердце.

Мое тоже колотилось. Только от страха. Именно в эту минуту я осознала, что не смогу ничего ему предложить – я не готова. И к браку с ним не готова. И не буду готова никогда. Нет, я не испытывала к нему отвращения, как бывает у героинь любовных романов, когда им доводится целоваться с нелюбимыми мужчинами. И безоговорочно признавала все достоинства Миролюба. Но я совершенно четко понимала, что просто не смогу быть рядом с ним. Проклятая Святыня! Ведь тысячи женщин во всем мире выходят замуж не по любви. Даже без симпатии. А я искренне симпатизировала Миролюбу. Он восхищал меня! Однако чертова Святыня так промыла мне мозги и вывернула наизнанку все эмоции, что, просто дотрагиваясь до руки Альгидраса, я испытывала в разы более острые ощущения, чем от поцелуев Миролюба. А еще меня физически корежило от мысли о близости с женихом, хоть во мне и не жила наивная вера в то, что секс бывает исключительно по любви: в конце концов, я не ждала принца все эти годы. Но сейчас…

– Подожди! – Я выскользнула из объятий Миролюба. – Я так не могу.

Он ничего не говорил, лишь смотрел пристально, словно что-то для себя решая. А еще было в его лице что-то новое, только не понятно что.

– Добруш – твой сын? – зачем-то спросила я, хотя вовсе не собиралась.

На лице Миролюба промелькнула какая-то эмоция, и он прищурился:

– Ты из-за него?

– Я… просто спросила.

– Да. Сын. Только, как он родился, я не прикасался к Уладе.

– Ясно, – пробормотала я, понимая, что глупо упрекать мужчину в связи многолетней давности и уж тем более в том, что он заботится о своем ребенке.

– То есть это не из-за сына? – уточнил Миролюб.

Я помотала головой, осознавая, что это хороший предлог, но не имея сил соврать.

– Тогда из-за него?

– Из-за кого? – искренне не поняла я.

– Из-за хванца?

– Что? – Я даже отшатнулась от княжича. – При чем тут Альгидрас?

– Альгидрас? – усмехнулся Миролюб, и я поняла, что только что сказала о своих чувствах гораздо больше, чем планировала.

Я ничего не ответила, чтобы не сделать ситуацию еще паршивее, и, глядя в изменившееся лицо Миролюба, вспомнила момент, когда впервые осознала, что не имею над ним никакой власти. Однажды он уже был вот таким – жестким и далеким. Тогда, в доме Радима, он спорил с Альгидрасом. Сейчас мы спорили из-за Альгидраса. Права была Добронега: княжич милый, пока на его добро не покушаются.

– Ты его любишь? – голос Миролюба прозвучал спокойно, будто он спрашивал, люблю ли я орехи.

Я помотала головой, с удивлением обнаружив, что ложь стоит немалых усилий. Чертова Святыня.

– Я не люблю его, Миролюб, – четко произнесла я. – Но он очень помог мне после плена. Рассказывал сказания, успокаивал, когда мне было страшно. Я не могла пойти к Радиму, – пробормотала я, предвосхищая вопрос, – потому что он… лицом темнел, стоило мне сказать о кварах. Олег был против, говорил, что мне надобно к брату… Но я не могла. Я к нему тогда ночью бегала, потому что мне страшно было. Понимаешь? Ты же должен понимать!

Я отдавала себе отчет, что пользуюсь женской хитростью. Весь мой опыт требовал подключить слезы, однако какая-то часть меня чувствовала, что с Миролюбом этого делать не стоит.

В лице княжича что-то дрогнуло. Шагнув вперед, он притянул меня к себе и обнял. Он больше не пытался меня поцеловать, за что я была ему благодарна. Просто уперся подбородком в мою макушку и прошептал:

– Не бойся. Теперь все хорошо будет. Только поклянись, что ничего у вас не было.

– Не было, – эхом откликнулась я, потому что это было правдой. – Ничего не было. Можешь у него спросить. Он мне как брат. А меня он вообще терпеть не может, – усмехнулась я.

Миролюб тоже усмехнулся в мои волосы:

– Ну и славно. Значит, и не будет ничего.

И сказано это было так, будто он забил гвоздь в крышку гроба. Я едва удержалась от того, чтобы не поежиться.

– Конечно не будет, – пробормотала я, спрятав лицо на его груди, в то время как все во мне выло от этих слов: «Как же так?! Не будет? А зачем тогда это все? Весь этот мир – зачем?»

Мне стало страшно от подобных мыслей, поэтому я просто зажмурилась и обняла Миролюба.

Баллада о корабле
 
Среди песков, укрыт могильной тишиной,
Лежит корабль – могучий воин прошлых лет.
Пробито днище, и сквозь щели в трюм пустой
С немой печалью по утрам глядит рассвет.
Обломки мачт давно не помнят парусов
С гербом правителя далекой стороны.
Но лишь прилив на берег набежит волной,
Как в старом воине вновь оживают сны.
 
 
Там звон мечей,
Там соль морей,
Там голоса его людей
И свет звезды, что их спасала от беды.
За годом год,
За веком век
Им снова правит человек,
Который с ним делил одни мечты и сны.
 
 
Соленый ветер шепчет: «Сбрось сырой песок.
Пусть устремятся мачты ввысь, я помогу.
Твой человек века назад мне дал зарок,
Что ты не будешь гнить на мертвом берегу».
И в старом воине вдруг оживает боль
От сотен давних ран-зазубрин на бортах.
И он изломанным, изъеденным собой
Ложится на волну, отринув страх.
 
 
Там звон мечей,
Там соль морей,
Там голоса его людей
И след звезды, что их спасала от беды.
Там ярок свет,
Там песнь побед,
Там за него держал ответ
Тот человек, что с ним делил мечты и сны.
 
 
Среди песков, укрыт могильной тишиной,
Лежит корабль – могучий воин давних дней.
Но с каждой новой набегающей волной
На шаг он ближе к голосам своих людей.
 
 
Мир был создан любовью и также любовью разрушен,
Был опять воскрешен, чтоб застыть через время руинами.
Ты, конечно же, вправе не верить, но просто послушай:
Те, кто создал его, тоже были когда-то невинными.
 
 
Их мечты воплощались, сплетаясь в тончайшие нити,
Полотно было ярким, дышало любовью и силою…
Только близился час: оба солнца застыли в зените,
И мечты, в одночасье оплавившись, стали бескрылыми.
 
 
Изменили свой цвет, но при этом остались мечтами,
Просто стало трудней в них увидеть былое величие.
Мир был создан любовью. Она не ослабла с годами,
Стала лишь незаметней, другое приняв обличие.
 

Глава 3

Позже, уже в покоях, я вспомнила разговор про Будимира. Попробовала вызвать в памяти какие-то факты о княжеском военачальнике, но это оказалось бесполезным занятием: было непонятно, что из этого я узнала здесь, а что принесла в своем подсознании. Со мной о Будимире не говорили. До сегодняшнего дня случившееся с ним упоминали при мне лишь однажды: во время пира с князем в Свири. И вот теперь выходит, что этот человек, родившийся неизвестно где, знал песню кварских мореходов и говорил, что эта мелодия о его доме. Что, если Альгидрас прав? Вдруг Будимир на одной стороне с кварами? Умер ли он?

Я опустилась на сундук и сжала голову руками. Когда же начнут появляться ответы?! Хватит уже загадок! Где-то на краю сознания мелькнуло: есть такая правда, которой лучше не знать. Вот только мое время в этом мире было ограничено. Сколько мне осталось? Неделя, месяц? Мысли сами собой вернулись к Миролюбу. Может, мне и не придется обижать его отказом? Может, я просто исчезну отсюда до рокового объяснения?

К вечеру дождь прекратился, и я выбралась на крыльцо, выходившее в палисадник. В покоях было душно из-за протопленной печи и прикрытых ставней, поэтому теперь я с жадностью вдыхала прохладный влажный воздух, кутаясь в плащ и думая о том, что за весь день так больше и не увиделась с Добронегой. Я пыталась успокоить себя тем, что, вероятно, она провела это время с пострадавшим мальчиком, но в глубине души понимала, что это не так: мать Радима меня избегала.

Неожиданно за моим плечом раздался голос князя:

– Не застынешь?

Я вздрогнула и, оглянувшись, подумала, нужно ли здороваться. Любим понял мою заминку по-своему и повторил:

– Не застыла бы.

– Я… тепло оделась, – указала я на плащ и поняла, что в протопленной комнате всяко будет лучше.

Любим рассматривал меня, хмурясь так, словно собирался спросить о чем-то неприятном. Решив не дожидаться его вопросов, я выдавила из себя улыбку и попыталась проскользнуть в дом.

– Погоди, – голос князя заставил меня замереть.

Я боялась князя, и ничто не могло этого изменить: ни благосклонность Миролюба, ни положение его невесты. Я прямо кожей чувствовала антипатию Любима. Словно он был бы счастлив, если бы я исчезла из его дома, из княжества – вообще исчезла. Он, должно быть, радовался, когда Всемила пропала. Зачем же тогда сговорил сына на этот брак?

– С Миролюбом поладили? – нейтральным тоном спросил князь, цепко глядя мне в глаза.

Сглотнув, я кивнула.

– Стало быть, скоро праздновать нам? – тон его был вопросительным, будто от меня тут что-то зависело.

Я снова кивнула, потому что понятия не имела, что еще сделать. Ну не говорить же правду.

– Что-то ты молчишь точно рыба. Раньше бойчее была, – произнес Любим и собирался что-то добавить, но тут из дома вышел Альгидрас, и мы с князем воззрились на него с одинаковым изумлением.

– Ты что здесь делал? – холодно спросил Любим, преградив хванцу дорогу.

– Я… ребенка вернул, – негромко ответил тот, и в его взгляде появился совершенно неуместный сейчас вызов.

– То утром было.

Альгидрас ничего не сказал, и я перестала дышать в ожидании княжьего гнева. Однако за спиной Альгидраса вдруг появился Миролюб. И когда эти двое стали неразлучны?

– Его я пригласил, отец. Прости, что без дозволения. Он в моих покоях был. Мальчонку смотрел.

Любим нахмурился, однако спросил:

– Как там?

– Жар. Спит.

Князь покачал головой и указал было взглядом на меня, а потом махнул рукой:

– Как знаешь.

С этими словами он направился в дом и, проходя мимо, постарался даже краем рубахи не задеть прижавшегося к перилам Альгидраса.

– Этим ходом князь не хо-о-одит, – передразнил Альгидрас, обернувшись к княжичу.

– Он, верно, за Всемилкой вышел, – попытался оправдаться Миролюб и обратился уже ко мне: – Вы говорили?

Я кивнула и призналась:

– Он про свадьбу спрашивал.

– Вот как… – протянул Миролюб, однако больше ничего не добавил.

Я же против воли посмотрела на Альгидраса. Тот глядел в ответ, словно ожидая каких-то пояснений. Сперва я мстительно хотела соврать, что мы с князем обсуждали будущий праздник, который я жду с нетерпением, но вдруг поняла, что не смогу. Отвернувшись к палисаднику, я принялась разглядывать мокрую альпийскую горку, только чтобы не видеть его глаз. Он не имеет права так смотреть. Я не его.

– Я пойду, – раздался за моей спиной голос Альгидраса.

– Я тебя завтра за воротами встречу, чтобы с отцом разминуться, – отозвался Миролюб.

Альгидрас сбежал по ступеням, кутаясь в плащ, и через мгновение скрылся на одной из многочисленных тропок. Даже не попрощался. Крыльцо скрипнуло за моей спиной, и я почувствовала, как плеча коснулась рука Миролюба.

– Не кручинься, ясно солнышко.

Я горько усмехнулась. Вот и всплыл вопрос о свадьбе. Только мне уже больше не было страшно – было больно настолько, что хотелось сесть на мокрые ступеньки и разреветься.

– Как Злата? Мне ничего о ней не говорят, – вместо этого спросила я, не оборачиваясь.

– Лучше ей. Кашель на убыль пошел.

– Добронега не пускает к ней.

На этот раз я обернулась, чтобы увидеть его лицо. Миролюб озадаченно нахмурился, на его лбу пролегла складка.

– Да? Может, поверья какие женские, – пожал он плечами. – Хочешь, у сестры спрошу?

Я помотала головой. Не стоило упорствовать, раз Добронега не хочет. Вдруг и правда какие поверья, а я влезу. Они над будущим ребенком трясутся как над чудом. Впрочем, это и есть чудо.

– У тебя много сестер? – спросила я.

– Пять.

– Ты их любишь?

Если Миролюба и озадачил мой вопрос, то он не подал вида:

– А как иначе?

– А есть та, которую больше других?

На этот раз он улыбнулся непривычно тепло, и его лицо разом просветлело:

– Есть, и ты ее знаешь. Я ревел два дня, когда мальцом узнал, что Златка в Свирь уедет, как вырастет. Это потом уж смирился, а по первости… Она моя любимица. Только никому не говори.

– Даже ей?

– Особенно ей! А то браниться будет. Она с детства говорила, что нужно всех равно любить.

Я невольно улыбнулась, понимая, что не ошиблась. Миролюб вправду нежно любит Злату. Оттого и печется о судьбе Свири. «Интересно, не предложат ли сейчас Злате остаться в отцовском доме до самых родов? Вдруг вся эта поездка была затеяна для того, чтобы убрать ее подальше от заставы? А заодно и посадить Радима на короткий поводок», – вдруг подумалось мне.



Следующее утро сложно было назвать добрым. Добронега, возвращения которой я так и не дождалась накануне, сегодня ощутимо нервничала, и ее нервозность передавалась мне. Можно было бы напрямую спросить, что происходит, но я отчаянно трусила, изо всех сил цепляясь за иллюзию, что мне все это только кажется. Иначе пришлось бы признать: мать Радима теперь смотрела на меня как на человека, который может представлять опасность. Причем началось это уже здесь, в Каменице.

После завтрака, когда Добронега засобиралась уходить, а мне пришло в голову, что раньше она ни за что не оставила бы Всемилу одну в чужом доме без веской причины, я наконец решилась.

– Как Злата? – начала я издалека.

Добронега уселась на струганую скамью и подняла на меня усталый взгляд. Она молчала чересчур долго для обдумывания ответа на такой простой вопрос. В другой ситуации я бы успела всполошиться, испугавшись, что с женой Радима что-то случилось, но сейчас чувствовала, что Злата здесь ни при чем.

– Она… хорошо. Оправится скоро.

Я медленно кивнула, не отрывая от нее взгляда, и все-таки задала мучивший меня вопрос:

– Почему ты не позволяешь мне ее увидеть?

Ожидала, что Добронега снова надолго замолчит, однако она ответила почти сразу.

– Девочка моя, – неожиданно прошептала она и, протянув руку через стол, схватила мою ладонь, – знаю, что ты иначе не можешь. Не пойму только, за что боги на нас так прогневались. И на кого? На Радимушку? На меня? Верно, за то, что приняли в семью того, кого не должно было. Олег ведь другим богам молится. С Теми, кто не с людьми, дружбу водит. Нужно было сразу одуматься, только добром ведь хотели. О худом не думалось…

Я моргнула, не понимая ни слова из ее сбивчивой речи, только чувствуя, как ее пальцы все сильнее сжимаются вокруг моих. Рука Добронеги была ледяной, будто она только что полоскала белье в колодезной воде.

– Я не понимаю, – пробормотала я, пытаясь вытянуть руку, потому что ее хватка причиняла боль.

Добронега замерла, точно вдруг осознала что-то важное.

– Не понимаешь? – переспросила она.

Я помотала головой, ожидая, что вот сейчас она с облегчением вздохнет и выяснится, что произошло чудовищное недоразумение. Однако Добронега вдруг выпустила мою руку и прижала ладонь к губам, глядя на меня с невыносимым состраданием.

– Кровинушка ты моя, – прошептала она и вновь протянула ко мне дрожащую руку. – Девочка моя бедная… За что же нам это?

– Да что происходит?! – воскликнула я, ощущая, что сердце готово выскочить из груди.

Несмотря на нарастающую панику, я твердо решила выяснить все до конца, потому что просто не выдержала бы еще один день этой изматывающей неизвестности.

– Объясни! – потребовала я, сжав ее ледяные пальцы в ответ.

– Ты ведь уже не ты, – вдруг сказала Добронега, и я вновь почувствовала, как реальность задрожала и натянулась, точно была соткана из прочного полотна.

Снова это чувство – страшное, опустошающее, чужеродное, грозящее концом всего.

– О чем ты? – прошептала я.

На лбу Добронеги пролегли скорбные складки. Отстраненно я думала о том, что Всемилу – настоящую – уже давно напоили бы отваром, потому что не понять, что я на грани истерики, мог только слепой. Добронега слепой не была. Это могло означать только одно…

– Ты ведь не Всемила.

Тихий голос матери Радима прозвучал для меня раскатом грома. Я медленно встала, понимая, что сейчас должна расхохотаться, спросить, почему она так неудачно шутит, или еще как-то показать, что все это бред. Но, пока в мозгу мелькали варианты наилучшей реакции на эти слова, мое тело шаг за шагом отступало к стене. Я остановилась только тогда, когда лопатки коснулись шероховатых бревен. Все, на что меня хватило, – помотать головой, отрицая сказанное. Сердце колотилось уже не в горле, оно грохотало в ушах, а воздуха не хватало. Я подумала, что сейчас грохнусь в обморок, и что тогда будет? Что сделает Добронега теперь, когда знает, что я ей никто, самозванка, обманывавшая их столько времени?

– Почему ты… – начала я и поперхнулась воздухом.

Мать Радима стремительно встала и шагнула ко мне. Я вжалась в стену. Что со мной сделают после такого обмана? Альгидраса едва не запороли до смерти. А я? Я заслуживаю смерти в их понимании? И как это будет? Но как же Святыня?.. Или… это она и есть? Я думала, что буду медленно умирать, теряя силы с каждым днем. А что, если все будет вот так: по воле других людей?..

Добронега, замершая было на полпути, все-таки подошла ко мне и протянула дрожащую руку к моему лицу. Я, дернувшись, ударилась затылком о стену.

– Ш-ш-ш, девочка моя.

Почему она продолжает так меня называть? Она ведь должна ненавидеть. Разве нет?

– Никогда не думала, что увижу это своими глазами, – меж тем произнесла Добронега совсем уж непонятное и все же коснулась моих волос, пропустила сквозь пальцы отросшие пряди, заправила их мне за ухо. – Красивая ты. Совсем как Найденка. И после того, как… вернулась, совсем другая стала, светлее. Я все думала, что было бы, будь Всемилка всегда такой. Только что уж теперь?..

По ее щекам потекли слезы. Я смотрела на то, как она, всегда такая сильная и гордая, плачет, и чувствовала, что из моих глаз тоже бегут слезы. Я всхлипнула, отстраненно подумав о том, что Добронега плачет молча, точно приучила себя за столько лет вдовства. Я так не умела. Мать Радима вдруг взяла меня за плечи и, крепко притянув к себе, зашептала на ухо:

– Я знаю, что ты должна кого-то забрать, раз уж вернулась. Только, если есть выбор, я молю тебя, дочка, всеми богами заклинаю, не Златку и не ее дитя. Радимушка не переживет. А уж коли за ним вернулась, то я… – Добронега все же всхлипнула, – не ведаю, как нам с этим жить потом. Если ты вольна выбирать, пусть это буду я, дочка. Или коль там побратимство чтится, пусть Олег будет. Радимушка еще тогда богов прогневал, забрав его против воли от погибшего рода.

Я застыла, силясь понять хоть что-то из сказанного. Я вернулась, чтобы забрать жизнь кого-то из семьи Радима? Но… как? Почему Альгидрас ни словом об этом не обмолвился? Он же говорил, что я – Прядущая! Я храню!

Добронега вдруг резко отстранилась, не глядя на меня, точно стыдилась последних слов, утерла лицо и почти бегом бросилась прочь из покоев. А я смотрела на оставшуюся приоткрытой дверь и все пыталась уложить в голове произошедшее. Мать Радима каким-то образом узнала, что я не Всемила. Она уверена, что я пришла за жизнью кого-то из них, и просит меня выбрать ее или, что отдельно смешно, Альгидраса. Я сжала виски, понимая, что кто-то здесь сошел с ума, и у меня были все основания полагать, что этот кто-то – я. Что же мне теперь делать? Как смотреть в лицо Добронеге? Как жить дальше? Как вернуться в Свирь? И будет ли у меня теперь хоть один шанс вернуться? А что, если это правда? Вдруг все уже завертелось и я вот-вот исчезну из этого мира, забрав жизнь кого-то из них?

Я невидящим взглядом уставилась в пол, думая о Злате, Радиме, самой Добронеге, об этом выстраданном ребенке, который еще даже не родился… Я не хотела, чтобы кто-то из них погиб! И сама не хотела погибать.

Оставаться и дальше в этой комнате стало невыносимо. Стены словно давили со всех сторон. Быстро обувшись, я сдернула с гвоздя плащ и бросилась прочь из дома. Я не ориентировалась в городе и понятия не имела, куда собираюсь, знала только, что находиться здесь больше не в силах.

Из дома я вышла со стороны хозяйственных построек. После нескольких минут блуждания выбралась сначала к псарне, а потом обнаружила дорожку, которая, обогнув дом по кругу, вывела меня на передний двор. Накинув на голову капюшон, я решительно зашагала к воротам, каждую секунду ожидая оклика. Однако меня никто не окликнул, и я принялась мысленно молиться, чтобы у охраны не возникло вопросов. Я понятия не имела, в каком статусе здесь нахожусь и можно ли мне выходить за ворота без Миролюба.

Охранник, лениво подпиравший открытую створку, при виде меня даже не сменил позы, лишь протянул:

– Долго не гуляй, краса, дождь вскоре будет.

Я поблагодарила, мимоходом взглянув на серые тучи, и поплотнее запахнула плащ.

Сперва я старалась держаться улочки, по которой уже шла с Миролюбом, но вскоре поняла, что не могу опознать поворот, на котором мы свернули к харчевне, где встретили Альгидраса, поэтому быстро распрощалась с шансом запомнить обратную дорогу. В конце концов, спрошу, где княжеский двор. Здесь каждый его знает.

На удивление, на улицах было многолюдно. Я-то ожидала, что после дождя все будут отсиживаться по домам, а не месить жидкую грязь. Но, видимо, у жителей Каменицы было много дел. Все куда-то спешили. Даже дети, нагруженные разнообразной поклажей, сновали по свежесрезанным, но уже основательно втоптанным в грязь веткам.

Каким-то неведомым путем я все же вышла на рыночную площадь, впрочем, этот факт меня несильно удивил. Наверняка все основные улицы сходились к ней.

Людей Алвара я увидела сразу. Те стояли у ближайшего ко мне торговца и о чем-то с ним переговаривались. Речь была иноземной. Я попятилась, разом вспомнив, на что способен Алвар, однако не успела сделать и пары шагов, как один из мужчин обернулся, смерил меня быстрым взглядом и тронул за руку своего спутника, тот тронул еще одного, и так по цепочке весть о моем появлении дошла до Алвара.

Он выглянул из-за плеча одного из своих людей и широко улыбнулся, точно встретил давнюю знакомую. Если бы я в тот миг могла связно думать, я бы очень удивилась, как этим людям удалось безошибочно узнать меня, несмотря на надвинутый почти до самых глаз капюшон, при том что видели они меня один-единственный раз. Но думать связно сейчас не получалось. Я застыла на месте, проклиная все на свете и отчетливо понимая, что крупно влипла. Если уж он едва не уничтожил меня своей непонятной Силой в присутствии Альгидраса и Миролюба, то сейчас шансы на благополучный для меня исход равнялись нулю.


 
В сказке злодея всегда опознать несложно –
Черную сущность надолго не спрятать никак,
И волей-неволей ведешь с ним себя осторожно…
Но в этой истории все наперекосяк.
 

Глава 4

Алвар приблизился ко мне, все так же широко улыбаясь, и я почти ожидала, что он раскинет руки в приветственном объятии. Однако, не дойдя до меня пары шагов, он остановился и церемонно прижал ладонь к сердцу. На узкой кисти блеснули перстни. Я обратила внимание, что сегодня на нем снова не было плаща, несмотря на промозглую погоду. Впрочем, нужна ли ему вообще теплая одежда, с его-то пиротехническими способностями? Подумав об этом, я нервно усмехнулась и тут же склонила голову в некоем подобии приветствия. Алвар сделал вид, что не заметил моего неуместного веселья. Вместо этого он произнес:

– Боги благосклонны сегодня ко мне, раз послали встречу с прекраснейшей из женщин.

Я выдавила из себя улыбку, не зная, как реагировать на его витиеватую речь, и ни на секунду не поверив в искренность его комплиментов.

– Однако ты одна в городе, полном мужчин, каждый из которых может соблазниться юностью и красотой, – заметил Алвар.

Я поняла, что дальше изображать из себя глухонемую – дурной тон, и осторожно ответила:

– Я невеста княжича. Вряд ли кто-то осмелится меня обидеть.

К слову сказать, формально я не являлась невестой Миролюба. В Свири мы договорились о том, что я подумаю над его предложением, и официально к этому разговору мы не возвращались, не считая брошенной вчера фразы Любима, поэтому сейчас я безбожно врала, уповая лишь на то, что Алвар не в курсе текущих дел. Вероятно, надеялась я зря, потому что его брови удивленно взлетели вверх, а на губах появилась лукавая улыбка.

– Сколь прекрасны юные девы, столь порой и наивны.

Мне совершенно не понравилось его замечание, однако, как ни крути, тех крох информации о нем, которыми я владела, было явно недостаточно для достойного ответа.

– Прогуляйся со мной, – неожиданно произнес Алвар, и я невольно сделала шаг назад, вспомнив, чем закончилась подобная прогулка для сына Миролюба.

Алвар верно истолковал мое движение и поднял руки перед собой, словно выставляя между нами стену.

– Женщина моего брата – святое для меня, – произнес он неожиданно серьезно.

Я замотала головой, давая понять, что он что-то путает, однако Алвар продолжил как ни в чем не бывало:

– Я просто хочу поговорить с тобой и ни за какие сокровища мира не хочу огорчить Альгара, потому тебе ничего не грозит. Мои люди убьют любого, кто осмелится бросить в твою сторону недобрый взгляд.

– Даже тебя? – не удержалась я.

– Я не осмелюсь, – склонил голову Алвар и тут же внимательно посмотрел на меня: – Соглашайся. Речь пойдет об Альгаре.

«А вот это уже интересно», – подумала я, но следующая его реплика заставила меня вздрогнуть:

– Я даже не стану спрашивать твоего настоящего имени.

Он смотрел с улыбкой, но в этой улыбке, как и во всем его облике, было что-то потустороннее. То, что этот невысокий и улыбчивый мужчина может в один миг превратить в пепелище целый город, не вызывало сомнений.

– О чем ты? – сглотнув, прошептала я, стараясь изобразить удивление.

Вместо ответа Алвар протянул мне руку и указал головой в сторону лавки, на которой вчера сидел Альгидрас.

Я посмотрела на протянутую руку, на немногочисленных посетителей рыночной площади…

– Никто из них не узнает в тебе невесту княжича, – Алвар сделал ударение на последнем слове.

– Ты же узнал.

– А они не смогут. Поверь.

У меня не было оснований ему верить, скорее наоборот, но и выбора, кажется, тоже не было. Единственное, что я позволила себе сделать, причем не без мстительного удовольствия, – проигнорировать протянутую руку, направившись к краю площади. Люди Алвара окружили нас, образуя живой заслон.

Земля у рыночной площади превратилась в кашу, более-менее сухой путь удалось найти лишь у стены крайнего дома, над которой тянулся навес. Под навесом были набросаны ветки.

Я посмотрела на лавку, с огорчением заметила, что она мокрая, и повернулась к Алвару.

– У меня много вопросов, – без обиняков заявила я.

– А у меня много ответов, – улыбнулся он, широким жестом позволяя приступать к расспросам.

Его люди остановились, не дойдя до нас несколько метров и встав так, чтобы скрыть нас с Алваром от любопытных глаз. Сегодня их было тринадцать. Интересно, сколько всего людей привел сюда старейшина Савойского монастыря? И зачем, если он один способен уничтожить половину княжества?

– Что ты знаешь обо мне? – спросила я Алвара.

В ответ он беспечно улыбнулся:

– Что ты невеста княжича и здесь тебя зовут Всемила.

– Все твои ответы будут такими? – прищурилась я.

Он снова широко улыбнулся, а я вспомнила, как в разговоре с Альгидрасом предположила, что старейшина должен быть стар и мудр. Так сильно я еще не ошибалась. Если верить Альгидрасу, Алвару было двадцать четыре. Вблизи он, пожалуй, выглядел на свои годы. Если бы не борода, казался бы моложе, впрочем, вероятно, он об этом прекрасно знал и таким нехитрым способом добавлял себе возраста. К слову сказать, большая часть его людей была безборода, и вряд ли кто-то из них был старше тридцати. Сперва я удивилась, а потом поняла, что в этом мире мало кто доживает до седин. Я вновь посмотрела на улыбающегося Алвара и произнесла:

– Ты пытался причинить мне вред вчера. Почему?

Его улыбка погасла, он слегка нахмурился, впрочем, тут же снова улыбнулся. Интересно, он вообще бывает серьезным?

– Это вышло невольно.

– Неправда!

– Правда! Я просто не ожидал увидеть то, что увижу. Я не хотел причинять вреда. Прости.

– Раз уж мы говорим честно… Альгидрас сказал, что ты обладаешь Силой. Поясни!

– Альгар так сказал? – Алвар усмехнулся. – Княжичу?

Я прикусила язык, понимая, что невольно выдаю Альгидраса. Однако Алвар не стал развивать тему, вместо этого он протянул ладонь – и я завороженно замерла, потому что на его ладони прыгало пламя, чуть большее, чем пламя свечи.

– Оно горячее? – шепотом спросила я, с трудом отрывая взгляд от этой картины.

Алвар выглядел как человек, с которым не происходит ничего необычного. Вряд ли огонь доставлял ему дискомфорт, но мой мозг отказывался обрабатывать происходящее. Все во мне вопило: «Огонь – это ожог и боль!» Алвара, кажется, позабавило то, как я застыла, ожидая ответа и выискивая признаки боли на его лице. Он усмехнулся, а потом взял мою руку свободной рукой, и не успела я ничего подумать, как он накрыл пламя моей ладонью. Я инстинктивно дернулась, ожидая ожога, однако не почувствовала ничего. За секунду до того, как наши ладони соприкоснулись, пламя исчезло. Я ожидала, что его руки будут горячими, однако они были просто немного теплее моих.

– Вот видишь, я же сказал, что не причиню тебе вреда.

– Потому что не хочешь злить Альгидраса?

– Нет, – улыбнулся Алвар, – злить его – отдельное удовольствие, но огорчать – это другое. Я не люблю его огорчать.

– Почему?

– Огорчение Альгара приносит огорчение мне самому.

С этими словами Алвар наконец отпустил мою руку.

– Что тебе от него нужно?

– О, этого я сказать тебе не могу.

– Ты обещал ответить!

– О женщины! Я сказал, что у меня есть ответы, однако не все они предназначены для твоих ушей.

– Хорошо, тогда расскажи мне обо мне, – решилась я.

Я почти ожидала, что Алвар сделает вид, что не понимает вопроса, как часто делал Альгидрас, однако вместо этого он пристально на меня посмотрел – и я потерялась в его взгляде. Алвар смотрел так, будто знал обо мне все, начиная с любимого плюшевого зайца и заканчивая тайной, больной, стародавней зависимостью от учителя немецкого. Мне стало неуютно, и я было совсем решила обратить вопрос в шутку, но Алвар вдруг улыбнулся – и мгновение рассеялось.

– Ты с другой стороны, – просто сказал он.

– С другой стороны чего? – боясь спугнуть нежданную откровенность, спросила я, чувствуя, как сердце отчаянно зачастило. Вот он, шанс! Только бы он не остановился.

– С другой стороны ткани мира.

Алвар говорил не таясь, не оглядываясь по сторонам, будто мы беседовали о самых обычных вещах. Альгидрас вел себя совсем не так. Впрочем, возможно, дело было в том, что Алвар не держал секретов от своих людей, прочие же не смогли бы подойти и на выстрел.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую. Это как… – он щелкнул пальцами, подбирая слова, произнес что-то на кварском, – как…

– Свет, – с чудовищным выговором подсказал один из воинов, даже не повернувшись в нашу сторону.

– Благодарю, Алиш! Он прав. Ты словно свет. Как ты сюда попала? Морем?

Я медленно кивнула, напрочь забыв об осторожности и даже не думая о том, что такая неосмотрительность может привести к необратимым последствиям. Да, я не знала об Алваре ничего, Альгидрас утверждал, что он опасен, и я сама видела это во сне, но он вдруг оказался единственным, кто был готов сказать правду, потому я уцепилась за эту возможность двумя руками.

– Тебя призвала Святыня? Через воду? Прелестно!

– Что тебя так радует? – не выдержала я его жизнерадостного вида.

– Ну как же! Тебя призвала сама Святыня!

– Так. Давай сначала. Я ничего не понимаю.

– На этом языке очень сложно говорить. Он… Мне его мало, – пожаловался Алвар.

Как переводчик я его отлично понимала, но сейчас было не время входить в его трудное положение, поэтому я заверила:

– Твою речь я понимаю прекрасно. Просто расскажи мне о Святыне! Что она такое?

– Кто, красавица моя, не что! Она – все сущее.

Я закатила глаза, вспоминая, что эту же фразу мне сказал Альгидрас.

– То есть ты тоже не знаешь?

– А кто еще не знает? Альгар? – оживился Алвар. – Он упрямец. Я ведь сказал ему, что готов ответить на все вопросы, а он не верит.

Мне показалось, что факт упрямства Альгидраса в самом деле огорчает Алвара.

– А ты знаешь? – вернулась я к насущному вопросу.

Алвар неожиданно шагнул ближе, оказавшись почти вплотную ко мне, я запоздало шарахнулась в сторону, вернее, попыталась, потому что он быстро перехватил меня за локоть и склонился к самому моему уху. От него пахло мятой.

– Тише. Это не для посторонних ушей.

Я кивнула и попыталась осторожно высвободить локоть. Он тут же выпустил. В знак признательности я не двинулась с места, позволив ему говорить мне почти в самое ухо. Оставалось надеяться, что этот способ передачи информации в нашем случае был действительно оправдан.

– Святыня живая. Некогда она была девой. Не менее прекрасной, чем ты.

Я невольно отклонилась и посмотрела на Алвара, силясь понять, не шутит ли он. Судя по выражению лица, он не шутил. Его взгляд был очень серьезным, а еще в нем светилась безграничная нежность, будто он лично знал эту самую деву.

– Ты не мог ее знать – ты слишком молод!

Алвар улыбнулся слегка грустно.

– Память предков. Она вот здесь, – смуглая ладонь коснулась груди там, где сердце.

Я посмотрела на его руку, унизанную перстнями, и подумала, что попала в какую-то арабскую сказку.

– Она была девой, а дальше?

– А потом стала камнем.

– Почему?

– О, тому было много причин. Главная из которых – любовь!

– Шутишь? – фыркнула я.

Ну не может же он сейчас всерьез впаривать мне слезливую сказку?!

– Нет. – Рука Алвара соскользнула с груди и перехватила мою ладонь.

Я посмотрела на наши руки. Он просто сжал мои пальцы и чуть тряхнул мою руку, словно призывая собраться.

– Любовь, краса, порой бывает такой силой, что может осушить море, повернуть реки вспять.

– Ты серьезно?

– А ты разве не чувствуешь? Что бы сделала ты, чтобы спасти Альгара?

– Я? При чем здесь я? И Альгидрас… Я же уже сказала тебе, я невеста княжича! – Я и сама чувствовала, что мой голос звучит неестественно.

Алвар отступил на шаг, но руки моей не выпустил. Он смотрел на меня с полуулыбкой и слегка качал головой.

– Ты ошибаешься! – прошипела я.

– Я очень редко ошибаюсь, краса. В таких вещах – никогда. Как бы то ни было, Рамина выбрала вечность в камне, чтобы те, кого она любила, могли жить.

– Им это помогло? – негромко спросила я.

Он глубоко вздохнул и произнес очень серьезно и очень устало:

– Я не знаю. Жизнь долгая, краса, и в ней всегда много ошибок. Те, кого она защищала, выжили, но, сами того не ведая, едва не погубили этот мир. Потом они добровольно отказались от своих Сил, передав их Рамине, но мир снова едва не погиб. Тогда они попытались это исправить, вернув себе Силы стихий, но равновесие уже было нарушено, и все стало еще хуже.

– То есть речь ни много ни мало о спасении целого мира? – скрывая растерянность за усмешкой, произнесла я.

Алвар буднично кивнул, а потом слегка улыбнулся:

– Или, если тебе так понятней, краса, о войне в одном небольшом княжестве, о судьбе девочки с той стороны мира и о жизни мальчика с хванского острова.

– А что же с мальчиком из Савойского монастыря?

– А мальчик из Савойского монастыря очень хочет спасти мир. Но ему нужна помощь.

Я внимательно смотрела на Алвара и понимала, что у меня нет повода ему верить. Однако взгляд сам собой цеплялся за ранние морщинки вокруг его глаз от бесконечных улыбок, и я с ужасом понимала, что верю каждому слову, как бы глупо все это ни звучало.

– И кто должен тебе в этом помочь? Альгидрас?

В ответ Алвар лишь кивнул.

– Но он даже слышать о тебе ничего не хочет! Не знаю, чем ты так его разозлил, но он убежден, что тебе вообще нельзя верить. Или же… это он нам так говорит, а на самом деле все иначе?

Алвар посмотрел куда-то за мое плечо, нахмурился и медленно произнес:

– Нет. Все так, как ты сказала. Он не хочет ничего слышать. Но он должен. Иначе мир все же погибнет.

Я помотала головой, отказываясь верить в такие формулировки, потому что пока не могла воспринимать это всерьез.

– И что ты собираешься делать?

Алвар перевел взгляд на мое лицо и беспечно улыбнулся:

– Ждать. Что я еще могу? Я не в силах убедить Альгара в том, что не враг ему. Он слишком упрям. И зол на меня. Но есть ты.

И вот тут все встало на свои места.

– Ты потому и позвал меня сюда? Потому и рассказываешь все это, чтобы я помогла тебе убедить Альгидраса, что ты на его стороне? – на этот раз рассмеялась я, а Алвар для разнообразия остался серьезным. – Ты с ума сошел?!

– Поверь мне, краса, если бы я сошел с ума, на много-много дней пути отсюда осталось бы лишь пепелище. Так что будем верить, что мой разум пребудет со мной до того момента, как боги призовут меня к себе.

– Ты шутишь сейчас?

– Может, да, а может, и нет. Я не знаю, что случится, если человек, обладающий Силой стихии, сойдет с ума. Альгар выдержал. Иначе воевода Свири не вернулся бы домой. От его лодий не осталось бы даже щепок.

– Что за Сила у него?

– О, я и сам хотел бы понять, моя красавица. К нему перешла Сила Ветра после гибели хванского жреца. А до этого, когда он еще был в монастыре, в нем поселился Огонь. Не той силы, что у меня или любого из моих людей, но он есть. Но и это еще не всё. Дева наделила его Силой Воды.

– А как происходит передача этой вашей Силы?

– Через обряд. Как в нем появился Огонь, я не знаю – я сам тогда еще отроком был. А с Водой… ведун кваров, видно, лишился разума, раз решил ввести в обряд чужую Святыню. Он и быть рядом с ней долго не мог, не то что управлять ею. Но, верно, то, что он слышал Деву слишком слабо, и заставило его обратиться к хванскому Шару. Тогда-то Дева, как я понимаю, вместо того чтобы забрать себе Силу хванов вместе с жизнью последнего из рода, отдала часть своей стихии этому последнему, чтобы он выжил. Все могло бы быть так, как задумал ведун: он бы усилил обряд, хваны погибли бы, как и прочие до них, но, на его беду, добровольной жертвой был выбран Альгар. Здесь не стоит винить старосту хванов, отдавшего в жертву сына, хоть Альгар и винит. Но все было предопределено задолго до рождения Альгара, да и самого старосты, если уж на то пошло. Просто на хванском острове должен был родиться мальчик, что соединит в себе Силы нескольких Святынь. Сам Альгар не желает об этом слушать, потому что полагает, будто я лгу. А еще винит меня в том, что я прислал свиток со священными словами, которыми закрепил его связь со Святыней хванов и отдал его ей в вечное служение. Но это была лишь дань ритуалу с моей стороны. Не будь тех слов, это ничего бы не изменило: Альгару предопределено было стать последним из хванов и служить своей Святыне. Но этому упрямцу удобнее винить меня.

Алвар криво усмехнулся и развел руками, мол, что поделаешь. А меня интересовало другое:

– Откуда ты все это знаешь? Не мог же ты находиться на острове в ночь гибели хванов?

– Не мог. Конечно не мог. Тут Альгар прав: я впервые покинул стены монастыря. Но все эти годы я следил за островом хванов.

– Почему?

– Потому что именно там пророчество начало сбываться. А еще там был Альгар.

– Почему тебя так волнует его судьба? Это выглядит так, будто ты пытаешься убедить меня в том, что для тебя это важно, хотя на самом деле…

– Поверь, для меня это важно. Почему? Это очень старая история, а я и так поведал тебе сегодня больше легенд, чем кому-либо прежде. Я расскажу тебе эту как-нибудь в другой раз. Ведь у нас еще будет встреча?

Я пожала плечами:

– Я думаю, что ты теряешь время. То есть я благодарна тебе за рассказ, если принять его на веру, но, думаю, ты переоцениваешь мое влияние на Альгидраса. Он… никогда не станет прислушиваться ко мне.

– О женщины! Неужели на Изнанке мира каждая так глупа и слепа, как ты?

Не успела я обидеться, как он добавил:

– Альгар с дыхания сбивается, когда ты рядом. Я сам это видел.

– Это от неожиданной встречи с тобой, – пролепетала я, стараясь унять невесть с чего заколотившееся сердце.

– От этого тоже. Только от злости, а с тобой… тоже от злости. Только на себя – за то, что не может перестать чувствовать.

От этих слов мне стало горько.

– А знаешь, ты прав. Не знаю, как ты это понял, но все так и есть. Он вправду злится оттого, что Святыня навеяла нам это… чувство. Потому-то он…

– Святыня? – Алвар округлил глаза и расхохотался так звонко, что пара воинов из числа тех, что все еще изображали статуи, обернулась в удивлении. Впрочем, они лишь улыбнулись и вновь замерли в прежних позах.

– Почему ты смеешься?!

Признаться, его неуместное веселье уже начинало раздражать.

– Да потому, что ты сказала… Ох, ну нельзя же так шутить над старым мной. Так же и умереть со смеху недолго.

Я постаралась взглядом передать все то, что думаю о нем в эту минуту. Алвар наконец взял себя в руки, хотя и с некоторым трудом.

– Кто тебе сказал это? Альгар? Все же годы поистине не властны над его упрямством и нежеланием признавать то, что следовало бы. Святыня не может навеять чувство, краса. Святыня – это сущее. Это то, в чем чувства живут. И не только чувства, но еще и люди, птицы, весь мир! Дева не в силах что-то создать, лишь сохранить и передать. Она может показать тебе красоты далеких земель, диковины, которые давно канули в века, твои собственные тревоги и чаяния. Так что Альгар просто…

Негромкий свист прервал Алвара на полуслове. Его губ коснулась улыбка, а сам он тут же весь подобрался.

– У нас гости, краса, – с этими словами он весело мне подмигнул.

Его воины расступились, и стало видно, что к нашей группе приближаются Альгидрас с Миролюбом. Я сильнее надвинула капюшон на лицо, мечтая провалиться сквозь землю. И ведь ничего предосудительного не делала, но отчего-то казалось, что меня застукали на месте преступления.

Воины Алвара разошлись, оставив нас двоих.

– Никто не знает, кто она, княжич, – негромко предупредил Алвар, когда мужчины приблизились к нам.

Миролюб хмуро кивнул и бросил цепкий взгляд на лицо Алвара, а потом на мое. Он и Альгидрас были с непокрытыми головами. Нос Миролюба покраснел от холода. Отчего-то это меня немного успокаивало, делая княжича живым человеком. Впрочем, успокоение было слабым.

– Идем. Все идемте, – коротко бросил Миролюб и, мотнув головой, направился в сторону крайнего дома к условно сухому пути. Мы с Алваром послушно двинулись в указанном направлении, при этом мне так и не хватило смелости поднять взгляд на Альгидраса. Осуждения в глазах Миролюба хватило с лихвой.

 
Жила-была девочка,
Немного, пожалуй, наивная, но в целом неглупая.
Взирала на мир открыто и без опаски.
 
 
Вокруг были люди –
Добрые, злые, близкие и недоступные…
В целом обычные и оттого очень разные.
 
 
В мыслях у девочки
Не было зла, и своею меркою мерила
Девочка тех, кого видела рядом с собою.
 
 
Наверно, поэтому
Девочка так до последнего и не верила
В то, что с ней может случиться что-то плохое.
 

Глава 5

Мы в молчании обошли рыночную площадь, Миролюб сначала вывел нас на широкую улицу, а потом уверенно свернул в один из переулков. Шел он быстро, я даже успела запыхаться, стараясь не отстать. Меня жутко раздражало то, что позади идет Алвар, поэтому я упорно цеплялась взглядом за капюшон Альгидраса. Тот сбился на одно плечо, и это меня тоже раздражало. Так и хотелось поправить сырую ткань.

Миролюб неожиданно остановился и толкнул дверь в какую-то харчевню. Он вошел первым, за ним шагнул Альгидрас, который, впрочем, тут же придержал дверь, пропуская меня в теплое и пропахшее едой помещение. Сзади отчетливо фыркнул Алвар. Альгидрас сделал вид, что не услышал. Я проскользнула в дверь, попыталась сориентироваться в полумраке зала и почти сразу увидела Миролюба. Тот поманил нас рукой в сторону узкой лестницы, ведущей на второй этаж. Мне совсем не понравился такой поворот, но выхода не было. Пришлось последовать за женихом. Я не оборачивалась, но знала, что сзади идет Альгидрас. Ощущала его присутствие всеми разом обострившимися органами чувств.

Миролюб привел нас в просторную комнату. Справа уютно потрескивал огонь в очаге, посреди комнаты стоял большой деревянный стол с двумя длинными лавками, а на столе горела масляная лампа. Ставни были плотно закрыты. В дальнем правом углу комнаты располагалась кровать, а между ней и очагом находился большой кованый сундук. Вот и вся мебель.

Миролюб прошел мимо очага и скинул плащ прямо на кровать, потом обернулся к нам и указал на лавки у стола. Я развязала шнурок на плаще и, оглядевшись, обнаружила справа от входа вбитые в стену гвозди. Повесив плащ на тот гвоздь, что был ближе к теплу, я задержалась у огня и протянула к нему озябшие руки, только сейчас осознав, насколько замерзла, пока стояла на продуваемой всеми ветрами рыночной площади.

Краем глаза я увидела, как Альгидрас повесил свой плащ рядом с моим и направился к столу. У Алвара плаща не было, и он, чуть помешкав, подошел сразу к очагу. Я сделала шаг в сторону, уступая ему место. Он-то, наверное, вообще должен был околеть в своей курточке. В тот миг я напрочь забыла о его особенностях. Впрочем, мне тут же пришлось о них вспомнить. Алвар склонился к огню, провел раскрытой ладонью прямо сквозь пламя, что-то прошептав, тут же выпрямился и отправился к столу. А я смотрела в очаг и не верила в то, что только что увидела. Пламя, словно ласковый щенок, потянулось за его рукой. В голове до сих пор не укладывалось произошедшее. А ведь еще недавно я мечтала получить ответы на все свои глупые вопросы. Получила? Радуйся.

Я обернулась к столу и наткнулась на три взгляда. Миролюб смотрел сердито, Альгидрас – напряженно, а Алвар – кто бы сомневался? – улыбался, и во взгляде его светилось искреннее веселье. И чему радуется, ненормальный? Кстати, а где его воины?

– Когда вы условились о встрече? – негромко спросил Миролюб, и я поежилась, проклиная себя за то, что не села. Стояла теперь как провинившаяся школьница на ковре у директора.

– Мы не уславливались, – честно ответила я.

– Почему ты ушла со двора?

– Потому что я захотела прогуляться. – Я начала всерьез злиться.

Ну что за сексистские предрассудки?! Сидят тут готовые меня линчевать. А вот Алвара вообще не трогают!

– Мы не уславливались, княжич. Я был на рынке, беседовал с торговцами из ваших земель, и тут появилась… – Алвар запнулся в том месте, где должно было прозвучать имя. – Твоя невеста, – нашелся он.

Миролюб перевел тяжелый взгляд на Алвара, а я наконец отмерла и подошла к столу. Альгидрас сидел рядом с Миролюбом, Алвар – напротив. Я секунду подумала и села с той же стороны, что и Алвар, отодвинувшись от него на приличное расстояние. Мой маневр явно заметили, но никак не прокомментировали.

– Зачем ты увел ее с рынка?

– Поговорить, – пожал плечами Алвар. – Это великая честь – поговорить с невестой самого княжича, к тому же у меня слабость к созерцанию красивых женщин.

Я посмотрела на Альгидраса. Тот сидел, уперев локти в стол, и пристально смотрел на Алвара поверх сцепленных пальцев. В его взгляде были злость, отчаяние, презрение. Вот только ненависти я не увидела.

– Что тебе нужно здесь на самом деле, чужеземец? – медленно произнес Миролюб. – Сначала мой сын, потом невеста. Ты не боишься, что твоим людям придется везти через моря скорбную весть о твоей безвременной кончине?

Я вздрогнула от того, насколько этот Миролюб был не похож на того, которого я знала.

– Не стоит пугать меня, княжич. Я не враг тебе. И ты даже во сне не увидишь того, что я могу сделать с твоим княжеством… но не делаю, потому что я не враг, повторяю.

– Ты пугаешь? Меня? – и столько спокойного любопытства было в этом вопросе, что я подумала: «Ни за что на свете нельзя становиться врагом Миролюбу. Какое счастье, что он во мне заинтересован!»

– Ну что ты, светлый княжич, – учтиво произнес Алвар. – Я просто хочу показать, что я не враг. Мог бы быть им, но не стану!

– О чем вы говорили? – этот вопрос уже относился ко мне, и я приложила усилия, чтобы не вздрогнуть.

– О… об Олеге.

Алвар рядом со мной слегка дернулся, и я не сразу поняла, что случилось, лишь потом заметила, что воздух словно вибрирует, как вчера при нашей встрече на рынке. Я перевела взгляд на Альгидраса. Тот смотрел на Алвара не отрываясь, и его глаза горели неприкрытым бешенством. Таким я его еще не видела.

Миролюб с интересом покосился на Альгидраса, потом на Алвара. Алвар кашлянул и потер грудь, потом с силой втянул воздух, словно ему вдруг стало тяжело дышать, и лишь после этого посмотрел в глаза Альгидрасу.

– Брат Альгар, не делай так больше, прошу тебя.

И он действительно просил. Альгидрас моргнул и сморщил нос, а потом, опустив голову, уткнулся лбом в по-прежнему сцепленные кисти. Я ожидала, что он извинится, что бы он там ни сделал, но он не сказал ни слова.

– Мы говорили об Альгаре, – как ни в чем не бывало продолжил Алвар, – и немножко о старых сказаниях. Твоя невеста очень любит сказания, княжич. Я пообещал прислать ей чудную книгу на вашем языке, когда доберусь до дома.

Некоторое время в комнате были слышны лишь негромкое дыхание и треск поленьев в очаге. Миролюб молча смотрел на Алвара, тот не отводил взгляда. Казалось, их бессловесная дуэль продолжалась вечность.

Неожиданно княжич хлопнул ладонью по столу и, резко поднявшись, вышел из комнаты. Я удивленно посмотрела на закрывшуюся за ним дверь, потом на Алвара. Тот улыбнулся и пожал плечами. Выглядел он при этом так, будто пребывал в компании добрых друзей. Альгидрас на уход княжича никак не отреагировал. Он все так же сидел, опустив голову, и игнорировал взгляд Алвара. Пару раз казалось, что Алвар собирается заговорить, однако он так и не произнес ни слова. Мне было неловко находиться с ними за одним столом, но выбора не было.

Вскоре вернулся Миролюб, за ним в комнату вошли слуги с кувшином для умывания и рушниками, потом появились девочки-подростки, которые принялись споро накрывать на стол, косясь на Алвара и перешептываясь. Тот принимал женское внимание благосклонно, улыбался, подмигивал и даже подхватил блюдо, выскользнувшее из рук черноглазой хохотушки. Девушка поблагодарила, потом что-то шепнула ему на ухо, тот качнул головой и что-то шепнул в ответ. Миролюб смотрел на все это нейтрально. Альгидрас же все время, пока накрывали на стол, простоял перед очагом, пристально глядя в огонь. Меня этот факт сердил, потому что я хотела погреться, но подойти к нему не решилась.

Когда мы садились обедать, я вдруг поняла, что не чувствую ни одной эмоции Альгидраса. Он закрылся таким глухим щитом, что казалось, будто его вовсе нет в комнате. Я впервые задалась вопросом, чувствуют ли они с Алваром эмоции друг друга. И если да, то от кого сейчас закрылся Альгидрас, от меня или от него? А еще в голову настойчиво лезли слова Алвара о том, что Святыня не может навеять чувства. От всего этого еда казалась лишенной вкуса, и я просто заставляла себя механически жевать, чтобы не вызывать лишних вопросов.

На выходе из харчевни мы расстались с Альгидрасом, который тут же исчез в ближайшем переулке, а потом Миролюб долго прощался с Алваром. Я ожидала, что Алвар бросится догонять своего «брата», однако тот признаков нетерпения не проявлял, выглядел расслабленным и поддерживал светскую беседу, точно вправду был гостем столицы. Миролюб же играл роль радушного хозяина, и я только диву давалась, для кого они дают этот блестящий спектакль, неужели для меня? Я-то как раз прекрасно понимала, что ни о какой симпатии между ними речи не идет. Они оба оказались в условиях, когда были вынуждены если не сотрудничать, то, во всяком случае, не вредить друг другу. И камнем преткновения, как это ни странно, являлся Альгидрас. Отчего-то он был настолько нужен этим двоим, что они даже готовы были терпеть общество друг друга и вести светские беседы.

Наконец Миролюб свернул разговор, напоследок вскользь уточнив, где Алвар растерял своих людей, на что тот заверил, что прекрасно ориентируется в столице и точно не заблудится, а охрана ему больше положена по статусу, нежели для безопасности. На том мы, к счастью, разошлись.

По дороге к княжескому двору Миролюб вполне дружелюбно рассказал, что они с Альгидрасом очень беспокоились, потому что, справившись обо мне у одной из девочек, выяснили, что я ушла за ворота. Воин у ворот это подтвердил. А дальше они пережили весьма неприятные минуты, пока искали меня в Каменице. Причем делали это так, чтобы не привлекать внимания к пропаже. Больше всего они боялись как раз моей встречи с Алваром, потому что уже имели возможность убедиться: тот действительно опасен, и никто не знает, что у него на уме. Поэтому, когда меня все же нашли, Миролюб был очень зол.

У самых ворот княжич даже извинился и выглядел при этом таким искренним, что я постаралась побыстрее выкинуть из головы сцену, предшествовавшую обеду.

Остаток дня я провела за вышиванием. Видеть никого не хотелось, поэтому я расположилась в комнатке, примыкавшей к веранде, предварительно испросив разрешения у той самой старушки, что увела вчера Милонегу. Старушка ласково кивнула, потрепала меня по волосам и сказала, что это и мой дом тоже. Последнее заявление я сочла полной ерундой, однако спорить не стала. Вместо этого забралась с ногами на сундук у широкого подоконника, закуталась потеплее, чтобы не мерзнуть у открытых ставней, и принялась бездумно считать стежки. Вспоминать сказанное Алваром не хотелось: стоило подумать о его словах, как меня накрывало то смутной тревогой, то беспричинной радостью.

Я как могла оттягивала момент возвращения в покои и встречи с Добронегой, не зная, что мне делать дальше. Переговорить с Альгидрасом обо всем этом не получилось, поэтому я решила слоняться по дому допоздна, чтобы к моему возвращению мать Радима наверняка уснула. Кстати, все эти дни Добронега делала то же самое: возвращалась, когда я уже спала. Думать об этом было тошно.

Та же сердобольная старушка заглянула ко мне, посетовала на то, что я и так худая, да еще обед пропустила. Я не стала рассказывать, что обедала в городе, просто поблагодарила, когда та пообещала прислать ко мне девочку с едой. Спустя несколько минут в комнатку вошла та самая немая девочка. В одной руке она несла большую кружку, на которой стояла тарелка с хлебом, а во второй – масляную лампу. Девочка приветливо улыбнулась и поставила все это на подоконник. Я поблагодарила, думая о том, что все же странно отправлять немую девочку прислуживать гостям. Она и объяснить-то ничего не сможет. Это же…

И тут меня словно обдало кипятком. Я четко вспомнила момент, когда Добронега впервые посмотрела на меня так, как никогда не смотрела на Всемилу. Это действительно случилось уже в Каменице – после того, как я вслух удивилась немой девочке в доме княгини. Я сделала то, что не могла сделать настоящая Всемила! Мать самой Всемилы была немой, и Добронега не считала это недостатком. И ее муж не считал. Радим с Найденой, по словам Добронеги, души друг в друге не чаяли. А это значит, что Всемила никогда, ни при каких обстоятельствах не могла указать Добронеге на чью-либо немоту как на недостаток. Даже если втайне так и думала. Вот оно!

Девочка давно убежала, а я все сидела и потрясенно смотрела на погрузившийся в сумерки сад за окном. Я знала, что рано или поздно меня разоблачат. Чувствовала это с первой минуты своего появления здесь, но никогда не думала, что это произойдет вот так. А что, если моя потребность поехать в Каменицу была тоже навеяна Святыней именно для того, чтобы меня разоблачили здесь, вдали от Радима, который не стал бы судить без разбирательств и на чью защиту я могла надеяться?

Не знаю, сколько времени я провела в этой комнате. Сад Милонеги поглотила влажная тьма, над ухом звенели комары, а я не двигалась с места, понятия не имея, что мне делать дальше. Лишь когда огонек в оставленной девочкой масляной лампе стал заметно тусклее, я скрепя сердце собрала вышивку, прикрыла ставни и отправилась искать дорогу в покои, так и не решив, как теперь смотреть в глаза матери Радима.

С замиранием сердца я приоткрыла дверь в нашу с Добронегой комнату и с удивлением увидела, что ее кровать все еще пуста. Зато в комнате было натоплено, а на столе горела лампа. Я некоторое время постояла у печи, грея руки о теплый беленый бок, потом умылась, думая о том, что отрицать догадку Добронеги бессмысленно. Лучше всего завтра успокоить ее, сказав, что со Златой и ее ребенком все будет хорошо. Пусть я не знала этого наверняка, но ведь и Добронега точно так же ничего не знает наперед, а вероятность того, что она мне поверит и хоть чуть-чуть успокоится, все же была. Придя к такому решению, я наконец направилась к кровати.

Неожиданный укол тревоги заставил меня на миг замереть и посмотреть на закрытые ставни, за которыми воцарилась ночь. Где мать Радима? Может быть, с ней что-то случилось? Может, стоило ее поискать?

В задумчивости я откинула одеяло и краем глаза увидела на простыне какое-то движение. Инстинктивно отскочив прочь, я налетела на стоявший тут же сундук и едва не свалилась на пол. Если бы у меня были силы закричать, я, вероятно, перебудила бы всю Каменицу. Но животный ужас заставил меня лишь попятиться, слепо нашаривая хоть что-то для самозащиты, потому что из-под наполовину скинутого на пол одеяла выползала большая черная змея. Извиваясь и шипя, она скользила к краю кровати. В слабом свете по-прежнему стоявшей на столе лампы казалось, что ей не будет конца. Если бы я запрыгнула в кровать, как всегда это делала, не глядя, если бы я…

Змея соскользнула на пол, и тут я наконец закричала.

 
Защити меня.
Плотным кольцом обступают безликие тени, душат.
Обними меня.
Рядом с тобой я могу их пугающий шепот не слушать.
Обмани меня.
Мне ведь так мало нужно, чтоб снова тебе поверить.
Отпусти меня,
Дай мне исчезнуть из этого мира до первой потери.
 

Глава 6

Я не помню, как выбежала из покоев и куда бежала. Помню только, что мне навстречу выскакивали заспанные люди, а я не могла им внятно объяснить, что случилось, пока наконец на моем пути не возник Миролюб и намертво не прижал меня к себе, пресекая всяческие попытки вырваться. В его объятиях мою истерику точно выключили. Во всяком случае, кричать я, кажется, перестала. Однако стоило дому погрузиться в относительную тишину, как откуда-то издали раздался еще один женский визг.

– Змея! – закричала я, снова пытаясь вырваться.

Миролюб не пустил:

– Тихо, хорошо все.

– Не хорошо! – клацая зубами от страха, попыталась объяснить я. – В моей постели была змея!

На этих словах Миролюб резко меня выпустил и поспешил на шум.

– Не бросай меня! – в панике прошептала я, но он не услышал.

Я поняла, что никакая сила не заставит меня остаться в темном коридоре, потому что единственным освещением здесь служила тусклая полоска света из чуть приоткрытой двери. Что было за этой дверью, я понятия не имела. Возможно, покои Миролюба, потому что бежала я долго и вполне могла очутиться на мужской половине. Я сглотнула и бросилась за уже исчезнувшим Миролюбом. К счастью, на пути мне попалась перепуганная девочка с лампой. Кажется, та самая, что не могла говорить, во всяком случае, она молча взяла меня за руку и потянула в ту сторону, где исчез Миролюб.

До наших с Добронегой покоев мы добрались быстро. Вероятно, убегая, я в панике бессистемно петляла по коридорам, оттого путь и показался таким дальним. Свернув в знакомый коридор, я почувствовала, что ноги приросли к полу и дальше я не смогу сделать ни шага.

– Воду неси! Что стоишь?! – заорал кто-то, и я не сразу узнала в этом крике голос Миролюба.

Я бросилась вперед, забыв о страхе, и почувствовала, что тянет дымом. Мне навстречу выбежали сразу несколько женщин, и все они неслись так, будто за ними гнались. Не успела я войти в комнату и краем глаза заметить Миролюба, сбивавшего пламя с кровати, как кто-то сильно толкнул меня с криком:

– С дороги!

Я прижалась к стене, пропуская женщин с ведрами, мисками, ковшами. Мне на ноги выплеснулась ледяная вода. По коридору загрохотали тяжелые шаги. Спустя мгновение эта часть княжеского дома наполнилась воинами, которые втащили бочки с водой, мигом разогнав всех женщин.

Выбежав из дома вместе со всеми, я очутилась во дворе в приличной толпе изрядно перепуганных женщин. Некоторые из них держали на руках хнычущих детей. Дети постарше молчали, прижимаясь к матерям и кутаясь кто во что. В руках у нескольких подростков были факелы, освещавшие нашу встревоженную группу. Ни Златы, ни Добронеги не было.

Я сразу вспомнила об Алваре и о том, что способен сделать огонь. Не его ли это рук дело? В этот миг я осознала, что нахожусь в самом сердце деревянного города и, если этот огонь вызван Алваром, ни у кого из нас нет шансов на спасение. Мне стало по-настоящему страшно.

Вскоре из дома стали выходить хмурые воины. Двое из них вытащили набитый пером обгоревший матрац и бросили его прямо у крыльца. Три женщины тут же подхватили матрац и потащили к хозяйственным постройкам. Я наблюдала за всей этой суетой, боясь пошевелиться. Все кончилось? Беда миновала? Однако возвращаться в дом никто не спешил: женщины по-прежнему стояли во дворе, словно чего-то ждали.

Наконец на крыльце появился Миролюб. Только тут я заметила, что он без рубахи, впрочем, было непохоже, чтобы он сейчас стеснялся своего увечья.

– Хорошо все. Спать идите, – громко объявил княжич.

Тут же по двору пронесся вздох облегчения.

– Много ли сгорело, Миролюб? – с тревогой в голосе спросила пожилая женщина, беспрестанно гладившая по волосам девочку лет семи.

– Одной кроватью в доме меньше, не обеднеем, – со скупой усмешкой ответил Миролюб, и все рассмеялись. – А коль не ты бы, Мариша, так бы легко не отделались. Но боги миловали.

Старуха улыбнулась беззубым ртом:

– Ох, княжич-княжич, над старой-то потешаться удумал…

– Какая ж тут потеха? Кабы не твой наперсток, весь дом бы сгорел… – уже не таясь, расхохотался Миролюб, и только тут я заметила, что в левой руке старуха сжимает крупный наперсток. Вероятно, это было единственное, что оказалось у нее под рукой в момент пожара.

Смех Миролюба подхватили все, кто находился во дворе. В этом смехе было облегчение людей, разминувшихся с бедой.

Но отчего загорелась кровать? Неужели я, убегая, смахнула на пол лампу? Но это невозможно! Та стояла на столе, а я пятилась к двери и, кажется, к столу не подходила. Я вспомнила, что слышала женский крик из наших покоев, когда пыталась объяснить Миролюбу, что произошло. Может быть, кто-то из служанок увидел змею и бросил в нее попавшейся под руку лампой? Или это все же моя вина?

Пока я размышляла, на крыльце появился князь. В отличие от сына, он был полностью одет, лоб привычно перехватывал кожаный обруч. Словно Любим и не ложился в эту ночь. Он что-то негромко спросил у сына. Миролюб ответил. Князь внимательно выслушал и, как и княжич, обратился к собравшимся с шуткой. На этот раз досталось растрепанной девчонке, которая прижимала к себе подушку. В толпе тут же зазвучали беззлобные подтрунивания. Подождав, пока возбужденные голоса утихнут, Любим отправил всех восвояси. Женщины и присоединившиеся к нашей группе мужчины разошлись. Остались лишь старик с факелом и я, потому что не была уверена, можно ли мне возвращаться в комнату.

Любим медленно спустился с крыльца и направился в мою сторону. Я надеялась, что Миролюб последует за ним, однако в это время из дома появилась та самая Улада – мать его сына. В руках она сжимала стеганую куртку.

– Надень, княжич, застынешь, – послышался ее голос.

Я испытала укол – нет, не ревности – зависти. Они были семьей, у меня же теперь не было никого.

Князь оглянулся на сына со служанкой, однако ничего не сказал. Миролюб принял куртку, и Улада помогла ему одеться. Выглядело это так, будто давно стало привычным ритуалом. И о какой свадьбе может идти речь? Я здесь как телеге пятое колесо.

Любим повернулся ко мне и, забрав у старика факел, кивком отпустил того отдыхать. Я невольно посмотрела на факел, и перед глазами заплясали пятна. Пришлось зажмуриться, поэтому я не видела выражения лица князя, когда он произнес:

– Как огонь занялся?

Его голос прозвучал ровно, но мне стало не по себе.

– Я не знаю, – честно ответила я, открывая слезящиеся глаза. – Я выбежала из покоев. Лампа на столе была. Не знаю, отчего кровать загорелась.

Миролюб наконец сбежал с крыльца и коснулся плеча отца:

– Дозволь, отец.

Любим обернулся к сыну. Миролюб отвел князя на несколько шагов и что-то зашептал на ухо. Князь посмотрел на меня и нахмурился. Мне же оставалось лишь стоять, ежась от холода. Наконец переговоры завершились, и Любим посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул, будто что-то для себя решил, и негромко произнес:

– Доброй ночи.

Я удивленно моргнула, не ожидая такого скорого окончания допроса. Князь передал сыну факел и, больше ничего не добавив, скрылся в доме.

– Что ты ему сказал? – прошептала я Миролюбу, будто нас мог кто-то услышать.

Тот не ответил, лишь поморщился, и я поняла, что правду он мне не скажет. Разом вернулись все мои сомнения.

– Я не могла опрокинуть лампу, – негромко произнесла я и, набравшись храбрости, посмотрела в глаза княжичу.

Он потер подбородок о плечо, повертел головой, разминая шею. Я понимала, что он просто тянет время, и меня снова начало накрывать волной липкого страха.

– Там была змея, – прошептала я. – Огромная черная змея. В постели.

Миролюб наконец посмотрел на меня, и я застыла, чувствуя, как струйка холодного пота бежит между лопатками, заставляя невольно ежиться.

– Я не видел там змеи, – негромко ответил он.

Я вздрогнула от накатившего ужаса.

– То есть она где-то в доме? – панически прошептала я.

Миролюб вздохнул, а потом посмотрел на меня со смесью жалости и разочарования.

– Не думаю, что она в доме. Не думаю, что она… вообще была.

– Что? Но я же видела… А потом кто-то из девушек кричал… ты же побежал на крик!

– Вéсна кричала, потому что огонь увидела. Не было змеи!

Я помотала головой и невольно отступила на шаг.

– Я не могла скинуть лампу со стола. Тем более на кровать.

– Рука эта, – невпопад откликнулся Миролюб. – И не обнимешь даже.

Я выдавила из себя улыбку и протянула руку к факелу.

– Давай подержу. Тут кроватей нет.

Миролюб улыбнулся одними губами и передал мне факел. Сам же крепко прижал меня к себе, зашептав на ухо:

– Я не говорю, что пожар устроила ты. Мог кто-то иной. Кому-то ты здесь не угодила.

Я нервно усмехнулась в его плечо, стараясь отвести факел как можно дальше от нас.

– И кому я могла не угодить, интересно?

Миролюб тоже усмехнулся мне в висок, вероятно подумав об Уладе. У меня же к этому списку добавлялась еще и Добронега, как ни страшно было это признавать. Еще я держала в уме то, что Ярослав был человеком княжича, и, значит, в Каменице могли быть те, кому выгодна смерть Всемилы. Да и тело самого Ярослава так и не нашли. Мне снова захотелось в Свирь, к Радиму. Впрочем, был ли город, который я успела признать домом, теперь так же безопасен для меня, как и раньше?.. Благо на фоне этого страха грела сумасшедшая мысль: Миролюб на моей стороне. Он не винит меня в пожаре, несмотря на то что подтвердить мои слова некому. Я была благодарна настолько, что не стала настаивать на том, что видела змею. Может, это морок, навеянный Святыней, или же я наконец сошла с ума? Мой разум держался и так неоправданно долго, принимая как данное всю чудовищность моего появления и пребывания здесь.

– Пойдем, застынешь. – Миролюб снова легонько коснулся губами моего виска и потянул меня к дому.

Я послушно последовала за ним, но у самого крыльца замерла. Мысль о змее вернулась. Я, как наяву, снова увидела черное извивающееся тело, ползущее прямо ко мне. А что, если Миролюб просто ее не заметил и она теперь в доме? Здесь нет электричества. Зато есть десяток темных коридоров и несчетное количество погруженных во мрак углов. Если до этого момента я не могла сказать, что страдаю боязнью змей, то сейчас поняла, что не могу сделать ни единого шага дальше.

Миролюб вытащил из моего судорожно стиснутого кулака тяжелый факел, пристроил его на скобу у крыльца и протянул мне руку. Он смотрел спокойно и уверенно. Я бы многое отдала за то, чтобы выглядеть хотя бы вполовину такой же спокойной.

– Там змея, – упрямо повторила я. – Я ее видела, понимаешь?

– Ясно солнышко, – ласково, как к неразумному ребенку, обратился Миролюб, – там не было змеи. Змея не иголка, ее не спрячешь. Это просто тень, и ты устала сегодня. Алвар со своими разговорами, потом мы с Олегом… Мне самому уже от усталости последних дней чего только не видится. Но это пройдет, слышишь? – он ласково коснулся моей щеки тыльной стороной ладони. – Все наладится.

Я глубоко вздохнула, собираясь с силами. Очень хотелось верить, что все наладится, но что-то не давало мне успокоиться на мысли, что мне это привиделось.

– Я не могу туда вернуться, – прошептала я и подняла на Миролюба полный мольбы взгляд, надеясь на его понимание.

Кто, если не он, поймет меня и поможет?! И он не подвел. После бесконечно долгого взгляда глаза в глаза Миролюб повернулся к дому, несколько секунд подумал и спросил:

– Но тебе ведь не будет страшно с Добронегой?

Я неосознанно вцепилась в его запястье. Вот только что я могла сказать? Что считаю Добронегу виновной в том, что в моей постели оказалась змея? Эта мысль оформилась совершенно четко. Я подозревала не только Уладу, но и мать Радима. Из нашего с ней утреннего разговора я мало что поняла, зато отлично запомнила ее мольбы не забирать ребенка Златы и не забирать Радима. На месте материнской любви ядовитым цветком расцвел страх, и, вероятно, Добронега вздохнула бы свободнее, исчезни я из этого мира. В конце концов, они уже успели оплакать Всемилу. Во второй раз это не будет так тяжело, тем более на фоне новости о ребенке. Так могу ли я спокойно остаться с ней на ночь? Я зажала рот ладонью, чтобы не разреветься, и вновь посмотрела в глаза Миролюбу.

– Что случилось? – тихо спросил он, выворачивая запястье из моей хватки и сжимая мою ладонь. – Расскажи!

– Я… я не могу. Просто поверь, что я… не могу с ней. И одна там не могу.

Миролюб вновь посмотрел на закрытые ставни спящего дома.

– Одно скажи: она сердится из-за хванца?

Слезы все-таки потекли, и на их фоне в моем смешке прозвучала явная истерика.

– Олег здесь вообще ни при чем.

– Ладно, всё. Не Олег так не Олег.

Миролюб выпустил мою руку и провел ладонью по моей щеке, стирая слезы.

– Тебе, наверное, нужно с сыном быть? – всхлипнула я, понимая, что оттягиваю на себя непростительно много его внимания, заставляя без конца разбираться с моими проблемами. – Как он?

– Спит. Хорошо все будет. Просто испугался. Алвар не дурак. Серьезного вреда ему бы не простили.

– О чем он говорил с тобой? Вы же встретились вчера?

Миролюб кивнул и медленно, словно раздумывая над словами, произнес:

– Он хочет мира. И еще ему очень нужен хванец. А вот зачем, я пока не понял.

– Он вправду ищет свитки?

– Свитки, предания, беды на свою голову, – вздохнул Миролюб. – Он не тот, кого я хотел бы видеть на своей земле, но придется мириться до поры. Пока не пойму, чего он хочет на самом деле.

«А мальчик из Савойского монастыря очень хочет спасти мир. Но ему нужна помощь».

Интересно, сколько правды в этих словах и что именно Алвар сказал Миролюбу? Миролюб меж тем бросил еще один взгляд на дом и произнес:

– Я не могу остаться на ночь с тобой. Но не оттого, что должен быть при сыне, а оттого, что ты не дворовая девка, и я… не могу. Не в своем доме. Я могу дозволить себе многое, но не все. Что же до сына… Никто здесь не забывает, что он… нагулянный, – неловко произнес Миролюб и, как мне показалось, слегка смутился. – Если ты тревожишься из-за Улады, не надобно. Она знает, что я не обижу мальчонку, но княжество перейдет к твоему сыну.

Мне стало неуютно от этих слов. С одной стороны, я понимала, что Миролюб рассуждает как будущий правитель, с другой стороны, все это выглядело так, будто его мало волнуют эти мальчики: уже существующий и гипотетический мой. Кстати, почему не наш, а мой? Уточнять я не стала. Подумала, что должна была бы чувствовать себя польщенной оттого, что он так откровенен со мной, но вместо этого мне стало еще муторней. К тому же его откровенность никак не решала мою проблему: я по-прежнему не могла вернуться в дом.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась Добронега. Она куталась в теплую шаль и щурилась от света факела, силясь разглядеть нас с Миролюбом.

– Вот вы где, – наконец проговорила она.

Я сжала ладонь Миролюба еще сильней, не желая отпускать его ни на миг. Мой жест не прошел незамеченным: Миролюб повернулся к матери Радима и, высвободив руку из моего захвата, взбежал по ступеням. Он что-то быстро сказал Добронеге и обернулся ко мне:

– Я скоро.

Они скрылись в доме, а я осталась одна в пустом дворе. Впрочем, когда первый приступ паники прошел, я увидела, что у запертых ворот стоят два воина. Это немного успокоило.

Миролюб вправду вернулся скоро. На нем был плащ, в руке он держал еще один плащ и мою поясную сумку.

– Надень.

Я не стала спорить, быстро накинула на плечи плащ и закуталась в его полы.

– И на голову.

Я накинула капюшон, и Миролюб, бросив короткий взгляд на закрытые ставни, потом на охрану, повел меня в обход дома к палисаднику.

– Куда мы идем? – рискнула я спросить, когда мы миновали хозяйственные постройки.

– Тихо, – откликнулся он, и я прикусила язык.

Фонарей здесь не было, и я с ноткой восхищения отметила, как отменно Миролюб ориентируется во дворе в кромешной тьме. Несколько раз он останавливался и шепотом предупреждал то о низко спускавшейся крыше, то о загородке, то о кусте малины.

Наконец мы приблизились к задним воротам, которые также были заперты. В охране стоял один часовой. Миролюб придержал меня за руку, безмолвно приказав остановиться, а сам направился к воротам. Он быстро переговорил со стражником, вернулся за мной, натянул мне капюшон еще ниже, чтобы скрыть лицо, и, взяв за руку, вывел со двора. Стражник едва приоткрыл ворота и благоразумно отвернулся в сторону. Мне вдруг пришло в голову, что Миролюб не в первый раз ночью выводит со двора незнакомых девушек, впрочем, я тут же устыдилась этой мысли. Он был сыном князя, и это давало ему неограниченную власть в столице, да и во всем княжестве, разве что кроме Свири. Так могу ли я осуждать его за то, что он этой властью пользуется?

За воротами Миролюб выпустил мою руку и, приложив палец к губам, мотнул головой в сторону темного переулка, указав мне следовать за ним. На миг мне стало страшно. Что я делаю? Куда он может меня завести? Я же совсем одна. Вздумай Миролюб сделать что-то плохое, мне никто не поможет!

Впрочем, стоило ему обернуться и поманить меня рукой, я разом вспомнила, кто он. Пусть со Всемилой у них не сложилось, но ко мне он всегда был внимателен и добр, и у меня не было поводов ему не доверять. Да и выбора у меня, если уж на то пошло, тоже не было. Да, мой затуманенный Святыней разум хотел верить лишь Альгидрасу, хотел быть рядом с ним, искать защиты, поддержки, а еще делиться теплом и нежностью, но это все не имело никакого отношения к реальной жизни, поэтому я покорно пошла за Миролюбом в темный переулок.

Мы петляли, как мне показалось, довольно долго и наконец вышли к той самой харчевне, в которой обедали днем. Как и несколькими часами ранее, Миролюб уверенно направился к лестнице, ведущей на второй этаж, предупредив меня не снимать капюшон. По пути он перехватил служанку и, прижав ее к себе, что-то зашептал на ухо. Девушка хихикнула и ответила, что все будет исполнено.

Мне эта сцена была неприятна, и Миролюб снова каким-то чудом это понял. Стоило нам войти в уже знакомую комнату, как он дернул за кончик моего капюшона, заставив тот свалиться с головы, и весело произнес:

– Не думай худого, ясно солнышко. Если я просто пройду мимо служанки, я ее обижу. А я не люблю зря обижать.

– А не зря любишь? – зачем-то спросила я.

– С разными людьми по-разному, – без улыбки ответил Миролюб, – но тебе о том думать не надо.

Я рассеянно улыбнулась и оглядела комнату, хотя еще в обед успела рассмотреть все до последнего сучка в бревнах. Взгляд сам собой упал на неширокую кровать. Мы будем спать здесь? Вдвоем? Я нервно покосилась на Миролюба. Тот о чем-то задумался, но, почувствовав мой взгляд, посмотрел мне в глаза и ободряюще улыбнулся:

– Хорошо все будет. Ты переночуешь здесь, а утром мы отправимся в Свирь.

Паническое «Здесь? Одна?» споткнулось о слово «Свирь».

– В Свирь?

– Да. Под крылом у Радима тебе лучше будет. Да и мне за тебя спокойнее. Может статься, кто-то вправду хотел причинить тебе вред. То, что я не видел змею, не значит, что ее не было.

Я вздохнула с облегчением. Все-таки он не считает меня сумасшедшей.

– Но даже если тебе показалось, все равно в Каменице тебе худо может быть. Ярослав был одним из моих людей. Он мог учинить это не один. Не знаю, о чем думал Радим, позволяя тебе ехать сюда.

– Я сама просилась, – заступилась я за брата Всемилы, – да и не одна ведь. С Добронегой и Златкой. А им ты как скажешь? – вдруг всполошилась я. – А отцу с матерью?

Миролюб тяжко вздохнул и страдальчески сморщился, а я поняла, что разговор у него будет не из легких.

– Матери еще седмицу не до того будет, – наконец произнес он. – На нее когда находит, долго длится.

Это было сказано с такой горечью и сыновьей тоской, что я невольно шагнула к Миролюбу и сжала его ладонь. Он чуть сжал мои пальцы в ответ и криво улыбнулся:

– Добронеге я уже все сказал.

– Что ты ей сказал? – прошептала я, сглотнув.

– Не нужно тебе это, ясно солнышко. Забудь. Она все равно до зимы, а то и дольше в Каменице пробудет. Златку не оставит. А потом… Потом видно будет.

Мне стало горько от этих слов. Я терзалась противоречивыми чувствами: с одной стороны, мне казалось, что я сегодня предала Добронегу, поверив в то, что она способна причинить мне вред; с другой – я вспоминала черную змею и утренние слова матери Радима и понимала, что ничего уже не будет как прежде. Я не дочь ей и никогда не стану. Более того, теперь я для нее реальная угроза. Хотелось спросить у Миролюба, почему Добронега переменила свое отношение, но я вовремя прикусила язык, решив, что спрошу об этом у Альгидраса, если мне удастся его увидеть.

Сердце тут же подскочило. Я же еду в Свирь, а он остается здесь! И может случиться так, что я никогда его не увижу. Высвободив руку из пальцев Миролюба, я подошла к разожженному очагу. Неужели это все? Неужели все закончится вот так? Святыня там или нет, но я просто не могла смириться с тем, что, возможно, никогда его не увижу.

– Ты дрожишь, – услышала я голос Миролюба точно через вату.

– Замерзла.

В это время в дверь постучали, и после ответа Миролюба двое мужчин внесли в комнату большую лохань, а сразу несколько служанок притащили воду, от которой валил пар. Я уставилась на княжича.

– Вода с травами, – невозмутимо пояснил он. – Первое дело при холоде и страхе.

Я не стала спорить, пока не ушли слуги, а потом повернулась к Миролюбу, уперев руки в бока.

– Я не…

– Я за дверью буду. Девушки тебе помогут.

– А… – я захлопнула рот, подавившись возмущением. – Мне помощь не нужна. Сама справлюсь.

К счастью, Миролюб не стал настаивать, а лишь пожал плечами и вышел. Я некоторое время смотрела на дверь, но потом все же решила, что погреться в воде не такая уж плохая идея.

Идея и вправду оказалась чудесной. Погрузившись по самую шею в теплую, рыжую от крепко настоянных трав воду, я почувствовала, как напряжение оставляет тело. Запах трав дурманил голову, и меня даже начало клонить в сон. И только мысль о том, что Миролюб найдет меня здесь в чем мама родила, заставила выбраться из начавшей остывать воды. Я вытерлась заботливо оставленной тканью, заглянула в брошенную у очага сумку и обнаружила чистую рубаху и платье. С наслаждением переодевшись, я снова покосилась на кровать. Если Миролюб решит, что близости между нами пора случиться, что мне делать? Он княжич и в своем праве требовать все что угодно у любой девушки со своих земель. Никто ему и слова не скажет. Если бы я была в Свири, все было бы проще. Но здесь… На миг я всерьез задумалась, готова ли я к близости с Миролюбом. Физическая сторона вопроса меня не пугала. Я видела Миролюба без рубахи, и, что бы он там ни думал, меня его увечье не отталкивало. Я смотрела на него как на воина, получившего тяжелую рану в бою. То, с каким достоинством нес Миролюб свой крест, не могло не вызывать восхищения. Мне были приятны его поцелуи. Мне нравился сам Миролюб, вот только… Проклятая Святыня отравила мои мысли, заставив их вертеться вокруг другого человека. И хотя каждый раз, когда мое глупое сердце вздрагивало при мысли об Альгидрасе, я заставляла себя думать, что это все навеянное, все же слова Алвара упали зернами на плодородную почву глупых женских надежд. Вдруг это все же по-настоящему? Вдруг это то, о чем я читала лишь в книгах, не веря ни единому слову и в душе презирая наивных героев и убогость фантазии авторов? Может быть, в этом мире такое возможно: задыхаться от любви к другому человеку, как данность принимая то, как сжимается все внутри от болезненной нежности? Вдруг это мое счастье и мое проклятие?

Я снова посмотрела на кровать и поняла, что просто не смогу отвечать на ласки Миролюба. С этими мыслями я направилась к двери и решительно ее распахнула, чтобы совершенно неприлично ойкнуть, потому что напротив двери, комкая в руках плащ, неловко переминался с ноги на ногу предмет моих грез.

– А где Миролюб? – спросила я предмет своих грез, и тот сморщил переносицу и мотнул головой куда-то в сторону.

Я посмотрела в указанном направлении и увидела Миролюба, как раз поднявшегося по крутой лестнице.

– Согрелась? – с улыбкой спросил княжич и, не дожидаясь ответа, пояснил, указав на Альгидраса: – Я должен вернуться домой. Иначе вопросы будут. Да и в дорогу подготовиться надобно. Никого из воинов сюда прислать не могу, потому позвал Олега. Ему ведь ты веришь?

Я в растерянности перевела взгляд на Альгидраса. Тот смотрел на меня со смесью досады и обреченности.

– Наверное, – пробормотала я.

– Ну и славно, – весело подытожил Миролюб, уступая дорогу четверым слугам.

Мы еще потоптались в коридоре, пока комнату освобождали от лохани, а потом Миролюб с нами распрощался.

Дверь в покои закрылась почти бесшумно, но я отчего-то вздрогнула. Несколько секунд мне понадобилось на то, чтобы собраться с духом и повернуться к Альгидрасу.


 
Ты думаешь, что, испугавшись, я отступлюсь?
Сказанья незримою тропкой в века уводят,
Шепча, что назад нет пути и я не вернусь,
Что сгину безвестно в этом безумном походе.
 
 
И я бы, возможно, знамениям древним вняв,
Свернула с пути и оставила поиски истины.
Но как мне оставить тебя, даже если ты прав
И мы заплатим в финале своими жизнями?
 

Глава 7

Пока я топталась у двери, Альгидрас успел повесить плащ на крюк и сейчас задумчиво разглядывал следы от моих мокрых ног, которые не успели вытереть служанки. Я глубоко вздохнула и, пройдя к столу, опустилась на лавку. Хванец никак не отреагировал на мои перемещения – все так же стоял, уставившись в пол, и это давало мне возможность беспрепятственно его рассматривать. А ведь еще несколько минут назад я приходила в ужас оттого, что могу больше его не увидеть. Никогда. Какое же страшное слово «никогда». Я подумала, что, скорее всего, никогда больше не увижу родителей, друзей, и, прислушавшись к себе, ощутила глухую тоску. Мысль же о том, что я могу никогда не увидеть Альгидраса, заставляла внутренности скручиваться в узел. Что со мной происходит? Как можно так сильно чувствовать?

Я разглядывала его так придирчиво, как только могла, и мне хотелось смеяться от абсурдности случившегося. Он абсолютно не относился к тому типу мужчин, который мне нравился. Да и с учетом его смешных девятнадцати даже как-то глупо было думать о нем как о мужчине. Так я пыталась убедить себя, а сама же разглядывала его профиль в отблесках огня и не могла оторваться. Да что же это такое! Ну ничего же особенного в нем нет! Значит, точно Святыня! Дурацкая бездушная кукла! Впрочем, бездушная ли? Алвар верит, что нет. Только я открыла рот, чтобы сказать, что Алвар поведал мне о Деве, как Альгидрас вдруг резко повернулся ко мне и спросил:

– Ты можешь в точности повторить слова про Деву?

– Я… Да, наверное. Там было: «Говорят, что Каменная Дева знает, когда ее дети нуждаются в ней. Только нет у ней сил помочь, потому что опутали путы высокую грудь да стынут ноги в сырой земле. И только обряды дают ей силу услышать своих детей. И плачет Дева не о погибших в тех обрядах, а о том, что с каждым днем голоса ее детей все тише».

Пока я говорила, Альгидрас не сводил с меня взгляда, и тени причудливо переплелись на его лице, снова делая его почти мистическим существом. Мне стало жутко. Непроизвольно я потянулась к лампе на столе и передвинула ее в сторону, чтобы отблески сместились. Впрочем, это несильно помогло.

– Она в Свири! – вдруг произнес Альгидрас, щелкнув пальцами.

Я разом забыла все свои горести:

– В Свири? С чего ты взял?

– Дева – Святыня Воды. Ее могли привезти лишь водой. Унести далеко ее не могли, потому что любой человек, не относящийся к роду, который она хранит, не может находиться рядом с ней долго. Свирь же отстроили воины с севера.

– Да, – прошептала я, вспоминая начало своего рассказа.

– Эти воины и привезли Деву в княжество.

– Подожди! Но они ушли, а Дева осталась. Как же тогда свирцы живут рядом с ней?

– Все просто. Она хранит их род. Род здесь не родство, а место, понимаешь?

– Как ваш остров?

Он кивнул.

– Но кто глава рода? Радим?

Альгидрас медленно покачал головой.

– Ты не поняла еще? – спросил он.

Я уставилась на него, лихорадочно соображая. Я слышала о роде, только когда он разговаривал с…

– Миролюб?! – воскликнула я. – Но как такое может быть? Он же даже не в Свири, он…

– Он в княжестве. А Свирь – часть княжества. Хранителем был его дядька. Теперь он.

Я почувствовала, как по коже бегут мурашки.

– Это все сон какой-то. А Миролюб знает?

Альгидрас развел руками, и я заметила, что повязка на его правой ладони почти размоталась.

– Ты нашел что-то полезное в свитках?

– Немного. Они были написаны до разделения Святыни. И мне кажется, части из них нет.

– Нет у Миролюба или он не показал тебе?

Альгидрас усмехнулся и снова развел руками.

– Ты доверяешь ему? – сама не понимая зачем, спросила я.

– А ты?

– Не знаю. Он единственный, кто на моей стороне здесь.

Я сама не ожидала горечи, прозвучавшей в моем голосе. Тут же спохватилась, что Альгидрас воспримет это как упрек. Вероятно, он и воспринял, потому что вздохнул и, обойдя стол, сел напротив меня. Он протянул левую руку и легонько коснулся моих пальцев.

– Я не упрекаю тебя, – твердо произнесла я. – Ты и не должен ничего мне…

– Это пройдет, – негромко сказал он.

– Да. Скоро все закончится, – c этими словами я отняла руку и посмотрела ему прямо в глаза.

Я не имела в виду свою смерть – чувствовала, что скоро закончится сама история. Ожидала, что он спросит, почему я так сказала, как сделал это однажды Миролюб, однако он лишь усмехнулся и покачал головой:

– Не так скоро, как тебе хотелось бы.

Я тоже усмехнулась, а потом не удержалась и зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Этот Миролюб со своими травами… Я чуть в лохани не уснула, – пробормотала я.

Альгидрас вдруг рассмеялся открыто и свободно. Я поймала себя на мысли, что впервые слышу его искренний смех.

– Что? – с подозрением спросила я, справедливо полагая, что у этого неожиданного веселья есть повод.

– Княжич! – в этом слове было столько восхищения, что я насторожилась, а Альгидрас пояснил: – Ему нужно было послать за мной и сделать какие-то свои дела. Как еще он мог оставить тебя тут одну и при деле? Только засунуть в лохань с травами.

– Так это он, чтобы я никуда не делась? – возмутилась я.

– Ну хорошо же придумал!

– Ну, знаете!

Я вскочила и заметалась по комнате, дико желая кого-нибудь убить. Альгидрас смотрел на меня с улыбкой. И это меня тоже раздражало. Чтобы сменить тему, я указала на его повязку:

– Что у тебя с рукой?

Улыбка растаяла. Однако на его лице не дрогнул ни один мускул, когда он произнес:

– Поранился.

– Ты врешь! – рассердилась я. – Ты положил ладонь на ствол дерева, а Алвар его спалил.

И снова никакой реакции, лишь спокойное:

– Раз знаешь, зачем спрашиваешь?

– Я хотела посмотреть, что ты ответишь. И в очередной раз убедилась в том, что ты мне все время врешь.

Альгидрас отвел взгляд, но так ничего и не сказал. Некоторое время стояла тишина. Я отошла к очагу, чтобы его не видеть. Было невыносимо обидно оттого, что он не считает меня за равную: врет, изворачивается, уходит от ответов. Я и так не задержусь в этом мире, почему он тратит время на эти глупости?!

– Ты видела это во сне? – негромко спросил Альгидрас.

Я медленно обернулась, размышляя, удостоить ли его ответом, потом все же кивнула.

– Как?

– Глазами сына Миролюба. Не самое приятное времяпрепровождение, поверь. – Я невольно поежилась.

– Как много ты видела? – осторожно спросил Альгидрас, внимательно разглядывая столешницу.

– Если ты о том, видела ли я, как ты едва не смыл пол-Каменицы ливнем, то да.

Он помолчал, а потом произнес:

– Я не знал, что получится с водой. Помнишь, я говорил, что квары ввели меня в обряд и взяли наш Священный шар? Я понял, что пошло не так. Они дотянулись до Девы, но их ведун не смог управлять обрядом. Потому что рядом был хванский Шар, и тот едва не убил его, а впрочем, может, и убил. Неважно. Важно, что Дева вошла в тот обряд и вместо того, чтобы забрать силы моего рода, признала меня своим и тем самым спасла.

Он замолчал, по-прежнему глядя перед собой.

– Это значит, теперь ты сможешь управлять не только Воздухом, но и Водой?

Альгидрас устало провел рукой по волосам, подергал край размотавшейся повязки.

– Думаю, да. Я смог вытащить тебя, хотя ты уже ушла на глубину и вода была студеная. После меня ранили на корабле, и я упал за борт, но не утонул. А должен был бы.

Я вспомнила, как представляла, что в тот момент чувствовал Радим, который был вынужден оставить раненого побратима в ледяной воде. А теперь оказывается, что тому ничего не грозило.

– То есть ты теперь не можешь утонуть? Даже теоретически?

– Теоретически? – наморщил лоб Альгидрас.

– Я имела в виду, может ли случиться так, что ты утонешь?

Он помотал головой:

– Нет. От воды я точно теперь не умру.

«С ума сойти!»

– А что насчет огня? – спросила я.

– А что с ним?

– Ты разжигал костры из мокрых веток весь путь до Каменицы!

Альгидрас скорчил такое лицо, будто у него случился приступ зубной боли.

– Ну? – я уперла руки в бока.

– Ну, вы же мерзли, – невпопад ответил он.

– Я не спрашиваю тебя, почему ты это делал. Я спрашиваю как?

– Не знаю. Правда, – добавил он, увидев мой скептический взгляд. – До того я не пробовал, надобности не было. А тут взяло и получилось. Я… просто захотел, и все.

– Обалдеть! – не удержалась я. – А ты не мог захотеть, чтобы дождь прекратился?! Мы неделю грязь месили!

– Да если бы я знал, что получится, неужели, думаешь, не захотел бы! – с досадой воскликнул Альгидрас.

– Ну не знаю. Ты у нас явно любитель трудностей. Может, ты всю дорогу искренне такой погодой наслаждался.

Он посмотрел на меня с укором.

– Почему тебе повинуется Святыня Алвара? – спросила я.

Мне было очень интересно, признается ли он, что в монастыре в нем появился Огонь.

– Не знаю. Может, оттого что Алвар близко?..

«Не признался. Что и требовалось доказать. Ладно, вернемся к Деве».

– Ты сказал, что Дева в Свири. Она хранит свирцев как род и Миролюба как главу рода. Кстати, почему Миролюб, а не князь?

– Спроси у него, как пластина с заговором попала к нему. Я не знаю.

– Получается, что Святыня хранит любого жителя княжества?

– Святыня хранит только главу рода, остальным она позволяет быть подле себя.

– Но почему ты думаешь, что она до сих пор в Свири? Ведь Миролюб, или его дядька, или тот, кто был до этого самого дядьки, могли сто раз перенести Деву на другое место. Стремна не единственная река в княжестве!

– Миролюб, положим, не мог.

– Почему?

– Потому что это без меры удивило бы Радима.

– Ты знаешь Радима год. Это могло быть до тебя!

– Радим рассказал мне о Свири все, что знал. И про Святыню он не знает вообще!

– Так уж и все? – хмыкнула я, и Альгидрас совсем по-мальчишески вздернул подбородок.

– Радим. Не. Знает, – отчеканил он, убеждая то ли меня, то ли себя самого. – И Миролюб тоже не знает, где находится Святыня. Иначе не горел бы так мыслью разгадать свитки.

– Святыня не то, что можно положить в карман или даже сундук! Как можно было спрятать ее в Свири от Радима?

Альгидрас потер лицо ладонями и устало произнес:

– Я не знаю.

– Ты ничего не знаешь! – раздраженно буркнула я. – Зато урожай теперь поливать можешь.

Хванец убрал руки от лица и вновь посмотрел на меня с укором. «Да и плевать!»

– Зачем Миролюбу Святыня? – спросила я.

– А вот это ты тоже спросишь у него. Я не могу заглянуть ему в голову.

– То есть в мою можешь, а в его нет? – не удержалась я от шпильки.

– В твою тоже не могу. Просто чувствую то, что чувствуешь ты.

Я снова отвернулась к очагу, злясь на саму себя. «Он чувствует, а я нет. Разве это честно?»

– А Алвара ты чувствуешь? – спросила я.

Альгидрас молчал так долго, что я все же обернулась и наткнулась на внимательный взгляд.

– Зачем тебе?

– Интересно.

– Я могу его чувствовать, – медленно проговорил он.

– Тогда отчего ты не видишь, что он желает тебе добра?

– О! Узнаю Алвара! Только он умеет за одну беседу предстать душой нараспашку, полной смирения и самых добрых мыслей! Не верь ему!

«Святыня не может навевать чувства!» Кто-то из них врет или же ошибается…

– Меня ты чувствуешь, потому что нас связала Святыня. Я тебя, вероятно, потому же. Но при чем тут Алвар? Вы же не… – я запнулась, не зная, как закончить мысль.

Но Альгидрас понял.

– Нас тоже связала Святыня. В монастыре было несколько десятков братьев, но именно Алвар… – теперь уже запнулся хванец. – Это тоже связь. Только иная.

– Поясни!

– Не нужно это тебе! Достаточно запомнить, что Алвар опасен и ему нельзя верить.

Альгидрас смотрел мне в глаза раздражающе прямым взглядом, и я поняла, что он не ответит.

– Ладно. Вернемся к Деве. Допустим, Миролюб ее не переносил, но это могли сделать до него!

– Не могли. Есть кое-что еще. Помнишь, в Свири, когда меня посадили в клеть, я сказал, что не погибну?

Я медленно кивнула.

– Тогда я почувствовал Святыню впервые. Ее Силу и защиту. Сперва я разозлился. Думал, что Радим перехватил у кваров хванский Шар. Я ведь не помню весь путь до Свири. И я подумал, что весь этот год Шар был в Свири, а Радим ни словом не обмолвился. Но это был не Шар.

– Как ты понял?

– Святыни чувствуются по-разному. Тогда я решил, что просто забыл за год, как это. Да и после того обряда во мне было столько нового, чужого, что я не всегда одно от другого мог отличить. А когда ехали в Каменицу – я ведь в первый раз отъехал так далеко от Свири, – по пути я услышал Шар и понял, что в Свири чувствовал не его.

Я вновь подошла к столу и села напротив Альгидраса.

– Где ты услышал Шар?

– На середине пути. Он был западнее нас.

– Карты княжества у тебя, я так понимаю, нет и что там, западнее середины пути в Каменицу, ты понятия не имеешь?

Альгидрас улыбнулся и качнул головой:

– Карты вправду нет, но есть добрый люд. Там была Ждань, сгоревшая девятнадцать весен назад.

– А сейчас там что?

– Гиблое место, которое все обходят за мили окрест. Угадай почему?

– Потому что хванский Шар не та Святыня, которая хранит местный добрый люд? – приподняла бровь я.

Альгидрас снова мне улыбнулся, и я не смогла сдержать ответной улыбки, поймав себя на мысли, что пикироваться с ним по-доброму – это совсем не то, что спорить всерьез. Тут же вспомнились слова Алвара: «…злить его – отдельное удовольствие, но огорчать – это другое. Я не люблю его огорчать».

Альгидрас кашлянул, смущенный то ли моим пристальным взглядом, то ли перехваченными эмоциями. Я спрятала улыбку, разгладила подол на коленях и спросила:

– Ты поедешь с нами в Свирь?

Он коротко кивнул.

– Я еще хотела спросить, – начала я, но он меня перебил, разом напрягшись:

– Позже – у нас гости.

Громко хлопнула соседняя дверь. Я подождала несколько секунд, но к нам так никто и не постучал.

– Ты уверен? – спросила я.

Вместо ответа он пружинисто поднялся с места и, к моему удивлению, распахнул ставни на окне. В комнату тут же ворвался сырой воздух, и пламя в очаге заколебалось. Альгидрас же немного отошел от окна и встал перед ним, вглядываясь в темноту. Я некоторое время смотрела то на него, то на окно, и, когда уже совсем было решила, что он все-таки сошел с ума, в комнату бесшумно скользнули два человека.

 
Если позволить сомненьям закрасться в душу,
Если поверить во все, что тебе нашепчут,
Краше ли станет жизнь с этой правдой ненужной,
Той, что тяжелым камнем придавит плечи,
 
 
Той, что отравит самое светлое утро,
Той, что тебя отвернет ото всех, кто дорог?
Сможешь ли ты обменять свою веру на мудрость?
Что, если мудрость, как счастье, – всего лишь морок?
 

Глава 8

– Какая ранняя нынче осень, брат Альгар, – негромкий голос Алвара звучал, как всегда, до отвратительного жизнерадостно. – Или тут всегда так?

– Это моя вторая осень здесь. Не могу сказать, – негромко откликнулся Альгидрас и демонстративно уставился на спутника Алвара.

Я тоже не могла отвести от него взгляда. Это был довольно молодой мужчина невысокого роста. Левая половина его головы была обрита наголо, на второй половине волосы были заплетены в мелкие косички. Левая бровь тоже отсутствовала. Сам он был темноглаз, темноволос, и все это вместе выглядело слегка пугающе. Он, вероятно, принадлежал к касте воинов, потому что первое, что сделал, – окинул комнату цепким взглядом. На мне его взгляд едва задержался – кажется, Альгидрас интересовал его куда больше.

– Кто это? – так и не дождавшись хороших манер от Алвара, спросил Альгидрас.

– Это Вран – один из моих воинов.

Тот никак не отреагировал на свое имя, продолжая изучать хванца. Альгидрас наконец что-то медленно произнес на кварском. Вран ответил одним словом. Альгидрас в ответ склонил голову и прижал ладонь к сердцу. Вран кивнул.

– Ну, все? – нетерпеливо спросил Алвар. – Можно войти уже?

Хванец, который до этого стоял перед окном так, что двоим мужчинам оставалось чуть больше метра пространства, отошел в сторону. Алвар и Вран первым делом подошли к очагу и повторили ритуал, который я уже видела в исполнении Алвара: один за другим провели ладонью сквозь пламя, что-то шепнув. После этого Алвар обернулся ко мне и широко улыбнулся:

– Здравствуй, краса! Какой славный сегодня выдался день, правда?

– Неправда! – ответила я, раздраженная его паясничеством. – В доме князя был пожар!

– Я знаю, – склонил голову Алвар. – Но не пожар то был – поджог.

– Твоих рук дело? – с подозрением спросила я.

Он посмотрел на меня в упор и медленно произнес:

– Когда я говорю, что я не враг, краса, это означает, что я не причиняю вреда тем, кому это сказал. Я не враг княжичу.

– Потому-то ты выкрал и мучил его сына?

Старейшина Савойского монастыря несколько секунд смотрел очень серьезно, и я успела пожалеть о своих словах. Он не враг княжичу, но с чего я взяла, что не враг мне? Могу ли я надеяться на то, что Альгидрас меня защитит? Я покосилась на хванца. Тот в упор смотрел на Алвара, но пока ничего не предпринимал.

– Я его не мучил, – беспечно ответил Алвар, успевший принять свой привычный благодушно-насмешливый вид.

– Откуда ты знаешь, что это был поджог? – все-таки спросила я, не став развивать тему про мальчика. Очевидно, у нас были слишком разные понятия о благородстве и сострадании.

– Оттуда же, откуда мой дорогой Альгар знает, о чем шумит ветер, да, брат? – с этими словами он подошел к Альгидрасу и закинул руку тому на плечо.

Альгидрас взял Алвара за запястье и осторожно снял его руку. Алвар, впрочем, ничуть не стушевался, а, заметив размотавшуюся повязку хванца, бесцеремонно перехватил раненную им же самим ладонь и достал свободной рукой нож из-за пазухи. Ловко разрезав превратившуюся в лохмотья ткань, он развернул ладонь Альгидраса к огню, нахмурился, повертел и так и эдак и что-то коротко бросил Врану на кварском.

– У меня есть в сумке, – откликнулся Альгидрас.

Он высвободил руку и направился к своей сумке, оставленной у двери, и вскоре уже выставлял на стол один за другим деревянные туески с мазями. Открыв первый, Альгидрас понюхал содержимое и тут же отставил в сторону. Та же судьба постигла еще два туеска. Четвертый по счету он подвинул к Алвару.

Тот, проигнорировав туесок, взял по очереди первые три и, понюхав, отставил на край стола.

– Брат мой, неужели твои драгоценные руки поднялись на то, чтобы испортить эти чудо-бальзамы?

Альгидрас ничего не ответил.

– Твои снадобья испортили? – удивилась я.

– Еще по пути в Каменицу. Оттого я не мог предложить их Злате.

– Господи! – Я на миг прижала ладонь к губам. – А Добронега решила, что ты просто не хочешь помогать!

– Я знаю, – вздохнул Альгидрас. – Но как бы я ей сказал, что кто-то из воинов добавил в них песок, глину, а то и вовсе раздавленного слизня?

Я вспомнила, что Альгидрас и так был в положении подозреваемого с момента встречи с Алваром. Если бы он заикнулся о том, что кто-то рылся в его вещах и нарочно испортил лекарства, трудно представить, что бы там началось. А ведь на это, вероятно, и было рассчитано. Обычная провокация. Мне стало горько оттого, что Добронега заблуждалась. А еще я вспомнила ее слова о том, что если я должна кого-то забрать, то пусть это будет Олег, и мне стало обидней вдвойне.

Алвар меж тем зачерпнул мазь и ловко обработал жуткого вида ожог на ладони Альгидраса. Я поспешно отвела взгляд, потому что при виде ран мне всегда становилось не по себе. Вот и сейчас я старалась дышать глубоко, но заживляющая мазь пахла так резко, что становилось только хуже.

– Тебе плохо? – обеспокоенно спросил Альгидрас.

Я помотала головой и постаралась взять себя в руки. Объективно хуже всего сейчас было ему.

Тут в комнате раздался стук, и я, вздрогнув, бросила взгляд в сторону окна. Но оказалось, что Вран всего лишь прикрыл ставни. Присев на корточки под окном, он прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

– Почему у него такая странная прическа? – прошептала я, чтобы отвлечься от мыслей об ожоге.

– Он носит траур, – пояснил Алвар, отрывая полосу чистой ткани от большого куска, раздобытого в сумке Альгидраса.

– По ком? – так же шепотом спросила я.

– По брату, – ответил Альгидрас.

Я посмотрела на него, и меня озарило:

– Ты об этом его спрашивал?

Тот ограничился кивком, а Алвар охотно пояснил:

– Если человек нашего народа носит траур, то всяк, встретивший его, должен непременно спросить по ком. Потому что тому, кто носит траур, это важно. И, встретив его вопросом, ты выражаешь свою… свое…

– Уважение, – подсказал Альгидрас.

– Уважение, – медленно повторил Алвар. – Как сложно говорить на этом языке, – снова пожаловался он и вдруг добавил без перехода: – Каждый сам решает, носить траур или нет. Если бы умер Альгар, я бы тоже обрил голову и завязал ритуальные косы.

Я едва не фыркнула, на миг представив Алвара в таком виде, а потом с удивлением поняла, что он не шутил, потому что, хотя на его губах и играла привычная улыбка, взгляд оставался предельно серьезным.

– А я не буду так делать, когда ты умрешь, – спокойно произнес Альгидрас, внимательно следя за тем, как руки Алвара ловко накладывают повязку.

Алвар завязал узелок на запястье Альгидраса, а потом хлопнул того по плечу и беспечно произнес:

– Я знаю, брат, знаю.

Когда же он отошел к очагу, на ходу вытирая руки старой повязкой Альгидраса, я поймала себя на мысли, что мне его жалко. Алвар что-то сказал огню, потом положил в очаг кусок ткани и остался стоять рядом, пока чадящие лохмотья не догорели. Мне очень хотелось понять, за что Альгидрас так зол на него. Стоила ли его обида того, чтобы причинять боль человеку, который пересек пять морей, просто чтобы быть рядом?

– Ну вот и все, – проговорил Алвар, оборачиваясь к нам, – в огне умирают все следы. Куда лучше, чем в земле или в воде. Вот и огонь в доме князя был погребальным.

На это заявление мы с Альгидрасом дружно повернулись к Алвару, который замер в паре шагов от очага и выглядел точно актер на подмостках. Рука, унизанная перстнями, резко рассекла воздух, пламя за его спиной на миг заметалось так, что грозило перекинуться на пол, однако стоило руке Алвара замереть, как оно тоже успокоилось. Альгидрас фыркнул, я нервно усмехнулась, признавая, что, каким бы позером ни был Алвар, выглядело это все равно эффектно.

Алвар улыбнулся и слегка поклонился в мою сторону. Вран что-то сказал, и Алвар поклонился и ему. На бледном лице воина мелькнула улыбка, а я подумала, что, похоже, люди Алвара любят его так же, как дружина Миролюба – своего предводителя.

– Почему погребальный? – подал голос Альгидрас, и я поняла, что его огненное шоу не впечатлило. Во всяком случае, с мысли не сбило, в отличие от меня.

– Потому что в княжестве тоже жгут погребальные костры. И не только для мертвых. В огне горит то, что не должно быть увиденным.

– Змея, – прошептала я.

Альгидрас резко повернулся ко мне.

– В моих покоях была змея. В кровати. Большая. Черная. Я закричала и выбежала из комнаты. В комнате осталась лампа. Но она была на столе – далеко от кровати. Я не могла ее зацепить, хотя все думают, что пожар устроила я. Ну, кроме Миролюба. Хотя, может, и он так же думает, просто не стал меня расстраивать, – сокрушенно закончила я.

– Кто первым увидел пожар? – спросил Альгидрас.

– Не знаю. Я бежала куда глаза глядят, пока не наткнулась на Миролюба. Он меня успокоил. Там было много людей. На мой крик, видимо, выбежали. А потом закричала еще одна женщина. Она увидела огонь. И тогда все побежали тушить. То есть сначала Миролюб побежал, а потом уже крикнул, чтобы воду несли, а сам стал пока огонь сбивать.

– Чем? – спросил Алвар.

– Чем-то вроде швабры или метлы. Я не рассмотрела.

– Что за женщина была с ним в комнате? Кто кричал? – уточнил Альгидрас.

– Я не видела. Я осталась в коридоре. В комнату вбегало много женщин, потом Миролюб всех за водой отправил. Я не стала путаться под ногами – я не знаю даже, где там воду взять.

Альгидрас смотрел на меня внимательно, Алвар тоже без привычной улыбки.

– Княжич видел змею? – спросил Альгидрас.

Я помотала головой:

– Он сказал, что, скорее всего, мне привиделось. Но потом сказал, что, возможно, она и была. Просто он не видел.

– Могла женщина кричать не оттого, что увидела огонь, а оттого, что увидела змею? – уточнил хванец.

– Наверное, – неуверенно произнесла я. – Но куда тогда делась змея?

– Огонь забрал змею, – подал голос Алвар.

– Ты сказал просто так или знаешь? – прищурился Альгидрас.

– Я никогда не говорю просто так, Альгар, – серьезно ответил Алвар. – Сегодня в доме князя огонь забрал тварь бессловесную. Это могли быть, конечно, и мышь, и кошка, и еще какой зверек. Но если краса видела змею, а потом в огне погибла тварь, то давай думать, что это была она.

В рассуждениях Алвара был смысл.

– Но кто тогда поджег кровать?

Алвар развел руками:

– Это мне неведомо.

Некоторое время мы молчали. Алвар остался стоять у очага, его спутник, кажется, дремал, во всяком случае глаза его были закрыты. Первым тишину нарушил Альгидрас, обратившись к Алвару на кварском.

– Я затем и пересек столько морей, брат, – ответил Алвар на словенском.

Я уже свыклась с его акцентом, почти так же, как с певучими нотками в речи Альгидраса.

– Ты понимаешь, что чужая Святыня тебя убьет? – жестко произнес Альгидрас.

Алвар в ответ снова улыбнулся.

– Смею надеяться, что боги будут добры ко мне, и ты станешь носить траур хотя бы на хванский манер, – негромко проговорил он.

– Алвар! – повысил голос Альгидрас. – Ты погибнешь!

– Ты забываешь, брат Альгар, – начал тот, приближаясь к нам, – что я не просто носитель Огня. Я – старейшина Савойского монастыря, и меня непросто убить, – закончил он, остановившись во главе стола.

– Ты не понимаешь, как это будет, – раздраженно проговорил Альгидрас. – Она не убьет тебя одним ударом – ты будешь медленно терять силы день за днем. Твоя Святыня за морями. Ты не сможешь!

На лице Алвара больше не было улыбки.

– Я здесь, Альгар. И я поеду с вами в Свирь.

Альгидрас начал что-то говорить на кварском, но Алвар перебил его:

– На словенском. Он не понимает, – легкий кивок в сторону неподвижно сидящего у стены воина.

– Ты не доверяешь своим людям? – усмехнулся Альгидрас.

– О нет, брат! Я верю им. Каждому из тех, кто ступил со мной на эту землю. Просто им незачем знать, что я иду к чужой Святыне.

– Но они же погибнут тоже! – произнесла я с ужасом.

– Они не пойдут с нами до конца. С полдороги я отправлю их на корабль.

– Ты уверен, что они уйдут без тебя? – усомнилась я.

– К тому времени они будут слабы. Они уйдут.

После этих слов повисла тишина. Я в оцепенении думала о том, что Алвар заведомо обрекает себя на смерть, и не могла понять, ради чего. Альгидрас сверлил Алвара злым взглядом, а я чувствовала, что он не просто злится, он в бешенстве от упрямства своего «брата». Почему? Настолько не доверяет, что боится отправляться с ним в путь, или же вправду беспокоится о его судьбе?

– Ответь, брат Сумиран знает, что ты здесь? – наконец нарушил тишину Альгидрас.

Алвар кивнул и попытался отойти, но Альгидрас поймал его за запястье, и я поняла, что он что-то почувствовал в Алваре. Алвар мягко, но настойчиво высвободил руку и отошел к очагу.

– Алвар!

– Что ты хочешь услышать от меня, брат Альгар? Что Сумиран отправил меня в помощь тебе? Что я должен был открыть тебе глаза на то, что тебе должно сделать?

– Просто скажи правду!

– Правду… правду… Почему всем так нужна правда? Скажи, краса, – повернулся он ко мне, – тебе нужна правда? Как много ты знала о себе, когда попала сюда с Изнанки? Верно, каждый твой день начинался с вопросов? Ты желала правды, и Святыня начала сыпать ее тебе точно зернышки. Одно здесь, другое там. Ты стала счастливей?

– Нет, – не задумываясь ответила я. – А еще я поняла, что никому здесь нельзя верить.

– Во-о-от! Видишь, брат Альгар, даже краса поняла, что правда мешает жить. До этого она могла верить.

– Ну почему же? Она и сейчас тебе верит. Не знаю, что уж ты там ей наплел, – в голосе Альгидраса прозвучал вызов.

– Правду, – театральным шепотом произнес Алвар и, приблизившись ко мне, вдруг спросил: – А желаешь еще правды?

Я не была уверена в том, что действительно желаю, но зачем-то кивнула.

– Ты ведь можешь видеть людей здесь, так?

– Не всех, – ответила я, понимая, о чем речь.

– Ты не видишь тех, кто не позволяет себя видеть. Как Альгар. Наш Альгар очень боится того, что ты можешь увидеть. Ему есть что от тебя скрывать, только тсс. Не надо, брат, – мягко обратился Алвар к Альгидрасу, и я увидела, как воин у стены подобрался, готовясь встать. – Причинять зло чужой стихии недопустимо. Тебе ли этого не знать? То, что прощу я, не простят мои воины. А я могу не успеть отдать приказ.

– Думаешь, твой воин сможет причинить мне вред? – прищурился Альгидрас.

– Не знаю. И не хочу проверять. Мне будет больно, если вред будет причинен любому из вас.

– Тогда просто отойди от нее, пора уже уходить.

– Нам некуда спешить сегодня, брат. Или ты все же решился?

Альгидрас почти ласково произнес что-то такое, от чего Алвар расхохотался, а Вран присвистнул.

– Сразу видно, что тебя растил старый разбойник. Бедные мои уши…

С этими словами Алвар протянул мне руку. Я настороженно замерла.

– Алвар, не нужно, – попросил Альгидрас.

– Я просто покажу ей себя. Не тебя, Альгар. Ты не можешь мне этого запретить.

– Не бери его за руку! – обратился ко мне Альгидрас, и был он при этом предельно серьезен.

– Я не причиню тебе вреда, краса, а Альгар не может указывать. Ты ведь не его женщина.

Последнее было сказано с тенью насмешки. Альгидрас отвернулся, зло выдохнув, и я решилась. Глубоко вдохнув, как перед погружением в воду, я коснулась ладони Алвара. Он сжал мою руку и… ничего не произошло. Я удивленно взглянула на наши руки, затем на напряженного Альгидраса и только потом на Алвара.

Тот смотрел без улыбки. Смотрел и ничего не делал – и вдруг меня начала затапливать тоска. Она будто туча затягивала мир, наползая и не давая возможности отступить. И рука об руку с ней плыл страх. Я сглотнула, пытаясь сфокусироваться на лице Алвара, и поняла, что оно расплывается: из моих глаз текли слезы. Мне было страшно, одиноко, горько, но, пропустив эти чувства сквозь себя, я вдруг почувствовала что-то еще: здесь были вера в правильность выбора, грусть, переплетенная с нежностью, ненависть, азарт и еще куча всего, чему я не могла подобрать название.

– Хватит! – Альгидрас вскочил и, перегнувшись через стол, ударил Алвара по плечу. Вран тут же оказался на ногах, но Алвар что-то спокойно сказал по-кварски – и тот замер.

Пальцы Алвара скользнули по моей щеке, утирая слезы. Он выпустил мою ладонь и сделал шаг назад. Тут же все прекратилось. Я смотрела на Алвара, смаргивая слезы, и пыталась осмыслить то, что произошло. Когда Альгидрас показывал свои чувства, они не были и вполовину так сильны.

Pulsuz fraqment bitdi.

11,36 ₼