Kitabı oxu: «Хроники Нордланда: Кровь Лары»

Книга третья: Кровь Лары

Я бояться отвык голубого клинка,

И стрелы с тетивы за четыре шага.

Я боюсь одного: умереть до прыжка,

Не услышав, как хрустнет хребет у врага.

«Песнь волка», Мария Семенова.

1.

И снова мне хочется сделать паузу, посмотреть в окно, подумать о прошедшем. Такой путь пройден! Я думаю о тех днях: да это же было – то всего… И вдруг понимаю, что прошёл уже не год и не два… И для тех, кто моложе меня, это уже прошлое, которое никого больше не волнует.

Но как же это всё живо для меня! Когда я начала писать, мне казалось, что я не вспомню деталей каких-то, что-то пропущу… Но вот начала – и оказалось, что в памяти моей хранятся даже такие мелочи, как улитки на стенах, рябь от ливня на воде, прошедшего так давно, но в моей памяти идущего и сейчас.

Но ярче всего оживляют память запахи. Не замечали?.. Повеет чем-то знакомым-знакомым, и ты на какие-то мгновения вдруг оказываешься в прошлом, порой в таком далёком, что даже странно, и испытываешь массу забытых эмоций. Когда пахнет цветами рябины, я вспоминаю Элодисский лес, плеск воды Фьяллара, крики чаек над плёсами. А запах ясеня… Ох, этот запах!

Я оставила своих героев в сложный для них момент, и всё же, это было не худшее время их жизни. Почти все они очутились на распутье: оглядываясь назад, я ясно вижу, что это был миг, когда ещё можно было чего-то избежать, что-то изменить, от чего-то спастись… и погибнуть, тоже. Всё было так хрупко. Великое Летнее Полнолуние, день, когда полнолуние совпадает с солнцестоянием, священный эльфийский праздник, цветение папоротника. Все пути начинались в тот миг прямо у наших ног, на выбор. Все мы могли пойти любым путём – кроме Гэбриэла. Он никогда не колебался на развилках, ни тогда, ни теперь. Для него выбор был сделан, возможно, ещё до его рождения; он знал это, даже не подозревая об этом. И ещё я думаю о том, как повезло всем нам, знавшим его. Такие люди – это событие, целая эпоха в жизни. Как объяснить?.. Живя обычной жизнью, среди обычных людей, постепенно начинаешь считать, что яркие поступки, яркие характеры и великие события – это бывает только в романах, а в жизни всё проще и ровнее. И такой человек, появившись, переворачивает твоё восприятие мира, озаряет его особым светом, доказывая самим фактом своего существования, что жизнь более захватывающая вещь, чем любой роман. Его судьба, его любовь, его война – всё это по сей день внушает мне благоговейное восхищение. Я преклоняюсь перед ним, я обожаю его. И этот мой труд – дань этому преклонению. Но спросите любого в этом городе: преувеличиваю ли я, льщу ли я ему?.. И даже дети скажут вам, что это невозможно.

глава первая: Сын шлюхи

– Рыцарь Бергстрем! – Изабелла величественно выпрямилась. – Ваша королева вами недовольна! – Её сапфировые глаза, как и голос, были холодны, как лед. – Мои подданные из Анвила, Дракенфельда и окрестных деревень прислали мне жалобу на вашего сына, эрла Андерса. Вступая на престол, я пообещала моему народу, что никогда огонь инквизиции не коснётся Нордланда и моих подданных! И что же?! Ваш сын жжёт живьём молодых беременных девушек! Объяснитесь, сэр Бергстрем, немедленно!

– Ваше величество! – Бергстрем приложил руку к сердцу. – Я состою в постоянной переписке с сыном, и он тоже озабочен создавшейся ситуацией. Зачинщик этих бесчеловечных казней не Андерс, Боже упаси! Это духовное лицо, некий доминиканец, брат Корнелий. Люди озлоблены, положение в Междуречье тяжёлое, вспыхивают быстро. А этот Корнелий, по словам Андерса, мастак толпу заводить. Андерс же не может духовному лицу ни приказывать, ни, Боже упаси, насилие над ним учинить какое. Тут вопрос, скорее, к его высокопреосвященству… А кстати, где он?

Лицо королевы стало ещё холоднее и непроницаемее. Она прекрасно сознавала, что Бергстрем просто издевается над нею. Да, формально Андерс не мог тронуть доминиканца. А на самом деле – сколько этих монахов и попиков сгинули, перебежав дорогу и менее значительным персонам?! Да против эрла Бергстрема этот Корнелий, кто бы он ни был, слова бы не сказал! Но что она могла поделать?! Она была одна, одна! И всё, что ей оставалось – это сделать хорошую мину. Придворные с любопытством наблюдали за их беседой, и Изабелла сделала вид, будто приняла оправдания Бергстрема – старшего.

– Я попрошу его высокопреосвященство вызвать этого Корнелия сюда, чтобы тот ответил за свои преступления. Но ваш сын не так бесправен и беспомощен, как вы пытаетесь показать! Приговоры суда инквизиции недействительны, пока их не подтвердит светская власть.

– А это уже к герцогу Элодисскому! – Вновь приложил руку к сердцу Бергстрем, почти не скрывая усмешки. – Если ему вообще есть до этого какое-то дело! А то, говорят, они всё празднуют, фейерверки запускают, а до своих подданных им и дела нет…

– Сэр Бергстрем! – Гневно перебила его королева. – Когда я слышу, как сплетничает мужчина, мне хочется спросить: «Кто из нас баба?!». Я сама никогда не опускаюсь до сплетен, и из уст своих подданных слышать их не желаю! Герцог Элодисский объяснится передо мной в свой срок, будьте уверены! И я обязательно дам ему своих гвардейцев, чтобы он раз и навсегда навёл порядок в вашем Междуречье!

– Ваше величество… – Бергстрем аж побагровел, еле сдерживаясь перед придворными.

– Аудиенция закончена! – Перебила его Изабелла. Она прекрасно осознавала, что ничего она не сделает, и Гарет, скорее всего, тоже. Но унижаться перед этим выскочкой?! Сдаться на милость этих скотов и вилять перед ними хвостом?! Никогда! У Изабеллы ещё оставался последний козырь, но зато какой! И Бергстрем это знал прекрасно, и пока что вынужден был принимать её правила игры. В целом он не верил, что Изабелла способна на такое безрассудство, как предъявление этого козыря, но в глубине души сомнение всё же шевелилось: а вдруг? Кто её знает, эту бабу бешеную?.. Все Хлоринги бешеные, у них в роду через одного берсеркеры, им даже настоечку из мухоморов пить не требуется, они чокнутые и так. Поэтому открыто бросать ей вызов себе дороже. Есть и другие способы.

Изабелла прошла к себе, вне себя от ярости наорала на прислуживающую ей даму Шелли, прогнав прочь. Взвизгнув, сами смылись любимые левретки, шмыгнул куда-то любимый карлик Наф-Наф. Расхаживая по своим покоям, Изабелла с силой растирала ладони одна о другую. О, игру Бергстремов она раскусила мгновенно, как только узнала о бесчинствах того попа! Им нужно выманить мальчишек из Элодисского леса, где они в безопасности, и натравить на них чернь. Или сами убьют, списав всё на чернь, не существенно. Гибель Гарета будет катастрофой! Не сейчас, только не сейчас… Сколько страшных дней и ночей Изабелла провела, каждую минуту ожидая известие о смерти брата?.. Удар неизлечим и обязательно повторится рано или поздно. Королева отлично понимала, что сама жива и при короне только потому, что брата любят народ и знать, его знают и ценят в Европе и даже в Византии. Открытая попытка сейчас напасть на него и членов его семьи вызовет бурю возмущения в Европе и на Острове. Конечно, и датчане, и англичане в таком случае станут грести под себя, не говоря уже о Риме, но это без разницы, местным гости из-за моря не нужны в любом случае. И на здоровье принца Элодисского сейчас держится всё, даже жизнь и корона самой Изабеллы. Узнав, что с возвращением сына Гарольд чуть ли не на поправку пошёл, Изабелла испытала такое облегчение! Ей показалось, что опасность немного отступила, у них появилась возможность упрочить свои позиции, выгодно выдав замуж Габи и женив Гарета. Королева и невесту присмотрела, кузину английского короля, Элизабет Стюарт, девчонку родовитую, отличных кровей, но небогатую. Впрочем, это даже лучше: быстрее удастся сговориться. Девчонка вполне созрела, ей четырнадцать, рожать уже способна, до Нордланда доберётся быстро, полгода на всё про всё уйдёт, не больше… И с виду не дурна, если верить послу и портрету, переданному послом. Рыжая и белокожая, худющая, но это от того, что ещё молода. К двадцати годам оформится и пополнеет, будет хороша. И тут такое… Проклятье! Если хоть одного из мальчишек убьют, брат этого не переживёт. Повторный удар и смерть… И конец всему.

– Консорта ко мне! – Рявкнула Изабелла.

Явился. Беспечный, нарядный, с кульком вишни. Плюется косточками, румянец во всю смазливую немецкую рожу… Господи! Вот ведь… существо!..

– Послезавтра в Хефлинуэлл едет посол Нидерландов с женой. – Голосом скучающим и как бы утомлённым по-немецки протянула королева, отвернувшись, чтобы не видеть эту довольную… рожу. – Поедешь с ними. Скажешь моему брату, что всё в письме.

– В каком? – Сплюнув пару косточек и закинув в румяный рот ещё несколько вишен, спросил Фридрих.

– В письме! – Повысила голос королева. – Его высочество поймёт. А твоя задача при дворе моего брата – соблазнить мою племянницу.

– Что?! – Фридрих не донёс до рта очередную порцию вишенок.

– Соблазнить Габриэллу Ульвен, болван!

– Но, моя королева…

– Заткнись! Это приказ твоей королевы. Девочка очень красива, это будет легко. Габи бредит Европой, особенно Бургундией. Сыграй на этом. Рассказывай ей то, что она хочет услышать. Ты, конечно, умом не блещешь, но и она не Премудрость Божия. Соблазни её и уговори на бегство в Элиот с тобой. Я сначала сделаю вид, что разгневана, а потом дам тебе развод. Ты станешь герцогом, Фридрих. – Не менее утомлённым, чем голос, жестом Изабелла стянула с чёрных волос алмазную диадему, и волосы её рассыпались по плечам и спине блестящими шёлковыми прядями. Консорт, глядя на это, сглотнул и сделал непроизвольное движение к королеве. Как бы он её не ненавидел, что бы про неё не говорил своей любовнице Амалии, но Изабелла неизменно вызывала в нём, наряду с бурей противоречивых чувств, сильнейшее желание.

– Оставь! – Изабелла, даже не глядя на него, верно угадала его порыв, и выдала сакральное:

– У меня голова болит. А тебе пора собираться в дорогу. Потрахаешь моих фрейлин, хоть на это они сгодятся.

– Я ненавижу тебя. – По-немецки произнёс консорт. Изабелла легко повела плечом:

– А мне плевать.

– Когда-нибудь я убью тебя, Бель.

– Не верю. – Кисло поморщилась королева. – Я сказала: иди. Ступай!!! – Повысила голос, лицо исказилось, стало некрасивым. – Пошёл вон!!!

– Ты сейчас ужасно уродлива. – С тоской глядя на неё, сказал Фридрих, не трогаясь с места. – От тебя дурно пахнет, ты стара.

– Вот и вали отсюда. – Огрызнулась Изабелла.

– Я знал, что ты это скажешь…

– Тогда какого чёрта напрашиваешься?! Вон! Вали в Гранствилл, и без Габи не возвращайся!!!

Консорт вышел, швырнув на пол кулёк с вишней и сильно хлопнув дверью. Королева длинно вздохнула, пряча лицо в ладони. Как она устала… Как все Хлоринги, она была отважна, безрассудна и несгибаема, словно внутри неё был стержень или клинок из лучшей стали. Дурные или хорошие, Хлоринги были сильными людьми, яркими, необычными. Единицы из них прожили тихую и спокойную жизнь, все остальные вечно искали каких-то приключений и опасностей на свою пятую точку, всегда находили и, что тоже являлось фамильной чертой, почти всегда успешно выходили из всех передряг. Но бывали и катастрофы, как и вся их жизнь, весьма и весьма яркие. Как смерть Алисандры, королевы-отравительницы, успешно отравившей трёх мужей и уничтожившей одним махом пятьдесят эльфийских князей со всеми их соратниками, которые только что помогли ей избежать плахи. Единственный выживший в учинённой по её приказу бойне, король эльфов Кину Ол Таэр снёс ей голову прямо на ступенях собора Марии-на-водах, где Алисандра только что обвенчалась со своим избранником, которому и сделала подарок в виде мёртвых эльфов. Об этом до сих пор рассказывали сказки, сочиняли баллады и канцоны и пели на площадях. Возможно, устало подумала Изабелла, крах их семьи будет таким же ярким и незабываемым… Какое, однако, слабое утешение!

Внешне такая же, как всегда, то есть, сварливая, раздражительная, надменная и язвительная, Изабелла внутри была страшно напряжена и уже начала чувствовать сильную усталость. Она даже похудела, что в её время отнюдь не считалось красивым и не радовало женщину, к которой это относилось, ничуть. Ей казалось, что сам воздух в Сансет загустел от скопившегося напряжения, и начал слегка горчить. Улыбающиеся и кланяющиеся фрейлины могли накапать яда или впустить к ней убийцу. То же пажи и герольды. Стражники могли перерезать горло или накинуть удавку на шею. Изабелла дурно спала, ей всё мерещились шаги убийц. Умом она понимала, что пока живы брат и племянник, убивать её бессмысленно и даже опасно, но где гарантия, что они ещё живы?! Может, их уже уничтожили, и убийцы, опережая вести, спешат по её душу? Королева упрямо боролась с паническими атаками, собрав в кулак свою стальную волю, но эта борьба истощала её.

Но пока она жива и борется! Изабелла присела к секретеру и принялась писать. Писала она по-эльфийски – королева отлично говорила и писала на десяти языках, – мелко-мелко, на тонкой бумаге, привозимой из далёкой страны Катай, безумно дорогой и очень редкой. После этого, очень длинного, письма, она написала ещё одно, как положено, на латыни, на обычной бумаге, запечатав это письмо своей гербовой печатью. Второе письмо она отдала пажу, велев ему вручить его Фридриху, а с первым отправилась в конец коридора, где стоял высокий узкий шкаф. Отодвинув намотанные на длинные палки старые пыльные портьеры, Изабелла сдвинула фальшпанель и очутилась на узкой лестнице, ведущей вверх, сначала прямо, а потом по спирали, внутри узкой башенки, снаружи казавшейся просто декоративной пристройкой к фасаду дворца.

Забравшись на самый верх, Изабелла очутилась в очень странном помещении: круглом, узком, и полностью захламлённом, но не хламом, а всяческими дорогими и даже драгоценными вещами. Пробивающиеся через заколоченные узкие длинные окна-щели солнечные лучики освещали груды дорогой посуды из золота, серебра, малахита, янтаря и яшмы, оникса и хрусталя; рулоны драгоценных тканей: парчи, кружева из золотых нитей, паучьего шёлка; книги в окладах, украшенных неслыханно дорогими и красивыми камнями, чьё мягкое сияние придавало комнатке сказочный и таинственный вид, и множество всяческой драгоценной утвари, вещей, украшений, даже оружия. Где-то вверху ворковали голуби, но на вещах не было и следа голубиного помёта.

– Дядюшка Ю-у-ухан… – Вкрадчиво позвала королева. Что-то еле слышно прошуршало где-то в недрах драгоценного хлама, и стихло.

– Дядюшка! – Повторила королева призыв. Совсем близко от неё вдруг отчаянно разодрались крысы, с шумом, писком, шипением. Изабелла непроизвольно вздрогнула, подождала, пока шум прекратится, вновь позвала:

– Дядюшка Юхан!

Откуда-то вдруг напахнуло сквозняком с привкусом болотной гнили, потом раздалось оглушительное карканье и хлопанье крыльев, словно мимо королевы пронеслась стая ворон, её даже обдало ветром и запахом птичьих гнёзд.

– Ну, прости, дядюшка! – Всё так же умильно попросила королева и вкрадчиво добавила:

– А я тебе кое-что принесла.

– Не надо мне. – Капризно произнёс из темноты скрипучий голос, и Изабелла лукаво улыбнулась.

– Ты же не видел ещё!

– И не показывай, всё равно не буду смотреть. – Говоривший был невидим и говорил, казалось, со всех сторон сразу.

Изабелла, тем не менее, достала из сумочки мешочек из замши, а из мешочка – настоящее чудо. Эльфийской работы букетик из розы и двух ландышей, из малахита, розанита, изумрудов и жемчуга; на широких листьях ландышей лежали алмазные капельки росы.

– Не смотрю-не смотрю! – Капризно пропел скрипучий голос, и почти в тот же миг возле королевы возник карлик, главной деталью внешности которого был нос. Он был таким огромным, что просто не мог принадлежать человеку, даже маленькому, даже каким-то образом изуродованному. Всё остальное: морщинистое лицо, кругленькое, как бочка, тельце и тонкие кривые ножки – уже как-то не бросалось в глаза.

– Дай сюда! – Алчно сверкая глазами, карлик выхватил у королевы букетик и заворковал над ним, запричитал, осматривая, оглаживая короткими пальчиками и даже время от времени касаясь кончиком длинного, узкого и ядовито-красного языка:

– Хороший, хороший… – Ворковал он, – мой, хороший!

– Обмен! – Напомнила королева.

– Куда опять собралась, греховодница? – Поинтересовался карлик ворчливо, пряча драгоценность в большой кошель, висевший у него на поясе, где что-то явственно и очень нежно звякнуло.

– Нужно отправить письмо. Так, чтобы никто не узнал, не увидел и не перехватил.

– Интриги, заговоры… – Фыркнул карлик. – Глупости всё ваши. Толчется мошка, толчется, думает, что правит миром… Ха! Мир мошкары! Руку дай. – Он бесцеремонно схватил изящную ухоженную ручку Изабеллы, ткнул в палец длинной чёрной иглой – Изабелла дрогнула, но стерпела, – и подставил зеркальце под каплю крови. Ударившись о зеркальце, тяжёлая капля взорвалась облачком мельчайшей пыли, и из этого облачка возникло существо – чёрная, крупная летучая мышь с отвратительной мордочкой. Королева вновь чуть заметно вздрогнула, поморщившись.

– Да уж! – Насмешливо фыркнул карлик. – У кого дербник, у кого голубь… У кого-то даже грифон был. Моё зеркало не обманешь! Чего морщишься?.. Это твоя тёмная сторона. Бери и пользуйся!

После некоторых колебаний, пересилив себя, королева пристроила своё послание на шею неприятному созданию, словно кулон. Как бы оно ни выглядело, а кулон доставит только Гарольду и никому другому, и, выполнив свою миссию, бесследно исчезнет.

– Значит, старая интриганка задумала заполучить себе племянницу? – Сцепив вместе кончики пальцев, протянул Дрэд. – Интересно, и не глупо, да, да… Выдаст её за своего никчёмного консорта, и объявит их потомство своими наследниками. За этим породистым жеребцом, не смотря на всю его никчёмность, стоят пять сильнейших королевских семей Европы, да, да… Тронуть его и его семью будет опасно. Умный ход, но такой женский! Придумать такой блестящий ход и довериться никчёмному вертопраху! Ах, женщины! Тварюшки глупые, но забавные! – Он засмеялся, и Амалия тоже улыбнулась, несколько кисловато, развеселив Дрэда ещё больше.

– Поезжайте в Хефлинуэлл, на эту их помолвку. – Отсмеявшись, сказал Дрэд. – Марьяж этот Риму не нужен, но чтобы девица Ульвен покинула Элодисский лес – крайне желательно. Заодно попробуйте там провернуть одну из ваших блестящих схем.

– С которым из братьев?

– Предпочтительнее, конечно, герцог, но и второй сгодится, да, да…

– Как скажете! – Преувеличенно-покорно согласилась Амалия, но Дрэд лишь погрозил ей пальцем:

– Шалунья!

Кира была счастлива. Конечно, нормальной девушке её существование показалось бы сплошным ужасом, но после Девичника, после Доктора и гостей, девушке казалось, что она в раю. Лютую тоску по новорожденному сыну она привычно трансформировала в заботу о тех, кто был подле неё – теперь, прежде всего, конечно, об Аресе. Он оказался, о чудо, именно таким, каким Кира придумала его себе и полюбила: спокойным, сильным, добродушным и даже заботливым. Доля его заботы доставалась и Кире: он вечером всегда спрашивал, не хочет ли она «жрать», и предлагал помыться в бассейне, менее тёплом и более глубоком, чем бассейн в Девичнике, но Кире нравилось. Здесь всё ей нравилось. Уже одно то, что нет Доктора, делало в её глазах любое место истинным парадизом. В первые часы она всё не могла поверить, что какое-то время (хоть бы больше никогда!) не увидит его мерзкую рожу и не услышит его голос, не почувствует ударов его палки! А потом попыталась осознать и принять то, что видит предмет своего обожания каждый день, слышит его голос, получила право прикоснуться к нему, и даже ощущает его заботу… Это было так немного, но для Киры, три года пробывшей Паскудой, и это было, словно сон наяву. Полюбила Ареса она давно, но теперь и любовь её трансформировалась, превращаясь из идеальной в реальную, и девушка находила в этом источник новых сил жить и даже какого-никакого, но счастья.

Что мучило Киру каждую секунду – это «её девочки», оставшиеся без единственной поддержки, которую получали только от неё. Несколько дней Кира собиралась с духом, чтобы обратиться к Аресу, не смотря на риск такого поступка. Боялась она не побоев – видит Бог, ей это было не впервой, и ради «своих девочек» девушка готова была на любую муку. Чего именно боялась, Кира не смогла бы сама себе толком объяснить, а на самом деле – боялась она того, что её божество, испускавшее свет, который все три года грел её и помогал выжить, отреагирует так, что перестанет быть таковым, и этого краха Кира, если что, наверное, не пережила бы. Девушка боялась и за свою любовь, и за своего кумира тоже… И судьба, решившая, наверное, сжалиться над Кирой, избавила её от сомнений и риска, и помогла ей сама.

Арес, как и Гор когда-то, частенько отправлялся на собачьи бои, но феноменальными силой и скоростью Гора похвастать не мог, и нередко возвращался оттуда чуть живой. Так получилось и в этот раз: пёс прокусил ему запястье и изодрал когтями живот и бёдра так, что Арес с трудом дополз до Приюта, оставляя повсюду кровавые следы.

– А где Доктор? – Янус помог ему добраться до лежанки и встал рядом в бесплодном сочувствии.

– Уехал Клизма… – Прохрипел Арес, зажимая кровоточащее запястье. – Нету суки…

– Я могу помочь! – Кира метнулась к нему, упав на колени у лежанки и вся дрожа от волнения. Янус замахнулся, чисто машинально даже:

– Ты чё, Чуха…

– Оставь! – Рявкнул Арес. – Она это… Клизме всегда помогала, она знает!

– Надо запястье перетянуть, вот тут, – Кира ловко перехватила запястье, и Арес уступил ей, морщась. Полосой ткани, оторванной от рубашки, она перетянула запястье, наложив тугую повязку.

– Надо в Девичник. – По-прежнему дрожа, сказала Кира. – Я знаю, где у Вонюч…

– Вонючка он, Вонючка! – Добродушно, не смотря на боль и слабость, усмехнулся Арес. – Янус, своди её, пусть это, возьмёт, что надо.

– И можно, – Кира рискнула взглянуть в лицо своему кумиру, быстро, успев увидеть, какого красивого, серого, но тёплого, как речной песок, цвета его большие глаза, – можно, я очень быстро посмотрю девочек?.. – Она задрожала сильнее, но иначе она просто не могла. – Я быстро, только взгляну… Может, им помощь нужна?..

– Можно. – Ответил Арес, и волна такой благодарности, такого восхищения и такого обожания затопила Киру! В этот миг она готова была, стоя на коленях, ноги ему целовать! – Только быстро, это!

В Девичник Кира готова была лететь – и летела бы, если б не боялась заблудиться в лабиринте темных путаных коридоров. Внутри она торопливо указала Янусу, что нужно взять, и, схватив снотворное, обезболивающее и мазь от ушибов, бросилась к «своим девочкам». Приласкала маленькую Клэр, баюкая её, как ребенка, и быстро обещая, что не бросит и всё равно будет приходить и помогать; смазала раны Марии и дала ей снотворное, приободрила и приласкала остальных девочек, называя каждую по имени и целуя, и побежала с Янусом обратно – Арес нуждался сейчас в ней больше.

Пока она обрабатывала его раны, Янус возмущённо поведал ему, что Паскуда, оказывается, нарушает все запреты и табу уже давно… И услышал в ответ:

– А тебе что, жалко? – Морщась, сказал Арес. – Молодец она, чё? Они хоть и Чухи, а живые тоже, и это… мы-то тоже нарушаем, потихоньку можно. Может, из-за неё они дольше проживут, тебе чё, жалко?

– Нет, но… – Янус смешался. А в самом деле, чего он?.. Янус был довольно бесцветным и не особенно волевым парнишкой, но не злым и не упёртым – это и помогло ему сблизиться с незлобивым Аресом. – Непорядок просто… Узнает кто…

– Ты не скажешь – не узнают. – Арес длинно вздохнул, прикрывая глаза: начало действовать болеутоляющее. Мазь приятно холодила раны, успокаивая боль и жжение. Паскуда зашила самые опасные порезы, действуя так, что Арес почти не чувствовал не только боли, но и особого дискомфорта – у девушки была изумительно лёгкая рука. Наложила пропитанную лекарством ткань, прошептала:

– Постарайся не двигаться и живот не напрягать, не говори громко, не шевелись… К утру станет легче, у нас всё быстро заживает.

– Ну чё… молодец ты, чё. – Вздохнул Арес. – Сиди тут, со мной.

– Да, я посижу. – Кира вновь рискнула быстро взглянуть ему в лицо, поражаясь его чеканной красоте. Нос, лоб, губы, подбородок – всё было вылеплено и очерчено словно бы рукой гениального мастера, безупречное, мужественное, сильное. Напряжение отпускало девушку, она расслаблялась, начиная осознавать, что произошло, и полная такой благодарности, такой любви! Как могла она бояться, как могла сомневаться в своём божестве?! Она переживала своё счастье остро, на грани боли, и сердце её едва вмещало его полноту. Бережно промокая Аресу пот чистой тканью, она иногда приподнимала компресс и заглядывала – не кровоточат ли царапины?.. – но всё было чисто. Арес лежал, закрыв глаза и глубоко дыша, привыкший к боли и почти не замечающий её. Кира понятия пока об этом не имела, а он сквозь опущенные ресницы рассматривал её, и отмечал, что девушка очень красива. Он привык, что она вечно с пузом, где-то в сторонке, стоит, опустив голову, не воспринимал её – а она была как раз такая, как он любил: с белыми волосами, заплетёнными в косу и свёрнутыми в тяжёлый моток на затылке, с точёным носиком и пухлыми губами. Глаза, на миг взглянувшие в его глаза, были удивительные: почти чёрные, блестящие, и что-то в них было такое, что пронзило Ареса насквозь, словно молния. Приют заснул, сгустились сумерки, упала ночь, а Арес всё не мог уснуть, частью от боли, а частью от непонятного волнения, скорее приятного, чем нет. Он не видел девушку, но слышал её лёгкое дыхание и понимал, что она не спит – караулит его, готовая помочь, убрать пот, унять кровь. Это было… приятно.

– Слышь… это… – прошептал он, и Кира дрогнула, ближе склонилась к нему – Арес ощутил её запах, какой-то травно-цветочный, словно увядающее сено. – Тебя как звать? Паскудой это… стрёмно звать-то тебя.

– Кира. – После паузы чуть слышно выдохнула девушка.

– А я Ларс… Надо ж, забыл уже почти! Ты это… не говори никому, поняла? И при всех не давай вида там, что мы с тобой того… общаемся. Поняла?

– да.

– А ты красивая. Я привык, что ты с пузом вечно, а у тебя попка складненькая такая, и сисечки смачные… Распусти волосы, а?..

Девушка послушно распустила косу, и она рассыпалась по плечам волнистыми прядями. Арес здоровой ладонью погладил эти пряди, любовно пропустил их между пальцами:

– Люблю, когда у Чухи волосы светлые и такие, знаешь… волнистые. Как у тебя. И это… обнимашки люблю. Ты любишь?

– Не знаю.

– Ну, ясен пень! – Горько усмехнулся Арес. – Мы тут как эти… тык-тык – сколько хочешь, но не дай боже погладить, а я люблю всё такое. – Он привлёк девушку к себе, и она с наслаждением прижалась к его боку, боясь дышать от счастья. – Ты при всех не подавай виду, – повторил он, – а наедине мы это, по-своему будем делать, да?..

Алиса с утра страшно переживала и готовила всё свое мужество, чтобы обратиться к герцогу со своей просьбой, которая, она знала, ему очень не понравится. Ей показалось неправильным воспользоваться Гэбриэлом и его чувством к ней, особое чувство такта требовало от неё избегать интриг. Поэтому она дождалась прихода братьев и спела для них новую балладу про девушку, превращённую в птицу и сопровождающую повсюду своего возлюбленного, который не догадывался, что она рядом. Лишь в краткий миг, в свете полной луны, девушка могла превратиться в человека и сидела у его постели, пока он спал, целуя его и слыша, как во сне он произносит её имя. Баллада была такая красивая, печальная, пронзительная, что даже Габи едва не прослезилась и тут же рассердилась на себя за это. Кончилось всё тем, что молодой человек выпустил своего ястреба, который схватил птицу – и к ногам его хозяина упала его возлюбленная. Растрогался даже Лучиано, что уж говорить о придворных дамах! Каждая вторая, не скрываясь, прикладывала платочек к глазам.

– Вы сами себя превзошли, дама Алиса! – Улыбнулся ей Гарет. – Это самая прекрасная баллада на нордском, которую я когда-либо слышал. Что скажете, господин Терновник?

– Мало найдётся эльфийских баллад, которые могли бы сравниться с этой по красоте и чувству. – Произнёс эльф, и Алиса порозовела от удовольствия и гордости. И когда Гарет спросил, нет ли у неё каких просьб или желаний, она ответила:

– Есть, милорд! – И Гэбриэл дрогнул, но Гарет движением руки осадил его:

– Так говорите же, дама Алиса. От такой прекрасной госпожи я готов выслушать что угодно, и что угодно исполнить.

– Ловлю вас на слове, милорд! – У Гэбриэла сжалось сердце: Алиса выглядела очень-очень храброй, а это значило, что она ужасно волнуется и даже боится. Даже досадно стало: почему она к нему-то сначала не обратилась?! Неужто он ей бы не помог?!

– Я прошу вас за Альберта Ван Хармена. – Теперь Алиса чуть побледнела, потому, что лицо Гарета мгновенно стало суровым, глаза превратились в синий лёд. – Он хороший и честный человек, и я…

– Этот честный человек предал нас.

– Я в это не верю! – Алиса прижала к груди кулачки с переплетёнными пальчиками – жест, сокрушающий дух Гэбриэла и лишающий его воли. – Это какое-то недоразумение, я уверена в этом!

– Никто в замке и в этом зале, – Гарет обвёл рукой придворных Девичьей башни, и многие согласно закивали, – не разделяет вашей уверенности и не готов поручиться за этого человека. Я сам в нём не раз сомневался…

– Я готов за него поручиться! – Перебил его Гэбриэл, и Гарет чуть поморщился, не очень хорошо подумав при этом про Алису. Она поняла: покраснела, глаза вспыхнули, она гордо вскинула голову, маленькая, но полная такого достоинства, что не уступила бы любой высокой и статной королеве:

– Я бы не хотела, милорд, жених мой, злоупотреблять вашей добротой и любовью, которую безгранично ценю и за которую очень благодарна. Я сама готова поручиться за господина Ван Хармена и разделить с ним все последствия, если ошиблась.

– Вы отдаёте себе отчёт, дама Алиса, – устало спросил Гарет, страшно недовольный тем, как разворачиваются события, – что делаете и чем рискуете?

– Да. – Просто ответила Алиса. – Но никакого риска нет, милорд. Я верю этому человеку, он не преступник.

– Вы храбрая девушка, дама Алиса. – После небольшой паузы, сказал Гарет, и толпа придворных, среди которых поднялся лёгкий гул, притихла. – Я восхищаюсь вашей храбростью и готовностью защищать своих друзей, что бы ни произошло. Обещаю: я дам Ван Хармену шанс объясниться, и если он сможет развеять мои подозрения – а это, учитывая все обстоятельства, весьма непросто, – я не только помилую его, но и верну ему должность и состояние.

– А твоя Алиса – молодец. – Заметил Гарет, когда они покинули Девичью башню и шли по галерее. Гэбриэл, который мрачно думал прямо противоположное, встрепенулся:

– Разве?! Ей следовала сказать всё мне, и я бы…

– Вот именно: – хмыкнул Гарет, – и «ты бы». Ты бы бросился ко мне, я сказал бы, что говорить не о чём, мы бы поцапались, я бы стоял на своём, ты тоже, и тайком учудил бы чудь какую-нибудь: побег бы ему устроил, или ещё что. Я не прав?.. Уступить ведь, коли Рыжик попросила, ты не в состоянии даже мне!

– И даже отцу. – Согласился Гэбриэл, задним числом понимая, насколько брат прав.

– Эта девушка даже не золото: она алмаз чистой воды, и поступила идеально. Девятьсот девяносто девять человек из тысячи поступили бы так, как ты сейчас сказал, и только она выбрала вариант единственно верный, не подставив никого.

– И я бы прислушался к её словам. – Заметил молчаливый Терновник. – Она лавви, а лавви не ошибаются в людях. Добро и зло они чувствуют сердцем.

– А ведь верно: она лавви. – Кусая губы, сказал Гарет.

– Так что: мы к нему?! – Подорвался Гэбриэл, и Гарет сморщился:

– Не сейчас.

– Нет, сейчас! Он в тюрьме и не знает, что с ним будет, для него каждая минута – пытка! Если не хочешь, схожу я…

– Не хочу. – Согласился Гарет. – Я никогда не знал, как с ним говорить; не понимаю я его, честно! Вроде, правильный, вроде, идеальный, но… не то что-то с ним, всё равно: не то! Ну, иди, сходи к нему, но прежде, чем обещать ему что, или решение принимать, ко мне и всё рассказать!

– А может, господин Терновник…

– Нет. – Отрезал эльф. – Без крайней нужды засорять свою память я не стану.

– Но это крайняя нужда!

– Крайняя нужда дайкина? – Приподнял бровь эльф, став вдруг так похож на Гарета, что Гэбриэл даже моргнул, сгоняя наваждение. – Что мне в ней?.. Я бы доверился лавви, но и поговорить не мешает. Эту проблему вы способны решить и без моей помощи.

Войдя в тюремную камеру, Гэбриэл поразился двум вещам: что камера вовсе не походила на таковую, была чистой, опрятной, только что с крохотным решётчатым окошком, но в ней были кровать, два стула, стол и даже ковёр, а ведро для естественных нужд пряталось за кроватью; и тому, что Альберт ничуть не утратил идеальности, только глаза чуть покраснели и глядели устало и обречённо, да воротник белейшей рубашки, больше не накрахмаленный, повис. Гэбриэлу он поклонился по-прежнему:

– Ваше высочество.

– А нормальненько тут у тебя. – Гэбриэл ногой подцепил стул, уселся и кивнул Альберту:

– Садись, садись, приказываю.

– Да, со стен вода не течёт и крысы в соломе не шелестят. – Как-то вымученно усмехнулся Ван Хармен, садясь на краешек стула и держась прямо и принужденно. Все-таки ломать привычку трудно, и сидеть в обществе принца крови ему было некомфортно.

– Крысы в соломе? – Чуть прищурился Гэбриэл. – И такое бывает, да. Я поговорить пришёл. Кое-кто не верит в твою вину, а мы с братом верим этому кое-кому. Ну, и брат даёт тебе шанс оправдаться.

– Я не могу. – С тоской произнёс Ван Хармен, опуская глаза.

– Ты подумай-ка сначала. – Нахмурился Гэбриэл. – Кое-кто поручился за тебя, а ты его подставляешь. Да я тебе за этого поручителя… нос сломаю!

– Ваше высочество! – Волнуясь, Альберт вновь встал. – Клянусь всем, что для меня свято, я не замышлял ничего дурного ни против Хлорингов, ни против герцогства Элодисского! Я был и остаюсь верным вашим слугой! Но я преступен… кое в чём ином. – Голос его сел, он опустил глаза. – Так меня казнят, и так казнят, но – по-разному. И я предпочитаю казнь за измену.

– Насильник, что ли? – Изумился Гэбриэл. Самая позорная и противная казнь в герцогстве Элодисском ожидала именно за изнасилование девственницы, особенно малолетней: насильника топили в сортире.

– Милорд!!! – Возмущение Альберта было так искренне, что Гэбриэл ему поверил. Побарабанил пальцами по колену.

– Ну, говори тогда. Если ты не насильник, не убийца и не предатель, обещаю, дальше меня это не пойдёт. Я по-иному на жизнь смотрю, не так, как брат. Даже если ты содомит, мы и это решим, если ты не борзеешь и не калечишь никого.

– Я не могу. Я не причинил вреда ни одному живому существу, моё преступление – оно в ином… Вы будете презирать меня. Я… я этого не вынесу.

– Вон в чём дело! Такой идеальный, а? В краску меня столько раз вгонял, и вдруг боишься, что я злорадствовать буду?.. – Гэбриэл ухмыльнулся именно злорадно, от души. – Ну, может, и подавлю лыбу, возьму реванш – всё лучше казни. Но никому ничего не скажу – обещаю.

– Вы необыкновенный человек, ваше высочество. – Помолчав, признался Ван Хармен. – Я никогда не видел таких, как вы. Даже принц Элодисский, которым я восхищаюсь и которого боготворю, кое в чём уступает вам. Я признаюсь. И да поможет мне Бог! – Он набрал в грудь воздуха, прикрыл глаза, смертельно побледнел и отчеканил:

– Я не Ван Хармен.

Повисла пауза, тишину которой слегка разбавляла унылая муха, которая без огонька и пыла сонно бодала окно за решёткой. Гэбриэл приподнял бровь, совсем, как брат:

– И чё?.. Что, в смысле?

Альберт был бледен, как смерть, но стоял прямо, даже гордо. Повторил внятно:

– Я не Ван Хармен. Я никто. Я не дворянин и даже не законнорожденный; я бастард, я сын шлюхи. Мать родила меня в борделе, в Сандвикене, и я с пелёнок рос среди шлюх и сутенёров. Среди её клиентов был Альфред Ван Хармен, и мать часто хвастала, что мой отец – он. Может, так, а может, и нет, сами понимаете. Я присвоил себе имя знатного человека, и за это меня следует поставить к позорному столбу, где меня закидают дерьмом и тухлятиной, потом провезти по улицам верхом на свинье, затем бить плетьми и повесить.

– За что? – Не понял Гэбриэл. – За имя?..

– Таков закон.

– Я иначе на законы смотрю. – Повторил Гэбриэл. – Ты садись, надоело мне башку задирать. Я понял кое-что, теперь до конца хочу понять. – Он чуть наклонился вперёд, пока Альберт, бледный, взволнованный до легкой дрожи в руках, вновь усаживался на краешек стула. – Как ты из борделя-то в Хефлинуэлл попал?..

– Я прислуживал гостям в борделе. – Не поднимая глаз, сказал Альберт. – Я был… я с рождения умел хорошо держаться и был очень опрятным. Хозяин борделя начал заводить речь о том, чтобы мне заняться тем же, что и мать, мне было уже десять лет, и я был не дурён собой. Я очень боялся этого. Барону Мерфи, посетившему наш бордель, понравилось, как я прислуживаю ему, он даже сказал, что его собственные пажи так не умеют… И я взмолился, чтобы он забрал меня. Он оказался хорошим человеком и выкупил меня у хозяина за пол дуката. Я стал пажом в его замке. Он никому не говорил, где меня взял; по случайному совпадению, до меня дошёл слух, что Альфред Ван Хармен умер, не оставив наследников и родни, его титул присвоили какому-то очень дальнему родственнику где-то на севере Далвегана. И я назвался его именем. Другие пажи думали, что я в самом деле из бедного дворянского дома. Я учился, много читал; я хотел забыть бордель как можно скорее и вырваться из него душой так, как сделал это телом. И я сумел! – Он вскинул голову, и Гэбриэл наконец-то увидел перед собой не идеал человека, а человека, и это человек ему понравился. – Что бы кто ни говорил, а я горжусь тем, чем стал, не смотря на своё происхождение! Я горжусь тем, что у меня не было ничего, кроме ума, гордости и воли, ничего, что помогает другим добиться успеха! Я горжусь тем, что не поддался судьбе и не стал тем, на что меня обрекали мое происхождение и условия жизни! Барон Мерфи умер, и меня уже никто не мог разоблачить. Из пажей я поднялся до герольда, и в таком качестве попал сюда в свите дамы Вильгельмины Мерфи. Здесь я так же стал герольдом. И можете судить меня, ваше высочество, но я скажу. Да, я совершил преступление. Но я не мог, понимаете? – не мог иначе. Мой ум, мои способности законом были заперты во мне без всякой надежды на что-то лучшее! Но я не просто хотел лучшей доли – моя доля и так была не дурна! Я хотел работать, хотел, чтобы мои способности, мой ум приносили пользу, чтобы они не пропали даром! И даже вы не можете не признать, что я был на своём месте и исполнял свои обязанности идеально!

Гэбриэл откинулся назад, задумчиво глядя на него. Альберт продолжил:

– Я не удержался, и некоторое время назад поинтересовался судьбой своей матери. И узнал, что она больна сифилисом, спилась, её вышвырнули из борделя, и она побирается в доках. Я забрал её сюда, не открывая своего имени, купил ей дом через подставных лиц, она живёт в Гранствилле… За ней присматривают, её лечат. Я порой проведываю её. Она не знает, кто я. Никто не знает… Я так думал.

– Кто-то всё же узнал. – Констатировал Гэбриэл задумчиво. Альберт кивнул:

– Да. Марк Хант, сутенёр, который прикидывается богатым купцом, обратился ко мне и сказал, что всё знает. Я не знаю, откуда, но он действительно знает. Он и свёл меня с Гакстом. Они шантажировали меня.

– И на что ты подписался?

– Я. – Отчеканил Альберт, гордо вскинув голову. – Ни на что. Не. Подписался. Я бастард, я сын шлюхи, но у меня есть и достоинство, и честь! Пусть люди и закон считают меня преступником, но я ЗНАЮ, КТО Я! И никакому грязному шантажисту не утащить меня на дно!..

– И ты согласился на то, чтобы они тебя разоблачили? Не верю. Какой ты есть, ты бы лучше умер.

– И я хотел… я хочу умереть. – Помолчав, признался Альберт. – Я, по сути, умер в тот миг, как Марк обратился ко мне и сказал, что всё знает. Но в последний момент я подумал, что вместо меня они найдут кого-то другого, и этот кто-то не будет столь щепетилен, как я. Признаться вам я не мог… Но и просто так оставить всё судьбе и, возможно, погубить кого-то из вас, или, не дай Бог, его высочество, я тоже не мог. Сначала я хотел написать прощальное письмо прежде, чем выпить яд, который купил в Гранствилле. Но побоялся, что, во-первых, мне просто могут не поверить, во-вторых, сведения у меня самые расплывчатые. Я понял так, что в Хефлинуэлле есть кто-то… какой-то человек, который предал вас и шпионит для кого-то из ваших врагов. Этот человек должен, когда придёт час, обратиться ко мне и дать мне приказ, который я должен буду беспрекословно выполнить, пользуясь вашим доверием ко мне. Слишком неопределённо. Я пока не знаю, ни кто этот человек, ни чего он хочет, ни кто за ним стоит. Я подумал: притворюсь, что согласен, всё выясню, разоблачу его, и покончу с собой. Это будет… достойный финал, красивая смерть.

– М-да-а… – Протянул Гэбриэл, и Альберт, краснея, опустил глаза. – Брат ни за что не поверит. Я, дурачок деревенский, и то как-то… Ну, допустим. Рановато мы Гакста завалили, да. В ярости были оба, не подумали, что надо всё вытрясти из него сначала-то. Ладно. – Гэбриэл встал и прошёлся по камере. – Я тебе поверил и как бы даже зауважал. Плевать я хотел, кто там мать твоя и где ты рос, поверь, это – не важно. Я даже брату не скажу, скажу, что ты мне всё рассказал и что я поклялся не говорить, он поймёт. – Он остановился и посмотрел Альберту прямо в глаза. – Но если окажется, что весь этот пафос твой – обман… то я тебе такое устрою, что ты сам закричишь: «Где там моя свинья, я на виселицу хочу!». Понял меня?

– Спасибо вам, ваше высочество. – Тихо произнёс Альберт, вновь становясь тошнотворно-идеальным, но сильно порадовав тем Гэбриэла, который боялся, что начав благодарить и клясться, типа, «он, да никогда, да ни за что!», Альберт только испортит всё впечатление.

Гарет ожидаемо усомнился во многом, но, к удивлению Гэбриэла, принял версию Альберта быстрее, чем думал его брат.

– Дурь такая, что может, и правда. – Пожал он плечом. – Детство какое-то… так чем там его шантажируют-то?

– Я клятву дал молчать. Ничего там такого нет, что нам бы угрожало, и вообще кому-то, кроме него самого.

– Содомия, поди? – Подмигнул брату Гарет. – Ты их жалеешь, знаю я тебя… Да и хрен с ним. Главное, чтобы пажей и псарёнков не щупал. – Ему приятно было найти в непогрешимом Альберте гнильцу – слишком уж его идеальность раздражала. Настроение, рухнувшее после обращения к нему Алисы, поднялось вновь.

– Ладно. – Повторил он. – Помилую его, как бы… И оставлю в Рыцарской Башне. Думаю, если мы его выгоним прочь, он всякую ценность для нашего Сокола потеряет; он потому и нужен, что близок ко мне, к тебе и отцу. Ты, да наша феечка, вместе вы меня убедили. Ну, почти. Может, и вправду, поймаем Сокола нашего благодаря Альберту?.. Я ему тогда семь грехов прощу. Официально обставим так: дама Алиса Манфред умолила нас и взяла Альберта на поруки. Это и престиж её повысит, и уважать заставит. Пошли, Младший, пообедаем, и сходим к Алисе. Небо заложило так, что ни клочка голубого не видно… Дождь зарядит дня на два, самое малое.

– И уже в который раз ты удивляешь меня, Ангел. – Признал Дрэд, когда Лодо предстал перед ним в образе Лауры. – Не знай я, что это ты, и решил бы, что передо мной женщина… И такая пикантная! И ни грамма грима, да, да… Изумительно!

– Это моё ремесло. – Напомнил Лодо.

– Ремесло, да, да… Ну, так что же? Порадуй меня, мой вестник.

– Я был в Садах Мечты. Все слухи верны и даже хуже того. Это место разврата и самых ужасающих грехов и преступлений. Все самые известные преступники и грешники прошлого и настоящего – дети по сравнению с теми, кто посещает это место. Я, ассасин, почувствовал себя там праведником.

– Замечательно… – пробормотал Дрэд, соединяя вместе кончики пальцев. – Знати там много?

– Они практически все – знать, сеньор. Почти все фамилии Юго-востока, кое-кто из Междуречья. Из самых значительных – графы Кемский и Сандвикенский, старший Бергстрем, епископ Скоггланд, маршал Кюрман, епископ Керн.

– Замечательно! – Дрэд прикрыл глаза. – А Далвеганцы?

– Граф Кенка. – Выдержав паузу, сказал Лодо, и Дрэд широко распахнул глаза, в которых сверкнул огонёк торжества.

– Чем можно доказать их причастность к грехопадению?

– Татуировки и клейма в виде виньетки «СМ» в интимных местах. Ну, и то, что все они посещают в Найнпорте колдунью, знахарку и гадалку Барр, из дома которой есть потайной ход в Редстоун. С парадного входа в замок они благоразумно не показываются, но это не важно. Это можно будет доказать, сеньор.

– Замечательно! – Дрэд даже позволил себе довольную улыбку.

– Вы не спрашиваете о несчастных детях, которые служат там мясом для ужасающих преступлений, сеньор. – Прервал его приятные мысли Лодо.

– Детях? – Искренне удивился Дрэд. – Помилуй, Ангел, тебе ли быть сентиментальным?! И потом, какие дети?! Это эльфийские полукровки, они сами по себе грех и скверна… От них в своё время этот остров нужно будет зачистить особенно тщательно, ибо в них живёт семя греха и свободомыслия, которого не должно быть в кротких. Ты забыл, что есть цель Святого Официума?.. Наша цель – град божий, Небесный Иерусалим, Город Золотой, в котором не будет греха, зла и скверны. Для начала мы должны объединить все страны и народы под сенью Святого Престола, и прекратятся войны и склоки, ибо все станут единым народом, а не станет же нога воевать с рукой?.. И уже в этом новом мире мы будем старательно, как садовники в саду Господнем, выращивать свой вертоград, выкорчёвывая всё, что вредит посевам. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное! А сон разума порождает чудовищ. Наша цель – истинная, благая и Божья, потому, что мы – против насилия, войн и горя, против зла и слуг Сатаны. Но враг наш коварен, Ангел, силён и безжалостен. И чтобы выстоять против него, должны мы отринуть слабость, жалость и даже сострадание. Ибо Враг будет использовать против нас прежде всего слабости и добродетели наши! Ему есть, что терять, и натиск его будет страшен. Все пороки, все слабости, все сомнения и заблуждения – идут ему на пользу, а сомнения и заблуждения – свойство лишь просвещённого и ищущего ума. Господь сам называет свою паству овцами; кроткие, послушные, богобоязненные и верные, вот ради кого мы сами все в крови и грязи! Нам с тобой не видать Царствия Небесного, Ангел, но я готов на эту жертву ради тех, кто никогда не испачкается, для чистых, счастливых, мирных и светлых. А с нами лишь вера и твёрдость духа! Мне ли говорить тебе это? Я не знаю никого, кто был бы более твёрд в вере и служении Господу!

– Да, сеньор. – Чуть нагнул голову Лодо.

– Теперь слушай, что ты будешь делать дальше… – Дрэд подошёл к окну, собираясь с мыслями. Ассасину нужно было не только дать задание, но и обосновать его важность… Но оно того стоило! Лучше Лодовико дель Фьоре у него агентов не было.

Габи нашла себе отличную помощницу, хоть и нечистую на руку: нанимая для тайных свиданий Габи и Иво дом, Беатрис не удержалась и надула свою госпожу на три дуката. Отчитываясь, она страшно боялась, что её тут же разоблачат, и на всякий случай приготовила пути отступления, придумав довольно правдоподобную причину своей «забывчивости», но она не понадобилась: Габи даже не поинтересовалась, сколько что стоит. Для неё, принцессы крови, что три дуката, что тридцать, были материей презренной и неинтересной. И Беатрис, сообразив это, расстроилась, что продешевила… Но виду не подала. Дом она сняла, волею каких-то странных хитросплетений сразу нескольких судеб, на улице Полевой, почти соприкасающийся стеной с домом, который снял для Шторма Гакст. И окно комнаты, которую как раз сейчас убирали под любовное гнёздышко, выходило на окно единственной комнаты в пустом доме, где Шторм ночевал, когда приходил сюда. Между домами рос высокий пирамидальный тополь, но сквозь его ветви Шторму было прекрасно видно, что происходит по соседству: в комнате было светло. А вот его из того дома увидеть было невозможно: два других окна были закрыты жалюзи, и в его комнате всегда было полутемно. Когда он заметил, что в доме появились постояльцы, Шторм почувствовал недовольство: ему нравилось одиночество и уединение. Соседний дом был так близко, что он слышал голоса рабочих и уборщиков, наводивших порядок. Но против воли он заинтересовался: пустая и запущенная комната на его глазах преображалась, становилась красивой, уютной, даже роскошной. Ему стало интересно, кто там будет жить?.. Не то, чтобы Шторму хотелось общаться с соседями или интересовала их никчёмная жизнь. Но простых чувств, в том числе любопытства, и он был не лишён. Лил дождь, и он вынужденно проводил много времени в своём доме, где компанию ему составлял рыжий кот, наглец и обаяшка, который приходил, когда хотел, тёрся о ноги, басовито мурлыкал и игнорировал сдержанность и нелюдимость Шторма. И эльдар оттаял: неслыханное дело, но Шторм кота даже гладил порой! Кот был умница и не воровал продукты, предпочитал вымогать всё необходимое, корча сиротинушку, умирающего от голода. Жалобное исчезающее мяуканье, которое он исхитрялся издавать своей наглой широченной мордой, вызывало у Шторма усмешку и – тем не менее! – очередную порцию вкусняшек. Сидя у окна и бездумно почёсывая кота за ушком, или поглаживая его подбородок, Шторм смотрел на соседский дом, ожидая постояльцев… И был поражён, в один прекрасный день увидев, как в комнату вошёл Эрот.

Привстал, не веря своим глазам. Нет, это совершенно точно был Эрот! Ну, или как его теперь звали, Иво. Шикарно одетый, сопровождаемый служанкой, он вошёл в комнату, огляделся, взял со стола какое-то лакомство и, подойдя к окну, стал смотреть на тополь и что-то есть. Служанка что-то сказала – Шторм слышал звук её голоса, приторный, заискивающий, но сквозь шум дождя слов было не различить, – и, улыбнувшись призывно на прощанье, вышла. Шторм даже дышать перестал. Видит его Эрот, или нет?.. Кот недовольно мякнул и спрыгнул с его коленей, но Шторм этого даже не заметил. Ноздри его раздувались, сердце билось. Какой удобный случай, чтобы убить предателя и выполнить волю Хозяина! Это судьба, сама судьба, не иначе! Шторм оглянулся, чтобы проверить, где лежит его арбалет. Главное – понять, видит что-то Иво, или нет?..

И тут Иво заулыбался и повернулся. Шторм уже готов был взять арбалет, но задержался, чтобы увидеть, кто вошёл…

И сердце его ухнуло в пропасть: он узнал девушку, которая вошла в комнату. Она была в маске, скрывающей лицо до самых губ, но Шторм узнал её не глазами, а кровью, мгновенно вскипевшей, бросившейся к лицу и в чресла, заставившей огнём запылать щёки и всё остальное; телом, ставшим, словно чужое, переполненным чем-то неведомым, страшным, сладким, мучительным и отвратительным. Дыханием, ставшим тяжёлым и шумным. Ему даже показалось, что он чувствует запах розового масла, перемешанного с запахами дождя и мокрой земли. Это была девчонка Хлоринг, как её – Габриэлла?.. Шторм слышал её голос, опять же, без слов, только интонации, от которых по предателю-телу побежали мурашки. Иво подошёл, прикоснулся к ней, и Шторма всего пронзила острая, болезненная игла, он едва не вскрикнул от ярости.

То, что происходило дальше, Шторма перевернуло, оглушило, потрясло и почти уничтожило. Иво и Габи занялись сексом, и ничего подобного Шторм, выкормыш Садов Мечты, до сих пор не видел и ни о чём таком даже не подозревал! Он слышал стоны и крики Габи и Эрота, видел её тело, узкое, гибкое, белое, как молоко, с маленькими грудями и длинными ногами, которые обвивали пояс Эрота над ритмично работающими ягодицами, видел её чёрные пышные длинные волосы, рассыпавшиеся роскошными прядями, её руки и пальцы, ногти, впивающиеся в спину Эрота, и при взгляде на эти ногти у него у самого в этих местах всё немело и запускало новые и новые стаи мурашек. Ненависть, страсть, дичайшее желание, ревность, страх, возмущение – всё сплелось в нём, дико страстном от природы, в такое, что даже не поддавалось никакому определению. А они, словно издеваясь, одним – двумя разами не отграничились, нет! Всё это продолжалось больше часа, в течении которого они занимались сексом, перекусывали, смеялись, бесстыдно обнажённые, устраивали шуточную борьбу с последующим горячим сексом, и в постели, и на подоконнике, и на столе, и стоя, и во всех иных мыслимых и немыслимых местах и позах. Шторм пытался каким-то краем своего сознания заставить себя отойти, не смотреть, но что толку, если он их слышал?! За этот час он был выжат, высушен и разобран на атомы, после чего собран заново и оставлен в отчаянии, даже в бешенстве, измученным, потрясённым и дико злым. ОН теперь ещё сильнее хотел убить Иво, хотя убить, сильно, хотел – всё это были слишком слабые и бессильные слова для того, что кипело в нём с яростью раскалённой лавы. Но Габи он хотел убить даже сильнее, хоть это и могло показаться нереальным – куда уж сильнее?.. Но при мысли об этой бесстыдной девке, об этой твари, о её белых длинных ногах над мужскими ягодицами, о её стонах, в нём творилось и вовсе что-то невообразимое. Спрятав в голенище сапога кинжал, он скользнул вниз, чтобы посмотреть, как будут покидать свою обитель греха его враги, и увидел, что Иво – Эрот вышел с парадного входа и отправился под дождём в сторону Старого Города, а Габи выскользнула из задней двери и поспешила по тропинке, ведущей к пролому в стене, скрытому зарослями бузины, лопуха и крапивы, и выводящему на задний двор двух домов на улице Вязов. В этих зарослях Шторм и затаился, опережая Габи, сжимая рукоять кинжала и предвкушая, как будет резать и кромсать это прекрасное ненавистное тело.

От неё напахнуло розовым маслом и сексом, так сильно, что Шторм едва не задохнулся, вновь испытав дичайшее желание. Она была близко от него, так близко, что он видел сдвоенную родинку на её ключицах, слегка влажных после бурно проведённого времени, или от дождя, поливавшего её, Шторма, заросли… Ему казалось, что от неё пышет жаром, как от очага, жаром и страстью, неприкрытой, животной, безрассудной. И Шторм не смог даже шевельнуться, не то, что наброситься на неё.

Габи тоже его почуяла – приостановилась, скользнула взглядом по кустам, в глазах, сверкавших голубизной сквозь прорези маски, мелькнула тревога.

– Кто здесь, Иво, ты? – Спросила она. Шторм перестал дышать. Миг – и он бросился бы на неё, а там невесть, что произошло бы: убил ли он её, или изнасиловал, он и сам не знал, оба желания были в нём одинаково яростно сильны. Но Габи вдруг испугалась чего-то, и бросилась прочь, подхватив юбку.

– Представляешь?! – Говорила она Беатрис, которая прикрывала её, объясняя слугам и сопровождающим дамам, что госпожа прилегла для послеобеденного сна, – кто-то был в кустах… Я слышала, как он дышит, бурно так! Я спросила, кто здесь, и он дышать перестал… тихо, жутко так стало! Я и побежала, и теперь до сих пор отдышаться не могу, во рту пересохло…

– Выпейте, госпожа! – Угодливо метнулась Беатрис. – Наверное, Иво захотел над вами пошутить!

– да, я тоже так подумала… – Габи выпила яблочный сок, перевела дух. – Ну, получит он от меня в следующий раз!!!

Шторм уйти от дома, где находилась Габи, так и не смог. Он стоял в кустах, под дождём, мокрый, потрясённый, и смотрел на этот дом, и сама мысль о том, что там, внутри, Габи, продолжала мучить и возбуждать его. Дождь утихать не хотел, превращая тропинки в ручьи, переполнив дождевые бочки у кухонных дверей, загнав всех горожан в дома. Даже непоседливые дети оставались в доме, превращая его в арену для игр и вредительства. Дворовые собаки уныло сидели в будках, куры – на своих насестах. Габи со своим кортежем так же застряла на улице Вязов. И только Шторм мок под дождём, карауля – он и сам не знал, с какой целью, – этот дом, или Габи в нём, кто знает?.. В этой точке Гранствилла неожиданно, и пока неведомо для всех, пересеклись линии судеб многих людей, и даже целых герцогств, целого королевства. Никто из заинтересованных лиц никогда так этого и не узнал, но начало всем неудачам, удачам, провалам и триумфам было положено именно здесь и именно сейчас, а не в головах интриганов и политиков. Все хитроумные планы и расчёты оказались повязаны на страсти, безрассудстве, глупости и испорченности Габи и страсти тех, кого она сводила с ума.

– Это не сглаз и не порча. – Сказал Иосифу врач, молодой еврей, моя руки в серебряном тазу. – Это сердечная хворь, девочка больна.

– Это лечится? – Спросил Иосиф.

– Нет. – Ответил врач, выпрямившись и вытирая руки. – Она скоро умрёт.

– Когда?

– Одному Богу известно. Может, прямо сейчас, может, через месяц, или полгода. Даже если бы она жила в лучших условиях, хорошо питалась, она не прожила бы долго.

– Лечение поможет?

– Не особенно. Нет, конечно, если начать лечить, не волновать и не пугать её, она, вероятно, проживёт чуть дольше. Или нет. Но я бы не рассчитывал на это. Слишком поздно.

– А это заразно?

– Совершенно точно нет. Христиане, – врач чуть усмехнулся, – считают эту хворь грудной жабой. Якобы, девочка выпила вместе с водой головастика, и тот, выросши в её груди, теперь душит её. Полнейшая чушь… Но суть передана верно.

– Благодарю. – Иосиф отдал врачу оговоренную плату. Подошёл к двери в комнату, где оставил девочку, собираясь с духом… Вошёл. Люси сидела на подоконнике с ногами, и, тихонечко напевая что-то своё, слегка покачивалась и улыбалась, глядя наружу. Странно, невероятное существо… Иосиф вдруг подумал, что её якобы помешательство – это защита, инстинктивное стремление выжить. Она отгородилась от мира, создала себе свой, собственный мир, в котором она принцесса и живёт в замке… И просто не видит окружающего ужаса. И хорошо, что не видит.

– Это дворец? – Спросила вдруг Люси, и Иосиф даже вздрогнул – ему казалось, что она полностью погружена в себя, и не видит его.

– Ещё нет… Ваше высочество. – Серьёзно ответил он. – Скоро мы отправимся туда, обещаю.

Он снял виллу за городом, настолько роскошную, насколько это было возможно на деньги Гэбриэла, и вскоре действительно отвёз Люси туда. Девочка по-прежнему была слабенькой и медлительной, но ничего не предвещало, как казалось Иосифу, её близкой кончины. Она не жаловалась, не проявляла того, что страдает от боли, у неё не были серыми губы, как у многих, кто страдал от сердца. Может, – думал Иосиф, – молодой врач ошибся, и это всё же что-то другое? Может, действительно, хорошенькую девочку кто-то сглазил?.. Нанятые им слуги кланялись Люси, называя её «ваше высочество», её обрядили в богатое платье, и девочка несколько минут не могла отвести от себя глаз, крутясь перед зеркалом. Глаза её сияли, щеки порозовели. Потрясённая и очарованная, она бродила по богато обставленным комнатам, а потом и по маленькому, но очаровательному саду, и казалась такой счастливой, что Иосиф почти поверил, что, вопреки всем прогнозам врача, с нею всё будет хорошо. Он ушёл, чтобы отдать все распоряжения слугам, а Люси прилегла отдохнуть… И уже не проснулась.

– Она умерла счастливой. – Утешая Иосифа, произнесла служанка.

– Да. Разумеется. – Холодно бросил он. Откинувшись в паланкине, который вез его домой, Иосиф плакал и смеялся над своими слезами, и ругал себя за сентиментальность, и всё равно оплакивал маленькую странную девочку, которую нельзя было спасти.

Глава вторая: Ссора

До помолвки оставалось всего ничего. Должны были приехать кардинал, нидерландский посол с супругой, принц-консорт Фридрих, все дворяне Поймы и Элодисского леса, и к их приезду замок готовили даже тщательнее, чем к торжеству в честь возвращения Гэбриэла. Фридрих должен был привезти подарки от Изабеллы и подписанные ею документы о новом статусе Алисы Манфред; пока что невесту Гэбриэла официально «её сиятельством графиней Июсской» именовать было нельзя, и платья Алиса носила пока со шлейфом положенной скромной длины, но к помолвке уже шили графское, с длинным шлейфом и графскими гербами. Герольды Хефлинуэлла из герба графов Июсских, несколько лет назад прекративших своё существование в лице дряхлого деда, помнившего последние крестовые походы и крах тамплиеров, и пережившего всех своих наследников, и где-то откопанного ими герба Трёхозёрок сотворили новый герб графини Июсской: графская корона, мартлет и три серебряные раковины на голубом поле, так как какой-то Манфред триста лет назад брал Иерусалим в числе других крестоносцев. Девушки так бурно обсуждали эти новости, что Габи сделалась совершенно невыносима, и Алиса, а с нею и её лучшие подруги: Аврора, Юна и Мина, – предпочли вообще не показываться в её приёмной и проводили время в покоях Алисы и в саду марокканского коттеджа, где работы по очистке территории и реставрации фасада были завершены, и теперь коттедж и прилегающую к Рыцарской башню отделывали изнутри. В саду было просторно, хорошо и уютно; правда, последние дни не переставая шёл дождь, и девушки вынуждены были оставаться в комнатах Алисы, мечтая о том времени, когда она переберётся к себе, и у них будет куда больше места и уединения. Их товарки из свиты Габи в покое их не оставляли: по коридорам мимо комнат Алисы то и дело сновали служанки, под окнами – тоже; Габи и Беатрис хотели знать, что делает будущая графиня и соперница, что говорит, кто её посещает?.. Посетителей было хоть отбавляй: к помолвке будущей графине шили несколько нарядов, новую обувь, шляпки, и всё, что требовалось знатной даме, невесте принца крови. Даже отороченный мехом голубой норки, запрещенной в Нордланде для тех, кто имел титул ниже графского, плащ. Алиса, на удивление самой себе, очень легко приняла перемену и свой новый статус. Чем дальше, тем больше ей нравилось здесь. Девушка больше не переживала по поводу того, что кто-то здесь её не любит, что Габи относится к ней всё хуже, и что о ней сплетничают больше, чем о братьях. Алиса освоилась, и почувствовала себя, как рыба в воде. Она полюбила и Гарета, и, особенно, его высочество, и для неё главным было то, что её любит Гэбриэл и его отец и брат, что у неё есть чудесные подруги и даже друзья: Иво, Марчелло и Альберт Ван Хармен. А сплетни… Да Бог с ними! Она была самоуверенной, пылкой, дерзкой, отважной и живой девушкой, и эти качества, прежде подавляемые жизнью в изоляции, под гнётом авторитарных воспитательниц, теперь стремительно расцветали в ней, поощряемые обожанием Гэбриэла и любовью его отца, брата и подруг. Для Гэбриэла она была совершенством, неким существом из каких-то высших сфер, и постепенно начала сама себя такой и ощущать. Но, в отличие от Габи, она была так очаровательна в своем самолюбовании, в ней была доля здорового юмора, с которой она могла посмеяться над собой, и так была при этом мила, что её прощали все, даже подруги, которые, все трое, по-своему полюбили её. А Алиса в ответ любила их, и всех, кто окружал её и любил, одаривала тем, чем в избытке владели лавви Нордланда: здоровьем, ощущением тепла, спокойствия и счастья. В Садах Мечты её сил едва-едва хватало на то, чтобы соткать для двоих крохотный золотой фонарик; здесь же, среди близких и любящих её людей, среди садов, ухоженных полей и вблизи огромного девственного леса, она постепенно окутывала своим золотым плетением весь замок и дальше, всю округу. Это происходило естественно и незаметно, даже для самой Алисы; просто этой весной вдруг все стало расти быстрее, цвести пышнее, животные не болели, приплод был здоровый и не погибал, и люди сделались как-то бодрее и веселее. Даже неизбежные беды, потери и неудачи воспринимались как-то бодрее и оптимистичнее. Легче было найти утешение, проще успокоиться. И конечно же, заметив это, судили о происходящем кто как. Оптимисты утверждали, что это эльфийская магия: лесная королева радуется возвращению правнука и благословила место, где он живёт. Пессимисты утверждали, что так всегда бывает перед большой бедой – войной, например, – и советовали слишком не радоваться и готовиться. Принц Элодисский объяснил это тем, что защитник дамы Манфред, Натаниэл Грэй, только что вернулся из Палестины и привёз святой земли прямо с Голгофы, с того места, где пролилась кровь Спасителя. Эта земля сотворила чудеса в таверне «Золотой дракон» близ Блумсберри, и продолжает творить чудеса и здесь, после того, как горсткой этой земли, подаренной принцу Нэшем, удобрили сад его высочества. Каноник Кейр, временно замещающий епископа и выполняющий его обязанности, не раз уже поднимал эту тему в своих проповедях, стараясь донести до своей паствы, сколь велика сила веры и как щедро одаряет Господь верных. Люди верили. Ну, многие.

Дождь лил и лил. И игра Авроры на арфе у раскрытого окна так органично, а главное, красиво вплеталась в его мелодию! Юна лежала на полу, сунув под живот подушку, и листала, уже в который раз, засмотренный до дыр альбом, привезённый Гаретом из Европы. Алиса сидела рядом и вместе с нею комментировала бургундских модниц, в основном обсуждая, что уже готово из её новых туалетов, а что нет, и что будет не совсем так, как на рисунках, и насколько это лучше, или хуже. Мина вышивала для Алисы незабудки на маленькой подушечке, и время от времени вставляла своё словечко в их разговор. Время после трёх часов пополудни по обычаю было свободным: с утра девушки, согласно правилам своего времени и своего сословия, были заняты рукоделием, посещением церкви, а кто и домашним хозяйством. Где-то около четырёх в Девичью Башню теперь приходили братья, и Гарет Хлоринг одним своим присутствием оживлял этот мирок, благодаря Габи не особенно весёлый, зато ядовитый, склочный, вечно сплетничающий, вечно плетущий интриги и занятый по большей части азартной травлей какой-нибудь не угодившей Габи жертвы. Сама Габи совершенно не умела искренне, от души, веселиться. С чувством юмора у неё было вообще никак, и самые невинные шутки она встречала в штыки. Но субординацию она знала, и когда появлялся герцог, даже Габи не смела перечить ему публично. Да и нравилось ей, как оживлялся её мирок с появлением блестящего герцога! Как вдруг становилось легко, весело, шумно, как все оживлялись, даже мужчины, сколько было смеха! Гарет обязательно придумывал какое-то развлечение, тормошил всех, порой дразнил, но даже это у него получалось так блестяще и легко, что на него почти никогда никто не обижался.

Сегодня, когда Габи со свитой из-за дождя задержалась в Гранствилле, девушки долго решали, идти им в главный зал, к другим дамам, или всё-таки остаться здесь. На втором варианте особенно настаивала Мина, которая так была озабочена, как бы кто не заподозрил, что она «бегает» за герцогом, что активно старалась показать при любом удобном случае, что он ну ни капельки её не интересует, и она не горит желанием встречаться с ним чаще положенного. Да вообще встречаться с ним не хочет!.. Алиса согласилась почти сразу. Ей было интересно, как поступят братья: сначала пойдут к дамам и засвидетельствуют им своё внимание, или сразу явятся сюда, к ней?.. Для самолюбивой и тщеславной девушки это было крайне важно!

– Скоро можно будет уже охотиться на птиц. – Сообщила Юна, болтая ногами. – Нужно тебе, Лиска, намекнуть своему жениху, чтобы подарил тебе ловчую птицу. Белого кречета, к примеру! Такая шикарная шикарность!

– Я не люблю охоту. – Состроила гримаску Алиса. – И птичек мне жаль!

– Но перья цапли и зимородка на шляпки тебе нравятся!

– Да… нравятся. – Вздохнула Алиса. – Это очень дурно, я знаю, но… Ой! – Она вскочила, одёргивая и отряхивая юбку – ей спешно шили к помолвке новые наряды, и у неё повсюду валялись нитки, обмылки, кусочки мела, воска и кожи, лоскутки ткани и прочее, – Юна, быстрей, мужчины!

Не успела Юна так же стремительно подскочить и поправить фривольно оголившую ноги юбку, как вошли Гарет, Гэбриэл, эльф, Марчелло и Матиас.

– Что за переполох? – Весело поинтересовался Гарет. – Признавайтесь, девушки, что мы пропустили?!

Мина низко склонила голову над рукоделием, стараясь выглядеть равнодушной и выдавая себя этим с головой. Аврора даже не повернула головы, но вот у неё это безразличие было естественным… Алиса же зарделась от счастья и тщеславного торжества: братья даже не заглянули в приёмную!

– Всё бы вам знать! – Весело ответила Юна. – Любопытный какой!

– В следующий раз тихонечко подкрадусь и всё увижу. – Пообещал Гарет.

– Что всё? – С вызовом спросила дерзкая Юна.

– Ну… как минимум, щиколотки и лодыжки, а может, и икры?..

– Бесстыдник! – Осуждения в голосе Юны не было ни на грош, и Гарет только рассмеялся, проходя в комнату, сразу ставшую ещё меньше от присутствия высоченных братьев, и вольготно устраиваясь в кресле.

– Здравствуй, Алискин! Дивная мелодия, прекрасная наша Аврора! Не стоит так усердно работать, Мина, расслабься! Ну, вот, пальчик уколола… Давай, поцелую, и всё пройдёт? Мама всегда мне так делала.

– И помогало? – Фыркнул Матиас.

– Ну, не умер же? – Приподнял бровь Гарет. – И пальцы целы… Чего это вы там смотрите? А, это всё тот, что я привёз… Его высочество заказал новые моды из Флоренции, скоро должен уже прийти. Погода дрянь, можно было бы съездить на Белую Горку, замутить там пикничок, так дождина этот зарядил… Придётся вам, девушки, спасать нас, а то мы с Младшим уже кусать друг друга начали. И подуть на укус некому… А он у меня злой! – Он кинул в Гэбриэла катушкой ниток, и тот ловко поймал её и метнул обратно. – От его укуса что угодно подхватить можно, бешенство – это ещё самое меньшее из зол… Ничего нового не сочинила, Алискин?

– Сочиняю. – Ответила Алиса. – Но пока это секрет. Я даже девочкам не показывала.

– И о чём очередной сюжет? Ты ведь мастерица у нас провоцировать наших провинциальных дам и кавалеров. У них от твоих сюжетов аж уши дымятся. – Гарет снова засмеялся, и у Мины кровью облилось сердечко: какой он был прекрасный! Какой красивый, как двигается, как ходит, как смотрит и улыбается!!! А голос… Мина единственная не путала его голос с голосом Гэбриэла – их путала даже Алиса, с её абсолютным слухом, Мина – никогда!

– Это баллада на нордском. – Сообщила довольная Алиса. – Больше пока ничего не скажу, кроме того, что господину Терновнику она не понравится.

– Вот как? – Приподнял бровь Гарет. – Почему же? Она как-то оскорбляет эльфов?..

– Там есть дракон. – Не удержалась Алиса. – И он хороший.

– Ну, – заметил Терновник, который устроился в другом кресле с не меньшим удобством, чем Гарет, – это будет самая фантастичная баллада, из всех, что поют на этом свете. Хороших драконов не бывает, госпожа.

– Это девушка дракон. – Алиса забыла о своём твёрдом решении держать в тайне абсолютно всё. – Она в жизни обычная девушка, и никто не знает, что она дракон. Она слышит, что драконов ненавидят и считают монстрами, и очень переживает из-за этого, и скрывает ото всех, кто она, но ей снится, что она летает… Это должно быть очень красиво: про её сны, это будет припевом. Я ещё работаю над этим.

– А кто её возлюбленный?

– Эльф. – Ответила Алиса. – Он ненавидит драконов, и девушка страдает из-за этого, даже хочет навеки отречься от своего племени, но полёт у неё в сердце, и ничего с этим поделать она не может. Ей кажется, что любовь дарит ей иные крылья, но… – Она спохватилась. – А чем всё кончится, я не скажу!

– Ой, Лиска! – Юна смотрела на неё широко открытыми глазами. – И ни словечка нам!!! Я просто не могу, как хочу услышать эту балладу!!! Ты же нам первым споёшь, правда же, правда?!! – Она умильно затрепетала ресницами. – Лисочка, правда?!!

– Ну, раз Алискин нам не хочет пока спеть свою балладу, и даже крохотный отрывочек из неё, – Гарет встал, хлопнул в ладоши, – мы сыграем в пантомиму!

– А меня возьмёте? – Вошёл переодевшийся с дороги, но ещё с мокрыми, крупно вьющимися светлыми волосами, Иво.

– Где был? – Спросил Гэбриэл.

– На службе в Богослове.

– Что там наша кузина? – Поинтересовался Гарет.

– Она на Вязов поехала, – Иво чуть покраснел, и Гэбриэл подозрительно взглянул на него. – Не захотела под дождём возвращаться, ждёт, когда прояснеет.

– Ясно. – Гарет быстренько разделил всех на две команды: в одной мужчины, кроме эльфа, которой в людские игры не играл, в другой – он сам и девушки.

– Я мохнатый шмель! – Объявил со смехом. – А это мои розы! И мы первые загадываем слово.

Они какое-то время шушукались, давились смехом, фыркали и так радовались, что молодые люди заподозрили неладное.

– Показывать будет Иво! – Объявила Алиса, вся искрясь от предвкушения. – Тишина! Иво, иди сюда, мы тебе скажем слово!!!

Услышав придуманное Алисой словечко «замешательство», Иво повернулся к своей команде, почёсывая в затылке.

– Замешательство? – В шутку спросил Матиас, и сам был поражён своим сокрушительным успехом. Молодые люди так радовались, а девушки так эмоционально переживали своё первое поражение! Матиас предложил слово «выхухоль», и позвали Алису. Алиса не знала, кто такая выхухоль, и почему-то решила, что она птица; артистичная и эмоциональная, она показывала эту фантастическую птицу так, что от дружного хохота обеих команд сотрясались стены. Пока они играли, немного прояснилось, и Гарет позвал всех к Твидлам, попробовать их потрясающие сладости. Во дворе Алиса получила от жениха и его брата очередной подарок: красивого, как картинка, белого в яблоках мерина, молодого, изящного андалузца, спокойного и ласкового, на чём особенно настаивал Гэбриэл. К коню прилагались седло и сбруя, изготовленные в Эльфийском квартале, и шпионки из Девичьей башни принесли к своим хозяйкам неутешительные, даже обидные вести: Хлоринги не только проигнорировали Женский двор; они ещё и поехали куда-то с кружком мятежниц, главная из которых получила достойный королевы подарок!

Сады Твидлов отцвели, но здесь по-прежнему было невероятно красиво и хорошо. По обе стороны дороги стояли ровными, просто идеальными, рядами яблони, ухоженные, избавленные от сухих веток, пронизанные солнечными лучами, без единого сорнячка вокруг побеленных от паразитов стволов, на причёсанной граблями земле, усыпанной последними белыми лепестками. Звонко пели, свистали, щебетали и чирикали птицы, которым тоже немного поднадоел дождь. Солнце, словно стремясь извиниться за своё долгое отсутствие, припекало от души, так, что камни и травы сохли на глазах, источая ни с чем не сравнимый аромат влаги, земли, травы и цветов. Твидлы накрыли для гостей стол под навесом, во дворе, и уставили его такими марципанами, шарлотками, кексами, слойками, пирожными, конфетами, джемами и напитками, что даже эльф ни от чего не отказался. В какой-то момент Марчелло взял в руки лютню, заиграл красивую итальянскую мелодию, и Гарет, Аврора, Иво и Юна устроили танцы прямо под навесом. Алиса, которая осталась сидеть подле своего жениха, вдруг переплела свои пальцы с его и сильно их сжала. Взглянув на неё, Гэбриэл увидел, что на глаза её набежали слёзы, и спросил встревоженно:

– Ты что?!

– Я так счастлива! – Взглянув на него, шёпотом призналась Алиса. – Так счастлива!!! – И, уткнувшись лицом в его плечо, рассмеялась и расплакалась.

– У меня какие-то нехорошие мысли насчёт тебя появились, красавчик. – Заметил Гэбриэл, вернувшись поздно вечером к себе и застав Иво в своей гостиной с книгой Святого Августина. – Ты как-то нехорошо затихарился, когда Гарет про Габриэллу спросил.

– Тебе показалось. – Так неискренне возмутился Иво, что Гэбриэл схватил его за плечо и хорошенько тряхнул:

– Слушай меня сюда. Она из себя хороша, что есть, то есть, и как раз в твоём вкусе: тощая и без сисек. Но она Хлоринг, усёк?.. Племянница королевы и моего отца, принца Элодисского. А ты – даже в качестве сына лесничего, для неё не то, что не пара, а вообще не вариант. Ты даже к её руке без перчатки прикоснуться права не имеешь, и если нарушишь что, то тебя по нарастающей такие кары ждут земные, что даже подумать страшно. Мне брат недавно озвучил. А если ты её трахнешь… не дай Бог тебе!.. Потому, что даже я тебя не спасу тогда, и брат не сможет, и даже отец. Только помилование королевы, но она никогда не помилует совратителя своей племянницы. Тихо! – Повысил голос, заметив, что Иво возмущённо вскинулся. – Слушай меня ещё! Чтобы раз и навсегда без непоняток, лады? Я знаю, что девки от тебя сами тащатся и все углы вокруг Рыцарской башни кипятком пообоссали. Знаю, что ты даже в Приюте особо насилием не увлекался и не нравилось тебе это никогда. Но что толку, что это знаю я, ты, Гарет, весь Хефлинуэлл?! Хоть весь мир!!! Она принцесса крови, и даже если она тебя сама свяжет и трахнет, ты всё равно будешь виноват, потому, что принцесса быть виноватой не может, а если она виновата, смотри предыдущий фрагмент!!!

– То есть, если что… Ей ничего не будет?

– Если что – что?! – Поразился Гэбриэл. Аж побледнел. – Ты что… да ну, на фиг!!!

– Конечно, нет! – Воскликнул Иво. – Кто я и кто она… Я с одной дамой из её свиты замутил, не знаю, кто, она назвалась Розой… В маске на свиданку пришла сегодня.

– Как выглядит?

– Ну, говорю же, в маске… Худая, черненькая.

– Там, кроме Габи, таких только две: Беатрис и эта, как её, тощая носатая… Лаура?.. Которая из двух? Как одета была, чем пахла?

– Порядочный мужчина свою даму никогда не сдаст. – Гордо ответствовал Иво. – Женская репутация…

– Слышь, да ты уже её сдал! – Засмеялся Гэбриэл. – Говорю же, тощих чернуль там только две!

– Она могла парик надеть.

– Могла, да… – задумчиво протянул Гэбриэл. – Ты осторожнее, идёт?.. Трахнешь не ту, и спасай тебя потом… Ни одна ведь не признается, что сама на твоё копьё наделась. Если вас поймают на горячем, вой поднимет, что ты её изнасиловал, и не отмажешься нипочём. Я тебя, конечно, выкуплю… Если дама будет не королевских кровей. Но так тебе потом сам накостыляю, по плюхе за каждый дукат, что год про траханье забудешь! Трахай служанок, что, мало там смазливых?! Эльфийки от тебя без ума – гоняй к ним! Там вообще тебе никто слова не скажет, да и бабы там почище и покрасивше…

– Таких, как эта Роза, нет во всём мире. – Не сдержался, выдал сокровенное Иво. – Ты не знаешь, не представляешь, какая она… От неё крышу сносит, понимаешь, напрочь, она… как… – Иво зажмурился, не в силах подобрать слов. – После неё все бабы и девушки – как пресная еда после острого и солёного, не хочется их ни фига!

– Да ты влюбился у меня! – Засмеялся вновь Гэбриэл, толкнул Иво в грудь. – Наш красавчик влюбился!.. Ну, если надумаешь жениться, я тебе замок подарю… А знаешь, что?.. Надо выяснить, где именно твоя мельница находится, и я подарю тебе тамошние владения. Станешь господином тётке своей… А что?! Круто же, а?! Мы её даже наказывать не будем, как ты и хотел…

– Я вообще не хочу о ней ничего слышать, видеть её и знать что-то о ней. – Ответил хмуро Иво. – И мне плевать, буду я её господином, или нет.

– А мне не плевать. – После долгой паузы хрипло сказал Гэбриэл. – У меня, чёрт побери, чувство такое, словно всё, что происходит на свете – это МОЁ дело. – Он прошёлся по комнате. – Мне так стрёмно, что я кого-то ни защитить, ни спасти не могу, словно шип в сердце… заноза какая…

– Гэйб, меня не надо защищать. – Попросил Иво. – Я не ребёнок, и за себя постоять умею. Не люблю, но умею. Я не хочу быть занозой в твоём сердце. Мне больно думать о своём прошлом, но я не хочу портить своё настоящее ни злом, ни обидой, ни местью. Я счастлив, правда, и всё благодаря тебе. Я твой друг, я умру за тебя, и хочу, чтобы у тебя не было из-за меня проблем.

Гэбриэл, стоя к нему спиной, расправил слегка ссутулившиеся было плечи, усмехнулся:

– Да, это моя вечная беда: лезу ко всем, как дурачок, защищать, помогать, заботиться… – Сунул руки в карманы. – Как Нора у Гарета: обслюнявит всего и насмерть залижет.

– Гэйб!!! – Воскликнул Иво, даже покраснев. – Да для меня твоя дружба – это… это… – Он аж задохнулся. – Ты у меня второй после Бога, и больше ничего нет… Я даже королеву не так почитаю, как тебя, и…

– Почитаешь. – Кивнул сам себе Гэбриэл. – Вот именно. Благодарен, почитаешь, восхищаешься… – Повернулся к Иво, усмехнулся. – Ладно. Спать пора. Устал я. А что касаемо бабья, то ты меня слышал, да?..

Иво забрал к себе книгу, но читать не мог. Сидел, смотрел в окно, на сад, стену, на которой горели огоньки фонарей, на хмурое небо – опять намечался дождь. Листва деревьев в саду волновалась и шелестела под порывами влажного ветра, налетающего, казалось, со всех сторон сразу. Двое стражников на стене остановились и что-то обсуждали, поглядывая то на небо, то на реку, не видную из окна покоев оруженосца. Иво думал и про свою Розу – он почти уверен был, что это Габриэлла, и страшно переживал по этому поводу. Он не боялся – в самом деле не боялся. Переживал он за Гэбриэла, которому, если что, придётся расхлёбывать заваренную им и Габи кашу. Но отказаться от Габи он не мог. Это было невозможно. Почему?.. такие вещи просто случаются, и всё. Они случаются, когда вроде бы не должны случиться, и не случаются, хотя всё способствует этому. Тысячи лет люди пытаются вывести формулу любви, а жизнь рушит все расчёты и смеётся над всеми теориями. Даже если всё дело в запахе, как говорят некоторые – то букет любимых ароматов у каждого всё равно свой. От одного и того же запаха одного плющит, другого тошнит. Порой любовь подкрадывается постепенно, порой набрасывается внезапно, порой кажется, что она была всегда, и два человека, встретившись впервые в жизни на улице, идут дальше так, словно ходили вместе вечно. Порой человек так никогда и не узнает, что такое страсть, и живёт в уверенности, что все разговоры о любви – брехня. Иногда любовь – благо, иногда – зло. Она может поднять человека до небес и вдребезги разбить его жизнь. ОТ любви можно даже отречься, ради долга, богатства, карьеры. Одно невозможно: пренебречь ею, забыть её… И быть счастливым без неё.

Ветер стих, и через минуту первые тяжёлые крупные капли упали на карниз с приятным стуком. Иво открыл окно, вдохнул свежий влажный воздух. Где-то недалеко, в том же замке, находилась его Роза, и он чувствовал томительное волнение в сердце при мысли об этом.

Шторм стоял в кустах напротив дома, из которого на его глазах уже несколько часов назад выехала со своей свитой Габриэлла. Он вернулся к себе, но не находил себе места. Смотреть на окно напротив он не мог, его начинало трясти. И не смотреть не мог тоже – что бы он ни делал, как бы ни отворачивался, это окно было перед ним и в нём, и Шторм постоянно думал о том, что там происходило, это длилось и длилось в его сердце, и сводило его с ума. Зачем он вернулся к дому на Вязов, под начинающимся дождём?.. Он не знал. И просто мок и смотрел на тёмные окна…

Гэбриэл, как каждую ночь, молился о тех, кто остался в Садах Мечты. Он сказал Иво чистую правду: те, кто был там, занозой сидели в его сердце, причиняя нешуточную боль. Эта боль порой накатывала, непрошенная, в самые счастливые моменты, отравляя любую радость. Что сделать для них, что сделать прямо сейчас?! Он-то знал, что там умирают каждый день! Каждый день означал муки и смерть ещё кого-то, и Гэбриэл страдал по-настоящему, умом понимая, что брат прав, и напав сейчас на Драйвера, они только заставят его уничтожить всех, кто там ещё остался, но сердцем не в силах принять эту правоту. И сон не нёс облегчения: ему снова и снова снилась Мария, один и тот же сон, и Гэбриэл просыпался с зубами стиснутыми так, что больно было челюстям…

Утро выдалось солнечное: последние тучи ушли на запад, в Далвеган, проливаясь в его бесчисленные озёра и болота. Приятный ветерок овевал мокрые деревья, шевелил влажные покосы и нивы, неся упоительные запахи разнотравья и поспевающей земляники. В той части замка, где жили слуги из простых, с семьями и детьми, уже зазвенели детские голоса: вынужденные дождём сидеть дома, дети высыпали во двор и, визжа от счастья, скакали по лужам, превращаясь в таких же грязнуль, как и поросята, составляющие им компанию. С Хозяйственного двора порой тянуло волшебным ароматом свежей выпечки: там закончили печь хлеб, булочки и пирожные к завтраку его высочества, членов его семьи и господ и дам их свиты. Пели птицы, особенно заливисто и дружно перед тем, как умолкнуть: вот-вот должны были проклюнуться птенцы, и петь станет некогда. К мосту спускались подводы и всадники – от моста одна дорога поднималась прямо к барбакану парадных ворот, вторая огибала Золотую Горку и поднималась к воротам Хозяйственного двора, и туда по утрам привозили из города и из Садов Твидла сыры, колбасы, свежие сладости и напитки. Гэбриэл смотрел в окно на эти подводы, заспанный, хмурый с утра, медленно завязывая тесёмки ворота на белой эльфийской рубашке. Рукава тоже были со шнуровкой, и, закончив с воротом, он позвал недовольно:

– Ну, где ты там?.. Завяжи! – Поворачиваясь и протягивая руку… И вздрогнул: вместо Кевина позади него стоял человек в тёмной одежде… Стремительно развернулся весь, одновременно отшатываясь подальше.

– Всё-таки вы ещё не воин, сеньор. – Сказал Лодо. – Ваш брат схватился бы за оружие.

– Ты что здесь делаешь?

– Пришёл, чтобы встретиться и поговорить с вами. – Лодо поклонился. – Вначале я хотел наняться к самому принцу или к вашему брату, но, подумав, решил, что хочу служить именно вам.

– У меня есть оруженосец. – Нахмурился Гэбриэл.

– Я не оруженосец. – Неуловимая улыбка скользнула по губам Лодо и исчезла без следа. – Я ассасин.

– Что это?

– Это шпион и убийца.

– В смысле?! – Насторожился Гэбриэл.

– Я согласен, профессия специфическая. И очень… редкая. Но, поверьте, сеньор, очень востребованная среди людей вашего круга.

– Зачем мне шпион и убийца? – Гэбриэл был так озадачен, что даже не спросил, как Лодо сюда попал, и почему, собственно, он обращается с таким странным предложением именно к нему.

– Вы не спросили, как я попал сюда, сеньор. – Напомнил Лодо сам.

– Ага. – Согласился Гэбриэл. – Не спросил.

– Позволите? – Лодо аккуратно и умело затянул шнуровку на одном рукаве, потом на другом. – Это часть моей профессии. Незамеченным войти, сделать всё, что нужно, и так же выйти. У каждого из сильных мира сего есть враги; каждый нуждается в достоверной информации о своих соперниках и врагах, а порой и в деликатном исчезновении неугодных или опасных людей.

Гэбриэл отошёл к креслу и сел, потирая подбородок рукой. Первой его мыслью было – позвать брата и посоветоваться с ним. А потом появилась вдруг шальная мысль, и он поднял глаза на Лодо.

– Ты что, пробрался сюда, и никто тебя не заметил?

Снова неуловимая улыбка.

– Никто, сеньор. Это моя профессия.

– То есть, хочешь сказать, мог бы вот так проникнуть к отцу или брату и прирезать?

– И это тоже. – Согласился Лодо.

– И как я могу верить, что ты ещё этого не сделал?

– Если бы я это сделал, – улыбка исчезла с губ Лодо и глаза, прозрачные, волчьи, стали ещё пронзительнее, – я и вас бы сейчас прирезал, без всяких разговоров.

– Но почему? – На этот вопрос у Гэбриэла всё же здравого смысла хватило. – Почему я, почему ты пришёл ко мне, а не к брату и не к отцу, или, как его, к герцогу Далвеганскому?

– Моя профессия слишком специфична, сеньор. Основной составляющей моей профессии является смертельный риск. Я могу погибнуть, выполняя поручение своего патрона; мы должны полностью доверять друг другу – мой патрон мне, а я – моему патрону. Я очень придирчив в поиске работодателя. Я провёл месяц в Элиоте, изучая ваш язык, ваши нравы, и собирая сведения обо всех вельможах ваших герцогств. Должен признаться, что из Европы мне пришлось убраться из-за недоразумений между мною и моими… собратьями по цеху.

– А именно?

– Сеньор, мы ещё не заключили договор.

– Ясно. – Гэбриэл колебался. Потом принял, как ему казалось, мудрое решение:

– Если ты сделаешь кое-что для меня, я возьму тебя на службу.

– Мои услуги стоят очень дорого. Но они будут стоить того, я вам обещаю.

– Отец и брат говорят, что я богатый. Они не тратили доходы с моих феодов, пока меня не было, там до хрена денег.

«Господи, – подумал Лодо, – да он наивен, как девочка!».

– Я могу сделать кое-что для вас прямо сейчас.

– И чего? – Насторожился Гэбриэл.

– Я несколько дней отирался в Гранствилле, прислушивался, присматривался… Вы собираетесь отпраздновать помолвку с сеньоритой Алисой Манфред?

– Собираюсь. – Лицо Гэбриэла мгновенно напряглось и посуровело, и Лодо подумал, что он хоть и наивен, но при том по-настоящему опасен.

– Кто-то намерен опорочить вашу невесту и испортить вам помолвку.

– То есть? – Гэбриэл встал, кулаки сжались. – То есть, как: опорочить?!

– Сплетни уже бродят по городу, сплетни грязные, порочащие и вас, и вашу невесту, и вашего брата. Источник этих сплетен – некая мать Августа, которая называет себя паломницей в северный монастырь святой Анны Рочестерской, на деле же – Александра Барр, бывшая… О, вижу, вы знаете, кто она.

– Знаю. – Сквозь зубы процедил Гэбриэл. – Вижу, неймётся ей… суке старой. Что говорят?

– Вам это не понравится.

– Мне уже всё не нравится. Так что?

– Что Алиса – отнюдь не та, за кого выдаёт себя. Что она ходила по рукам богатых купцов в Ашфилде, пока её не уличили в проституции, не остригли и не выгнали из города. Она попалась на глаза вашему брату, который как раз в то время был в Ашфилдской бухте, и он подобрал её, а теперь выдает замуж за вас, чтобы скрыть вашу содомию, и иметь свою любовницу под рукой.

– Чего?! – Поразился Гэбриэл. – Да это же… да это же от первого и последнего слова враньё!!! Я – содомит?!! Да я эту суку…

– Всё куда серьёзнее. – Остановил его Лодо. – Я бы посоветовал позвать сюда вашего брата и вместе с ним обсудить положение. У Барр есть свидетель; не знаю, откуда она его взяла – пока не знаю. Он прибыл в город вчера и назвался у ворот Блумсберри купцом из Ашфилда. Он утверждает, что был одним из любовников вашей невесты. И его слуги готовы это подтвердить.

– Вчера прибыл, говоришь? – Гарет, который пришёл по просьбе Гэбриэла и в первый момент был страшно недоволен тем, как Лодо проник в Хефлинуэлл, почти мгновенно проникся серьёзностью положения. – Значит, Алису он ещё не видел…

– Что ты задумал? – Насторожился Гэбриэл, а Лодо усмехнулся:

– Блестяще, сеньор! Брависсимо! Я сам хотел это предложить; снимаю шляпу!

– Купца и его слуг в тюрьму ратуши. – Гарет, прохаживающийся по гостиной Гэбриэла, остановился перед Лодо. – Завтра же устроим суд, публичный, там же, на площади. Мне нужен свидетель, который расскажет всё про Барр: кто она, откуда, чем занимается, за что была судима и расстрижена из монахинь. Погоди! – Протянул руку в сторону Лодо. – Я могу сделать всё это и сам. За спасение моего брата и за эти сведения спасибо, конечно, но я ничего о тебе не знаю, и не верю тебе. Так не бывает: чтобы человек с твоими талантами и способностями, твоего класса, вот так приходил наниматься к незнакомцу!

– Не совсем незнакомцу, сеньор. Мы уже сталкивались с сеньором Габриэлем.

– Я помню. Помню и то, что тебе обещал. Тогда ты что-то на службу не рвался.

– Я собирал сведения, сеньор.

– А меня кто-то спросит?! – Рассердился Гэбриэл. – Если Лодо поможет нам спасти от клеветы Алису, я его возьму на службу.

– Младший! – Вспыхнул Гарет. Гэбриэл ответил бестрепетным взглядом в упор:

– Я не ребёнок, не твоя собственность и не дурачок!

– Ты как раз дурачок!!! – Рявкнул Гарет. Лодо отступил, молча наблюдая за стычкой братьев. – К тебе пришёл мужик, сказал, что он шпион, предложил тебе взять его на службу… И ты…– Он воздел руки к небу. – Стоило выпустить тебя из виду на пять минут… ПЯТЬ МИНУТ!!! Я знаю, что ты наивная овечка, но чтобы до такой степени… Гэбриэл!!!

– Мы с тобой кое-чем ему обязаны!

– Такие, как он, ничего просто так не делают!!!

– Мои услуги стоят дорого. – Напомнил Лодо.

– Молчи!!! Я с братом говорю! – Огрызнулся Гарет. – Ты, может, и денег ему уже дал?

– Знаешь, что? – Обиделся Гэбриэл. – Ты мне сам сказал, что это мои деньги. Кому хочу, тому и даю!

– Ага! Давай!! – Взмахнул руками Гарет. – Раздавай! Кто следующий?! Алхимик с рецептом философского камня? Гадалка из Индии?! Дочь пресвитера Иоанна?!

– Я сказал: – Зло отчеканил Гэбриэл, – если он поможет мне с Алисой, я его возьму. Мне нужен такой человек. Пусть он служит мне, а не отправится к герцогу Далвеганскому или к Драйверу!!!

– В одном он не ошибся: – сквозь зубы процедил Гарет, – не пошёл ни к отцу, ни ко мне. Потому, что мы уж точно не стали бы его слушать, а взяли бы хорошенько в оборот… И он нам рассказал бы, как миленький, зачем НА САМОМ ДЕЛЕ сюда явился!!!

– Гарет! – Спорить с братом оказалось тяжело: эмоции циркулировали между ними, усиливаясь. Всё равно, что бить себя самого. Гэбриэлу было не по себе, но обиделся он страшно. Значит, он дурачок, да?! – Если бы ты так сделал, он не сказал бы про Алису! И что нам прилетело бы в день помолвки, при всех гостях?! Знаешь?!

– Ты помешался на своей Алисе! – Прошипел Гарет. – По-моему, это весь Нордланд уже знает… Раз этот шпион с неё и начал, чтобы тебя зацепить наверняка!

– Я не хотел стать причиной раздора между братьями. – Заметил Лодо, когда Гарет вышел, хлопнув дверью. – Прошу прощения, я этого не планировал…

– Я должен давно уже был это сделать. – Сказал Гэбриэл, отходя от окна. – Я люблю его, и он меня любит, но начинает уже со мной обращаться, словно я собственность его. Так у нас с ним ничего хорошего не выйдет. Не думай об этом, это моя проблема, я с ним помирюсь. Повторяю: я возьму тебя на службу, если всё обойдётся с Алисой. Ты мне нужен, для одного дела… Но об этом потом. – Взглянул на Лодо. – Я дурачок, да. Я знаю. Но я не лошок безобидненький. Я не пугаю, смысл мне пугать человека, который, как призрак, куда угодно залезет и что угодно, сделает?.. Но я чувствую опасность, а от тебя я её пока не ощущаю. – Лодо молча поклонился. – Ладно. Посмотрим. Этих людей, купца и слуг его, нужно схватить и сдать страже. И хорошо бы узнать, кто он на самом деле, откуда сюда приехал и кто его нанял. Не сама же Барр его нанимала!

– Да, сеньор. Я это выясню.

– Деньги нужны?

– Пока хватит ста золотых дукатов, сеньор.

– Возьмёшь у Райи, я расписку щас напишу. – Гэбриэл сел к секретеру. – Я пока того… как попало карябаю, но он знает и разберёт, что к чему. – Лодо отметил, до чего разительная перемена произошла с Гэбриэлом: он и держался, и разговаривал, и вёл себя уже совершенно не так, как тот юноша, которого он подобрал на Королевской Дороге. Такие перемены – за такое короткое время! Сейчас Лодо готов был бы поклясться, что этот полукровка родился в замке и всю жизнь прожил здесь же, уверенный в себе, слегка высокомерный, свободный в движениях и разговоре, с той раскрепощенностью и налётом сословного шарма, какие не даются никакими упражнениями и никаким искусством: они только врождённые, только впитанные с молоком матери. Даже о своих промахах и неумелости он говорил непринужденно, с усмешкой, как и положено аристократу.

– Держи. – Гэбриэл отдал ему расписку, и Лодо подумал: почему, чем выше и крупнее мужчина, тем мельче у него почерк?.. Гэбриэл Хлоринг «накарябал» расписку на сто дукатов так мелко, что её было почти не видно на листке плотной бумаги. О том, что существуют заглавные буквы и знаки препинания, Гэбриэл или не знал, или забыл, или и то, и другое, но банкир в Гранствилле, видимо, к этому привык – деньги Лодовико выдали без вопросов. Разменяв один дукат на талеры, геллеры и пенсы, Лодо зашёл в неприметную лачугу в нижнем городе, из которой вышел уже священник в скромной сутане, спрятавший светлые кудрявые волосы под головным убором. Лицо его, красивое, с правильными чертами, в то же время было неярким, неброским, и если хотел, Лодо умел становиться вообще никаким. Никто из тех, кто встречался с ним в такие моменты, потом не мог описать его внешность. «Серый какой-то, никакой» – вот всё, что могли сказать немногочисленные очевидцы.

Священник дошёл до рынка в Кодрах, и постоял у ворот, пока к нему не подошёл нищий, такой же никакой: серый, грязный, угодливый.

– Что скажешь? – Спросил Лодо негромко, опуская в протянутую грязную ладонь несколько геллеров.

– Остановился в «Свече и очаге». Один слуга с ним, трое других – в харчевне попроще, на другом конце улицы.

– Болтает много?

– Да, сударь. – Нищий усмехнулся. – Прям-таки рот не закрывается.

– Про женщину что слышно?

– Она была здесь, и уехала через ворота Блумсберри, на вороном, в сопровождении собаки. Говорят, она останавливается у ювелира Гакста, но Хлоринги его прирезали на днях, и остановиться ей пока негде.

– Хорошо. Держи меня в курсе. – Лодо дал ему ещё пару геллеров и благословив:

– Иди с миром. – Отправился дальше, перебирая чётки.

«Свеча и очаг» была дорогим, уютным, добротным заведением, и публика здесь собиралась чистая, зажиточная. На столах стояли вазочки с цветами, у очага в кружок стояли кресла, где собирались местные завсегдатаи, чтобы погреться и поболтать, потягивая пивко или сидр. Такой прообраз будущих клубов. Сегодня здесь был аншлаг: гость из Ашфилда, порядочно приняв на грудь, вдохновенно сочинял про Алису Манфред срамные истории с пикантными подробностями. Лодо, присев за чистенький столик, поморщился: пьяный купец совсем распоясался, забыв всякую осторожность.

– А знаешь ты к примеру, милый человек, – заметил один из постояльцев, ещё относительно трезвый, – что братья Хлоринги недавно пришли к ювелиру Гаксту, который, говорят, шпионил за ними для герцога Далвеганского, и глотку ему перерезали, как щенку, он и тявкнуть не успел? Среди бела дня и при всём честном народе? Ты бы поменьше языком-то балакал, особливо про младшего Хлоринга, и про содомию.

– Это истинная правда, а слышал я это от святой женщины, матери Августы, паломницы, которая идёт в монастырь святой Анны аж из самого Иерусалима! Такая женщина врать не станет, она у самого гроба Господня побывала!

Тут посетителям крыть было нечем, и Лодо про себя усмехнулся глупости обывателей: и откуда бы паломнице хрен знает, откуда знать такие вещи про незнакомого ей парня?.. Но усмехался он рано:

– А она ему что, свечку держала, когда он того… с мужиком-то?! – Хохотнул здоровенный детина, с перебитым носом и маленькими глазками, с виду идиот-идиотом, а вот гляди ты! В зале засмеялись, купец побагровел:

– Стыдно должно бы тебе такое про святую-то женщину говорить!!!

– Это тебе, дураку, прежде подумать бы, что, где, и про кого говорить!

– А я и под присягою это повторю! На Библии поклянусь! Хлоринги того… говорят, что закон почитают – вот по закону я и скажу всё, что следовает, в суде скажу! Видит Бог…

Что он видит, договорить купцу была не судьба: в зал вошли трое стражников, ещё двое показались со стороны чёрного хода. Привставший было купец присел обратно, заметно растеряв часть своего задора и удали. Верзила с перебитым носом кивнул вошедшему со стражниками итальянцу, как старому знакомому, и сказал:

– Всё слышал, от первого и до последнего слова, и про клевету на графа Валенского слыхал, и на Библии поклянусь, если надо будет.

– Кто ещё слышал, как этот человек, – Марчелло говорил с легким акцентом, – клеветал на графа Валенского и его невесту?

– Говорил всякое. – Подтвердил кто-то. – Нёс что-то спьяну…

– Спьяну, – с отчетливым немецким акцентом отчеканил стражник, светлоусый великан со стальными глазами, – ты будешь бабе своей рассказывать, как поп свинью трахал. А всё, что говорится про членов королевской семьи – есть дело государственное.

– Я суда требую! – Изменившимся голосом проблеял купец. – У меня свидетели есть! Требую суда! Люди! Не дайте загубить душу невинную…

– Будет тебе суд. – Сказал Марчелло, скривившись. – Завтра, в полдень, на площади перед ратушей.

– Милорд! – Из голоса Лодо каким-то чудом исчез итальянский акцент, он говорил негромко и певуче, как говорили местные священники, – я знаю женщину, торговку из Элиота, она исповедовалась у меня сегодня утром. Она хорошо знает этого человека и готова кое-что рассказать о нем.

– Кто эта женщина и где она? – Поинтересовался Марчелло.

– Её зовут Лаура ди Наполи, она итальянка. У неё обширная торговля в Элиоте, сюда она прибыла, чтобы закупить эльфийские товары, которым, говорят, нет равных. Я пришлю её к вам завтра с утра.

– Пусть приходит в ратушу. – Кивнул Марчелло. Гарет описал ему Лодо подробнейшим образом, и итальянец смотрел на того в упор, и всё-таки ему даже в голову не пришло, что этот священник и ассасин, о котором говорил ему патрон, один человек.

Купца увели; его слуг так же забрали в тюрьму муниципалитета. Марчелло в сопровождении четырёх стражников помчался куда-то вон из города на ночь глядя. Лодо пошёл к Южным воротам, за которыми исчез в кустах, откуда вскоре вышла торговка Лаура и пошла, пристроив на бедро корзину с эльфийскими товарами, купленными загодя, к дому у моста через Ом. Этот дом стоял в стороне от деревни Омки, отделённый от неё обширной кленовой рощей и оврагом; недалеко проходила оживлённая Брыльская дорога. Дом прежде был или таверной, или лавкой какого-нибудь торговца или аптекаря, от вывески сохранилось железное копьё с двумя кольцами, на которых покачивалась часть сломанной доски с остатками букв, опознать которые не было никакой возможности. От дороги добротный двухэтажный дом был скрыт тополями и клёнами, старыми, с обширными кронами, надёжно укрывающими дом и двор своей тенью; за домом, окружённый каменной оградой, находился огород, или садик, где когда-то что-то росло, и больше было похоже именно на сад – почему Лодо и считал, что это была лавка аптекаря. Здесь до сих пор можно было найти мелиссу, эстрагон, мяту и другие аптекарские травы. Лодо купил этот дом, как Лаура ди Наполи, торговка из Элиота, сюда и пришёл со своей корзиной. Забавно, но торговля у Лауры шла хорошо, и Лодо порой с усмешкой думал: не заняться ли этим всерьёз, бросив своё основное ремесло?..

Подойдя к дому, он услышал какой-то шорох и приглушённые возгласы: какая-то влюблённая парочка выбрала горбатый мостик под сенью вековых тополей местечком для своих свиданий. Лодо проверил их в первый же день: дочка мельника из Омок и какой-то городской хлыщ… Хлыщ ему не понравился, но кто он был этой девчонке, чтобы вмешиваться? Пусть об этом болит голова её родителей.

– Лауре нужна лошадь. – Пробормотал он, войдя в дом и опуская на пол тяжёлую корзину. – И повозка… Я не мул, тяжести такие таскать!

Гэбриэл пришёл к Гарету, но того на месте не оказалось, и он пошёл искать брата по всему замку. Размолвка давалась ему тяжело, и Гэбриэл знал, что брату так же тяжко, как и ему, но первого шага Гарет не сделает. Ну, что ж, сделает он.

Брат нашелся на конюшне, смотрел, как конюх гоняет на корде молодого серого мерина. Тот больше брыкался и выделывался, чем бежал, и Гарет с конюхом азартно обсуждали его характер. Герцог был слегка пьян и зол; оскалился на брата:

– Ну, надо же! А что мы не в саду, на качельке, со своей дорогой невестушкой?

– Давай, наедине обсудим мои пороки и косяки? – Предложил Гэбриэл.

– А что, – сузил синие глаза Гарет, – конюхов стесняешься?

– Помириться будет сложнее, если свидетели останутся.

– А мы не ссорились! – Гарет говорил слишком громко, на него оглядывались даже подсобные рабочие от дальней стены. – Не знаю, что ты там себе навоображал, а я с тобой не ссорился!

– И напился ты так, просто?

– А ты мне будешь морали читать, маргаритка ты моя… из борделя?!

– Давай, – вспыхнул Гэбриэл, – валяй. Расскажи всем, что и почему. Кто я, где был. Я с самого начала этого не боялся, скрывать это было твоей идеей.

Гарет покраснел, но промолчал. Пьян он был не настолько, чтобы не понять, что Гэбриэл прав. Но это рассердило его ещё сильнее.

– Давно ли ты сделался главным здесь, а?! – Даже не спросил, а прошипел он. – Герцог пока что здесь я!!!

– Хорошо. – Поднял руки Гэбриэл, отступая. – Ты герцог, ты крутой и ты прав: я здесь не хозяин. Я вообще никто. Ты меня сюда привёз, подобрав на дороге, отмыл, одел и посадил с собой рядом. И я должен тихо сидеть и каждому твоему слову подвякивать. А может, отпустишь меня к чертям отсюда, а?.. Вот здесь у меня, – он понизил голос, схватив себя за горло, – хозяева всякие!!!

– А валяй! – Сверкнул глазами Гарет. – Думаешь, в ножки к тебе упаду, как Алиса, уламывать стану?! Валяй!!!

Гэбриэл развернулся и ушёл. Его душила обида. В чём-то он был не прав – и сам это понимал; но он первым пошёл на мировую и готов был даже уступить и прогнуться, но Гарет его капитуляцию принимать не захотел. Не захотел?.. И не надо! Гэбриэл велел седлать свою Красавицу. Лошадка застоялась на конюшне; относились к ней хорошо, холили, кормили отборным овсом, но прогуляться кобылка была не прочь и радостно заржала, когда Гэбриэл повёл её к выходу.

– Пепел на месте? – Спросил Гарет, который, остыв, почувствовал себя скверно. Конюх метнулся на конюшню, где стояли кони братьев, вернулся, сказал, что конь на месте, и Гарет слегка успокоился. Ничего. Пусть Гэйб подуется, это ему полезно. Если его сразу не поставить на место, он так и будет всяких проходимцев привечать… В их ситуации это смертельно опасно – он что, дитя малое, не понимает ни хрена?! Кругом враги, даже по Алисе ударили, а он берёт на службу какого-то убийцу с невесть, какими намерениями… К чёрту! – Гарет поднялся к себе, спросил, вернулся ли брат, услышал, что нет, и решил, что тот в саду с Алисой. Налил себе любимого португальского вина, чокнулся со своим отражением в зеркале:

– Твоё здоровье, злодей! – И с наслаждением выпил.

Гэбриэла беспрекословно выпустили из замка, когда он сказал, что просто проедется до Белой Горки, посидит на скале. Доехав до перекрёстка, он придержал пляшущую лошадь, огляделся. Нет, конечно, вот так уезжать было нельзя. У него есть Алиса, есть Иво, он не может вот так бросить их здесь… И Моисей, и Тильда… Ну, Алису, допустим, отец не выгонит и не обидит. И она вполне может оставаться под его опекой, пока он, Гэбриэл, придумает, что с собой делать и куда себя деть.

А что делать?.. Сваливать в Валену. Он там никогда не был и не знал, где это, но уже примерно представлял, что это на Севере, и что он вполне может рвануть туда с эльфийского побережья. Ему здесь вообще ничего не нужно. Он никогда не собирался оспаривать власть брата или его авторитет. Но свою свободу он не отдаст больше никому, даже Гарету!

Подумав, что никогда не был на восток от Гранствилла, Гэбриэл, не раздумывая больше, повернул туда и послал Красавицу лёгким галопом. Скорость помогала ему успокоиться и взять себя в руки. Может, и глупо он поступает… Ну, и к чёрту!!!

А потом он подумал, что эта ссора ему даже выгодна. Нет, серьёзно. Он уедет, но не сейчас, а после помолвки. Нельзя лишать Алису этого праздника, она сама не своя от предвкушения. Если Гарет за это время не сделает первый шаг – а он не сделает, уж настолько-то Гэбриэл успел его узнать, – Гэбриэл рванёт на юг, за Марией, и не придётся ничего придумывать и сбегать, чувствуя себя подонком. Это было не очень порядочное решение, зато решало (как казалось Гэбриэлу) очень большую проблему, и он воспрянул духом.

Ехать ночью по лесной дороге оказалось странновато и где-то даже страшновато. Гэбриэл трусом не был, но воображение у него было богатое, а знаний об окружающем мире всё ещё маловато, и он рисовал в своей голове оболочки для странных ночных звуков такие, что у самого же мурашки бежали по коже. Хорошо, что здесь, как повсюду в Пойме Ригины, чувствовалось присутствие человека: сквозь густую листву то там, то тут мерцал огонёк или слышались звуки близкого жилья: сонное коровье мычание, лай собак, голоса людей, детские смех и пение. Выехав на околицу Малого Города, вполне себе приличного городка, с замком, собором и трёхэтажными каменными домами вдоль нескольких улиц, Гэбриэл приостановил Красавицу при виде шумного гулянья. Горожане что-то праздновали, и уже не первый час: рекой лились пиво и можжевеловая водка, заставленные снедью столы опустели и были теперь завалены объедками, огрызками и костями. Парень, наряженный девицею, распевал под аккомпанемент весёлой музыки:

– Я хороша, а жизнь моя уныла:

мне муж не мил, любовь его постыла.

Хочу любить я друга молодого… – И горожане свистели, аплодировали и плясали вместе с ним. Красавицу и её всадника тут же окружили весёлые пьяные лица, Гэбриэлу протягивали кружки, бокалы и стаканы:

– Выпейте с нами, ваше высочество!

– У нас свадьба, женим Жана и Жанну!

– За здоровье молодых, ваше высочество!!!

Гэбриэл спешился и включился в веселье. Плясал с горожанами и горожанками, пил можжевеловую водку, пойло противное, но ядрёное, участвовал в каких-то играх, с кем-то целовался, проиграв… или выиграв?.. На рассвете он почему-то проснулся не в городе, а далеко в лесу. Лошади не было, вместо неё вокруг сидели и лежали… волки. Крупные северные волки, числом семеро, заметив, что он пошевелился, поднялись, продолжая смотреть на него прозрачными и внимательными, как у Лодо, глазами.

– Чёрт… – Прохрипел Гэбриэл, попытавшись приподняться и падая обратно. Он не знал, что такое похмелье, и, впервые в жизни ощутив на себе его силу, решил, что его отравили, и он умирает. – Чё пялитесь… Пить бы принесли… – Почему-то ему совсем не было страшно. Хотели бы сожрать – давно бы сожрали. Или?.. В первый момент, уловив собственный выхлоп, он подумал, что где-то рядом кто-то сдох, но потом понял, что это пахнет его вчерашняя выпивка, и застонал, зажмурившись. Понятно, почему волки его не трогают – он и сам бы близко не подошёл!

– Можжевеловая водка, – раздался рядом спокойный голос, – отвратная вещь. Не стоило её так много пить.

От эльфа, ведущего в поводу своего коня и Красавицу, волки неспешно, без паники, расступились к краю поляны, и наблюдали оттуда всё так же молча и спокойно.

– А ты здесь откуда… – Прохрипел Гэбриэл.

– Я поехал за тобой. Это моя забота: твои жизнь и безопасность.

– Вот… подыхаю, что, не видишь?

– Не вижу. – Терновник подошёл, протянул Гэбриэлу флягу. – У тебя похмелье. Состояние противное, но для такого молодого мужчины – пока не смертельное.

Гэбриэл выхватил флягу, чувствуя страшенную жажду, надолго приложился к какому-то напитку, приятному, с мятным привкусом, после которого стало как-то легче и уже не хотелось поскорее сдохнуть и не мучиться. Со стоном, как пожилой, поднялся – от ночёвки в сырой траве всё тело болело и ныло. Волки исчезли, и он обратился к эльфу:

– А эти здесь что делали?

– Ты Хлоринг. – Пожал плечами эльф. – Потомок Белой Волчицы. Они решили тебя охранять в эту ночь. С Хлорингами это случается. – Протянул ему несколько веточек лимонной мелиссы. – Вот, сжуй это. Это тебе жизненно необходимо, поверь.

Краснея, Гэбриэл сунул в рот мелиссу и взгромоздился верхом на свою лошадку, которая стоически стерпела его неуклюжесть. Даже чуть помогла.

– Дома что?

– Не знаю. – Безмятежно ответил Терновник. – Я уехал почти сразу за тобой. Просто решил дать тебе время и возможность проветриться. А вот брат твой такой возможности был лишён… С большой долей вероятности могу предположить, что зол он страшно.

Гэбриэл насупился. Угрызений совести он не чувствовал: он не мальчишка, которого нужно контролировать на каждом шагу! Но на душе скребли кошки.

Гарет рано утром опять спросил, где его высочество граф Валенский, и получил в ответ, что тот выехал поздно ночью из замка прогуляться и ещё не возвращался.

– Я же спрашивал!!! – Вскинулся Гарет.

– Вы спрашивали, на месте ли Пепел, сударь. – Был ответ. – Их высочество уехал на вороной кобыле.

– Кобылу свою, значит, взял… – Психанул Гарет. – Так, значит, да?!

Жест Гэбриэла он понял прекрасно. Но он протрезвел и успокоился, и мог вновь рассуждать здраво, и рассуждения эти ему не понравились. Значит, Гэбриэл до сих пор не почувствовал себя в Хефлинуэлле своим, не чувствует себя дома. В глубине души он всё ещё чужой здесь, а он, Гарет, не придумал ничего лучше, как усугубить его чувство. М-да. Мог бы сразу ему пощёчину залепить, – подумал герцог, глядя на себя в зеркало. Гэбриэл не овечка, и не дворняжка, он такое пережил и не сломался, что пытаться его прогнуть теперь – глупо и опасно. Если надумает свалить – свалит.

И что теперь делать?.. Отправить людей его искать?.. Слуга доложил, что вслед за Гэбриэлом уехал «господин эльф», так что вряд ли тот в опасности – да и Гарет ничего такого не чувствовал. Но если не искать – не обидится ли тот ещё больше?.. А если искать – решит, что его пасут, и рассердится…

– Merde! – Выругался Гарет, не зная, как быть. Поехать ему навстречу?.. Не может же тот оставить свою Алису накануне суда?! Значит, сейчас явится…

– Сеньор? – В дверях возник Марчелло. – Всё готово, сеньор.

– Согласились? – Поинтересовался Гарет.

– Да. Со слезами, но согласились… По десять дукатов пришлось выложить.

– Хорошо. Брата не видел?

– Видел, сеньор. Встретился с ним у Брыльского перекрёстка, он ехал по Ригстаунской дороге, с сеньором Терновником.

– Домой ехал-то?

– Да, сеньор. Узнать точнее?

– Не надо. – Гарет закончил одеваться. – Я в Гранствилл, в муниципалитет.

Сбежал по лестнице, столкнулся с Гэбриэлом, бросил отрывисто:

– Вид у тебя такой, словно по земле валялся. Я в город, ты со мной?

– Да. – Помолчав, сказал Гэбриэл, и Гарет кивнул:

– Я жду во дворе. Быстрее. К суду надо подготовиться. И ты что… можжевеловку пил, что ли?!

– А если и пил?!

– Да и по фигу. Я жду!

До моста братья доехали в гробовом молчании. Гэбриэл ехал верхом на Пепле, хмурый, мрачный, демонстративный. Гарет делал вид, что ничего этого не замечает, но на мосту поинтересовался:

– И что мы надумали? Собрать своих подопечных и рвануть на Север?

– А у тебя есть возражения? – Мрачно огрызнулся Гэбриэл. – Я не собираюсь у тебя что-то брать.

– А я тебе ничего и не дам. У тебя своего больше, чем у нас с отцом вместе взятых.

– Мне ничего не нужно.

– Ты целочку-то из себя не строй! – Рассердился Гарет. – Что за детский сад?! Да, я сглупил. Ты тоже! Давай, из-за собственной дури разосрёмся на всю оставшуюся жизнь, как те придурки с поросёнком!

– Я не твоя собственность.

– Нет, ты моя собственность! – Воскликнул Гарет. – И собственность отца, и твоей Алисы! А мы все – твоя собственность! Это семья, ты понял?! Это родные, мать твою, люди, которым не срать, где ты, что ты и с кем ты! И если ты дурью маешься и подставляешь нас, мы имеем право злиться, понял, имеем! Мы с тобой можем расшаркиваться, как придворные на пиру, здравствуйте, всего хорошего, какая погода чудная, спасибо… Почему нет?! Но это будет уже не то! Ты можешь на меня наорать, я могу на тебя наорать, мы братья с тобой! Чёрт, как ещё мы выясним, что с нами происходит?! Если б мы вчера не поругались, я так и не узнал бы, что ты нас с отцом ни во что не ставишь!

– Чего?! – Обернулся на него, как ужаленный, Гэбриэл. – Чего ты несёшь?!!

– Ты нас чужими считаешь, Гэйб. – Сказал Гарет. – Ты и дом наш считаешь чужим для себя. Ты собрался сваливать от нас, и даже подарок мой решил не брать. Из родного дома так не уходят, так уходят от тех, кто, как ты там сказал?.. Подобрал, отмыл и рядом посадил?

– А это не так?

– А вот сейчас ты меня оскорбляешь, младший. – Тихо сказал Гарет, но в голосе и глазах его было столько льда, что Гэбриэл поёжился. – Так сильно, что я не знаю, как терплю это и как ещё готов мириться, хоть и не один виноват.

Гэбриэл отвернулся, продолжая ехать рядом с братом. Потом буркнул хмуро:

– Прости.

– Не слышу.

– Прости!!!

– Хорошо. – Кивнул Гарет. – Мир!

– Мир. – Хмыкнул Гэбриэл. – Какой мир, когда ты злой, как падла?

– Сам виноват.

– Я не чувствую угрозы от Лодо. Он не враг.

– Ага.

– Я серьёзно. Он мне нужен.

– Зачем?

– Я хочу узнать имена тех, кто… – Гэбриэл понизил голос, – тех, кто издевался надо мной. Клички их поганые я все знаю, а вот титулы и имена – нет.

– И ты скажешь этому Лодо…

– Он знает. Он ещё тогда знал, когда спас меня на Королевской Дороге. Он спрашивал меня про Сады и Редстоун. Я назову ему клички и прикажу узнать, кто за ними стоит. Как ещё я это узнаю?..

– И что сделаешь, когда узнаешь?

– Найду и убью.

Гарет промолчал… Молча они выехали на Ригстаунскую дорогу, повернули к городу. Но теперь это было нормальное родственное молчание, а не то напряжение, что искрило и потрескивало между ними прежде.

– Этого Лодо лучше держать при себе, согласен. Раз он так много знает… Ладно, погорячился я, признаю. Но ты же сам должен понимать: в нашей ситуации, когда все вокруг могут врагами быть, осторожнее надо!

– Я знаю. – Кивнул Гэбриэл. – И Лодо этому верю… как бы. Не до конца, ты понял? Я ко всему готов.

– Где напился-то? – С привычной усмешкой, от которой у Гэбриэла сразу стало так тепло на сердце, поинтересовался Гарет, и его брат фыркнул:

– А, в каком-то городке, там, – он махнул рукой в обратную сторону, – там свадьба была…

– Ты там Алискину не изменил?! – Шутливо ужаснулся Гарет, и Гэбриэл покаялся:

– Да я вообще не помню, где был и с кем изменял, не изменял… помню, в какую-то веревочку играли… вроде, целовался с кем-то… только ты того – Алисе ни слова!!!

– Вот гад, а?! Я тут не сплю, переживаю, а он пьянствует и целуется с кем попало!

– Тише ты!!!

В город братья въехали уже снова не разлей вода. Гэбриэл рассказал, что его ночью охраняли волки, а Гарет напомнил, что он ещё когда ему говорил: волки не трогают ни Хлорингов, ни их владения. Но сам же и добавил:

– Только знать и говорить одно, а лично убедиться – другое. Испугался?

– Мне так было херово, – откровенно ответил Гэбриэл, – что даже если бы они съели меня, я не возникал бы, честно.

– Похмелье стрёмная штука. – Согласился Гарет. – Я крепче портвейна ничего не пью, и тебе то же советую. Советую! – Поднял он палец, и Гэбриэл, глянув на него, состроил рожу.

Члены муниципалитета и капитан городской стражи ждали Хлорингов с раннего утра.

– Почему о том, что о моём брате и его невесте распускают грязные сплетни, я узнаю случайно и тогда, когда эти слухи уже расползлись по всему городу? – С порога спросил Гарет гневно, и капитан стражи чуть побледнел. За Гаретом шагали Гэбриэл, Марчелло, Адам, Матиас и Иво. – Я слушаю!

– Ваша светлость… – Шагнул ему навстречу фогт Гранствилла, – сами понимаете, властям такое никто не передаст и не расскажет…

– А вам всё на блюдечке подать надо?! Воры и бандиты тоже к вам с докладом приходят?! Приходят и говорят: «Я вор Сявка, украл вчера серебро из дома ювелира Бура, не хотите ли меня повязать именем его высочества?!». Так вы себе это представляете?! – Гарет гневно глянул на капитана, и тот сглотнул. – Вот был бы нам сюрприз к помолвке: обвинение невесты в распутстве, а моего брата – в содомии!

– Ваша светлость… – Попытался вставить слово фогт, и снова Гарет перебил его:

– Я уже всё знаю сам!!! То, что мне должен был доложить капитан стражи, мне доложил вообще посторонний человек!!! И клеветника задержали мои люди!!! Сколько ещё он болтался бы по городу и порочил нас?!

– Этот человек утверждает, что может доказать… хм… насчёт девушки. А всё, что было сказано о… об их сиятельстве, он отрицает, дескать, не говорил ничего…

– У меня есть свидетели, которые подтвердят каждое слово. – Процедил Гарет. – Сегодня мы устроим разбирательство, на площади, при всех.

– Может быть… – Вновь дёрнулся фогт, и Гарет отрезал:

– Не может!!! Такую клевету нужно пресекать сразу же, и самым безжалостным образом, как ногу при гангрене! Иначе она расползётся по всему острову, и доброе имя достойной девушки, я уже не говорю о моём брате и обо мне, будет замарано навсегда! Глашатаев по всей Пойме, к трём часам пополудни здесь должно быть столько народу, сколько вместит площадь Генриха Великого!

– Милорд, но свидетели… Может быть…

– Плевал я на его свидетелей. – Скривился Гарет. – У меня есть свои.

– Я кое-что добавить хочу. – Вдруг подал голос Гэбриэл. – Я содомитов как-то не уважаю, и вообще… А потому предупреждаю сразу: того, кто посмеет меня в этом обвинить, – убью. Просто, возьму, и убью. Так, чтобы непоняток не было. Грех, понятное дело, но ничего – я отмолю.

– Вы моего брата слышали?.. А если не убьёт он, убью я. И мне плевать, будет это мужик, старик или даже баба. Если они берегов совсем не видят и о принцах крови клеветать решаются, проблемы со зрением мы им будем решать радикально. Все меня слышали? – Он обвел глазами зал ратуши. – Советую донести эту мысль до всех своих домочадцев и знакомых, а мы сегодня озвучим её на площади. Заодно обсудим вознаграждение добрым людям, которые будут сообщать нам о фактах клеветы. Я думаю, это очень оживит местное общество, раз стража здесь горазда только мух на стеклах давить.

Фогт побледнел ещё сильнее, мигом сообразив, что последует за таким обещанием. В погоне за лёгким заработком…

– Милорд, – набрался он храбрости, – людишки у нас жадные и туповатые…

– А у нас, полукровок, – сверкнул на него глазами Гарет, – способ есть, наш, эльфийский, как ложь узнавать. Всё! – Он резко поднялся, и даже капитан стражи, и тот вздрогнул. – В три часа здесь всё должно быть готово.

Хлоринги и их люди ушли, гремя шпорами, и в зале ратуши какое-то время стояла тишина. На окнах жужжали мухи, но ни один из стражников, стоявших подле, не посмел задавить хоть одну – а прежде, судя по следам, это было их любимое развлечение.

– Дождались нового герцога. – Устало опустившись в кресло, подвигал шеей вспотевший фогт, промокнул лицо большим льняным носовым платком. – Святые угодники! Вот это уж точно не их высочество Гарольд Элодисский! Велите окна протереть, что ли… А то стыд и срам: кругом мухи давленые… Перед герцогом стыдно – сразу заметил! Как же ты прозевал сплетни эти, капитан?..

– Они осторожные были, этот купец и его слуги. – Виновато поведал тот. – При страже или топтунах городских ни словечка! Кто-то хорошо здесь наших людей знает и организовал всё грамотно. У моих людей появились сведения, что кто-то слухи какие-то грязные распускает, я велел послушать и донести, кто источник, но нашими средствами мы до самой помолвки бы, пожалуй, разбирались…

– А Хлоринг узнал мгновенно. – Резюмировал фогт. Вздохнул и вновь вытер лицо платком. – А ведь этот… второй точно убьёт. Что с Гакстом стало, все помнят?..

– Гнилой был человечек, Гакст этот. – По-военному прямо брякнул капитан. – Гнилой и пакостный. Прежде на него почтенные жители жалобу подавали, что он девочек к себе заманивает сладостями и щупает их во всех местах, это ещё при прежнем фогте было.

– И что?

– А ничего. Отступного родителям заплатил, и замяли дело. А потом он начал уезжать на юг регулярно, раз в три месяца, но я слыхал, что он не по торговым делам ездит, а к гадалке Барр, про которую там, на Юге, говорят, что ведьма она. И их светлость объявил награду за неё.

– Ох, пожили мы спокойно, и вот тебе: началось! – Вздохнул фогт. – Шпионы, клеветники… – Он подумал, что всё дело в полукровках, но посмотрел на своих приближённых и стражников, и – не рискнул сказать об этом. Гарет кое-чего уже добился: люди начали его бояться.

Если в первые дни своего крестового похода брат Корнелий носился по городам и весям Междуречья с небольшим отрядом кнехтов, то со временем у него собралась внушительная свита из ярых сторонников. Кое-кто из кнехтов, приставленных к нему Бергстремом, покинул его после первых же казней, но им на смену пришли люди гораздо более крепкие духом. Помимо бледных мужичков с жидкими бородёнками и горящими глазами, которые всегда с радостью и совершенно бескорыстно примыкают ко всяческим сектам и сборищам, и экзальтированных бабёнок, с ним теперь странствовали и вполне себе конкретные персонажи, в том числе и рыцари, бывшие раубриттеры (то есть, рыцари-разбойники, промышляющие грабежом и разбоем), однощитные рыцари, наёмники и прочий суровый вооружённый люд, который присоединился к проповеднику отчасти по зову души, но в основном, чтобы досыта натешиться кровью и безнаказанностью и как следует нагреть руки. То, что в первые дни казалось каким-то бредом и так и воспринималось всеми здравомыслящими жителями Междуречья, две недели спустя вдруг приобрело какой-то узаконенный и опасный оттенок, а Корнелий заставил отнестись к себе серьёзно. Его жертвами становились не только незамужние беременные девушки, но даже вполне добропорядочные женщины, как правило, вдовы, оставшиеся после смерти мужа единственными наследницами его состояния. Если у беременной вдовы такого мужчины появлялся на свет мальчик, он оставлял имение и состояние отца за собой и за матерью. История умалчивает, кто именно из наследников второй и далее очереди сообразил, что с помощью Корнелия можно избавиться от потенциального наследника без всякого риска для себя, но идею тут же подхватили, и молодые вдовушки пошли в огонь, даже если признаков беременности у них и не наблюдалось. А заодно и несколько девушек, которые так же остались при выморочном имуществе своих отцов и отказывались выйти замуж за тех, кого им сватали опекуны. И не беда, если наследница вообще оказывалась девицей: к приходу Корнелия её бросали в тюрьму, где тюремщики исправляли это упущение. Корнелий шёл по Междуречью с хоругвями, с огромным крестом, который по очереди несли его преданные сторонники, с отрядом конных рыцарей и с неплохим обозом. Надо сказать, что зрелище они теперь представляли из себя очень красивое, значительное и грозное, когда шли, осенённые хоругвями и огромным крестом, под пение псалмов. Корнелий теперь щеголял белой короткой рясой с черным крестом, и такие же одеяния надевали поверх доспехов его рыцари. Белый цвет изображал святость, чёрный – пепел «спасённых» душ. На проповеди Корнелия теперь сбегался народ со всех окрестностей, стоило ему появиться. Ведь поп на этих проповедях «говорил правду» – то есть, тупо перечислял все навалившиеся на междуреченцев беды и проблемы, с искренним надрывом, с показательным возмущением. Называл паству «бедные дети мои», патетично вопрошал, «доколе же всё это нужно терпеть и прощать», пугал Божьим гневом и отмщением, если «не одумаются». Что ещё было нужно людям, уставшим от безысходности?.. Вроде, и не нищета, и не голодают, и в то же время все усилия как-то приподняться, вырваться из порочного круга – тщетны. Одну дыру латаешь, открывается несколько новых, и так изо дня в день, из года в год. Дети вырастают, женятся, и начинают тот же бег по кругу, и выхода нет, и не предвидится. Добраться бы до виноватых, и – того их всех! А Корнелий прямо указывал им на виновных, да ещё на таких, которых можно было уничтожить без всякого напряга и опасности для себя, любимых. До королевы далеко, до рыцарей – опасно, а бабы-блудницы, это ж самое оно! Даже Бергстрем и его приятели, Смайли, Венгерт и фон Берг, неожиданно для себя обнаружили, что лично ими спущенный с поводка попик, их придурочный Корнелий, взял такую силу, что они уже и сами вынуждены считаться с ним. Дошло до того, что Корнелий со своей свитой явился в Лавбург, где Бергстрем ему показываться категорически запретил, и показательно сжёг там двенадцать женщин, невзирая на попытки Бергстрема протестовать. Тот вдруг понял, что попробуй он вмешаться – и на него пойдёт весь город, прежде такой лояльный и запуганный. Корнелий искусно заводил горожан речами о том, как светская власть потакает греху и разврату, и не в состоянии спасти Остров от банд полукровок и их распутства и чудовищных преступлений. Просто удивительно было слушать, как человек, совершающий чудовищные убийства и потерявший всякие стыд, милосердие и совесть, с надрывом вещает о чужих преступлениях. То, что за неполный месяц его собственные зверства многократно превысили всё, что натворили полукровки за сорок лет, не волновало никого. Какая-то истерия страха и доносительства охватила Междуречье. Люди вдруг сообразили, что есть теперь, кому и куда пожаловаться на неугодного соседа, несговорчивую девицу, слишком удачливую приятельницу, да мало ли! У соседки слишком много детей и все здоровые – продала душу дьяволу, вот он и отводит от неё беду. У другой соседки детей нет – проклята, значит, порчена дьяволом, а то и вовсе ведьма. Слишком красивая – в огонь, слишком страшная – туда же, сосед слишком весёлый – радуется, что дьявол ему ворожит, слишком унылый – копит про себя злобу… Слишком везучий – тем более!!! А если всё в порядке, все среднее, не выдающееся, то ещё страшнее – нужно поскорее на них донести, а не то донесут на тебя. И тщетно в церквях прихожан призывали к спокойствию и порядку. Во многих городах, по слухам, открылись тайные пункты в определённых исповедальнях, и даже в кабаках, где можно было пожаловаться и донести, и быть уверенным, что всё запишут, запомнят, и в свой срок призовут к ответу тех, «кого следует».

Глава третья: Следствие

К трём часам на площади собралось столько народу, что яблоку, как говорится, упасть было негде. Люди толпились, обменивались сплетнями и своими соображениями насчёт того, что происходит. Слух, который только начали распространять купец и его слуги, пока ещё не успел расползтись по городу, многие были не в курсе и трактовали происходящее кто как разумел.

– Ты говорила, что мы в безопасности! – Шипел Марк на Барр в подворотне. – Если этот придурок сейчас начнёт болтать о том, кто и как его…

– Если начнёт, – перебила его Барр, – брось поближе к нему вот это. – Она протянула Марку кулёк, от которого исходила такая вонь, что Марк отшатнулся:

– Что это… Фу!!!

– Это твое спасение. – Возразила Барр с презрительной усмешкой. – Как ты проберёшься к помосту, твое дело, но если вдруг запахнет жареным, брось это, и все обойдётся.

– Колдовство какое-то? – Марк, преодолевая брезгливость, сунул нос в кулёк. – Крыса дохлая?!

– Крыса, крыса. – Ласково согласилась Барр. – Не разочаровывай меня, Хант. Я думала, что ты не трус.

– Я?! – Марк вырвал у неё кулёк. – Только как я незаметно это сделаю? Оно так воняет, что меня полгорода запомнит!

– Не запомнит. – Барр снова ласково усмехнулась. – Будут смотреть в упор и не увидят, будут пытаться вспомнить – и не вспомнят. Не переживай.

– Не переживай… Я вот не пойму, как вышло, что они так быстро нашу игру раскусили? Тодд не ошибался, он калач тёртый; знает, что, когда и сколько.

– Не надо недооценивать Хлорингов. Мальчишки – ничто, но их отец умён и давно правит герцогством. И слуга герцога, итальянец Месси, очень хитёр. Помни это в будущем.

– Это мой город, а не итальянца какого-то. – С угрозой пообещал Марк. – А всяким пришлым ловкачам здесь не место… Как бы не случилось с ним чего!

– Ступай. – Барр легонько толкнула его в плечо. – Хлоринги приехали.

Люди расступились перед пятерыми всадниками. Братья, Марчелло, Иво и Матиас поднялись на помост, герцог и Гэбриэл уселись в кресла, поставленные специально для них, у конторки замер секретарь, исполняющий все канцелярские обязанности при муниципалитете, худой долговязый парень с длинным лицом. Гарет глянул на волнующееся людское море, на небо – опять собираются тучки, как бы дождь не хлынул раньше времени! – кивнул герольду, и тот, выйдя вперёд, объявил существо дела.

– Клевета на принцев крови, – перечислял герольд, – обвинение его высочества, эрла Валенского, в грязном непотребстве, приравненное к государственной измене и посягательстве на честь короны, а так же клевета на достойную девицу и попытка опорочить её честь. Следствие по этому делу будет проводить лично его светлость герцог Элодисский на этом самом месте. Приведите обвиняемого.

Купец держался уверенно, и по нему не видно было, что он напуган или хотя бы растерян.

– Что ты можешь ответить на обвинение? – Спросил Гарет.

– В клевете на его высочество я не повинен, ничего такого про него я не говорил. – Быстро сказал «купец».

– Есть свидетели, которые утверждают обратное.

– Я говорил, ваша светлость, что слышал слухи такие, но сам этого не утверждал, и да поможет мне Бог!

– Где ты слышал такие слухи?

– Не помню. Где-то…

– Где именно? Если ты прибыл с Юга, как утверждаешь, а наш брат – с Севера, где именно ты слышал эту ложь?

– Да здесь, – купец начал нервничать, – здесь, в Блумсберри, и слышал!

– От кого?

– От… – Купец сглотнул, – от женщины. – Он вовремя увидел у помоста вчерашнего верзилу, и понял, что отмазаться не удастся. – Женщина больно благочестивая это говорила, как не поверить-то?

– Женщина. – Усмехнулся Гарет. – Как она выглядела? Не Барр ли это, случайно?

– Мать… мать Августа она была, так она назвалась. – Купец боялся Барр, но Хлорингов он боялся тоже. Особенно младшего – тот молчал, но так смотрел на него, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику кресла, в котором сидел подле своего брата, что мороз по шкуре, и в животе стыл противный комок. Убьёт, убьёт ведь! Гакста убил у него дома, что ему стоит убить какого-то купца прямо здесь?! Слушая Барр и Марка, «купец» представлял себе женоподобного смазливого хлюпика, а оно вот как оказалось. Здоровый, как башня какая, а глаза… Святая Анна, страшные-то какие! Ещё и красным горят, как у кота какого… Или у демона, истинный крест, демон! И он добавил:

– Собака с нею была, чёрная… Прошу простить, ваше высочество, ваши, то есть, высочества, бес попутал, пьяный был, вот и ляпнул, больно свята была с виду женщина-то…

– Хорошо. – Гарет откинулся в кресле. – За сплетни про принца крови ты приговариваешься к усечению языка, позорному столбу, пятидесяти ударам плетьми и изгнанию из герцогства. Теперь, что касается девушки.

– Она не девушка и уже давно. – Твёрдо произнёс купец. Усечение языка и порка – страшно, но жить останешься. Но если ещё и с девкой сорвётся, то казнят – или Барр убьёт, и не знаешь, что хуже. – Это такая прожжённая потаскушка, что клейма ставить негде! И это я готов подтвердить, и на Евангелии поклясться, и мои слуги тоже! Я сам пользовал её…

– Когда? – Спросил Гарет, незаметно пнув ногой Гэбриэла, который просто взбесился от сказанного.

– Да года два назад она у меня жила два месяца, и за это время…

– Ты был её первым мужчиной?

– Да ладно! До меня она уже пятерых поменяла…

– И сколько времени она провела с каждым из них?

– С первым то год, кажись, лакомый ведь кусочек, со вторым тоже около того, а дальше уж всё меньше… Поистаскалась слегка, вы ж понимаете.

– То есть, в общей сложности, получается больше пяти лет? – С силой наступив на ногу Гэбриэлу, продолжил вкрадчиво Гарет.

– Ну… Получается, так.

– Девушке, о которой ты говоришь, пятнадцать лет. – Ледяным тоном произнёс Гарет. – То есть, когда она попала к первому своему любовнику, ей десяти не было?.. Ты знаешь, как это называется в моём герцогстве? Это называется совращение ребёнка, и карается соответственно. Не помнишь, как?..

– Она… – Купец растерялся, но всего на миг. – Не верьте ей, ваша светлость, она врёт! Она просто выглядит такой, а на самом-то деле ей двадцать уже!

– Хорошо. – Сказал Гарет. – Где твои свидетели? Я хочу выслушать и их.

Слуги «купца» слаженно повторили всё, что сказал их господин. Гарет куснул губы. Помолчал, глядя на них. Потом сказал будничным тоном:

– Что ж, я думаю, девушку, которая была твоей любовницей два месяца, ты узнаешь?

– Ну, само собой! – Ухмыльнулся «купец». – Её когда из Ашфилда-то погнали, обстригли… Клейма не поставили, пожалели, больно миловидная, но волосы-то обкорнали!

Марчелло по знаку Гарета вывел из-за кресел братьев трёх невысоких рыжеволосых стриженых девушек, одетых в одинаковые простые белые платья. Все трое были миловидные, тоненькие, глазастые и заплаканные – волос было жалко страшно, хоть и получила за них каждая по десять дукатов – целое состояние. В это время стригли коротко только пойманных на проституции, и ходить без волос было смерти подобно.

– Так которая из них? – Спросил Гарет вкрадчиво. «Купец» нахмурился. Алису он не видел, Гарет не зря запретил ей появляться в городе, и даже за пределами Девичьей Башни и сада. По описанию подходили все три, вот незадача!

– Которая из них, говори! – Резко произнёс Гарет. Толпа притихла. «Купец» тоскливо пробежался взглядом по лицам, вновь взглянул на девушек и заметил в ушках одной из них алмазные серьги. А главное – успел увидеть, как она быстро переглянулась с Гэбриэлом Хлорингом, и тот мимолётно улыбнулся ей.

– Вот эта. – Уверенно указал он. Толпа ахнула и зашумела. Гэбриэл, научившийся в Садах Мечты мастерскому блефу, вспыхнул и привстал, но брат демонстративно одёрнул его и с недовольным видом переспросил:

– Ты уверен? Точно эта? – Ещё сильнее убедив купца в его правоте.

– Ещё бы не уверен! – С облегчением воскликнул он. – Как такую забудешь-то?!

– Вы подтверждаете? – Обернулся Гарет к «слугам», и те закивали согласно, как им и было приказано.

– И на Евангелии поклянёшься?

– А давайте его сюда.

– Рози, – с мягкой усмешкой обратился герцог к девушке, – этот человек говорит, что ты сожительствовала с ним в Афшилде… На Евангелии поклясться готов.

– Чего?! – Упёрла руки в бока рыжая. – Ах ты, прыщ гнилой!!! Ах ты, скотиняка пакостная!!! Ты меня, честную девушку, блудницей обозвал?!! Да я все зенки твои паршивые повыкарябаю!!! Я всю жизнь в Малом Городе живу, ни в жисть не уезжала никуда, все соседи знают, кто я такая, меня весь город знает, пердохер ты затраханный!!! – Её слова встретил взрыв хохота и аплодисментов в толпе, а купец переменился в лице. – Жила я с ним два месяца – ха!!! Да я срать с тобой на одном поле не сяду, образина ты позорная! Тфу!!!

– Спасибо, Рози, спасибо, дорогая! – Смеясь, сказал Гарет, под дружный хохот толпы. Улыбался даже Гэбриэл, по-прежнему взбешённый. Уж больно смешно выглядела маленькая, худенькая девушка, ругающаяся, как портовый грузчик. Купец побледнел. – Как и обещал, серьги твои, это тебе компенсация за твою косу! А ты… как там тебя – Саймон Вилл? – Гарет вновь подался к нему. – Что, за два года память начисто отшибло? Я вот помню даже тех, кого лет десять не видал, а баб своих помню всех, хоть и было их у меня поболе твоего! Так что?! Ещё раз попробуем?! Их всего две осталось! Или та, или эта! А слуги твои что? – Голос Гарета утратил игривые нотки, стал ледяным и безжалостным. – Ну? У вас с памятью как?! Кто из этих девушек жил в вашем доме два месяца?! Что, всем память отшибло?! – Он выпрямился. – И не советую врать. У меня есть способ отличать вранье от правды. – Он кивнул Марчелло, и тот подошёл, налил вино в бокал.

– Соври мне. – Приказал Гарет, и взял в руку бокал.

– Я женщина, сеньор. – Отчётливо произнёс Марчелло. Отравленное вино в кубке вскипело, и над ним повалил чёрный дым; в толпе закричали, купец побелел и упал на колени:

– Ваша светлость!!!

Гарет велел налить себе новый кубок, поставил перед собой и приказал резко:

– Говори! Всё была ложь? Ложь и оговор?!

– Да… – Не сводя глаз с кубка, пролепетал купец. – Всё, всё… но не по своей воле! Приказали мне… приказали…

– И заплатили?

– Не… обещали… но не заплатили, нет… ещё нет… Я всё скажу, всё, ваша светлость! Как на духу, всё…

С мягким шлепком на помост перед ним упала дохлая крыса. Купец отшатнулся, Гарет нагнулся вперед, Гэбриэл быстро оглядел глазами толпу, определяя, кто кинул. Крыса вдруг подпрыгнула, и ближайшие к помосту люди отпрянули с дружным криком, женщины завизжали: корчась, крыса быстро деформировалась, из пасти полезла жёлтая пена… и в один миг на её месте возник карг, огромная тварь с крысиными глазами, рылом и телом дикой свиньи, собачьими лапами и крысиным хвостом. Плюясь жёлтой пеной, она бросилась на купца и в мгновение ока вырвала из его живота кусок кожи, мяса и даже каких-то внутренностей. Купец завизжал; Гэбриэл, опережая даже брата, вскочил, прыгнул вперёд, в прыжке ухитрившись пригвоздить мечом тварь к помосту, проткнув её насквозь. Глянул на купца – тот смотрел на него круглыми от ужаса глазами, пролепетал беспомощно, почти по-детски:

– Помогите… мне… – Гэбриэл глянул на зажатые в клыках агонизирующего карга внутренности, тянувшиеся из разорванного живота… И свободной рукой, обнажив кинжал, молниеносно полоснул купца по горлу. Выпрямился, вытирая кинжал и оставив Виндсвааль в туше карга, который всё хрипел, бился и скрёб лапами помост. Гарет, тоже вскочивший, подошёл к нему, так же обвёл глазами толпу. Спросил хриплым от ярости голосом:

– Кто бросил крысу?!

Люди озирались, смотрели друг на друга, и никто не мог сказать ничего определённого, даже стражники, которые даже не поняли, с какой стороны прилетела тушка. Карг, издохнув, превратился обратно в крысу, и в толпе снова ахнули от ужаса, но и восторга: это сколько же теперь можно будет рассказывать, обсуждать и смаковать произошедшее?!

– Барр! – Хрипло крикнул Гэбриэл. – Слышишь меня, сука старая?! Я знаю, это твои дела поганые, ведьма чёртова!!! Это ты мою невесту опорочить надумала, тварь?! Я знаю, что это ты нашу мать погубила!!! Твои некромантские дела, а, тварь?!!! – И в толпе снова раздались ахи и возгласы. – Но больше ты никого из моей семьи не тронешь, паскуда!!! Ты поняла?!! Я и саму тебя найду, небом клянусь, найду и порешу, и никакие колдунства не помогут тебе, сука ядовитая!!! Ты поняла меня?!!

– Я слышу тебя, гадёныш. – Прошипела себе под нос Барр, глядя на него из подворотни проходного двора, где чувствовала себя в безопасности. – Только зря ты бахвалишься… – И всё же слова Гэбриэла её взбесили, не меньше, чем ловкость и сила, с которыми он прикончил карга, которых, как она знала, простым оружием убить было невероятно сложно. Если честно, она надеялась, что карг натворит дел, покусает и порвёт несколько человек прежде, чем его прикончат, хотела и рассчитывала на это. Гэбриэл вновь разрушил её планы. Быстрый, тварёныш, сильный и наглый… и всегда был таким! А Гарета она недооценила… Умён, гадёныш, ничего не скажешь, как блестяще переиграл их с Марком комбинацию… А ведь так отлично всё было задумано! Она с кривой усмешкой презрения, но и бешенства, слушала, как Гарет сам, лично, перечисляет её приметы, называет её имена: Александра Барр, мать Августа, паломница из святой земли, – и объявляет за её голову награду: триста золотых дукатов за живую, и сто – за мёртвую. Да, она им по-прежнему не по зубам, так же, как и прежде, и всё-таки это очень осложнит её жизнь. Братья умны и упрямы: Гарет заявил во всеуслышание, что отныне этот его приказ будет оглашаться каждые три дня во всех городах и посёлках Поймы, вместе с приметами колдуньи. То есть, в таверне не заночуешь и спокойно не поешь. Понятное дело, посещать Гранствилл это ей не помешает, но определённые трудности создаст… Барр решила встретиться со Штормом. У того, кажется, есть какой-то дом?..

– Нет. – Отрезал Шторм, когда она нашла его и заговорила о том, чтобы использовать его дом в качестве своего убежища. – Мне там Чуха не нужна.

– Если ты, эльфийский поскрёбыш, ещё раз посмеешь назвать меня чухой…

– То что? – Скривился Шторм. – Не нужна ты мне там. Ты вообще мне не нужна. Хозяин имеет право верить тебе и пользоваться тобой, а мне тебя не надо. Ни тебя, ни твоей твари. – Кивнул он на собаку. – Выкручивайся сама.

– Как бы тебе не пожалеть об этом! – В бешенстве Барр только что не кидалась на Шторма: её магия на эльдара не действовала, и она могла бы щёлкать перед ним пальцами сколько угодно, Шторм только сморщился презрительно. – Хозяин прикажет тебе, и ты будешь подчиняться мне и защищать меня, как миленький!

– Когда прикажет, тогда и буду. – Бестрепетно ответил Шторм. – Всё? Ты меня достала. – Повернулся и пошёл. Несколько секунд Барр готова была натравить на него пса, но сдержалась: Шторм вполне мог убить её собаку, а пса Барр искренне и нежно любила, напитала его своей магией, создав в нём резерв магических сил. Пёс был не только питомцем и другом, но и талисманом, даже оберегом. Рисковать им Барр не могла… Но и спустить это наглому эльдару так просто она не могла тоже.

Впрочем, это потом… А пока – она в тупике, и что бы сегодня ни пыталась сделать, всё не получалось или получалось кое-как… Ну, это ещё не конец света. Хотя мысль о том, что проклятая девка по-прежнему готовится к свадьбе и торжествует про себя, была противна.

Помимо страха перед Аяксом и желания получить сотню дукатов, Доктора очень грела мысль о том, что какую бы судьбу ни уготовил Аякс Марии, смерть девушки в любом случае будет страшной и долгой. И вот что удивительно: он был уверен, что дитя Марии – от Гора; но ни на секунду не допустил и мысли, что Гор может что-то испытывать к своему ребёнку. Доктор считал, что жестокость по отношению к «дристунам», его презрение к ним, как-то возвышает его над лицемерно сюсюкающим быдлом. Отрицая всякую нежность и даже снисходительность к детям он, Доктор, проявляет ум, смелость, оригинальность мышления и некий обаятельный цинизм, некий интеллектуальный шарм, чёрт возьми. Властелин его сердца по определению должен был быть солидарен с ним в этом, и, представляя, как будет, смеясь, рассказывать Гору о страшной судьбе Марии и его ребёнка, Доктор уверен был, что тот посмеётся вместе с ним.

Пока же он развлекался тем, что каждый день по нескольку раз рассказывал Марии, кто такой Аякс, что он делает со своими жертвами, и какая судьба ждёт её саму и её дитя. Делал он это, не жалея красок и подробностей, и доводил девушку до исступления. Это было жутко: ощутить своё материнство, ощутить ребёнка в себе, как нечто драгоценное, самое важное во Вселенной, и знать, какая гибель его ожидает, и быть бессильной что-либо изменить! Мария старалась зажмуриться так, чтобы появился звон в ушах, и заглушил бы глумливый голос, но он впивался в мозг, в сердце, причиняя неимоверные страдания. Казалось, что это страдание само по себе должно убить её, потому, что нельзя было так жить и так чувствовать, это было чудовищно само по себе. Когда в один день – прекрасным любой день в Садах Мечты назвать было нельзя, – Доктор торжественно объявил ей, что пора: за ней сегодня приплывёт её новый хозяин. Впервые с тех пор, как очутилась в Садах Мечты, девушка по его приказу оделась не в бутафорское одеяние нимфы или монахини, а в добротные, хоть и уродливые, юбку и деревенскую рубашку. Всё сильнее чувствуя неудобство из-за отсутствия Паскуды, Доктор сильно злился, отказываясь признать, что Чуха могла оказаться нужной и даже незаменимой, и его злобу чувствовали на себе все девушки до единой, и особенно – Саманта и Марта, тоже беременные и теперь ставшие помощницами Доктора по Девичнику. Он орал и бил их, а Мария, одеваясь, жадно вглядывалась во всё, что её окружало. Сознавая, что отправляется на смерть, она, как ни странно, сожалела обо всём, что оставляла тут. Как бы то ни было, а это место почти полгода было её домом. На лежанке за решётчатой дверью Мария находила какой-никакой покой и отдых, здесь оставались Марта, Саманта и бедняжка Клэр, здесь ещё ощущалось незримое присутствие Трисс и её ночного друга, Гэбриэла… Это было всё, что ещё оставалось Марии в этом мире – а теперь она теряла и это, чтобы следом потерять и саму жизнь. Оцепенев от отчаяния, Мария обводила глазами помещение, бассейн, даже отвратительные барельефы, и слёзы бежали двумя ручейками по щекам и дрожащим губам. И получила очередную безжалостную оплеуху от Доктора:

– Не сметь пялить зенки, паскуда писежопая!!! Быстро в пол опустила, тварь!!!

И что-то в Марии взорвалось. С бешеным животным воплем она бросилась на Доктора, который, не ожидая такой атаки, рухнул навзничь и заверещал по-бабьи, и принялась кусать и царапать его – нет, рвать ногтями и зубами, чувствуя привкус его поганой крови во рту! Вся дрожа от яростного желания убить его, порвать, уничтожить, Мария не чувствовала ударов, которые наносил ей стражник, пытаясь оттащить от Доктора, не обращала внимания на сопротивление самого Доктора, бешенство и отчаяние придало ей сил. Стражник – это был Клык, – облил её водой из бассейна, и только тогда смог оттащить в сторону, причём девушка извивалась, рычала, как взбесившееся животное, и пыталась кусать и его руки. Доктор вскочил, схватил палку, намеренный забить её насмерть, но тут Клык заметил, что девушка с животом, и бросился между ними:

– Не дам беременную девку бить!

– Чего?! – И без того некрасивое, лицо Доктора, все исцарапанное, в крови, с вытаращенными глазами и ощеренными зубами, было чудовищно. Клык сжал кулаки, в одном из которых был короткий меч:

– Не дам, и всё! Пошёл в жопу, придурок!!! Ветер!!!

Второй стражник, приятель Клыка, развлекающийся с Клэр, бросил своё занятие и подбежал к Клыку:

– Чего вы тут?!

– Сторожи этого… Я девку заберу отсюда!

– Сдурел?!

– Да, сдурел. – Клык был бледен, но настроен был решительно. – Достало меня – смотреть на это всё!

– Ты ви… – Доктора трясло, – ви…

– Видел; и чё?! – С вызовом спросил Клык. – Сам просишь! Они когда-нибудь все вместе набросятся на тебя да и порвут на хрен – и правильно сделают!!!

– Да я тебя… я те… – У Доктора, от изумления, от шока, сделался припадок: глаза закатились, его затрясло, меж посиневшими губами появилась пена.

– Эй, – испугался Ветер, – а он не сдохнет?!..

– Да и хрен с ним. – Клык глянул на Марию со смесью жалости, досады и замешательства:

– Вот с девкой что?

– на хрен она тебе сдалась?

– Да ни на хрен… – Клык снова покосился на Доктора:

– Скажем ему, когда очнётся, – если очнётся, – что девка сдохла…

– И куда её?

– В ту конуру, где солома. – Клык подхватил на руки безвольно поникшую девушку. Она была так слаба, что этот всплеск совершенно опустошил её, Мария больше не в силах была не только шевелиться, но даже что-то чувствовать. На неё накатило спасительное оцепенение; она отказывалась слышать, видеть и чувствовать, замкнулась в себе.

– А потом? – Не отставал Ветер, пока Клык нес по коридорам Марию.

– Чего пристал?! – Огрызнулся тот. – Не знаю, что потом! Да ты посмотри на неё, она и так скоро сдохнет… Пусть хоть в покое полежит это время. А потом потихоньку скинем её в море, да и всё. – Он пристроил девушку на солому в небольшом чуланчике, где было прохладно, но зато довольно света, присыпал соломой:

– Ну, вот. Надо воды ей поставить, и хлеба краюху, что ли… А я пойду, скажу этому жирдяю, Аяксу, что девка сдохла. Скажу, что Клизма её палкой отхерачил, и она того… дуба дала.

– ОН же потом Клизму сам того…

– Ага. Пожалей его, валяй! – Фыркнул Клык, которому когда-то, пока он был молоденьким пацаном в Конюшне, здорово доставалось от Доктора, так как он был в его вкусе, и Клык этого не забыл и не простил. – Может, жопу ему подотрёшь?..

– Нужен он мне… – Хмыкнул Ветер. – Просто зря ты это затеял!

– Сам знаю, что зря – Пожал плечами Клык, который и в самом деле уже раскаивался в том, что сделал. Но назад пути уже не было – не отдавать же девку Аяксу! Тот ещё поганей Доктора, и подумать, и то мерзко, для чего ему именно беременная нужна! У Клыка, не смотря на Сады Мечты, сохранились нормальные, живые чувства и инстинкты, и младенцев он жалел, хоть и побаивался. Но страх его шёл не от ненависти или неприятия, а от боязни по неосторожности причинить этим хрупким крошечным созданиям вред. Считая это проявлением мужественности, он, вслед за Доктором, называл их «дристунами» и «гномиками», но в душе был нормальным, обычным, и довольно неплохим парнем. Марию саму по себе он, может, и не пожалел бы, точнее, не вступился, но беременная девушка – это было уже другое.

– ТО есть, как – сдохла?! – У Аякса от ярости дыбом встали короткие рыжие толстые волосы на загривке, как у зверя. – Как это: сдохла?!

– Доктор напоследок решил ей люлей дать, она взбесилась, бросилась на него, царапаться стала, и он её палкой забил. – Бестрепетно глядя ему в маленькие бешеные глазки, ответствовал Клык. – Спроси у Ветра, он там был, подтвердит. Мы его пытались остановить, а он как сбесился, аж пена изо рта пошла…

– Где труп?! – Прошипел Аякс.

– В колодец скинули. На фига ей там лежать, вонять?.. Жарко стало, так-то.

– Убью урода!!! – заревел Аякс в бешенстве. – Убью паскуду!!! – Рванулся мимо Клыка в грот, но порыв его тут же и остыл: в лабиринте гротов и естественных пещер, не зная дороги, заблудиться ничего не стоило. – Пусть только высунется из норы своей, падла… Убью!!! – Он ещё долго ревел и крушил камни, вымещая ярость на всём, что попадалось под руку, пока Клык благоразумно спрятался от него в гроте и про себя от души злорадствовал: надо же, как удачно всё вышло! Вот Клизма встрял, гад ползучий! Аякс его точно порешит, точно – этот отморозок слов на ветер не бросает! И оправданиям Клизмы он не поверит, Клизма врёт, как дышит, и это все знают!!! Вот свезло! А он ещё, болван, сомневался…

За три дня до помолвки в Хефлинуэлл начали подтягиваться гости. Первыми приехали дворяне Поймы и Королевской дороги, в том числе граф Ригстауна Морис Дрю и Вэйлы, управляющий Июсским замком с супругой, которая привезла свой знаменитый пирог, и, розовея, вручила его Гэбриэлу. Тот, до того момента встречавший гостей с привычно холодным и суровым лицом, улыбнулся ей своей сказочной улыбкой, принимая пирог:

– Благодарю! Пирог у вас волшебный, я его помню до сих пор! – И не одно девичье и женское сердце дрогнуло при виде этой улыбки!

Гостей разместили в Золотой и Девичей башнях, часть свиты – в Гранствилле. Вечером накрыли столы уже в Малом Рыцарском зале – зал, где ужинал в кругу семьи его высочество, был для всех маловат, а Большой зал готовили к новому пиршеству, которое обещало стать даже пышнее и роскошнее, чем предыдущее. Габи, страшно недовольная и вечно ко всему придирающаяся, таки приняла участие в подготовке, хотя, по словам Глэдис, «лучше б уж просто не лезла!». Зато в подготовке так же приняла участие и Алиса; ей активно помогала Тильда, деятельная натура которой просто не могла смириться с тем, что кругом кипеш, а она в нем не участвует. И вот они обе помогали Глэдис куда больше, настолько, что в этот раз даже не дёргали поминутно Гарета. Алиса храбро взяла на себя многие моменты, требовавшие финансовых затрат и особого разрешения, записывала все и показывала Гарету – пока он не сказал, что полностью доверяет ей в этом вопросе, так как убедился, что она ответственно и разумно подходит к делу. После этого дело у них пошло веселее. Тильда оказалась просто незаменима в вопросе экономии времени и средств, её советы помогли сократить бюджет мероприятия ровно вполовину и страшно расстроили этим купцов и торговцев Гранствилла, которые собирались хорошо заработать на помолвке – даже больше, чем получилось в прошлый раз. Алиса, полная решимости стать для Гэбриэла идеальной женой, училась у Тильды, училась у Глэдис, про себя поражаясь, как велики и важны обязанности женщин – хозяек замка! Те, кто считал, что госпожа только сидит, вышивает да ждёт домой своего господина, фатально заблуждались. На ней было огромное хозяйство, множество слуг и служанок, организация обедов, завтраков, ужинов, досуга и комфорта, бельё, посуда, снедь, запасы. Если в замке плохо принимали гостей, если гости и их слуги остались чем-то недовольны, или, не дай Бог, их плохо покормили – позор ложился на хозяйку такого замка, и, не смотря на наличие слуг, управляющего, экономки и прочего полезного люда, она должна была лично за всем проследить и всё проконтролировать, а потом ещё встретить гостей и всем уделить внимание, всем дать почувствовать себя желанными гостями и объектами искренней заботы. Первый общий ужин организовывала под надзором Глэдис и Тильды как раз Алиса, и волновалась при этом так, что даже побледнела и осунулась. Каждому гостю следовало отвести место сообразно его статусу и амбициям, найти компромисс там, где на одно место получалось и два, и три кандидата, соблюсти сервировку, учесть даже их аппетиты и манеры!

– Хозяин из Малой Горки, – говорила Глэдис, – жрёт, как свинья, стол после него потом весь грязный и залитый вином и подливом, но Боже упаси подстелить ему лишнюю салфетку поплотнее, заметит и обидится… Надо его усадить так, чтобы рядом не оказалось девицы какой впечатлительной или аккуратиста какого вроде хозяина Малого Города… И салфетку сунуть под скатерть, чтобы не видно было её… И скатерть на этот стол постелем ту, что уже почти прохудилась, после и выбросим. – Всё это началось за час до того, как гости начали усаживаться за столы, нахваливая убранство Малого Рыцарского Зала, над которым работала сама Алиса. И как же девушке было приятно! Её старания не пропали даром, её оценили и хвалили, правда, не зная, что это она – но ей всё равно было приятно, а что дивиденды собирала официальная хозяйка дома Габриэлла – так и Бог с нею! Алиса была уверена, что её от неё не уйдет. Не сейчас, так в будущем! А Гэбриэл, его брат и батюшка всё равно знают, чья всё это заслуга, и Алиса ловила на себе их одобрительные взгляды и розовела от счастья. Клеветника вычислили вовремя: теперь в Гранствилле рассказывали о триумфе Гарета, о том, как убил на глазах у всех чудовище Гэбриэл Хлоринг, о том, как опозорился горе-купец, которого загрызло вызванное ведьмой-некроманткой чудовище, о самой этой ведьме – и никто и не помышлял пачкать в грязи имя Алисы. Марчелло постарался и тут: оплаченные Гаретом ваганты, менестрели и жонглёры пели и рассказывали на площадях городков и деревень Поймы о ведьме, уме герцога и доблести его брата, и бдительно пресекали даже самые нейтральные попытки обсудить Алису Манфред. Его высочество посоветовал Алисе заняться благотворительностью и помощью бедным и сиротам, чтобы создать себе прочную репутацию и завоевать уважение, Гэбриэл пообещал всё это профинансировать, и после помолвки девушке предстояла настоящая работа.

Но пока что – она наслаждалась. На ужин в Малый Рыцарский она надела первый из своих новых нарядов, горчично-бело-золотой, с набором специально для неё заказанных украшений, сотворённых эльфами из золота, горного хрусталя, рубинов и алмазов, бесподобную шляпку и умопомрачительные туфельки. К этому великолепию прилагалась изящная сумочка со всем необходимым, и Алиса чувствовала себя прекрасно. У неё был отменный вкус, и своим новым обликом она осталась довольна; что же касается гостей, те просто столбенели при виде девушки, облик которой заставлял скончаться в страшных корчах всякую предвзятость, всякую веру в сплетни и в то, что Гэбриэл женится на ней по воле брата. В последнее не поверил бы ни один мужчина в возрасте от пяти до пятисот лет, так как каждый, кто видел её сегодня, готов был, не раздумывая, взять её замуж на радость и на горе любую, даже босую и опозоренную. Ужин прошёл великолепно, все, кроме Габи, остались довольны. Поздно вечером, у него в покоях, Гэбриэл, Иво и Алиса съели роскошный пирог, который удался экономке Июсского замка даже лучше, чем достопамятный пирог, съеденный Гэбриэлом единолично, о чём он, смеясь и краснея, и рассказал, уплетая его на этот раз с другом и невестой.

– А я бы слопал тоже. – Кивнул Иво. – Ум-м-м, вкуснотища!

– Очень вкусный пирог. – Согласилась Алиса. – Хорошо, что это моя экономка так его готовит! Они очень хорошие, я сегодня с нею уже поговорила, и она, между прочим, радуется, что у Июсского замка есть теперь графиня. И ждёт меня в гости!

– А чё, съездим. – Кивнул Гэбриэл. – Как-нибудь соберёмся, да и съездим… Я так-то не очень хорошо всё помню, но замок красивый, да.

– Скорее бы помолвка. – Вздохнула Алиса. – Все эти хлопоты, и все эти гости… В Девичьей башне столько людей! Столько служанок, и просто ещё не знаю, кого! А завтра приедут ещё посол и его жена…

– Ну, они-то скоро не уедут. – Пообещал Гэбриэл. – Брат говорит, они месяца два будут гостить, как минимум. Как и этот… консул?

– Консорт. – Чопорно поправил его Иво. – Это муж королевы, который отвечает только за появление наследника, но не имеет никаких прав ни на престол, ни… да вообще никаких прав не имеет.

– Самец, короче. – Фыркнул Гэбриэл. – Ну-ка, ну-ка! Убери ручонки свои от моего куска! Это мой!!!

Посла с супругой, консорта Фридриха и кардинала встречали в порту, все, даже его высочество. В последнее время он выезжал всё чаще, чувствуя себя великолепно, и его подданные постепенно привыкали к тому, что их принц вновь принадлежит им. В это время верили, что прикосновение королевской особы священно и может излечить любую самую страшную болезнь, а в прикосновения принца Гарольда Элодисского верили вдвойне, и вдоль дороги к Гранствиллу, от Брыльского перекрёстка и до самого города, толпились нищие и убогие всех мастей, с набором всех мыслимых и немыслимых хворей и увечий. Самое удивительное, что исцеления и в самом деле случались, так как эффект плацебо – вещь реальная. Особенно часто исцелялись хромые и парализованные.

Посол, кастильский граф с умопомрачительным именем Хуан Франсиско Мария Лусиэнес-и-Гассет де Карвахаль, прибыл в сопровождении супруги, Амалии Лауры Консепсьон, или просто Амалии, переводчика, телохранителя-мавра, здоровенного темнокожего воина с внимательными чёрными, как южная ночь, глазами, не уступающего ни братьям в росте, ни Нэшу – в комплекции, в золочёной броне и с экзотическим оружием, и секретаря – итальянца. Сам граф ехал на андалузском боевом коне, мужчины его свиты – тоже, а вот Амалия восседала на прекрасной арабской кобылице, лёгкой, изящной, маленькой на фоне рыцарских лошадей, но бесподобно красивой. С ними прибыла достойная таких знатных особ свита, которую, как теперь знала Алиса, предстояло разместить, никого не обидев, хозяйке дома. Его высочество, встретив гостей, приветствовал графа по-испански, а Фридриха – по-немецки, а затем представил им членов своей семьи, настоящих и будущую. Фридрих так и впился глазами в Габи, и вправду – копию Изабеллы, только юную, но такую же стервозную на вид. А красавица Амалия не сводила глаз с братьев, поминая про себя нехорошим словом Ангела: полукровка, ночевавший на острове Мёртвой Королевы, всё-таки оказался Гэбриэлом Хлорингом! Но, с другой стороны… Может, и к лучшему?.. Братья были сказочно красивы. Амалия, молодая и очень красивая брюнетка, статная, высокая, гибкая, с большими карими южными глазами и нежной кожей, необычайно заинтересовалась эльфами, утверждая, что до приезда в Нордланд вообще не верила в их существование, а здесь постоянно слышит о них, но до сих пор ни одного не видела.

– Один эльф, Старшей Крови, сейчас гостит в Хефлинуэлле. – Сообщил Гарет, с интересом поглядывающий на привлекательную графиню. – Он не присутствует обычно на многолюдных человеческих сборищах, но позже я вас познакомлю, и вы сами убедитесь, что слухи правдивы.

– А ваши… простите мне, я, может быть, бестактна… ваши глаза и уши – от эльфов?..

– Я бы даже бестактность простил такой очаровательной даме, но нет, меня это вовсе не трогает. Да, это от эльфов. Мы с братом очень похожи на маму.

– Тогда она была редкостная красавица!

– Все эльфы красивы. – Усмехнулся Гарет, ничуть не смущённый комплиментом. – В этом ничего удивительного нет.

«Самодовольный, самоуверенный, избалованный! – Подумала Амалия. – Хорош, ничего не скажешь, но как же я таких ненавижу! Такой и пальцем не шевельнёт, чтобы добиться благосклонности женщины. Выбирает, небось, из тех, кто за ним бегает, копается в них, как в куче апельсинов… А его брат – совсем иное. Даже, пожалуй, не пойму пока, что».

Одно стало понятно очень быстро: он весь поглощён своей невестой. Он не сводил глаз с этой маленькой девушки, слышал каждый её вздох, и как только после праздничного ужина начались танцы, их было уже не оторвать друг от друга. Амалию охватило уже знакомое ей ревнивое и азартное чувство. Она была шпионкой и работала на Ватикан, но кроме того, она была из тех привлекательных женщин, которые считают делом чести соблазнить именно того мужчину, который влюблён в кого-то, считается верным мужем, кем-то сильно увлечён. Правда, ей было уже двадцать семь лет – возраст, когда у женщин Нордланда появляются внуки, – но выглядела она едва ли на двадцать с небольшим, и выглядела великолепно. До сих пор ей удавалось всё, что она затевала, и за нею вился шлейф семейных скандалов, разбитых сердец, даже самоубийств, чем она откровенно гордилась и при случае хвасталась, правда, сопровождая воспоминания о самоубийцах обоего пола лицемерным вздохом: «Бедняжечка, но что тут было поделать? Или: бедолага, он так меня любил!». На самом деле она не испытывала ни жалости, ни раскаяния, а свои трофеи лелеяла в памяти и сердце, как охотник чучела убитых им зверей. На Алису, влюблёнными сияющими глазами глядящую на Гэбриэла, Амалия поглядывала именно, как на будущий трофей, самодовольно, не без злорадства. Да, девочка дивно хороша. Но кто она такая против неё, опытной, хладнокровной и прекрасной?! Даже с её очаровательным пением?.. Да, Гарет – дичь знатная, и сложная, но, в конце концов, и не такие зубры падали к её прекрасным ногам. А вот Гэбриэл и его невеста… И Амалия, не раздумывая, пошла на штурм.

От Дрэда она знала всю историю Гэбриэла: как он был похищен, где был, что делал, как сбежал, и полагала, что ему, не избалованному, как брат, да ещё сознающему в глубине души свой позор, внимание и авансы такой, как она, будут за счастье. Вот только она многого не знала; например, как и Кенка, Дрэд верил, что Гэбриэлу помог бежать епископ Гранствиллский, которого до сих пор усиленно искали и Далвеганцы, и Рим. Они даже допустить не могли, что Гэбриэл бежал сам, бежал оттуда, откуда бежать было просто невозможно. С их точки зрения, у Гэбриэла и епископа была связь, и именно из-за страсти епископ и рискнул всем, вытащив своего любовника и вернув его в семью. Именно так и смотрела на Гэбриэла Амалия, в то же время отмечая для себя, что он выглядит, по крайней мере, внешне, гораздо серьёзнее и опаснее своего брата. Дрэд не верил, что Гэбриэл сам убил вампиршу – считал, что это брат куёт для своего братца легенду, которая принесла бы ему популярность. Амалия и сама не верила… И всё же женская интуиция вступила в противоречие с тем, что она слышала и в чём только что была уверена. Она колебалась: какой тактики придерживаться? Той, которую продумала прежде, чем увидела этого юношу, слишком красивого, слишком непроницаемого для того, каким его описывали? Он казался сдержанным и неприветливым, но в этом не было ни грамма неуверенности в себе, напротив, он был холоден и спокоен, как спокойны только очень сильные и уверенные в себе люди. И лишь своей невесте он улыбался с нежностью, преображавшей его холодное красивое лицо, которое становилось таким простым и даже трогательным, что делалось завидно. Амалия решила начать с того, чтобы заставить его улыбнуться так ей.

– С которого из двух ты решила начать? – Спросил Хуан Фернандо по-испански, приблизившись к ней.

– С графа. – Ответила Амалия.

– Он скоро женится.

– Тем более. Представляешь, каким выйдет скандал, если невеста застукает его у моих ног?..

– Но нам-то что с того? Опять взялась за свои игры?! Забыла, что нам нужно спровоцировать дуэль из ревности?!

– Но если она приревнует, то ты и подавно можешь это сделать! Ты просто обязан будешь это сделать.

– Смотри! – Он резко повернул голову. Он тоже был красив, в его красоте было что-то резкое, ястребиное, он вздёргивал и поворачивал голову, как хищная птица, и глаза его, коньячного цвета, тоже были похожи на птичьи, безжалостные и пустые. У него был очень аристократический профиль, потому он и выдавал себя за кастильского гранда; на самом деле он был простолюдин, бывший разбойник, Хуанито Эль Камборьо, в своё время пойманный властями Севильи и завербованный доминиканцами. Дон Хуан Фернандо славился тем, что убирал неугодных Риму титулованных особ, провоцируя дуэли и поединки, убирал чисто и блестяще, так, что придраться ни к чему было нельзя. На Амалии он и в самом деле был женат, но смотрел на её игры сквозь пальцы, изображая ревность лишь тогда, когда этого требовали интересы дела. Среди северных народов существовало стойкое убеждение, что испанцы – страстный, гордый и неистовый в чувствах народ, поэтому вспышки его ревности и следующие за этим дуэли никого не удивляли и не вызывали лишних подозрений. А держался он так, что позавидовал бы сам король Кастилии, столько в нём было достоинства, высокомерия и аристократизма. Даже его высочество ничего не заподозрил, беседуя с ним о мавританском завоевании и о борьбе с захватчиками. Он был абсолютно уверен, что беседует с потомственным дворянином.

Супруга дона Хуана в этот момент, наконец-то дождавшись, пока Гэбриэл останется один, незаметно приблизилась к нему и встала поодаль. Ей и в голову не могло прийти, что полуэльфу её соседство не особенно приятно. После нескольких танцев от неё ощутимо пахло потом, вдобавок, бани она, как большинство европейцев в это время, не признавала и не считала мытьё таким уж необходимым действом. Она воспользовалась дорогими арабскими духами и считала это вполне достаточным; во всяком случае, никто прежде на это внимания не обращал.

– Простите, – обратилась она к Гэбриэлу с милой улыбкой, – вы не подскажете, кто этот дворянин? – Указав на какого-то рыцаря с незнакомым Гэбриэлу гербом.

– Нет. – Ответил он лаконично. Он чувствовал, что даме зачем-то хочется пообщаться, но не испытывал ни малейшего желания к этому. И не только потому, что от неё пахло, как и от остальных дайкин. Он боялся, что сейчас вернётся Алиса, и в её ревнивую головку что-нибудь взбредёт… Накануне помолвки это было, ну вообще, не нужно!

– Простите, – повторила она, словно невзначай, дотрагиваясь кончиками тонких пальцев до рукава его камзола, – я вам, наверное, кажусь невежливой?

– Почему? – Приподнял Гэбриэл тёмную бровь. Его взгляд Амалию неприятно удивил. В его тёмно-серых глазах не было ни капли интереса, ни мужского, ни какого бы то ни было ещё. Он смотрел на неё не как на привлекательную женщину, а как… на какую-то помеху, досадную мелочь.

– Вы, кажется, не расположены общаться. – Она попыталась сломать лёд, улыбнувшись мило и беспомощно. Гэбриэл чуть смягчился, по крайней мере, взгляд слегка потеплел, когда он сказал:

– Я просто не особенно это умею. Все эти светские беседы, вся эта хрень куртуазная… прошу прощения, видите: слова грубые так и прут. Не принимайте на свой счёт, миледи, я вообще вот такой.

– Со своей невестой вы иной. – Интимно произнесла Амалия, опрометчиво приближаясь к нему. Гэбриэл собрал в кулак всю свою волю, чтобы не выдать, до чего ему неприятно. – Я весь день любуюсь вами: вы такая прелестная пара! Вы такой… сильный, высокий… – Она провела пальчиком по его рукаву, – а она такая хрупкая… Позвольте вас поздравить!

– Спасибо. – Лаконично ответил Гэбриэл и поискал глазами Алису. Та ушла с Авророй и Юной, чтобы привести себя в порядок, как она сказала; пока что её нигде не было видно. Тогда он нашёл взглядом брата и тот мгновенно его понял, извинился перед дамами, с которыми о чём-то разговаривал, и подошёл к ним:

– Донна Амалия! – Поцеловал руку красавице, ненавязчиво и очень искусно увлекая её от брата, который тут же поспешил присоединиться к другим гостям, которые что-то оживлённо обсуждали за своим столом.

– Я имел честь и удовольствие видеть вас пару раз в Дании, в Копенгагене, но тогда мы не были представлены. – Гарет говорил и откровенно разглядывал Амалию, не скрывая, что оценивает её. Как она ненавидела этот мужской взгляд! Словно она вещь на витрине, к которой прицениваются: взять, не взять?.. Стоит она того, или нет? Глянула на него в ответ с вызовом, дерзко, поправила кружево на шее:

– Неужели вы меня запомнили? Я думала, вы смотрите только на то, что дышит под женским платьем!

– Большинству женщин на то, что выше, и смотреть не стоит! – Хладнокровно рассмеялся Гарет. – Но вы другое дело, и сами это знаете!

– У меня ревнивый муж.

– А я знаю. – Он перестал улыбаться. – Я был в Дании, когда он прикончил этого… как его звали?.. Он хороший боец.

– Только через чур ревнив. – Амалия скромно потупила глаза.

– Я только хотел вам сказать, что ревнив не только он. Невеста моего брата ревнива тоже, и вам лучше не провоцировать её.

Амалия ахнула от неожиданности, потом расхохоталась:

– Да вы что?! И что она делает со своими соперницами: живьём ест?!

– Не говорите потом, что вас не предупреждали. – На лице Гарета не дрогнул ни один мускул. – Возможно, в этот раз ваш муж не успеет даже моргнуть, как вступаться ему станет не за кого. Дело в том, что мой брат помешан на этой девушке. И если что-то встанет между ним и ею, он не посмотрит ни на пол, ни на красоту, ни на приличия.

– Какой-то странный у нас разговор получается. – Сузила глаза Амалия, голос утратил нежность и слащавость.

– Да бросьте, графиня! – Хмыкнул Гарет. – Я ни за что не поверю, что тот поединок был вызван ревностью! Уж больно он был своевременным кое-для кого. Только здесь ваш номер не пройдёт. Забудьте, и просто наслаждайтесь приятным времяпрепровождением. Вы хотели знать побольше про эльфов?.. Вот вам информация к размышлению: эльфы женщинами людей брезгуют.

– Что?! – Амалия не поверила своим ушам. А герцог, мерзавец, весело рассмеялся, ещё раз поцеловал её руку и отошёл, уступая место дону Хуану, который вернулся к жене, заметив непривычное выражение её лица.

– Что случилось? – Спросил, бросив обжигающий взгляд на усмехающегося Гарета.

– Негодяй! – Амалия бурно дышала, стараясь взять себя в руки. – Какой… какой мерзавец!!!

– Он тебя обидел?! Тебя?! – Дон Хуан Фернандо был искренне изумлён.

– Обидел?.. Он меня с грязью смешал… Он знает, зачем мы здесь. Дрэд идиот! Эти братья не так просты, о, нет!!!

– Откуда он может знать?

– Он был в Дании, когда ты убил того маркиза. И сообразил, что к чему. Но это ничего не значит. – Амалия успокоилась и азартно раздула ноздри. – Это ерунда. Он бросил мне вызов – он получит то, что хочет! Сначала его братец, потом он!!!

– Вы так похожи на её величество! – Фридрих в это самое время пытался флиртовать с Габи. – Я даже не подозревал, что такое возможно.

– Что именно? – Высокомерно спросила Габи.

– Существование двух таких ангелов, конечно.

– Не всем женщинам нравится, когда их считают ангелами. И особенно нам не нравится, когда нас сравнивают с кем-то. Даже с родной тётей. Но вам повезло: я люблю тётю и восхищаюсь ей, а потому можете и дальше меня с нею сравнивать, мне это приятно. – Фридрих был здоровенный, красивый, а главное – он был ей ровня, и европеец к тому же! Наконец-то Габи чувствовала, что может флиртовать и кокетничать в своё удовольствие и не чувствовать себя дура-дурой среди своих придворных дам! И Иво хотелось заставить ревновать, а то он-то не стесняется, собрал вокруг себя кружок аж из пяти дам и вешает им лапшу на уши так, что они аж усираются от радости, хихикают, глядят на него коровьими глазами с поволокой… Габи это бесило, бесило, бесило!!!

– Вы когда-нибудь были во Франции? – Обратила она сияющий взгляд на Фридриха.

– Ваше высочество! – С немецкой торжественностью заявил Фридрих. – О Франции я знаю всё!

Принц Элодисский увлечённо беседовал с кардиналом – они были старыми друзьями и давно не виделись. Его высокопреосвященство искренне был рад тому, что видит своего друга почти здоровым, а главное – стряхнувшим с себя глубокую апатию.

– Ты не знаешь, какой это мальчик! – Говорили они, естественно, про Гэбриэла. – Какой это прекрасный мальчик! Я каждый день не устаю благодарить Бога за то, что вернул его мне! Страдания, которые выпали на его долю, не сломили и не озлобили его; он по-прежнему добрый, любящий, искренний, совсем, как тот малыш, которого так рано и так жестоко отняли у нас!

– Я ехал сюда с мыслью хорошенько разобраться, не новый ли это самозванец… Но, только увидев его и услышав его голос, отбросил эти мысли. – Кардинал чуть пригубил вино. – У него не только твои глаза, у него твой взгляд… Хоть порой и более жесткий.

– Это хорошо. Это правильно. Я всегда был слишком мягок, это плохое качество для правителя. Надеюсь, сыновья не сделают моих ошибок…

– Не волнуйся, они наделают своих. – Усмехнулся кардинал. – Гарет уже начал им счёт, в Блэкбурге.

– Да, он поступил странно и неучтиво, согласен. Теперь даже не знаю, как подступиться к Анвалонцу с разговором о марьяже между Седриком и Габи. Девочке пора замуж. Она слишком избалована и не умеет ограничивать себя ни в чём, я боюсь, как бы не совершила какую-нибудь глупость…

– Да, я этого не исключал бы. Посмотри, как она флиртует с этим болваном. О, королева прислала его не просто так! Может, отправишь её на время в Разъезжее?

– Боже меня упаси! Сюда скоро приедет Алиса, вот она сладит с этим прелестным монстром одной левой, а я и пытаться не стану! – Шутливо махнул рукой принц. – Девичьи истерики – это мой персональный кошмар!

– Какая прелестная невеста у твоего сына. Я не видал девушки прекраснее… Просто ангел. Но такой, знаешь, с бесовщинкой, с чёртиком в прекрасных глазках…

– Маленькая жёнушка при великане-муже – это всегда тиран и деспот. – С удовольствием глядя на Гэбриэла и Алису, кивнул принц. – Его брат говорит, что Алиса его даже колотит порой!

– И ужасно ревнива. – Добавил Тиберий на правах старого приятеля и принца, и кардинала. – Об этом говорит уже весь замок.

– То есть, твоему младшему повезло! – С довольной усмешкой заметил кардинал. – А что старший? Что он думает насчёт своей женитьбы?

– С ним трудно говорить на эту тему. Как я понял, он хотел бы жениться на Софии Эльдебринк, и это отнюдь не только расчёт – девушка ему нравится. Но разговаривать об этом он не хочет, уходит в себя, злится. Не могу до конца понять его поступок. Как он мог так неучтиво поступить, да что там неучтиво – оскорбительно?.. Он ведь не такой, и воспитан отменно.

– И как он это объясняет? – задумчиво спросил кардинал.

– Никак! – Махнул рукой принц с недовольной гримасой. – Говорит: «Да, я болван, и не будем об этом!». Он всегда был неуправляем и своеволен, а из Европы вернулся законченным бунтарём. Там он не только набрался опыта и повзрослел, как я надеялся, но и стал слишком уж уверен в себе, решил, что сам всё знает и со всем справится. Давить на него бесполезно, остаётся надеяться на его здравый смысл да на то, что я пока пользуюсь у него каким-никаким, но авторитетом.

– Гэбриэл другой?

– Да, Гэбриэл другой. – С нежностью посмотрел на своего сына принц. – Но тут, друг мой, надеяться и вовсе не на что. Это скала, это… монолит. Тут можно только верить в него и молиться.

– Кстати, о молитвах… Не хочется говорить о неприятных вещах, но это правда – что он возомнил себя схизматиком?

– Да. К сожалению, правда. Он ходит на службы в домашнюю церковь, посещает с братом мессу, но не скрывает, что тяготеет к византийской церкви.

– Он исповедуется?

– Нет. Говорит, что ему не нравятся ни отец Северин, ни каноник Кейр. Ты бы поговорил с ним, как ты умеешь?.. В теологических диспутах я не силён, книги, которые я мог бы ему порекомендовать, написаны на латыни, а он её ещё не знает, и учит, надо признаться, неохотно. Читать и писать по-нордски он выучился почти мгновенно, а вот латынь… Говорю же, он цельный, сильный и непоколебимый, как скала над морем. Он не спорит, не злится и не раздражается, как его брат, который порой уступает, даже если не хочет. Гэйб молчит. Молчит и делает по-своему.

– Отец с этим тощим дядькой точно обо мне говорит. – Заметил в этот момент Гэбриэл. Они с Алисой сделали перерыв в танцах, и пили холодный глинтвейн, чтобы освежиться. – Судя по тому, что это священник, говорят они о моей вере.

– Твой батюшка очень переживает по этому поводу.

– Тут не о чём переживать. – Отрезал Гэбриэл. – Ты знаешь, почему я ненавижу католиков.

– Да, Гэбриэл, но…

– И без всяких но! Отцу я это объяснить не могу, но надеюсь на его любовь ко мне. Он знает, что я люблю его, какой бы мы с ним веры ни были, и рано или поздно смирится. Только вот сначала он наверняка натравит на меня этого дядьку… – Гэбриэл оценивающе присмотрелся к кардиналу. – Что ты о нём думаешь?

– Он хороший. – Быстро ответила Алиса. – И несчастный.

– Несчастный?..

– Да. Это у него внутри, глубоко. Он кого-то любит, и несчастен от этого. Мне его очень жаль.

Ранним утром, едва взошло солнце, Гарет провожал кардинала к епископу, переведённому в отдельную башню, фонарём прилепившуюся к Казарменной. Он немножко нервничал – вроде бы, епископ полностью смирился со своей судьбой и каялся, писал что-то целыми днями и молился, ничего не ел, кроме черствого хлеба и не пил, кроме воды; но кто его знает, что он скажет кардиналу, оставшись с ним наедине?.. Но волновался герцог зря: епископ каялся совершенно искренне. Сам признался кардиналу, что вожделеет к мужчинам и полон греховных желаний, и потому не может больше служить епископом. Просит, даже умоляет, отпустить его в самый суровый северный монастырь, славящийся самым жёстким уставом, чтобы он, Олаф, мог бы там бороться с соблазнами плоти и искупать свои грехи. Кардинал исповедовал его, наложил на него епитимью и отпустил на Север; вернувшись к ожидавшему его Гарету, заговорил о том, кого назначить епископом в Гранствилл и о том, что делать с Гэбриэлом и его еретическими намерениями.

– Ничего. – Коротко ответил на это Гарет, после того, как они обсудили кандидатуру Карла Бергквиста, настоятеля монастыря святого Аскольда Равноапостольного, дальнего родственника Хлорингов и Стотенбергов. – Тут ничего не поделаешь. Вы не знаете Гэйба, а я успел его узнать. Уговаривать его бесполезно, шантажировать – опасно, давить и угрожать – ещё опаснее. Он ничего не боится, кроме, разве что, болезни отца и ревности своей невесты.

– Но ты же понимаешь, Гарет, что его ересь только усугубит ситуацию?

– Он это тоже понимает. Просто ему всё равно. – Ответил Гарет. – Что я могу сделать?.. Наорать на него? Угрожать? Может, морду ему набить? Так это не так-то легко. Он сильнее меня. Поговорите с ним. Мне кажется, что он принял это решение под чьим-то влиянием. Ему понравился какой-то священник, который ехал с руссами вместе с братом по Королевской Дороге, произвёл на него впечатление своими речами… Может, вы сумеете его очаровать сильнее.

Кардинал подумал. Они прогуливались по открытой галерее вдоль сада, в котором буйно цвели розы и сирень, воздух, влажный, свежий с утра, был перенасыщен их ароматами, в кустах взахлёб пели соловьи.

– А что его невеста?

– Она католичка. Её воспитатели не обращали большого внимания на её религиозность, но она серьёзная девушка и дисциплинированная, очень скрупулёзно выполняет все положенные церемонии.

– А что с её душой? Церемонии и внутренняя религиозность – не одно и то же.

– Поверьте, она правильная девушка.

– Но ересь её жениха её не смущает?

– Смущает. Она надеется, как и я, что это у него пройдёт, и он забудет эту блажь.

Кардинал потрепал по голове Нору, любимую собаку Гарета, которая подбежала и ткнулась длинной узкой мордой в его ладонь.

– Я попробую с ним поговорить. Как я понимаю, он не исповедуется?..

– Не хочет. Не нравятся ему ни отец Северин, ни каноник.

– Я попытаюсь с ним поговорить. Это очень важно. Его вера может быть ещё одним оружием против вас, ты ведь меня понимаешь?..

– Понимаю. – Вздохнул Гарет.

В обед в Хефлинуэлл с малой свитой прибыла настоятельница монастыря святой Бригитты, в свите которой была и сестра Таис – молочная сестра Гарета и Гэбриэла и давняя знакомая Алисы. Обнявшись с матерью и представившись Гэбриэлу, которого не видела двадцать лет, Таис поспешила на хутор Твидлов, а настоятельница, в миру графиня Камилла Карлфельдт, тайная возлюбленная кардинала Стотенберга и мать его дочери, встретилась с его высочеством. И с кардиналом.

С кардиналом они были ровесниками, но не ровней. Стотенберги были знатной семьей, потомки одного из двенадцать сподвижников Бъёрга Чёрного, старейшей и знатнейшей фамилией королевства, но после того, как их предки поддержали бунтовщика Райдегурда и потерпели поражение, их род почти угас и едва не прервался. О былых богатстве и славе им можно было только мечтать, и во времена юности кардинала, тогда ещё Эрика Стотенберга, они были бедны, как церковные мыши. А Карлфельдты, благодаря связям с Хлорингами и Еннерами, были одной из богатейших семей Острова, и свою красавицу-дочь Юстас Карлфельдт видел невестой кого угодно, но не нищего долговязого парня, пусть и очень хороших кровей. Тогда случилась одна из удивительных и путаных историй, которыми изобилует жизнь, и которых боятся серьёзные романисты, так как это больше смахивало на водевиль. Эрл Карлфельдт мечтал выдать свою дочь за Аскольда Эльдебринка, будущего герцога Анвалонского, но вышло всё так, как он и не планировал. Громогласный, яркий, бесцеремонный и нахрапистый Аскольд, к изумлению всего острова, влюбился в бледную, тощую, невзрачную Эффемию Стотенберг, и влюбился так, что сбежал вместе с нею от навязанной отцом и его другом невесты в Элодис, к юному герцогу Элодисскому, Гарольду Хлорингу, с которым и сдружился не разлей вода. Карлфельдт в ярости обвинил Стотенбергов в сводничестве и чуть ли не в колдовстве, а герцог Анвалонский, отец Аскольда, пригрозил сыну, что лишит его наследства и титула. Безумно на тот момент влюблённые друг в друга Эрик и Камилла даже заикнуться боялись о своей страсти. Камилла была готова всем рискнуть и даже бежать с возлюбленным куда угодно, хоть в смертельно опасный Ивеллон, но её возлюбленный переживал за сестру и боялся усугубить её положение неосмотрительным проступком. Да и за возлюбленную переживал: она просто не знает, полагал он, что её ждёт, ей кажется, что жизнь вообще штука лёгкая и приятная.

Роль «бога из машины» в этот раз сыграл Гарольд Хлоринг: он уговорил сестру, королеву Изабеллу, простить Стотенбергам давнюю измену короне, и вернуть им часть их владений, и сам дал приданое Эффемии, вернув Анвалону Пригорск и Рочестер. На таких условиях герцог Анвалонский блудного сына простил и благословил его брак, который его и в остальном не разочаровал: он дожил до шестого внука, и лично облобызал тогда Эффемию, которую, не смотря ни на что, много лет недолюбливал, заявив, что лучшей невестки ему нечего было и желать! Камилла, глядя на такое счастливое завершение всех этих перипетий с влюблённостями, побегом и сказочным разрешением всех трудностей, решила, что теперь её возлюбленный богат и в родстве с герцогами Анвалонскими, а значит, преград её счастью нет – и ошиблась. Её отец так был зол, что едва услышав о её чувствах к Эрику, пришёл в буйную ярость. В итоге Эрик постригся в монахи, а потом в монастырь ушла и Камилла, назло отцу в основном. Тот от злости слёг и вскоре умер, не успев раздуть искру бешеной вражды к Гарольду Хлорингу в своем сыне, Тибальде, который, будучи лучшим другом Аскольда, сдружился и с Гарольдом, и с Эриком Стотенбергом. Влюблённым всего-то следовало подождать четыре года, но за это время многое произошло, и пути назад у них не было.

И семнадцать лет назад они встретились, встретились в Элиоте, и поняли, что чувство не только не угасло, но, как старое вино, только настоялось и окрепло. И итогом этой встречи стала София. Все их последующие встречи за это время можно было сосчитать по пальцам одной руки, и каждая была драгоценной. Они продолжали любить друг друга и теперь, уже не молодые, каждый со сложившейся карьерой и не сложившейся жизнью. Его высочество знал об этом, знал об их отношениях, о том, что София – плод их любви, и не осуждал, и не поощрял, а просто принимал всё, как есть, за что оба ему были благодарны.

После торжественного обеда в честь желанной гостьи – его высочество и мать настоятельница уважали и любили друг друга, – её проводили в предоставленные ей роскошные покои с выходом в небольшой садик, и там, перед ужином, она наконец-то встретилась наедине со своим возлюбленным. И была счастлива.

К вечеру, в урочный час, двери Большого Рыцарского зала распахнулись для всех приглашённых. На саму помолвку были приглашены, помимо дворян, и горожане, были Нэш с Мартой, ювелиры, богатые купцы, главы цехов и гильдий. Большой Зал сверкал огнями нескольких тысяч свеч и светильников, благоухал охапками, гирляндами и венками трав и цветов, блестел отполированными полами и серебром, медью и бронзой. Столы в этот раз поставили иначе: на возвышении теперь стоял стол для жениха с невестой, и украсили его белыми цветами и зеленью, красно-золотой парчой и кружевной белоснежной верхней скатертью. Приборов и блюд ещё не было: на пир должны были остаться только самые именитые гости, остальных ждало пиршество в городе. В честь помолвки графа Валенского и Алисы Манфред, без пяти минут графини Июсской, Хлоринги предоставили Гранствиллу одного быка, четырех поросят, десять баранов, двадцать корзин хлеба, столько же коробов с бутылками сидра и три бочки пива. Остальное несли на столы сами горожане, и на турнирной площадке готовилось народное гуляние – в ожидании гостей из замка хозяйки и их помощники суетились, дожаривая быка, поросят, гусей и прочую домашнюю птицу, выставляя на столы пироги, пирожные – кто чем горазд, и гоняя от столов ребятню.

По этикету следовало считать, будто о помолвке гости не знают, и его высочество объявит великую новость. Когда он появился, в сопровождении членов своей семьи – Гарета, Гэбриэла, Габи и Алисы, и почётных гостей, – его вновь встретили бурей оваций и приветственных возгласов. В то же время гости пожирали глазами Алису. Девушка была в платье цвета слоновой кости, эльфийского морозного шёлка, сшитого по смелой бургундской моде: платье плотно облегало фигуру, подчёркивая все её изгибы, – и цвет этого платья очень шёл к её волосам и глазам, так же, как и сочно-вишнёвая нижняя юбка, просвечивающая в разрезах, и такого же цвета длинные узкие рукава, доходящие до самых пальчиков и вышитые золотом. Платье было с длинным, графским шлейфом, который нёс молоденький паж. На голове у Алисы была таблетка из накрахмаленных белоснежных кружев с вуалью из тончайшего газа, мерцающего алмазной пылью – такие пока умели делать только эльфы, и стоило это безумно дорого. Стоит ли упоминать об изящных эльфийских туфельках?.. Алиса навсегда запомнила свои слёзы по поводу тех, страшненьких, бедных туфелек, в которых танцевала первый свой танец с Гэбриэлом! Завершали образ украшения из гранатов и алмазов, в том числе роскошный пояс, концы которого, тиснёные золотом и украшенные гранатами, свисали почти до самого пола. На локте одной руки висела новая сумочка в тон вишнёвому шёлку, вышитая золотом и украшенная мелкими алмазами, в другой руке был положенный по этикету кружевной платок. В сумочке покоилось вожделенное сокровище: подаренный ей женихом к помолвке молитвослов, изготовленный эльфами. Эльфы сделали обложку, украшенную серебром, костью и камнями, расписали сценами времён года и рамочками из цветочно-травяной вязи страницы дорогой плотной бумаги, а отец Северин, славившийся каллиграфическим почерком, написал тексты молитв и псалмов. Такого молитвенника не было даже у Габи! Фасон платья, выбранного Алисой на этот случай, был слишком смелым и даже дерзким, его пока не осмеливались носить нордландские дамы, настолько он был беспощаден к малейшему несовершенству фигуры, и любой недостаток выставлял напоказ. Но у лавви недостатков не было, и её фигурой любовались все присутствующие, даже женщины. Маленькая, но изящная и длинноногая, тоненькая, но со всеми положенными изгибами во всех положенных местах, Алиса, как говорил Гарет, была похожа на прелестную эльфийскую куколку. Даже Амалия должна была признать, скрепя сердце, что соперница у неё нынче достойная. Впрочем… юная, неискушённая, глупенькая – что она могла противопоставить Амалии?.. Красоту?.. Но красоты было мало, Амалия прекрасно знала это и готовилась уже на этом пиру отвоевать у девчонки пару позиций.

Когда его высочество объявил о помолвке своего младшего сына и Алисы Манфред, которой величайшим соизволением был дарован замок Июс и титул графини Июсской, и которую с этой минуты следовало именовать «ваше сиятельство», вновь раздались крики, приветствия, поздравления и аплодисменты. Его высочество соединил руки жениха и невесты, и они, краснея, повернулись к присутствующим и трижды поклонились, не разнимая рук, после чего их проводили за стол, накрытый только для них двоих. К ним подходили, поздравляли и подносили подарки, желали счастья и детей, уходили… В конце концов, торжественная часть закончилась, большая часть гостей удалилась, заиграла музыка, почётные гости уселись за столы, и вереница слуг понесла блюда и напитки. И пир начался, ещё более пышный, ещё более роскошный, чем предыдущий. То и дело кто-нибудь вставал и поздравлял жениха и невесту, то торжественно, то шуточно, то на грани приличий, но всем было весело. Улыбался даже Гэбриэл, отбросив привычную холодную сдержанность – он был счастлив и чуть напуган происходящим. Ну, а когда первые блюда были съедены и все тосты сказаны, начались танцы. Амалия готовилась к этому моменту, намереваясь перехватить инициативу и начать совращение Гэбриэла…

И, к её величайшему изумлению, у неё ничего не вышло. Гэбриэл просто не обращал на неё никакого внимания; он видел только свою Алису, разговаривал только с нею, танцевал – тоже только с ней. А вот Алиса манёвры красивой испанки заметила, и напряглась. В её ревнивом сердечке тут же возникло подозрение – не нацелилась ли эта противная тётка на её жениха?.. В паузе между танцами она даже спросила Аврору, не кажется ли той, что жена посла слишком уж пялится на её Гэбриэла?..

– Ха! – Воскликнула Аврора. – И не только она! Твой жених, конечно, не красавчик Иво, но гораздо его привлекательнее! И богаче, Лисочка, богаче! Большинство этих гадюк Мирмидонских спит и видит, как бы переманить его… Вы что-то хотели, сквайр Кайрон?

К ним приблизился Кевин Кайрон, один из оруженосцев, симпатичный молодой человек очень необычной наружности – говорили, что его мать была знатной арабкой, или мавританкой, или вообще эфиопкой – отец Кайрона привёз её из Константинополя. Хрупкая экзотическая красавица быстро зачахла в сыром и холодном климате, но успела произвести на свет сына, красивого странной, мрачноватой, диковатой красотой, стройного, худощавого, очень смуглого, с огненным взглядом мрачных чёрных глаз. Он явно «чего-то хотел», но надменный тон Авроры лишил его дара речи. Пока он собирался с силами, к девушкам подошли братья, и Гэбриэл увел Алису, а Гарет – Аврору. Больше уж Кайрон так и не собрался с духом, чтобы подойти к Авроре. Кто он был против блестящего герцога?.. Тем более что девушка, заподозрив, что симпатичный сквайр неровно дышит в её сторону, сделала все возможное, чтобы его помучить. Девушки вообще это занятие обожали, обожают и будут обожать во все времена… Проверяя исподволь, смотрит ли сквайр в её сторону, Аврора сделалась чрезвычайно весела и мила с Гаретом, с Иво, который частенько приглашал её на танец, и со всеми прочими кавалерами, недостатка в которых у красавицы не было.

Закончился праздник грандиозным фейерверком. Но, как и положено таким праздникам, одним днём он не ограничился. Три дня гуляли город и замок; в течение этих трёх дней были и прогулки на лодках, и небольшой турнир, и выезд в Элодисский лес, и бесконечные танцы и развлечения, и снова фейерверки, и снова танцы. Во время этих праздников Гэбриэл всё-таки ухитрился встретиться с Нэшем, чтобы обсудить с ним свой план по спасению Марии.

– Команду и корабль я нанял, – ответил Нэш, – «Речная жемчужина», контрабандисты, ребята рисковые и сравнительно честные. Но одного я вас не пущу – наша феечка мне этого потом не простит. Дело вы задумали благородное, и я ваш, даже не сомневайтесь. – Он потянулся так, что хрустнули кости, подвигал шеей:

– Эх, и засиделся же я в трактире! Вот, думал, вернусь, спрячу топор, а лучше в землю его зарою, и буду самым скучным и добропорядочным трактирщиком на всём белом свете… А вот поманили вы меня, и аж взыграло внутри-то, как у старого боевого коня! Эх, грешник я, грешник, и нет для меня покаяния!

– Мне помощь ой, как нужна. – Признался Гэбриэл, не скрывая облегчения. – Я и один поеду, потому, что иначе не могу, но твоя помощь мне просто дар небес.

– Этот ваш… как его – Кабан?

– Вепрь.

– Он самый, – он парень надежный?

– Нет. Он подонок конченый. Главарь той самой Дикой Охоты, что брат выловил и на колья посадил. Но он всё, что у меня есть. Никто больше пути в Сады Мечты не знает, и я не знаю тоже. Всё, что я помню, это тайный ход в очаге, но как до него добраться, как открыть – я понятия не имею. Не помню просто. Я пообещал Вепрю большие деньги и корабль на Север, и он клюнул. Точнее, Терновник говорит, что он клюнул, он это проверил колдунством каким-то эльфийским. Это всё, что у меня есть. – Повторил Гэбриэл, словно оправдываясь.

Говорили они в тени большого дуба, одного из знаменитых многовековых Гранствиллских дубов, которые, если верить легендам, помнили Остров до Бъёрга Чёрного. Лужайка у восточной стены Гранствилла пестрела разноцветными палатками, яркими одеждами – здесь проходил турнир, первый за десять без малого лет. Первыми сразились Гарет Хлоринг и Фридрих, который из присутствующих единственный был ровней Хлорингам по крови и мог бросить им вызов. Немец оказался отличным бойцом, и даже Гарет, который, естественно, победил, тем не менее признал в нем достойного соперника и под одобрительный гул толпы пожал ему руку. Боевая доблесть в эти времена ценилась выше, чем ум и талант, а потому с этого момента Фридрих приобрёл в глазах братьев и рыцарей должный авторитет и был окончательно принят в мужской круг Хефлинуэлла. Сейчас с лужайки доносились звон оружия, возгласы толпы, музыка, конское ржание, собачий лай и женский смех. Гэбриэл не умел биться конным, не желал носить доспехи и ещё не был посвящён в рыцари, а вот эльфу бросали вызов то один рыцарь, то другой, и Терновник эти вызовы принял. Алиса была Дамой турнира, и сидела подле его высочества, судившего поединки вместе с кардиналом и пожилыми рыцарями, и Гэбриэл получил относительную свободу действий. Гарет увлечённо что-то обсуждал с Фридрихом и графом из Малого Города, то и дело посматривая, правда, на брата. И Гэбриэл отлично понимал, что будет подвергнут допросу с пристрастием, потому, что Гарет понимал его с полвздоха, и от него обтекаемым враньём не отделаешься. Придётся сказать, что обсуждал с Нэшем нечто важное… Что?..

– Я, ваше высочество, хочу патент на продажу русского мёда получить от вас. – Усмехнулся Нэш. – И это истинная правда. Есть у меня выход на купца русса, а мёд у них знатный, сидру не уступает, даже превосходит. Крепче, ядрёнее, почти, как можжевеловка, а голова с него не болит…

Гэбриэл мучительно поморщился, вспомнив свое похмелье.

– А помимо того, – продолжил Нэш, – есть у меня и ещё к вам предложение. Стратегическое. За Черемуховым прежде застава была, со сторожкой, калиткой, всё, как положено. Пошлину там снимали с проезжающих, имена спрашивали… Возродить бы её. Шастать там часто стали людишки какие-то, мне с трактира не видно, но оживление это мне не нравится. Дорогу эту знают только местные, она через лес угол срезает, и прежде по ней хорошо, если в неделю два-три раза кто проходил или проезжал. А теперь на ней оживлённо, прям, как на Королевской. Понимаете меня?

– да. – Гэбриэл покусал губы. – Нужно обсудить это с братом.

– Вот-вот. – Кивнул Нэш и приложился к кружке с пивом. – И его высочеству врать не придётся.

– Как думаешь, кто это? – Спросил Гэбриэл, напряжённо обдумывающий слова Нэша.

– Всяко думаю. – Пожал плечами Нэш. – И все эти мысли мне не нравятся. Ни одна. После того, что чуть было не случилось, я про клевету на нашу феечку, мысля о том, что ещё что-то затевается в том же духе, она прям-таки просится, прям-таки навязывается сама собою.

– Барр не видел?

– Как вам сказать? – Нэш почесал в затылке. – Кажется, видел. Знаете, морок такой произошёл… Смотрю утром: по дороге шагом идёт чёрный олджернон, рядом собака бежит, тоже чёрная, а на коне дамочка сидит. Смотрит мне прямо в глаза, усмехается эдак гадостно, и вдруг я вижу не её, а крестьянина на муле. И вот хоть убейте, не помню я, как эта дамочка выглядела, а вот как глаза мне отвела – помню. Но ехала она, как все, с Королевской дороги, вдоль Ригины. И пока оно мимо не проехало и не скрылось, я так и стоял столбом, ни двинуться, ни вздохнуть даже.

– Ведьма… – Процедил сквозь зубы Гэбриэл. – С-сука!

– Не купите ли чего у бедной женщины? – раздался рядом мягкий голос с итальянским акцентом, показавшийся Гэбриэлу знакомым. Он оглянулся и чертыхнулся: перед ним была торговка Лаура, в которой почти невозможно было узнать Лодо. Гэбриэл узнал его только потому, что у него был отличный слух и взгляд, ужасавший его брата: он видел всё, как есть, ему не важны были ни украшения, ни увечья, ни одежда, ни грим. Возможно, этому его тоже научили Сады Мечты, ведь там увечья, маски, раны и шрамы были обычным делом. Он привык не замечать всего наносного и лишнего, сразу глядя в суть. Что касается Нэша, который видел Лодо несколько дней назад, в роли священника, так тот ничего даже не заподозрил.

– Что у тебя есть, красавица? – Поинтересовался он, смягчаясь: он любил высоких фактурных женщин.

– Чётки из Ватикана, освящённые самим Папой, – Лодо принялся откровенно кокетничать с Нэшем, который отвечал ему, грубовато, немного неумело, и так забавно! Гэбриэл, не вмешиваясь, созерцал происходящее с долей недоумения и тревоги, но и не без удовольствия. – Огниво, кресала, оселки для ножей и мечей, чётки, крестики…

– Сходи-ка, – перебил его Гэбриэл, – предложи свои товары моему брату! Узнает, нет?.. – И пояснил Нэшу, когда «Лаура» пошла к герцогу, кто это.

– Мужик?!! – Нэш был потрясён и слегка раздосадован. – А я ему глазки строю, тьфу!

– А здорово у него это получается. – Протянул Гэбриэл, глядя, как Гарет оборачивается к торговке, и заговаривает с нею по-итальянски, улыбаясь и явно тоже не подозревая, кто перед ним. Даже покупает у неё чётки.

– Да нет! – Переживал Нэш. – Да баба это! Идёт от бедра, на мужиков смотрит, улыбается… Нет, баба это!

– Это ассасин.– Пояснил Гэбриэл. – Как-то так.

– Ну-у, тогда понятно. – Протянул Нэш. – Страшные они люди, наёмники эти.

– Ты про них знаешь?

– Знаю. Кто был на Востоке, все про них знают, и только плохое. Они люди без лиц, или люди с тысячью лиц. Ассасин, задание выполняя, перевоплощается полностью в того, кого изображает. Он не играет монаха – он в самом деле монах, или женщина, или старик, или торговец, или калека… Я так слыхал, а теперь воочию вижу.

– Ему можно верить?

– Как вам сказать?.. Не знаю. Сначала надобно знать, кому он служит и на кого работает.

– Он говорит, что хочет работать на меня.

– Ну… не знаю даже, что и сказать-то вам. Я бы отказался. Но с другой стороны, лучше иметь его на глазах, чем в тылу или на службе у врагов ваших…

– Вот и брат то же говорит.

– …если, конечно, он их задание не выполняет.

– Но что ему может быть нужно?.. Убить нас он мог уже давно. Украсть что-то? Тоже. С его-то талантами!

– Не знаю. – Повторил Нэш. – Не скажу. Могу только посоветовать: будьте начеку. И к его предложениям и советам относитесь крайне осторожно! Заманить вас в ловушку – это прям-таки напрашивается.

– Да… – Протянул Гэбриэл. – Ночью сегодня я заберу Вепря и буду с ним в порту. – Встал, ставя на легкий деревянный столик пустую глиняную кружку из-под сидра. – Не могу тянуть больше, мне с каждым днём всё тяжелее.

– Я жду вас с лодкой, ваше высочество.

– Жди.

Гарет, любезничающий с «Лаурой», был потрясён не меньше Нэша, когда брат познакомил его с торговкой получше.

– Тала-ант.. – Протянул уже без улыбки. – Самородок. Так значит, это ты собирался давать показания в качестве свидетельницы?

– Да, сеньор. Рад, что они не понадобились, вы справились блестяще. Снимаю шляпу!

– Я знаю, что гениален. – Без ложной скромности возразил Гарет. – Брат решил взять тебя на службу. Я, чтобы ты знал, против и не верю тебе. Помни об этом.

– Вы измените своё мнение, сеньор. – Поклонился Лодо.

– Всяко бывает. – Отрезал Гарет, и Лодо понял, что больше герцог обсуждать с ним эту тему не станет. Вспомнилось, как Дрэд называл юного герцога «идиотом». Как бы эта ошибка не стала для него фатальной… Ему стоило самому приехать в Хефлинуэлл и познакомиться с братьями поближе, а не доверять слухам и мнению герцога Далвеганского. Тот, конечно, очень умён, но тоже не встречался с Хлорингами лично.

Первое задание, которое Гэбриэл Хлоринг озвучил ему под сенью всё того же древнего дуба, Лодо, в общем-то, ожидал. Гэбриэл велел ему узнать имена и титулы тех, кто посещал Сады Мечты под именами Агамемнона, Нерона, Клавдия, Ахилла, Брута, Аякса и нескольких других.

– Пятьсот дукатов сразу. – Сказал Лодо. – Тысячу – потом. Тысяча – за мою работу и за результат, пятьсот – на расходы и подкуп нужных людей.

– Получишь. – Не моргнув и глазом, пообещал Гэбриэл, хоть уже отлично понимал, какую сумму просит ассасин. – За результат я готов это выложить, чего там.

– Может быть, кого-то из них следует убрать?

– Не сейчас. Может, никогда. – Отрывисто бросил Гэбриэл. Воровато глянул на Гарета, кивнул Лодо:

– Пошли, расписку накатаю…

Встретившись ночью в саду с Алисой, Гэбриэл признался ей, что собирается удрать из замка на несколько дней.

– Я только тебе это говорю. – Сказал умоляюще. – Солнышко, завтра ты скажешь отцу и Гарету, чтобы не злились на меня и не волновались обо мне: со мной Терновник и Нэш, и целая команда контрабандистов…

– Гэбриэл, куда ты собрался?! – Насторожилась Алиса.

– Я должен, понимаешь?.. – Гэбриэл боялся произнести имя Марии, вообще упомянуть о ней. – Я обязан кого-нибудь спасти, хоть кого-то… Хочу выловить Доктора и узнать от него, где они прячут детей.

– Гэбриэл!!!

– Тише! Пойми меня, пожалуйста, пойми меня!!! Хоть ты!

– Я понимаю. – Алиса нежно коснулась ладонью его щеки. – Я понимаю, Гэбриэл! Мне очень не хочется тебя отпускать, и я очень за тебя боюсь… Но держать не буду. – Она всхлипнула. – Только знай, – зажмурившись, выпалила она, – знай, Гэбриэл Персиваль, я ужасно, ужасно боюсь, я не сплю, скучаю и страдаю… Ты понял меня?! Я тебя жду каждую минуту, страдаю и боюсь… – Не в силах больше ничего сказать, она уткнулась ему в грудь и расплакалась.

– Всё будет хорошо, Солнышко. – Гэбриэл, растроганный, чувствовал себя виноватым и сам страдал от этого. – Я не один, я с эльфом, и с Нэшем… Что со мной может случиться?.. Доктор – трус и тварь, вот уж кто-кто, а он мне ничего не сделает… – Он ещё долго утешал плачущую Алису, они целовались, снова и снова Гэбриэл обещал вернуться как можно скорее живым и невредимым, а Алиса снова и снова требовала, чтобы он ни в коем случае не позволил никому себя обидеть. У себя девушка так и не смогла уснуть – всё придумывала, как скажет всё его высочеству и Гарету, особенно опасаясь реакции последнего. А Гэбриэл в это время забрал из тюрьмы Вепря и через ворота Хозяйственного двора, договорившись заранее со стражниками, вместе с эльфом и Иво покинул замок.

Замок Северная Звезда, фамильное гнездо Еннеров, эрлов Фьёсангервена, стоял на высоченной скале над Сайской бухтой, в пяти милях от города. Скала имела форму неправильного трилистника, и такую же форму имел замок, получивший своё имя не только из-за формы. К его постройке приложили руку не только эльфы, но и проживающие ещё тогда, триста лет назад, в Сае гномы, и в замке имелось редкостное в Европе чудо: водопровод. Стены Северной Звезды вырастали прямо из отвесных скал, узкая извилистая дорога, вившаяся по скале, упиралась в глубочайшую пропасть, через которую опускался подъёмный мост. Если мост был поднят, замок становился абсолютно неприступен. Северная Звезда никогда не была захвачена врагом. Более того: ни один враг до сих пор и не помышлял об осаде или приступе этого замка, понимая всю нереальность этого.

Со стороны моря никакой нужды в мощных стенах и маленьких окнах не было, и эльфы превратили эту часть замка в волшебный дворец с огромными окнами, просторными террасами, уютными галереями и просторными двориками. Полы были выложены узорной плиткой, вдоль перил стояли керамические вазоны с розовыми и жасминовыми кустами, по карнизам вились хмель и девичий виноград. С каждой террасы открывался божественно красивый вид на Сайскую бухту. Владельцы Северной Звезды вот уже более трехсот лет заслуженно гордились своим домом, который достался им в знак благодарности эльфов за помощь Еннеров при заключении перемирия в Десятилетней войне, которое закончилось подписанием Священного мира. Который Еннеры не нарушали никогда и следили, чтобы он соблюдался на территории их доменов, неукоснительно.

На террасу, где коротали летний день супруга эрла и две его дочери, солнце заглядывало только утром, и в остальное время долгого, жаркого летнего дня здесь было чудо, как хорошо. Жена Лайнела Еннера, Луиза, француженка, урождённая Д’Эвре, и две его дочери, Фиби и Флёр, именно здесь предпочитали проводить время, посвящённое рукоделию и прочим ежедневным занятиям, включая и отдых. Фиби играла на лютне, десятилетняя Флёр развлекалась с собакой и, попеременно, тем, что доставала старшую сестру, а их мать ткала гобелен с изображением Северной Звезды. Работала она над ним уже больше десяти лет; женщина была очень талантлива: восхитительный её труд не уступал эльфийским. Работа близилась к завершению: закончив башни и стены, Луиза подобралась к подъёмному мосту и скалам, и, желая поскорее завершить её, работала сутки напролёт. Даже утром, едва позавтракав и исполнив обременительные обязанности хозяйки богатого замка, она немедленно бралась за свой труд, и не прерывалась даже для полуденного отдыха.

Вопреки общему мнению о француженках, Луиза не была красавицей: суховатая, носатая, с большим ртом. Но очарование её было беспредельно. У неё были чудесные большие черные глаза и ослепительная улыбка, а так же легкий весёлый нрав и неподражаемое чувство юмора. Никто и никогда не видел её брюзжащей, злой или унылой. Глаза её всегда сияли, а рот постоянно улыбался, сверкая крупными, но ровными и целыми, не смотря на возраст, белыми зубами. Прожив в Нордланде больше двадцати лет, Луиза так и не избавилась от лёгкого акцента и французской картавости, но это лишь добавляло ей шарма. И в то же время госпожи графини боялись: юмор её, обычно искромётный, мог становиться безжалостным, и её язычка опасался даже муж. Но при этом Еннер обожал жену, и нередко хвастал в мужском кругу, что Господь благословил его брак: его супруга никогда не доставляла ему ни печали, ни проблем. Старший их сын, Лайнел-младший, погиб три года назад на охоте, но младший, Гарольд, был жив, здоров и давал повод родителям гордиться собой. ОН унаследовал крупные, мужественно-приятные черты лица от своего отца, и рот и улыбку – от матери, и это сочетание скандинавского и французского в нем уже лет пять, с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать, сводило с ума десятки девушек всех сословий. Такие же рот и улыбка достались Флёр, а вот семнадцатилетняя Фиби пошла в Хлорингов – её бабка по отцу была урождённая Хлоринг. От них девушка унаследовала высокий рост, изящное сложение, точёные черты и синие глаза с эльфийским разрезом. Сами мать и отец порой смотрели на своё дитя с трепетным чувством, близким к обожанию: неужели эту красавицу породила их любовь?.. Фиби была божественно хороша. Вьющиеся от природы волосы были светлого, соломенного цвета с лёгким золотым блеском, но брови и ресницы, напротив, были тёмными и очень густыми. Взгляд синих, ярких глаз, обрамлённых пушистыми тёмными ресницами, повергал людей в шок, и Фиби с детства привыкла прятать глаза, стесняясь внимания и восторга окружающих. Несмотря на ослепительную красоту, девушка казалась застенчивой и нежной, но при том не простушкой, а напротив, таинственно-загадочной, и это сводило с ума и заставляло мужчин стремиться не просто обладать ею, но сделать её своей навсегда, защищать, ограждать от всего мира, баловать и опекать. К ней сватались все, кто только видел; некоторые друзья и соседи Еннеров доходили до того, что обещали отправить в монастырь своих жён, только чтобы заполучить юную красавицу. Но эрл об этом и слышать не хотел. Он безумно любил дочь и считал, что чем позже она покинет родительский дом, тем лучше, рассматривая при этом в качестве возможных женихов Карла Бергквиста, старших Эльдебринков или, возможно, и Гарета или Гэбриэла Хлорингов, чем чёрт не шутит?.. Кого он категорически не желал видеть супругом своей дочери, так это никого из Сулстадов и не Бергстрема. Последний, хоть и был ещё одним потомком соратника Бъёрга Чёрного, хоть и имел родственные связи с королевскими родами и Нордланда, и Европы, но больно уж не нравился Еннеру сам по себе.

Но законы природы не обмануть, и семнадцатилетние девушки влюбляются в полном согласии со своим естеством, игнорируя родительские мечты и планы. И когда на террасу ступили Гарри Еннер, его кузен и ровесник Кирнан Бергквист и Марк Эльдебринк, Фиби покраснела, опустив глаза, и от волнения взяла пару неверных нот. Её сестра запрыгала на одной ноге и закричала:

– Ой, ой, смотри, Фиби, смотри, кто пришёл!!! – И её сестра воскликнула гневно:

– Молчи, ты, дурочка!!!

Марк тоже зарделся, а его приятели заухмылялись. Считалось, что никто не знает, что происходит между Фиби и пятым сыном герцога Анвалонского, но противная маленькая девчонка вечно всё портила!

Марк среди своих рослых и, мягко говоря, дородных братьев, статью, аппетитом и манерами пошедших в своего отца, выглядел чужим. Он был настоящий Стотенберг: худощавый, высокий, крупный в кости, с длинным породистым лицом, не красивым, но полным обаяния несомненной мужественности, с очень умными и серьёзными серыми сумеречными глазами. И по характеру он был иной: Марк любил уединение, лес, охоту, дальние лесные странствия. Частенько, став совершеннолетним, то есть, достигнув двадцати лет, он стал уходить из дома и из города, и в одиночку бродить по горам и ущельям, неделями не давая о себе знать и не возвращаясь в замок. Братья сначала в шутку, а потом и всерьёз начали обвинять брата в дружбе с эльфами и прочими лесными тварями, а Марк и не отрицал, и не подтверждал. Он был молчалив, спокоен, задумчив и нелюдим, и мать его очень переживала за него, а отец, любя, как он любил всех своих детей, частенько от непонимания злился и даже выходил из себя. С одной стороны, Марк давал повод для гордости: он был великолепным лучником и непревзойдённым мечником, на мечах он был на равных со старшими братьями, неразлучными погодками Седриком и Хильдебрандом. А с другой – чёрт его знает, этого мальчишку, чего ему надо, о чём он думает и какие планы на будущее строит! Из братьев он был особенно дружен с младшим, Вэлом, который, казалось бы, был полной его противоположностью, а вот смотри ты! И крепко дружил с Софией – возможно, это и помогло ему сблизиться с красавицей Фиби, которая, как и София, любила читать, была рассудительной, серьёзной и умненькой девушкой. Прочие ухажёры или сюсюкались с нею, как с малым ребёнком, или вели себя с откровенным превосходством и покровительством. А Марк заговорил с нею, как равный, как он привык говорить с Софи – и этим мгновенно покорил сердце девушки. А Фиби поразила его не только красотой, которая, чего уж там, в первые мгновения просто ослепила его и обеспечила перебои с дыханием, но и своим неподдельным интересом ко всему, что владело его помыслами: к лесной жизни, к горным ущельям и тропам, к суровой красоте северных гор и фьордов. Она часами слушала его рассказы, переспрашивала, восторженно признавалась, что мечтает так же уйти в горы и бродить там с луком и стрелами. А Марк, вот чудо, не говорил, что это не женское занятие. Он, напротив, считал, что раз изящные воздушные эльфийки-Фанна, которых он и в самом деле встречал порой в своих странствиях, могут поступать подобным образом, то почему и ей нельзя? Эльдебринкам принадлежал замок Лосиный Лог, в одноимённом ущелье, и Марк давно превратил его в свою постоянную резиденцию. Три горных деревни и пара гостиниц – вот и вся цивилизация, до ближайшего города четыре дня пути. Когда он рискнул и, мучительно краснея и старательно кромсая охотничьим ножом ножны, заговорил с Фиби о том, как мало ему надо, и как скромно он привык жить, а она такая… прекрасная, и ей столько всего надо… – как девушка, перебив его, воскликнула: «Я хочу только одного: жить с тобой в горах, охотиться, странствовать, и никогда, никогда, никогда не сидеть в клетке!!!», Марк обрадовался так, что несколько секунд не мог произнести ни слова, не веря своему счастью. А Фиби горячо продолжила: «Я хочу быть свободной, как ты… как эльфийки… Я ненавижу свою жизнь! Всю жизнь считать простыни и бутылки вина, ругаться со служанками и ткать дурацкие гобелены, чтобы хоть так придать смысл своему существованию! Я задыхаюсь, я готова с обрыва броситься от такой жизни! Сделай меня свободной, Марк, и я буду любить тебя всю свою жизнь!!!». В общем, молодые люди обручились, и теперь ждали только возвращения эрла, чтобы узнать свою судьбу. Впрочем, Фиби была полна решимости: если отец откажет, она сбежит с Марком, и будь, что будет! У родителей есть Гарри и Флёр, ничего, как-нибудь они её побег переживут! Если любят её хоть немного – то со временем поймут и простят.

Луиза Еннер прекрасно видела, что происходит, и понимала, что муж вряд ли будет рад этому. Но девочка любит Марка, а Марк – прекрасный юноша, серьёзный и надёжный. Да, пятый сын. Что, учитывая богатырское здоровье и Эльдебринков, и Стотенбергов, совершенно перечеркивает любые надежды для него подняться выше графа. Но всё-таки Эльдебринк! Любовь между равными – такая драгоценная вещь! Луиза хотела дочери счастья, и очень боялась, что девочка, с её характером и амбициями, будет очень несчастна в браке. Даже её отец не понимал, насколько внешность застенчивой прелестной блондиночки не соответствует её гордому, строптивому и неуступчивому нраву! Она либо превратит своего мужа в комнатное животное, которым будет помыкать и презирать его за это, либо начнётся война, которая её рано или поздно сломает… А Марк – это тот редкостный, словно белый единорог, мужчина, который и подчинить себя не позволит, и ломать её не станет. И Луиза всё решила про себя ещё до того, как к этому пришли сами влюблённые. И тоже ждала мужа, чтобы первой поговорить с ним об этом и убедить его дать благословение на брак. Она была уверена, что ей это удастся.

– Я слышал, – волнуясь, спросил Марк, – его сиятельство вернулся?

– О, да, пхиводит себя в похядок. – Охотно ответила Луиза, ослепительно улыбаясь будущему зятю. – За обедом мы все встхетимся.

– Я хотел… – Марк сглотнул, – у меня к нему…

– О, я понимаю! И очень хада! – Радостно перебила его Луиза. – Я сама поговохю с ним, хохошо?

– Тили-тили-тесто!!! – Не выдержав, Флёр отбежала в сторону и заплясала в совершеннейшем восторге. – Жених и невеста, жених и невеста!!!

Фиби бросила лютню, вскочила, вся малиновая от смущения:

– Замолчи, ты, дурочка!!! – И бросилась прочь. Луиза рассмеялась, поцеловала Марка в разрумянившуюся щёку, и ушла, прихватив с собой кривляющуюся Флёр. А Гарри и Кирнан принялись хлопать Марка по плечам и спине, и всячески выражать своё мужское одобрение.

– Он пятый сын! – Еннер, только что из бани, румяный, с мокрыми волосами, в удобной домашней рубашке навыпуск, поднялся из-за стола, где закусывал свое любимое холодное токайское кусочками сёмги в кляре, заходил по комнате.

– Он Эльдебхинк. – Напомнила жена.

– И что? Что Фиби с ним светит – замок в глуши?

– Если Седхик женится на Габхиэль Хлохинг – то Эдесса. Наша девочка станет гхафиней Эдесской.

– Если! – Фыркнул Лайнел. – Анвалонец об этом и слышать не хочет!

– А у тебя появится шанс их пхимирить! – Мурлыкнула Луиза, ластясь к мужу и запуская узкую ладошку за ворот его рубашки. – Тебе же хочется этого!

– Ну… второй хотя бы… Или ладно уж: третий!

– Но что делать? Наша Фиби полюбила пятого… А он полюбил её!

Лайнел любил жену, скучал по ней, и её ласка была ему приятна. Да и Марк ему нравился. На самом деле он не хотел бы, чтобы Фиби стала женой какого-нибудь волосатого рыжего верзилы с лужёной глоткой и манерами дикого медведя. Поэтому он поломался ещё только для вида, чтобы Луиза немного поласкалась к нему, уговаривая. В конце концов, он вздохнул и согласился, целуя жену:

– Ладно, перед обедом я с ними поговорю, с негодниками… А пока… – И Луиза восторженно взвизгнула, оторванная от пола и брошенная на постель.

Глава четвёртая: Принцесса эльфов

Утром Алиса, не выспавшаяся и проплакавшая всю ночь, умылась, переоделась и пошла к его высочеству, чтобы рассказать про Гэбриэла. Она очень переживала, думая о реакции Гарета, и хотела сначала посоветоваться с отцом близнецов.

Принц Гарольд перечитывал письмо Изабеллы – то, что принесла отвратительная летучая мышь. То письмо, что вручил ему консорт, принц уже прочёл, но если Фридрих верил, что переданные с ним слова королевы к нему и относятся, то его высочество сразу понял, что будет ещё письмо, доставленное каким-то колдовским способом. Он знал, что в своё время Изабелла не брезговала ничем и никем, чтобы родить ребёнка. Что связывалась с самыми отвратительными существами и участвовала в самых грязных и опасных ритуалах, и это наложило свой отпечаток на её душу. Тот самый, что влетел в его окно ночью и ощерился в свете свечи, поставленной на окно, прежде чем растаять. Принц знал, что это за магия – в своё время Лара много рассказывала ему о таких вещах…

– Надеюсь, ты откупаешься от него только золотом и каплей крови, Белла. – Прошептал он, забирая тонкий свиточек. – Бога молю о тебе и о том, что это только золото и твоя кровь…

Но начав читать, он забыл даже об этом. Изабелла была очень умна и очень наблюдательна; более того – у неё была просто сверхъестественная интуиция, которая всегда его впечатляла, а порой пугала. «Я знаю, – писала она, – что Тиберий и твой сын скрывают от тебя большую часть правды, опасаясь за твоё здоровье. Ты знаешь, как я люблю тебя, хоть и не веришь мне. Ты прав – я порой сама себе не верю. Но в то, что ты мне нужен, нужен, как воздух, как соль и вода, ты веришь, я знаю, ты не глуп, Гарри, ты умнее нас всех, умнее меня, хоть в детстве и казалось, что это не так. Просто я была острее на язык и скорее на ответ, вот и казалось, что у меня более живой ум и я сообразительнее. Но я всегда знала, что это не так. Я всегда знала, насколько ты глубже, умнее и лучше меня. Видит Бог, я не вру сейчас. Я тоже боюсь за твоё здоровье, и я тоже тебе лгала в своих письмах. Но сейчас всё так сложилось, что я не могу уже скрывать от тебя правды. В Междуречье бунт, он уже начался, он уже набирает обороты. Туда нужно послать людей, возможно, под началом моего маршала, Пера Кюрмана, но ни в коем случае не отправляй туда никого из своих сыновей! И поверь в мои намерения относительно Габи. Гарри, дорогой, отдай её мне. Девочка нужна здесь. Да, в Пойме она в безопасности, но время кончилось, понимаешь? Наше время, оно кончилось, всё, начался отсчёт новой эпохи, и возможно, как никогда, что это будет эпоха без Хлорингов. Я выдам её замуж и назначу её детей, любого пола, своими наследниками, это наш единственный шанс! О марьяже Гарета и Елизаветы я написала в своём предыдущем письме, и это хороший план, но на его осуществление требуется времени больше, чем есть у нас, тогда как мой план с Габи реален прямо сейчас. Я прошу тебя, нет, я умоляю тебя – отнесись к моей просьбе серьёзно! Я всё продумала, и если ты волнуешься насчёт того, что путешествие до Элиота будет для девочки опасно – не волнуйся! Я знаю способ, с помощью которого она окажется в Сансет в мгновение ока, а наши враги смогут сколько угодно поджидать её на Королевской Дороге». Писала она ещё, писала о герцоге Далвеганском и его брате, писала о состоянии дел на Юге, в Пустошах. Его высочество не спал всю ночь, обдумывая написанное, и утром, до завтрака, принялся читать опять, перечитывать те места, где Изабелла писала об их отношениях. «У нас с тобой никого нет, кроме друг друга. Да, есть твои сыновья, и Алиса, с её пустой головой и золотым сердцем, но по-настоящему есть только ты и я, и те, кого мы любим и стараемся уберечь. Тебе повезло: у тебя есть сыновья. Мне не повезло, Господь отнял у меня главное женское счастье, по причинам, ведомым ему одному. Мне не довелось даже понянчить своих племянников, хоть Алиса могла бы… Но не хочу об этом. Мою боль, моё горе никому не понять и ничем не искупить. Я совершила много такого, за что гореть мне в аду вечно, но разве могла я пренебречь малейшей надеждой, даже такой ценой?! Со временем я разочаровалась во всём и во всех, и больше всего – в себе самой. Но ты, Гарольд, ты – мой маяк, поднятый над бурей, ты тот, кому я свято верю и на кого надеюсь всегда. Верь мне, пожалуйста! Я с тобой, пока ты со мной!».

– Я не верю тебе, Белла. – Покачал головой его высочество, бережно сворачивая письмо. – Ты и сама на это не надеешься. Ты не лжёшь, но ты предашь в тот же миг, как только почувствуешь, что это тебе выгодно. Я тебя и такую люблю… Но не верю. Ведь своего консорта ты прислала, чтобы он сманил Габи, если я не отпущу!

Алису он согласился принять сразу же, как только Тиберий сообщил о её приходе. Едва взглянув на заплаканное лицо девушки, принц понял, что говорить она будет про Гэбриэла. Сердце сжалось.

– Ваше высочество…

– Я же просил называть меня отцом. – Возразил он, протягивая ей руку. – Иди, поцелуй меня, наше солнышко.

– Простите, батюшка… – Прошептала Алиса. – Я… я не знаю, что мне делать. Я очень… – она поцеловала его, и он сжал обе её руки в своих ладонях:

– Что произошло? Вы поссорились?

– Нет! – Она вскинула низко опущенную голову. – Я не стала бы беспокоить вас нашими ссорами! Просто Гэбриэл – он… Он поступил так, что это может сделать больно Гарету, я боюсь, что ОНИ поссорятся! Вы тоже можете рассердиться на него, но я очень вас прошу, очень-очень: не сердитесь на него! Ему очень больно, всё время… он всё время думает о том, что творится в замке Драйвера, и о детях, которые ещё могут попасть туда. И он…

– Он помчался их спасать. – Прошептал принц Гарольд. – Помчался на Юг, сейчас, когда… – Сердце сжалось так, что стало больно, он зажмурился, и Алиса, вскрикнув, обвила его шею руками:

– Не надо, не надо, не волнуйтесь так!!! Он не так глуп, он не собирается нападать на замок Редстоун!!! И с Драйвером он пока встречаться не хочет… Просто есть один отвратительный человек, и Гэбриэл хочет встретить его и выпытать, где они прячут детей… только это! И с ним Терновник, и Нэш, и Иво!!!

– Спасибо тебе… – Прошептал принц, по-прежнему с закрытыми глазами, сунув руку за пазуху, к сердцу. – Спасибо, моя девочка… Сейчас пройдёт.

– Я позову Тиберия, врача!

– Не надо. Всё… уже все. – Он заставил себя открыть глаза и улыбнуться. – Проходит.

– Не проходит. – Алиса глядела на него своими огромными глазами, в которых вдруг заплясали золотые искры. – Вы обманываете. – Голос её как-то странно завибрировал. – Но это не важно… Это в самом деле сейчас пройдёт. – Она протянула руку, и положила на его ладонь, прикрывающую грудь. – У вас больше никогда не заболит сердце. – И боль волшебным образом ушла, растаяла, стало легко, он вздохнул полной грудью, впервые за долгое время, не почувствовав ни стеснения в груди, ни нехватки воздуха.

– Ты благословение Божье, Алиса. – Произнёс принц Гарольд чуть дрогнувшим голосом. – Благодарю тебя!

– Это я вас благодарю! – Тихо, но горячо воскликнула девушка. – Вы дали мне любовь и семью, вы дали мне Гэбриэла! Без этого мне ничего не нужно!

– Но почему он уехал тайно, и именно сейчас? – Успокоившись сам и успокоив Алису, задумчиво спросил его высочество. – Почему не спросил меня, брата? Мы помогли бы ему.

– Он боялся, что вы будете отговаривать его, откладывать эту поездку, под предлогом того, что нужно приготовиться, узнать что-то. А ему кажется, что времени нет.

«Кончилось наше время» – Эхом прозвучали в голове слова Изабеллы, и вновь сжалось сердце – только уже без боли.

– Вы сердитесь, и вы правы. Я тоже сержусь, я очень сержусь, и я обижена на него… Понимаю его, и всё же не могу не сердиться. Он порой такой…

– да. – Кивнул принц. – Он как скала.

– Да! – Обрадовалась Алиса. – Его нельзя сдвинуть, если он так решил. Это и хорошо, и плохо.

– У всего на свете есть две стороны. Одно и то же качество нашего ума и сердца – это и порок, и добродетель.

– Я знала, что вы поймёте… и если и рассердитесь, это не помешает вам, потому, что вы такой… вы – такой! Но Гарет…

– Гарет боится новой потери. – Задумчиво кивнул принц. – Этот страх – он огнём выжжен в его сердце. Он не желает признаваться в этом даже самому себе, но он нежнее, чем Гэбриэл, легче, тоньше. Смех помогает ему быть сильным, потому, что порой ему нелегко таким быть. Он боится потерять брата, он боится любить. Та потеря… она перевернула его душу и поселила в ней страх и чувство вины. Я ничего не смог с этим сделать в своё время – я и сам… – Он вздохнул. – Я и сам не мог это пережить. Лишь теперь я понимаю, что именно происходило с моим сыном на моих глазах, пока я предавался своей печали. Он считал и считает себя виноватым в том, что случилось с его матерью и братом. Что если бы он не опрокинул котёл с кипятком, ничего бы не было. Гэбриэл вернулся, и только увеличил чувство вины, потому, что теперь Гарет знает, что он пережил. Что с ним было, пока Гарет жил в семье, покое и безопасности. Гарет верил, что если найдёт брата, спасёт его, то это искупит его вину… Не вышло. Я не знаю теперь, как ему помочь. Он не легкомысленный, каким всем кажется. Напротив – он слишком серьёзен и нежен душой, вот в чём его беда.

– Я понимаю. – Призналась Алиса. – И я очень боюсь, что он… он отнесётся к поездке Гэбриэла… так, что они сильно поссорятся. Я всю ночь думала, как сказать ему правильно, как сделать так, чтобы не поссорить их совсем… но ничего не придумала!

– И плакала, бедная крошка, – его высочество привлёк её к себе и обнял, баюкая. – Какая же ты нежная, любящая, разумная и милая девочка! Как нам повезло с тобой! Не переживай… Я возьму это на себя. Пусть Гарет злится на меня – меня он простит скорее, и больно ему так не будет. А мы маленько схитрим. – Он подмигнул ей. – Изобразим, что плохо с сердцем, и он мгновенно забудет о своей злости. Коварный я, а?! – И Алиса тихо засмеялась, всхлипывая. – Позавтракаешь со мной?

– Да.

– Тогда умойся, смой слёзки и улыбнись. Никто из слуг не должен знать, что у нас что-то случилось. У нас всё прекрасно и замечательно. Да?

– Да! – Алиса, тряхнув головой, улыбнулась, глаза заблестели. – У нас всё прекрасно!

Королевская Дорога, во всяком случае, та её часть, что проходила по герцогству Элодисскому, была очень удобной, безопасной и комфортной трассой. Вся она была ещё во времена Генриха Великого выровнена, и вымощена булыжником или плитняком; повсюду на дороге были заставы, которые не только взимали пошлину за проезд, на которую содержались и рабочие, и сама дорога, но и следили за состоянием дороги и за безопасностью. Отрезков дороги, на которых от одного населённого пункта до другого было настолько далеко, что за пару часов от одного до другого не добраться, попадалось не так уж и много, особенно в Междуречье. И если такие и попадались, то на полпути всегда строились гостиницы или постоялые дворы. Один из таких, постоялый двор «Говорящий ворон», располагался на полпути между Анвилом и Лавбургом. Название его заставляло путника недоумевать ровно до того момента, как он входил в общий зал и бывал встречен раскатистым:

– Воррон Кррош! Воррон Кррош! Кррош воррон! Давай жррать, давай водку жррать!

Говорили, что этот ворон был здесь при отце теперешнего хозяина, при его деде, и даже при деде деда. В клетке его не держали; ворон был умнющий, хитрый, важный и наглый. Одно его крыло когда-то очень давно было сломано и срослось криво, летать он не мог, но мог вспархивать со стола на подоконник, с подоконника на лавки и так далее, чем и занимался как хотел, и сколько хотел, и куда хотел. На него никто не обижался даже тогда, когда он в наглую воровал мясо или рыбу со стола клиента, и он очень оживлял атмосферу в таверне, настолько, что сюда приходили и из ближайших деревень, и из Лавбурга, только чтобы послушать, как Крош ругается, словно портовый грузчик, самыми распоследними словами. Это почему-то вызывало у посетителей, особенно у мужчин, приступы просто гомерического хохота. Материться Крош начинал, если у него что-нибудь отнять, к примеру, ложку, до которых он был почему-то большой охотник. Кто-нибудь сначала подсовывал ему ложку, а потом отнимал, и Крош начинал наскакивать на наглеца и при том так смачно выражаться, что никаких скоморохов уже не нужно было, Крош собирал аншлаг в одиночку.

Артур Девлин остановился на этом постоялом дворе уже не в первый раз, заранее предвкушая отличный ужин, развлечение и хороший отдых. Здесь были чистые комнаты, отличные постели и никаких клопов и блох, что вообще-то на постоялых дворах Междуречья было огромной редкостью. Он ехал со слугой, вдвоем, потому, что требовалось ехать быстро, не афишируя ни себя, ни цель своей поездки. Вёз он устное послание эрла Еннера Гарету Хлорингу. Требовалось рассказать ему про эльфов, про Бергстрема, про возможные провокации и готовность эльфов вступить в войну. Еннер предлагал примерно то же, что Изабелла: братьям ни в коем случае не покидать Пойму Ригины, где они находились под защитой Элодисского леса, Мириэль и обожавших принца Элодисского подданных, а в Междуречье отправить наёмников, к которым присоединится он, Еннер, и Бергквисты, давние друзья и родственники принца Элодисского. Про самостоятельное герцогство, пусть даже и под властью самого Еннера, эрл думал так же, как Гарет: это породит цепную реакцию, которая приведёт к полной катастрофе. Здесь он считал ситуацию не такой уж и страшной: многие рыцари не хотят конфликтовать с принцем, многие колеблются; очень многие не любят Бергстрема и фон Берга и не хотят, чтобы ими правил кто-то из них. В общем, надежда, по мнению Еннера, была. Главное, чтобы Бергстрем с приятелями не спровоцировали эльфов – тогда уже ничто не поможет Междуречью, а там и всему острову! Чтобы предупредить возможные провокации, следовало действовать как можно скорее, и Девлин мчался со всей скоростью, на которую были способны кони, меняя их на постоялых дворах – с некоторых пор такая услуга появилась в герцогстве Элодисском, первом на Острове.

Как и ожидал Девлин, его встретил грассирующий возглас Кроша:

– Кррош воррон! Кррош воррон! Жррать водку будем!

– Жив, старичок?! – Воскликнул Девлин весело, отряхиваясь – шёл дождь, и с плаща брызгала вода. – Давненько я здесь не был!

– Давненько. – Протирая стаканы, кивнул хозяин, лысый, как женская коленка, финн. – Давненько вы у нас не были, сэр Девлин!

– И как ты всех помнишь? – Девлин сбросил плащ на руки слуге и прошёл к стойке, справа от которой топился очаг. Хоть и конец мая, но от долгого дождя было прохладно, да и путники входили мокрые и стремились обсушиться у живого огня.

– Не всех. – Философически заметил финн. – Но многих.

– Ты, наверное, мог бы уже книгу о постояльцах написать, а?

– Разве что о ваших предпочтениях. – Усмехнулся больше глазами, чем губами и остальным лицом хозяин. – Вы, например, тёмное пенное предпочитаете, со специями.

– Ах ты… – Погрозил ему пальцем, смеясь, Девлин. – Даже это помнишь! – Ему было приятно. Тёмное пенное было отличное, и специй хозяин добавил в самый раз. В зале было ещё трое путников, двое ехали в Лионес, один – в Саю. Они как-то быстро собрались за один стол и очень весело провели время до ужина. К ужину подъехали ещё двое, однощитный рыцарь, одетый бедно, даже более, чем бедно, но ужасно спесивый и сильно озабоченный своим престижем, покушение на который он видел буквально в каждом слове, жесте или взгляде, и его спутник, по виду – или школяр, или студиозус, из благородных, так как имел кинжал такого солидного вида, что мог бы считаться даже небольшим мечом. Они сели отдельно, рыцарь не имел никакого желания общаться с другими постояльцами. Даже ворон Крош его ухитрился оскорбить.

– Хозяин! – Громко сказал он. – Уйми свою курицу, ибо оскорбляет она мои уши своим жаргоном! Что за непотребство!

– Эх, вот появится один такой, – вздохнул тихо Девлин с усмешкой, – и всё настроение испортит…

– Ты это в мой адрес говоришь? – Напыжился рыцарь. Слов он не разобрал, но ему вечно мерещилось, что говорят о нем, насмехаются на счёт его бедных лат и протёртого до дыр лентнера, либо подвязанных носков сапог.

– Да помилуй меня Бог, – мягко усмехнулся Девлин. – Зачем мне оскорблять такого достойного рыцаря?

– Нет, по-моему, ты меня пытаешься оскорбить! – Рыцарь встал, схватившись за меч. – По-моему, ты меня уже оскорбил!!!

– Господа и сэры, – встревожился хозяин, – зачем ссориться? Всем хватит и еды, и постелей, и внимания! Милостивый сэр, может, вина – за счёт заведения?

– Ты думаешь, я нищий?! – Возопил рыцарь. – Ты думаешь, я в подачках твоих нуждаюсь?!

И как ни старались все присутствующие, но в зале разгорелась отвратительная трактирная драка. И – вот чудо! – и спесивый рыцарь, и его спутник оказались виртуозами клинка. Вдвоём они расправились и с Девлином, и двумя другими постояльцами, и со слугой Девлина в мгновение ока. Хозяин, сообразив, что пахнет жареным, схватил в охапку Кроша и скрылся так, что убийцы, поискав его, так и не нашли. Но они особо и не искали. Свое дело они выполнили. Через полчаса они мчались в сторону Лавбурга верхом на очень резвых конях – весьма резвых и очень породистых для бедного рыцаря.

Доктор, уверенный, что продал Марию Аяксу, обещанных ста дукатов так и не дождался, и, когда Хозяин на следующий день велел ехать за девчонкой для герцога Далвеганского, он собрался быстро, приказав Аресу вместе с Паскудой быть в Девичнике, чтобы Паскуда, если что, присмотрела за ранеными и побитыми и лечила их. Доктору так нужны были эти сто дукатов, он так много с ними связывал, что вся его судьба, казалось, сосредоточилась сейчас в этих золотых кружочках, вся Вселенная, весь мир! Он даже мысли не допускал, что Аякс его обманул или кинул. О том, что произошло, он из-за припадка помнил смутно; Клык, сообразив это, заявил, что отвёл Чуху Аяксу, а что там дальше, он не знает. Доктор ухватился за эту идею, решив, что, разумеется, Аякс деньги такие полукровке не доверит, и рвался в Сандвикен, где встретился с Аяксом в первый раз, всем своим существом. Ну, разумеется, – думал он, – Аякс там с ним и рассчитается! Об истинном положении вещей он и понятия не имел, но это и не удивительно. У всех, кто долго находился в Садах Мечты, жил там, искажалось восприятие реальности, настолько вывернутый, уродливый мир создал Драйвер. А Доктор, после тамошних рабов, был самым постоянным их жителем, покидая изредка и ненадолго. С нормальным человеком он, пожалуй, не знал бы, о чём и говорить.

Приехав в Сандвикен после полудня, он забрал девочку по имени Дора из дома, где она жила и заботилась о грудничках, и пошёл с нею в свою любимую гостиницу. Путь он выбрал кружной, через пристань, чтобы если что, заметить Аякса сразу или быть замеченным им. Девочка, слишком маленькая для такой длинной дороги, да ещё обутая в грубые уродливые башмачки, которые терли её ножки, расплакалась, отказываясь идти. Доктор разорался на неё, дёргая за руку и шлёпая по щекам, чем вызвал дикий крик и плач. Именно на эти крики и плач и обернулся Гэбриэл с борта проплывающей мимо «Речной жемчужины».

Нэш по просьбе Гэбриэла проследил за Доктором, почти волоком тащившим плачущую маленькую девочку, увидел, куда тот вошёл, и вернулся на «Жемчужину».

– Он там постоянный клиент. – Сообщил, освежаясь сидром. – Хозяин выставил всех остальных постояльцев и дверь запер. Этот… там один. Кто он? Я б ему за то, как он с ребёнком обращается, люлей-то вломил бы…

– Это моё. – Возразил Гэбриэл. Его била лёгкая дрожь. – Моё дело. Мне нужно войти в эту гостиницу, и чтобы мне никто не мешал.

Нэш привёл их прямо к гостинице, и забарабанил в дверь огромным кулачищем так, что поднял владельца в считанные минуты.

– Мест нет. – Глухо сообщили им через дверь.

– Здесь его светлость, граф Валенский, второй сын его высочества! Если не откроешь дверь и оставишь его мокнуть под дождём, собака, я твоё заведение с землёй сравняю!

Дверь открылась, и Нэш сгрёб владельца в охапку:

– Где твои слуги?

– На нашей половине…

– А постоялец?

– На втором этаже!

Нэш надёжно запер хозяина и его слуг на его половине, и вернулся в холл. Гэбриэл стоял в напряженной позе, рука стиснула рукоять меча, взгляд застыл, устремлённый в одну точку.

– Милорд? – Позвал Нэш. Гэбриэл дрогнул.

– Караульте здесь. – Сказал он изменившимся голосом. – Дальше – моя… моё…

– Я с тобой. – Возразил Иво. – И не спорь.

– Что бы там не творилось, – Гэбриэл повернулся к Нэшу и эльфу, – это наше дело. Не вмешивайтесь. – И пошёл наверх; Иво поспешил за ним.

– Я не видел эту мразь почти три месяца. – Остановившись у двери, признался тихо Гэбриэл. – А кажется, будто лет десять. У меня всё нутро трясётся. Не дай мне его убить сразу же, Иво. Он смерти не заслуживает! Он должен мучиться… долго, долго!!!

Иво молча положил руку Гэбриэлу на плечо, сжал и слегка тряхнул, давая понять, что поддерживает его. И Гэбриэл рывком распахнул дверь.

Доктор ещё не спал: уютно устроившись у очага, он пил вино и закусывал копчёными домашними колбасками. В Сандвикене он чувствовал себя в безопасности настолько, что на шум внизу даже внимания не обратил – граф Сандвикена был одним из гостей Драйвера и его приятелем, и здесь, в этом городе, ничего страшного, как полагал Доктор, с ним произойти не могло. Увидев Гэбриэла, он привстал и глупо разулыбался:

– Гор?.. Наконец-то… я знал…

Он не договорил. Бешенство, взорвавшись в голове кровавой пылью, превратилось в яркий белый огонь. Гэбриэл молча ринулся на него, и Иво, схватив вино, плеснул на друга и повис на нём:

– Гэйб!!! Стой!!!

– Уйди!!! – Вызверился на него Гэбриэл.

– Ты сам просил. – Напомнил Иво. Гэбриэл закрыл глаза, тряхнул головой… Доктор, скуля, спрятался за Иво.

– За что? – Спросил в ужасе. – За что, Гор?..

– Заткнись. – Тихо, хрипло и страшно приказал Гэбриэл. – Или я голыми руками тебя порву!

Повисла тяжёлая тишина, пока Гэбриэл брал себя в руки, смиряя гнев и дикую ненависть.

– Где девочка? – Спросил наконец, и Доктор быстро, с готовностью, ответил:

– На-наверху, спит… Я ей настоечку дал, чтобы не-не тарахтела…

– Иво, иди за ней.

– Я с тобой. – Возразил Иво. – Я тебе сейчас нужнее.

– Иди наверх! – Повысил голос Гэбриэл.

– Нет! – Дерзко отказался Иво. – Я тоже знаю, что это за гад.

– Я бы по-попросил! – Возмутился Доктор. – Я не…

– Заткнись!!! – Гэбриэл набросился на него, и, не смотря на рост Доктора, почти не уступающий его собственному, схватил его одной рукой и прижал к стене, приподняв над полом. Доктор в ужасе выкатил и без того выпученные глаза:

– Гор, не надо! Ты чего, не-не-не надо!!! – Плаксиво сморщился, проскулил чуть слышно:

– Не убивай меня…

– Не убью, не надейся. – Прошипел Гэбриэл. – Помнишь Марию, тварь?

– А как-как же! Длинная, ага…

– Она жива? Отвечай, скотина: жива?!

– Да-да-да! – Угодливо поторопился признать Доктор. Ему было страшно, он недоумевал и при том кошмарно трусил. Скажи этому странному, незнакомому и страшному Гору, что он продал Марию Аяксу, и тот, чего доброго, со злости его убьёт…

– Помнишь, что ты с нею делал?.. Сейчас я тебе память освежу…

– Не надо, Гор… – Доктор всхлипнул, с ужасом глядя в его лицо, которое ему так нравилось! – Я же не-не виноват! Это Хозяин… ты же его зна-наешь… Он приказывал… Но я его не-не-не слушал! Я же всегда тебе по-помогал… Я те-тебя спас ведь, Гор…

– А когда он решил меня Аяксу отдать, ты что делал, скотина?

– Я-я против был! – Искренне воскликнул Доктор. – Я уговаривал… уговаривал его… клянусь!!!

– Что мне твои клятвы, тварь? Ты что, платы с меня ждёшь?!

– Не-нет! Что ты! – Жалко захихикал Доктор. – Ты же понимаешь… Гор… пожалуйста… Ты же знаешь, как я тебя…

– Как ты меня что, мразь?! – Заорал Гэбриэл, глаза полыхнули красным. – Как ты меня домогался, урод вонючий?! Как шантажировал и лапал?! Ты себя в зеркало видел, поганая тварь?! Ты меня спросил, нужен ты мне, а?! – Он в ярости бил Доктора о стену и тот повизгивал и плакал и от страха, и от боли, и от жестокости слов Гэбриэла, так как он по-своему, но любил его и всё это время мечтал о встрече. Мария была бы сейчас довольна – он страдал так же сильно, как страдала она, когда её робкую радость от ощущения своего материнства так безжалостно топтали и так издевались над нею.

– Го-гор… – Пролепетал он, когда Гэбриэл сделал небольшую паузу, озираясь в поисках поверхности, на которую мог бы бросить свою жертву, – а у Длинной брат е-есть… Не бей, я скажу…

– Ты мне условия ставишь?! – Прошипел Гэбриэл, вновь тряхнул и прижал к стене:

– Кто её брат? – Рявкнул он. – Говори, ты! Кто он?! Он жив?

– Жив… – плача, признался Доктор. – В Садах он был Фрейр… А сейчас – Шторм… Предан Хозяину, как собака… Я ему трижды сестру подсовывал, так он не стал ни разу…

– Мразь!!! – Заорал Гэбриэл и ударил его так, что Доктор обмяк, потеряв сознание.

– Ты его убил? – Испугался Иво. Он презирал Доктора, ненавидел, но ему было его жалко, и от этой жалости его всего коробило.

– Нет. – Сплюнул Гэбриэл. – Ну-ка, помоги! – И они, скинув со стола всё, что там стояло, бросили на него Доктора, с которого Гэбриэл сорвал одежду.

– Ты что хочешь сделать? – Иво побелел от ужаса, глядя на Гэбриэла. Глаза того стали страшными, он глянул так, что Иво попятился:

– Не хочешь помогать – пошёл вон!!!

– Я… – Иво сглотнул. – Я останусь.

– Тогда заткнись!!! – Прошипел Гэбриэл. – Я хочу, чтобы эта мразь за всё ответила! За всё и за всех! А убить – это просто с ним покончить! Понял?!

– Но ты же… ты же – не как он…

– Я хуже! Понял?! Я в сто раз хуже! – Гэбриэл крепко, не жалея, связал руки и ноги Доктору. – Пока не поздно – вали отсюда! Вали наверх, за девчонкой!

– Я не уйду. – Вновь упрямо произнёс Иво побелевшими губами.

Через час Доктор, с сорванными ногтями, избитый, с в кровь разбитым лицом, стоял коленями на битом стекле, со связанными руками, привязанный за волосы, трясясь, мыча и заливаясь слезами: помимо прочего Гэбриэл отрезал ему мошонку и сунул в рот вместе кляпа. Иво был бледен, как смерть, его уже несколько раз вырвало, но он упорно не уходил и помогал Гэбриэлу во всём.

– Сходи за девочкой. – Приказал ему Гэбриэл, когда закончил с Доктором. – Только смотри, чтобы она не увидела вот это. – И когда Иво поспешно исчез, нагнулся к Доктору.

– Теперь ты знаешь, что чувствовала Мария. – Сказал тихо и отчётливо. – Каково это – на её месте быть, а? Ты хоть понимаешь, тварь, за что тебе всё это? Ты хоть понимаешь?! Я хочу, чтобы ты вспомнил всех девчонок, которых мучил, всех пацанов, которых унижал. Стой здесь, мразь, и вспоминай их всех!

– Гэйб! – Позвал его Иво, появившись на верхней ступени лесенки, ведущей на чердак. – Ты должен подняться сюда.

– Позже! – Огрызнулся Гэбриэл.

– Ты ДОЛЖЕН взглянуть. – Настойчиво повторил Иво таким странным голосом, что Гэбриэл пошёл к нему.

В постели спала девочка, маленькая, лет четырёх-пяти, не больше, чумазая, в сером уродливом платьишке и грубых ботиночках, которые Доктор и не подумал с неё снять, когда она уснула после дозы снотворного. Она и сама по себе сразила бы сердце Гэбриэла, неравнодушное ко всем маленьким и нежным, но дело было даже не в этом: он мгновенно понял, что эта девочка – одно лицо с ним самим. Детское, нежное, но уже несущее в себе все их общие с братом черты. У неё тоже были чёрные волосы, даже так же, как когда-то у самого Гэбриэла, разделённые на пробор и убранные за остренькие ушки. В девочке было даже больше эльфийского, чем в братьях, и если бы не черные волосы, какие не бывают у эльфов, она была бы настоящей эльфиечкой. Гэбриэл словно очнулся от какого-то дурного сна, настолько несовместима была эта девочка и то, что творил он только что там, внизу.

– Ты помнишь, кто её мать? – Спросил Иво шёпотом.

– Ей лет пять. – Так же шёпотом ответил Гэбриэл. – Я тогда только с Конюшни в Приют попал… Голодный был, на всех девчонок бросался, как ненормальный… Кто угодно мог быть её матерью. Доктор знает – он всех знает.

Это была правда: странно, но Доктор в самом деле знал историю и имя каждой девочки и каждого мальчика в Садах Мечты. Большинству из них сам он имена и давал. Но Гэбриэл чувствовал, что не в состоянии сейчас не то, что спросить о чём-то Доктора, но даже посмотреть на него. Поэтому поднял девочку на руки, бережно укутал в свой камзол, и понёс вниз, стараясь не смотреть в сторону своей жертвы. Он не жалел – и в то же время ему было тяжко и противно. Продолжая считать, что поступил правильно, Гэбриэл в то же время мучился своей правотой страшно. Поймёт ли этот подонок то, что произошло?..

Кину и Нэш встретили его внизу, не задавая вопросов, проводили до гостиницы в центре – на корабль Гэбриэл девочку не понёс. В гостинице Терновник, только глянув на личико спящей девочки, прошептал, потрясённый:

– Лара а-ну ванаи-то! Лара на – и мэльда! А-ну Айвэн Ол Донна! Это дитя Ол Таэр, это кровь Лары! – Провёл ладонью по лицу, затем над лицом девочки:

– Это твоё дитя, Сетанта!

– Я догадался. – Гэбриэл чувствовал себя так, словно пришёл пешком с самого Севера, у него ныло всё тело, подташнивало. – Что с ней? Почему она не просыпается?

– Её чем-то опоили. – Терновник принюхался к приоткрытому ротику девочки. – Ничего опасного. Она проснётся через несколько часов. Её нужно уложить в постель.

Раздевая ребёнка, Гэбриэл увидел и стертые до кровавых мозолей ножки, и синяки на теле, и старые, и свежие, и даже рубцы от розог. Нэш, стоявший подле, процедил сквозь зубы:

– Поймать бы тех, кто так с ребёнком обращается, да всыпать бы самому, не жалеючи,… а потом солью ещё присыпать, чтобы не скоро забыли!

– Ему и так мало не показалось. – Бесцветным голосом ответил Гэбриэл. – А главное, он мне сдал дом, где малышей держат прежде, чем на фермы увезти. – Бережно укрыл девочку пледом. – Что делать теперь, ума не приложу. Нужно скорее забирать их оттуда, пока его не освободили, и он не предупредил никого. Но и за Марией надо торопиться, по той же самой причине.

– Забрать-то детишек можно прямо сейчас. – Ответил Нэш. – Только куда мы их денем?.. Им няньки нужны будут, дом, где разместить. А там, я так понимаю, полукровки?

– В основном. – Кивнул Гэбриэл.

– Ну, утро вечера мудренее, как руссы говорят. Тут подумать нужно. Я на корабль сгоняю, потолкую там с капитаном, пораскину мозгами. Вы отдыхайте пока.

Это легче было сказать, чем сделать – за ночь Гэбриэл не сомкнул глаз. Явление собственной дочери застало его врасплох; он понятия не имел, что чувствует и ощущает ли себя отцом? Скорее, нет, чем да, но малышка тронула его сердце и сразу же заняла там лидирующие позиции, это было несомненно. Такая… маленькая, такая несчастная! Синяки, рубцы эти… сам Гэбриэл никогда не ударил бы ребёнка. Даже тогда, в Садах Мечты, когда бил девочек, такого маленького ребёнка не тронул бы, лучше бы умер – это он знал абсолютно точно. Слушал дождь – он вновь полил, превращая и без того унылый Сандвикен просто в какое-то олицетворение уныния, – думал, переживал. И всё-таки задремал…

Проснулся Гэбриэл от отчаянного детского крика, и, не успев стряхнуть остатки сна, очутился у постели, где оставил девочку. За окном по-прежнему лил дождь.

– Что случилось? – Воскликнул испуганно, и девочка, увидев ещё одного чужого, незнакомого и такого огромного дядьку, заорала в голос, закрыв лицо ладошками. – Что ты с ней сделал?!

– Ничего. – Испуганно ответил растерянный Иво. – По-моему, она просто испугалась чужих!

– И что?! – Гэбриэл был близок к панике.

– Я не знаю!

– Малютка… – Гэбриэл вспомнил детей Твидлов, – Всё хорошо, не плачь! Если ты перестанешь плакать, я тебе … я… я тебе что-то дам! – Сделал Иво страшное лицо, и тот развёл руками. – Что-то… вкусное! – Гэбриэл вновь состроил страшную рожу Иво, и тот помчался куда-то. Девочка, не прекращая плакать, осторожно выглянула из-под ладошек. Гэбриэл, пошарив по себе руками, торопливо снял цепь с медальоном. – Смотри, какая красивая! Это золото и…

Девочка разоралась ещё громче – цепь её не привлекла ничуть. В этот миг вошёл Терновник, присел возле девочки, погладил по голове и что-то нежно произнёс по-эльфийски. Девочка волшебным образом притихла и, опустив ладошки и всхлипывая, подняла на него огромные глаза. Сходство с Гэбриэлом стало ещё более разительным: глаза были тёмно-серые, как карандашный грифель. Эльф стёр слёзы с её щёк платком, помог ей высморкаться – Гэбриэл от эльфа, древнего, почти как сам Остров, величественного и спесивого, этого ну никак не ожидал! – и спросил на нордском:

– как тебя зовут, дитя?

– Дора!

– Нет. Тебя зовут Айвэн – надежда. – Возразил эльф. – Ты – Айвэн Ол Таэр, надежда эльфов Белой Башни, наше утешение.

– А вы кто? – Спросила девочка.

– Я – брат твоей бабушки, Лары Ол Таэр, Терновник.

– А где моя бабушка?

– Её нет. НО есть ты, её кровь.

Вернулся Иво с куском пирога. Пирог был вчерашний, но вишнёвый, купленный в Овражках, и ещё довольно мягкий. Девочка аж подалась вся к нему, и жадно вцепилась в пирог. Засопела, торопливо откусывая слишком большие куски и давясь ими.

– Вот тварь! – Скривился Гэбриэл. – Он даже ребёнка голодом морил… Тварь, тварь!!! – вскочил, и девочка, с ужасом уставившись на него, снова вся скривилась, готовясь заплакать. Гэбриэл опомнился, склонился к ней:

– Прости, моя малютка, я злюсь не на тебя! Я злюсь на Доктора… На того дядьку, у которого мы тебя забрали! А тебя я никогда не обижу, ты не бойся меня! Кушай… Иво сейчас сходит и принесёт тебе что-нибудь более… более детское. Ты что любишь больше всего?

– Молоко. – Ответила новоиспечённая Айвэн.

– Он тебе принесёт молоко и сладкие кексы. Ты любишь кексы?

– А что это?

– Увидишь. – Улыбнулся Гэбриэл. Айвэн, решив, что дядя не страшный, тоже улыбнулась. Спросила:

– Вы тоже брат моей бабушки?

– Нет, – слегка смутился Гэбриэл. – Я сын твоей бабушки, в смысле я – ну, я… твой отец.

– Что такое отец?

– Ну… отец… папа…

– Вы мой папочка? – Воскликнула девочка, округлив глазки. – Вы – Гор?!

– Почему Гор?

– Доктор сказал, что мой папочка – Гор, а мамочка – затраханная чушка. И что когда я подрасту, он что-то сделает с моей жопкой в память о папочке. И показывал мне у себя такую волосатую штуку, – девочка мило жестикулировала, живо напомнив Гэбриэлу маленькую Алису, – и велел потрогать, но я не стала, и он меня ударил. – Она доверчиво показала Гэбриэлу плечо с синяком:

– Вот сюда. И я упала!

Гэбриэл стиснул зубы так, что они заскрипели. Лицо эльфа стало каменным.

– Он врал, малютка. – Совладав с собой, сказал Гэбриэл. – Он очень плохой человек… Очень плохой! Твой отец никакой не Гор, а я, – если бы Доктор сейчас был в пределах досягаемости, всё вчерашнее показалось бы ему простой забавой! – Меня зовут Гэбриэл Персиваль Хлоринг, по-эльфийски – Сетанта Ол Таэр. Ты моя дочка, Айвэн Ол Таэр. А твоя мамочка – была очень красивой и нежной, очень… красивой.

– Не отдавай меня Доктору, папочка, пожалуйста! – Айвэн аж вся задрожала, всё свое детское чувство вкладывая в эту мольбу. – Я буду хорошей, я буду очень-очень хорошей, я буду сидеть в уголочке и совсем не буду тарахтеть, ты только меня возьми к себе! Я буду тебе помогать, и убираться, и мыть всё-всё, и всё-всё буду делать!

– Ни за что, – выдохнул Гэбриэл, прижимая её к себе, – ни за что я никому тебя не отдам! Ты моё сокровище, ты моя маленькая принцесса, ты мой ангел!

– А где ты был? Почему ты меня отдал?

– Я не отдавал… Я не знал про тебя. Я был в очень плохом месте, в тюрьме. Я сбежал оттуда и теперь всё будет хорошо. Всё будет хорошо! – У него ком стоял в горле, хотелось заплакать.

– А можно мне попить? – Спросила Айвэн. – Меня тошнит. Я в туалет хочу.

Ребёнок есть ребёнок: её пришлось умывать, кормить, причёсывать, а самое главное – отвечать на её вопросы. Девочка заполнила собою всё пространство, мгновенно забыв своё обещание тихо сидеть в уголке и не тарахтеть. Она рассказала, как её пару месяцев назад забрали с фермы, где она играла с другими девочками, с овечками, собачками и курочками, и пила вкусное молоко, и привезли в большой и скучный дом, где ей страшно не понравилось: играть было не с кем, не было даже собачек, а Матушка была очень плохая.

– Она только велела говорить, что Матушка, а на самом деле она никакая не мамочка! – Обличающе говорила она. Иво принёс ей коровьего молока, пару кексов и клубнику, и девочка, покушав кекса и бросив больше половины, ела ягоду и болтала, радуясь такой обширной аудитории и тому, что на неё никто не кричит, не велит заткнуться и не бьёт её. Гэбриэл, Иво и Терновник смотрели на неё с нежностью, какую всегда вызывает в сильных мужчинах маленькая девочка, тем более, такая хорошенькая и бойкая. Девочка перебирала перстни и красивые застёжки, снятые с папочки и его оруженосца, и лепетала без умолку, благо, говорила она уже довольно чисто, слегка по-детски картавя и шепелявя, но вполне понятно и бойко.

– Она тоже говорила мне, что моя мамочка была вся затасканная и опросталась в грязном углу, – не понимая смысла этих слов, Айвэн произносила их совершенно безмятежно, – и что папочки у меня никакого нет, и она тоже врала, да, папочка? Ты же есть!

– Точно. И мамочка твоя была молодая и очень красивая, и она очень-очень тебя любила.

– А когда мне к ней будет можно? Где она теперь?

Гэбриэл беспомощно посмотрел на эльфа.

– Она в тебе, малютка. – Пришёл тот на помощь. – Она живёт в тебе, её часть, часть её души… И будет жить в твоих детках, когда ты вырастешь и сама станешь мамочкой.

– А как ты, папочка, меня нашёл? – Девочке скучно стало слушать то, чего она не понимала.

– Мы следили за Доктором. И как только узнали, что он везёт маленькую девочку, как погнались за ним, поймали, как следует наказали и отобрали у него мою дочку.

– Так они меня у Матушки прятали! – Сообразила девочка. – Чтобы ты не нашёл!

– Точно. Они очень не хотели, чтобы я тебя нашёл.

И посыпались ещё вопросы: «А это твой дом? А где твой дом? А когда мы туда поедем? А у тебя есть уточки и собачки? А коровки? А мне можно будет с ними играть? А там есть другие девочки? А они будут играть со мной? А я умею делать секретики! А можно сделать секретик из твоего колечка? А мы скоро поедем к тебе домой? Я хочу в туалет! А мы сейчас поедем? А когда?».

– Это просто какая-то катастрофа! – Признался Гэбриэл эльфу, когда его временно заменил Иво. – Я надеялся, что она устанет, но, кажется, она никогда не устанет! У неё миллионы вопросов…

– Папочка, муравей! – Подлетела к нему Айвэн, демонстрируя пойманного на полу муравья. Тот тщетно корячился в цепких грязных пальчиках, щёлкая челюстями.

– Отпусти его, – Гэбриэл выбросил страдальца в окно, – и давай, помоем ручки!

Постучав в дверь, вошли Нэш и Марчелло, который с укоризной глянул на Гэбриэла:

– Мой патрон очень рассержен на вас, сеньор Габриэле!

– Ты чего здесь?! – Насторожился Гэбриэл.

– Сеньор отправил меня на помощь к вам. – Марчелло поклонился. – И со мной Гейне и два десятка кнехтов.

– Это уже какой-то крёстный ход получается! – Психанул Гэбриэл. – А я… вот. – Он кивнул на девочку, и Марчелло сначала изумлённо нахмурился, а потом просветлел лицом и поклонился девочке:

– Маленькая сеньорита?

– Меня зовут Дора. – Обняв ногу Иво и выглядывая из-за неё, сообщила девочка. – А дядя брат моей бабушки говорит, что меня не так зовут. Мне вот столько лет: – она показала ему четыре пальчика. – А это мой папочка, я теперь у него буду жить!

– Я думаю, – заметил Нэш, – маленькой принцессе нужно купить одежду, а, принцесса?.. – Иво опять всучили деньги и отправили за покупками в сопровождении двух кнехтов румяного светлоусого Гейне. Нэш уселся у окна и принялся мастерить что-то из куска белой ткани, ремешков и пакли, попутно рассказывая, что успел узнать.

– Дом на окраине, там две бабы и охранник. Сколько там детишек, неведомо, но не думаю, что много. Дом небольшой, и взрослых всего трое. Чем они там грудничков кормят, ума не приложу! Разве что козы там есть, вроде, козьим молоком, видать. Я думаю так: раз людей у нас прибыло, нужно просто взять этот дом и поставить там охрану, пока вы промеж собой и их высочествами не решите, как с ними поступить. – Он закончил свою работу, и взорам присутствующих предстала мастерски сделанная кукла с косичками из пакли. – Вот тебе, Вэнни, Лялька!

Сокращённое таким образом от эльфийского Айвэн – надежда, – имя мгновенно пристало к девочке так, что её прежнее имя, Дора, было почти сразу забыто. Понравилась Вэнни и кукла. Кукол у неё никогда в её короткой жизни не было, но каким-то глубинным инстинктом она сразу же определилась, как с нею играть, и залепетала, заворковала, дав Гэбриэлу возможность перевести дух. Он не долго думая приказал Гейне окружить дом, в котором держали младенцев-полукровок с целью продажи их в рабство, и охранять его, пока он не приедет сам туда и не разберется. К дому они решили поехать вместе; но сначала нужно было одеть и обуть Вэнни. Иво вернулся с самой дорогой и добротной детской одеждой, какую нашёл, туфельками, лентами, гребешками и целой корзинкой сладостей и фруктов – девушка, у которой он попросил совета, расстаралась и снабдила красивого и денежного сквайра всем необходимым. Гэбриэл безжалостно заставил его и туалетом маленькой принцессы заняться, а сам начал выспрашивать Марчелло о реакции Гарета и его высочества.

– Папочка, смотри! – Подлетела к ним счастливая Вэнни и покрутилась перед всеми, демонстрируя обновки: батистовую рубашку, розовый сарафанчик, расшитый золотыми листочками, розовые же туфельки с золотыми пряжками и золотые ленты. Женщина от её наряда пришла бы в ужас, но мужчины остались в восторге, и девочка запрыгала со счастливым визгом:

– Я принцесса, принцесса!!!

– Ты самая красивая принцесса на свете! – Гэбриэл с трудом утихомирил её. – Иди, посмотри, что там лежит в корзинке!

– Она безумно похожа на Лару. – Заметил Терновник, и Гэбриэла поразили нежность и свет в его глазах. Он и не думал, что этот эльф способен на такие чувства! – Она тоже была тараторкой.

– Ты сказал, что брат её бабушки. – Гэбриэл запомнил его оброненные будто бы вскользь слова. – То есть, мой дядя? Который из них? Тис или Гикори?

– Ни тот и ни другой. – Вздохнул эльф.

– Но тогда… – Гэбриэл отступил на шаг. – Тогда ты…

– Да. Я Кину Ол Таэр, опальный король. – Безмятежно ответствовал эльф. – Как я и сказал твоему брату когда-то, я изгнанник, и искал крышу над головой. А за тебя меня просил Страж.

– Он что, существует? – Удивился Гэбриэл, и вдруг вспомнил их странную встречу в Белой Горке… и своё странное чувство после падения с обрыва. Иво и Алиса не один раз рассказывали ему, как добрались до Копьёво, и как им помог большой белый волк с синими глазами. Получается, Страж исполнил его просьбу – одну-единственную просьбу, на которую имеет право раз в жизни каждый Хлоринг.

– Папочка, смотри, грибочек! Только он сладкий! На! – Вэнни подлетела и спасла ситуацию. Щедро сунула Гэбриэлу на липкой ладошке обсосанный леденец в виде мухомора. – Это тебе!

Обсудив, как действовать, они решили ехать к дому, указанному Доктором, все вместе, прихватив девочку – оставлять кого-то с нею в гостинице значило и ослабить отряд, и рисковать девочкой. Гэбриэл попытался внушить Вэнни, что та должна быть очень тихой и послушной, и та согласилась сразу же, сделав очень-очень честные глаза. Её взял к себе на седло Иво, уже начинающий привыкать к роли няньки, и они выехали под утихающий дождь. Вэнни хватило ровно на пять минут. Всё это время она ерзала на руках Иво, вертелась, пытаясь выглянуть из-под плаща, которым он прикрывал её от дождя, и наконец заявила с претензией:

– Я хочу какать.

Всем пришлось остановиться на мостике через канаву, в которую, в заросли лопухов, Иво и повёл девочку. Из канавы они вылезли минут через десять, после чего требовалось срочно помыться, и вторая остановка была возле фонтана, в который Вэнни уронила цветной камушек. Камушек этот девочка увезла ещё с фермы, и он был в её глазах куда драгоценнее, чем уже потерянное кольцо с гранатом. Вэнни разревелась, и Иво пришлось лезть в мутную воду.

– Лошадки! – То и дело раздавалось потом со стороны Иво. – Папочка, собачка!.. Папочка, папочка, смотри!!!

Гэбриэл только зубами скрежетал, начиная понимать, что отцовство – это тебе не синекура.

Одновременно он рассматривал дома и лавки города, по которому они ехали, удивляясь, во-первых, тому, что вообще ничего не запомнил в первый раз, кроме Королевского Моста, который в его памяти почему-то располагался с другой стороны, а во-вторых, тому, насколько Сандвикен казался беднее и уродливее, чем Гранствилл и даже Блумсберри. В Гранствилле на центральных улицах хозяева каждого богатого дома убирали мостовую вдоль своего фасада, и город казался ухоженным и чистым. К тому же, в Гранствилле почти не было бедняков – практически у каждого жителя этого города были родственники в близлежащих деревнях и монастырях, которые делились с ним снедью, а даже если нет – овощи и мясо в Гранствилле были очень дешевы. Войны и бунты не касались Поймы уже более ста лет, и за время мира и благоденствия деревни и города расстраивались, население росло, земля была ухоженной, сады, покосы, пастбища и рыбные пруды – богатыми и плодородными. Здесь всё было не так. Земля Пустошей была именно такой, какая в пустошах и должна быть: бедной, каменистой, скудной. Её можно было бы обиходить и превратить в более плодородную и ухоженную, но кто бы это сделал?.. Дворяне Пустошей не хотели ждать и вкладывать в свою землю средства, силы и время. Они стремились выдрать из неё и своих крестьян всё и сейчас. Итог был на лицо: Гэбриэл ехал по унылым, мокрым, некрасивым улицам, замечая то здесь, то там заколоченные окна и двери, прохудившиеся крыши брошенных домов… Нищих на улицах, бедняков, калек, просивших подаяние даже под проливным дождём. Помня наставления брата, он бросал им мелочь, проезжая мимо и старался не смотреть на них, не ловить их взгляды – чтобы они не стали для него чем-то большим, чем просто деталь улицы. По канавам вдоль мостовой, которая кончилась, как только кончилась главная улица – она же Королевская Дорога, – бежали зловонные ручьи, подмывая кучи бытового мусора, гниющих отходов и нечистот, ароматизируя воздух так, что о свежести дождя можно было и не вспоминать. Ну, а там, где мостовая кончилась, кони с трудом месили грязь, недовольно фыркая и оскальзываясь.

Но всё, что поразило и опечалило Гэбриэла на улицах Сандвикена, мгновенно забылось им, как только он подъехал к дому, в котором содержались малыши-полукровки. Дом скрытно охраняли люди Гейне, чтобы очнувшийся Доктор не смог предупредить его обитателей. И как только на улице показался граф Валенский со своими людьми, как кнехты мгновенно снесли ворота и окружили дом уже открыто и показательно. Несмотря на проливной дождь, все местное население высыпало на улицу, изумлённо взирая на происходящее. Такие персоны, как принц крови и его свита, отродясь не появлялись в этом околотке, да и ничего подобного здесь никогда не происходило, как было не посмотреть на всё своими глазами?.. Мальчишки, под дождём мигом вскарабкавшиеся на окрестные крыши и деревья, пожирали глазами коней и оружие, особенно – роскошного олджернона, на котором восседал граф Валенский, не менее роскошный, чем его конь. Пепел грыз удила, храпя и выплясывая в грязи перед воротами, пока Гейне и Нэш колотили в дверь дома пудовыми кулачищами с криком:

– Именем его высочества, открыть немедленно!

– Этот дом – собственность барона Драйвера! – Ответили им из-за двери. – Он запретил нам пускать сюда кого-либо…

– Ломайте дверь. – Приказал Гэбриэл, трогая коня и въезжая во двор. Зеваки аж дышать забыли от изумления и жутковатого восторга. Вот и допрыгались тамошние бабы, а соседи ведь всегда думали, что там нечисто что-то! «Воровки!» – шелестело по толпе, – «Нет, ведьмы!». Нэш картинно поплевал на руки, поудобнее перехватил топор и первым же ударом почти проломил насквозь крепкую дверь. Кнехты одновременно выламывали ставни на окнах.

– Скорее! – Торопил Гэбриэл. Сам спешился и, отстранив Нэша, пинком вынес дверь, тут же рванувшись внутрь.

И спас этим не одну жизнь: магическая защита, поставленная на дом Барр, оказалась бессильна перед ним, надёжно защищённым магией Мириэль и собственным даром. Гэбриэл этого даже не заметил, тем более, ничего не ощутили и другие, а защита была, и страшная.

– Где дети, сука?! – Заорал на толстую неопрятную бабу, и та вызверилась на него:

– Поди, найди-ка!!!

Человеческое ухо ничего бы не услышало, но слух полукровок и эльфов был на порядок лучше. И Гэбриэл, и Кину одновременно услышали какую-то возню наверху, и вместе рванули туда. Наверху старый охранник и тощая девка душили детей – девка прижимала к голове ребёнка в колыбели грязную подушку, а охранник накинул удавку на шейку маленькой, не старше Вэнни, девочки. Увидев это, Гэбриэл одним ударом вышиб из охранника дух – тот отлетел к стене и сполз по ней уже мёртвый, а Гэбриэл схватил слабо трепыхающегося ребёнка, торопливо освобождая от удавки и рыча от ярости и отчаяния. Марчелло, оттолкнув его, уложил девочку на пол и принялся шлёпать её по щекам и вдувать ей в рот воздух. И полукровочка не подвела: закашлялась и разразилась отчаянным плачем, дуэтом с малышом из колыбельки, которого освободил Кину. Тяжело дыша, Гэбриэл огляделся вокруг. И выругался. Большая комната, в которой содержались дети, была грязная и пустая – совсем. Чтобы малыши не падали и не подвергались ненужному риску, окна забили досками, а из комнаты убрали всю мебель и усыпали пол соломой, которую, судя по всему, меняли от силы раз в день. Только для двух грудничков были устроены колыбельки – стоявшие прямо на полу корзины с грязным тряпьём. Дети были грязные, лохматые и запуганные, похожие больше на каких-то зверёнышей, жавшихся в углу, нежели на детей.

– Господи! – Вырвалось у Нэша, который озвучил общую эмоцию. – Спаси и сохрани!

Кину, без тени брезгливости вынув из колыбельки рыдающего младенца, который, весь грязный, лежал там на каких-то грязных вонючих тряпках, и покачивал и успокаивал его, что-то наговаривая ему по-эльфийски. Ребёнку было не больше месяца от роду!

– Я знаю, чей это сын. – Прошептал Гэбриэл, подходя к ним. – Я о нём… позабочусь. Я о них всех позабочусь. – Присмотрелся к одной из трёх девочек, двух с небольшим лет, беленькой, с черными глазками, присел перед ней.

– Я и твою маму знаю, малышка. – Произнёс ласково. – А это – твой родной братик. Вашу маму зовут Кира, и вы её скоро увидите, клянусь. – Выпрямился. – Детей нужно отсюда забирать, но сначала – вымыть и покормить. И одеть во что-то… Нэш, надо женщин в толпе поспрашивать, кто из них возьмётся присмотреть за детишками, за плату, разумеется.

– Уже, ваше высочество. – Гигант бросил последний жалостливый взгляд на ребятишек, напуганных происходящим и появлением такого количества взрослых и больших людей, и вышел, пригнувшись в дверном проёме. Марчелло осматривал детей, как и Кину, не выказывая никаких признаков брезгливости.

– Удивительно, – заметил после осмотра, – они все здоровы, сеньор.

– Что удивительного? – Скривился Гэбриэл. – Потому полукровки и в цене, что с ними можно вот так, но товар не попортится. – Поймал на себе взгляды трёх старшеньких девочек, четырёх-пяти лет, внутренне содрогнулся: любая из них могла быть его собственной дочерью, как и Вэнни! А потом решил для себя: «Они и так мои. Все. Я сделаю для них всё, что только в моих силах, и даже больше того».

Три женщины, одна молодая и две пожилые, вошли в комнату, робко, стесняясь и побаиваясь графа и его свиты, кланяясь и крестясь попеременно. Увидели ребятишек и заахали, призывая в свидетели своих святых и пресвятую деву Марию.

– Я щедро заплачу, – Отрывисто бросил Гэбриэл, – если позаботитесь об этих детях. Марчелло, их нужно доставить в Разъезжее, на попечение монашек, хотя бы на первое время, или куда прикажет герцог, ему виднее. Их нельзя оставлять здесь, ни в коем случае, и вообще без охраны оставлять нельзя, это ценный товар для Драйвера и таких, как он, они всё сделают, чтобы их отбить. Ты на «Единороге»?.. Забирайте деток и женщин, которые согласятся ухаживать за ними, и плывите в Пойму, как можно скорее. И Барр берегитесь, как огня, эта тварь на всё способна.

– Я дам знать Элодис и Мириэль, они присмотрят за «Единорогом». – Подал голос эльф.

– Но у меня приказ моего патрона…

– Я уже закончил здесь. – Гэбриэл сознательно покривил душой. – И я не один и не беззащитный, не надо меня опекать!!!

– Но что я скажу патрону, сеньор?

– Всё, что здесь произошло, расскажешь, как есть. И скажи, что Доктор мне ещё один адресок слил, насчёт Евгении Тодд, он поймёт. Заберу девчонку, и вернусь домой.

Спросить, где находится Евгения и как Гэбриэл надумал её забирать, Марчелло не успел: прибежал снизу один из кнехтов Гейне и сообщил, что приехал местный граф. Глянув, как женщины управляются с ребятишками, Гэбриэл поспешил во двор.

Народу там за это время собралось – не протолкнёшься. Люди лезли друг другу на плечи, чтобы посмотреть хоть одним глазком, что здесь происходит, и по толпе уже циркулировали самые невероятные версии произошедшего. Ясно было, что кого-то там убили, и убил именно граф, но кого – варианты были самые экзотические. Больше всего «лайков» набирала версия о гнезде некромантов, или чёрных ведьм, которые (слух о младенцах наружу уже просочился) питались мясом младенцев и приносили их в жертву страшному идолу Бафомету. Гнедой жеребец Ферриса, графа Сандвикенского, на котором тот въехал во двор, распугивая зевак, сразу же не понравился Пеплу, который зафыркал, захрапел на него, прижимая уши и роя копытом грязь. Гэбриэл вышел на крыльцо, и толпа притихла, зашелестела множеством шепотков, жадно наблюдая, как их граф спешивается и кланяется графу-полукровке:

– Ваше высочество… Я только что узнал… Неслыханно! – Он был в ярости и растерянности. О доме и о том, что там находится, он, конечно же, знал, и знал очень хорошо. Но, оценив положение, количество и оружие людей Гэбриэла и количество свидетелей, признал: ничегошеньки поделать здесь он не может, от слова совсем.

Гэбриэл тоже мгновенно его узнал – у него была абсолютная память, и особенно на голоса, звуки, мелодию. А этот хрипловатый тенор он слышал много раз. Граф Феррис был завсегдатай Девичника. В глазах Гэбриэла загорелся красный огонёк. Граф не принадлежал к его мучителям, но сволочью был первостатейной, и девочки от него натерпелись страшно. Те, кто выживал после его забав.

– Всё, что могу… любая помощь… – Феррис с тоской то и дело оглядывался. Как, как исправить ситуацию, как не дать Хлорингу увести детей?! Или хотя бы – как обезопасить себя от болтовни проклятых баб, если те, не дай Бог, ещё живы?!

– Спасибо. – Гэбриэл нагнулся к нему, понизив голос. – Спасибо, Калигула, если твоя помощь мне понадобится, я скажу.

Граф побледнел, потом покраснел, воровато оглянулся на своих спутников – не слышал ли кто?! В этот миг, выручая его, Пепел исхитрился и куснул его жеребца так, что тот взвизгнул и прянул прочь. Гэбриэл поймал своего коня за повод, поглаживая, похлопывая его по шее и успокаивая, но Пепел успокаиваться не хотел. Во дворе, помимо безопасных меринов, было несколько кобыл, которых молодой харизматичный жеребец счёл своими, и тут подвалил наглец-соперник! На всадника «наглеца» Пеплу было плевать, важно было разобраться с конкурентом, раз и навсегда поставив его на место. Нэш отвёл его подальше, а граф спросил:

– Могу я знать, в чём здесь, собственно, дело?

– Можешь. – Ответил Гэбриэл, прожигая его глазами насквозь. С каким наслаждением он убил бы и этого хлыща! «Дай мне повод! – Почти взмолился он про себя, глядя прямо в бегающие глаза. – Чего тебе стоит?!».

«Хрен тебе, а не повод. – Явственно читал он в глазах графа. – Не дождёшься».

– Указом его высочества, Гарольда Элодисского, некрещёные эльдары, полукровки и кватронцы приравнены к королевским животным. И на них распространяются все положения закона о таких животных. – Гэбриэл заслуженно возгордился собой, выдав такую красивую фразу и ни разу не вспомнив всякие «это», «ну», и так далее. – Их нельзя продавать, покупать, причинять им вред, убивать либо захватывать живьем. Они принадлежат короне. В этом доме, – он повысил голос, – тайно содержались такие полукровки, с целью продажи их впоследствии в бордели или ещё куда хуже. – (А вот тут не получилось, и он от досады чуть нахмурился). – Преступницу, в корыстных целях присвоившую себе собственность короны, я приговариваю к битью плетьми, выжиганию клейма на лбу и изгнанию из герцогства, а дом и всё имущество, в том числе и полукровок, именем герцога Элодисского конфискую. Это теперь собственность короны.

Граф аж задохнулся, одновременно и возмущённый, и почти восхищённый элегантностью хода Хлорингов. Не в силах отменить Эдикт, они заставили его работать на них. И как блестяще! Попробуй, подкопайся. Либо полукровки не животные, но тогда Эдикт лжив и не имеет права быть, либо не королевские – но тогда и другие королевские животные, подходящие по всем признакам, таковыми не являются, а на это не пойдут ни герцоги, ни королева. Феррис с каменным лицом наблюдал, как из дома выволокли толстую бабу, растрёпанную, с кровью на лице – кто-то её нехило ударил, – плачущую и причитающую. В толпе слышалось:

– Наглая она, и девка её такая же… никогда она мне не нравилася…

– А девка-то где?..

– Убили девку, колдункой оказалася девка-то…

Граф боялся, что баба обратится к нему за защитой или с просьбой, но та или просто его не узнала, или не рассмотрела, или не решилась. Ей прямо во дворе её собственного дома оголили спину и безжалостно высекли, пока Нэш разогревал в жаровне самодельное клеймо в виде куриной лапы, которым в Нордланде клеймили браконьеров. Баба орала, обливалась слезами и умоляла пощадить – у неё ноги больные, грудная жаба и старенькие родители в деревне Ключи. Но Гэбриэл, обычно склонный к милосердию, здесь словно окаменел. Он сам попал к такой же, как она, твари маленьким, больным трёхлетним ребёнком. Гэбриэл ничего не помнил об этом моменте своей жизни, но подозревал, что потому и не помнит, что всё это было страшно. Страшно, унизительно, болезненно. И пусть это наверняка была совсем другая баба. Она так же прекрасно знала, кто эти дети и для чего их покупают и держат тут. Она избивала их, таких маленьких, держала в грязи и жирела за их счёт. Она била и истязала его дочь. У зла, против которого он начал свой личный крестовый поход, было множество лиц, но это было одно и то же зло, и пощады ему не будет.

Дождь кончился, но никто этого даже не заметил. Граф пригласил Гэбриэла к себе, и с трудом скрыл радость, когда тот отказался. У него было ещё дело, даже два: во-первых, немедленно отправить гонца в Найнпорт, а во-вторых, позаботиться о том, чтобы эта баба как можно скорее перестала существовать вообще, словно и не было. Нет бабы – нет сплетен о том, что вообще это был за дом и чей. Когда граф, почтительно простившись с Хлорингом, выезжал за ворота, Пепел таки исхитрился и лягнул наглого выскочку – будет знать! – и красивый исход Ферриса был значительно подпорчен.

На первом этаже дома, в отличие от верхнего, было тепло, светло, уютно, даже богато. Теперь здесь, на кухне, уже стояли две большие лохани, одну из которых нашли здесь же, а вторую притащили из дома по соседству, в которые сливалась закипающая на огне вода. В одной уже купали сразу трёх детишек, которые не привыкли к такой экзекуции и куксились и несмело, боясь побоев, хныкали, а женщины, купающие их, причитали над каждым их синячком, выслуживаясь перед созерцающим это Гэбриэлом. Иво зашёл в дом с притихшей Вэнни, и та закричала радостно, едва увидев малышей:

– Папочка, папочка, это Бьюс!!! Я его кормила, и пела ему песенки, он хороший! И такой маленький-маленький, – она изобразила ручками нечто крошечное, – а у него уже всё настоящее, и ручки, и ножки, и глазки!!!

– А других детей как зовут? – Поинтересовался Гэбриэл, зная, что Доктор обязательно дает имя каждому младенцу, даже девочкам, неведомо, из каких соображений, так как впоследствии эти имена всё равно забываются: девочки становятся Чухами, а мальчики, если повезёт, какими-нибудь языческими божками.

– Это Агьес, – девочка указала на черноглазую малютку, – это Меи, это Дина, это Майта, это Джон, это… – Вэнни не только назвала всех, но и рассказала коротенько о каждом что-нибудь, с её точки зрения, важное и интересное, половины чего взрослые не поняли, но безымянные малыши обрели имена, а это было уже кое-что.

– Я лично стану их крёстным отцом. – Сказал Гэбриэл. – И мне плевать, если попы поднимут хай по этому поводу.

Детишек отмыли, переодели в живописные и разнокалиберные вещички, которые принесли сердобольные женщины со всего околотка, и накормили. Младенцев кормили из рожка козьим парным молоком, детей побольше напичкали разными вкусностями. Всего их оказалось пятнадцать душ, плюс Вэнни шестнадцатая. Гэбриэл хотел отправить её с Марчелло в Хефлинуэлл, но не тут-то было: это было проще сказать, чем сделать. Девочка не желала слушать голоса разума, не поддавалась ни на подкуп, ни на лесть, ни на казуистические уловки. Её позиция была прямой, как железный штырь: я с папочкой! Все, кто хочет её от папочки забрать, – коварные враги, которым маленькая эльфиечка не верила ни на грош, как бы ни соблазняли они её сладостями, коровками, уточками и куклами. Папочку забрать её с собой Вэнни умоляла до визга и обещала ему всё, чего ни при каких условиях исполнить не смогла бы, но во что свято верила сама. Её впервые в её маленькой и богатой на страх и горе жизни приласкали и назвали принцессой, и Вэнни, не заморачиваясь гордостью, и не боясь быть навязчивой, готова была на всё, чтобы не лишиться нежданного счастья.

– Ну, что мне с тобой делать! – В отчаянии воскликнул Гэбриэл. – Ты же молчать не будешь!..

– Буду! – Заливаясь слезами, завопила Вэнни. – Я буду молчать, я не буду тарахтеть, папочка, правда-правда!!! – Её заплаканная рожица являла собой воплощение отчаяния и мольбы. Что он мог против этого?! Конечно же, он взял её с собой, и маленькую принцессу устроили в каюте папочки, потеснив его на пол, со всеми удобствами. И конечно же, не успела девочка убедиться, что гроза миновала, и она прочно утроилась на шхуне, которая плывёт по течению в сторону моря, как с борта уже зазвенел ликующий вопль:

– Папочка, смотри, смотри, мы плывём!!!

Кто путешествовал с маленькими детьми, тот знает, что это за мука. Они хотят есть, они не хотят есть, в самое неподходящее время им нужно общаться, им скучно, неуёмная энергия требует от них движения, чудовищное любопытство толкает их на подвиги, непостижимый гений маленького ребёнка подсказывает им пути и способы достижения цели, которые никакой опыт и рациональный ум взрослого не в состоянии предусмотреть, и они оказываются там, где опаснее всего, и сердце родителя цепенеет и леденеет от ужаса за своё горемычное чадо по нескольку раз на дню. Им то жарко, то холодно, то скучно, то весело, а порой и всё сразу. Они хотят в туалет, как только родитель подносит ко рту самый лакомый кусок, начинают капризничать, когда нужно срочно что-то сделать, и поднимают крик и плач, когда нужно сидеть тихо. Гэбриэл, бессовестно пользуясь своим положением, спихнул все заботы о Вэнни на Иво, но девочка бдительно следила за своим папочкой и то и дело всё равно доставала его своими вопросами и выражениями любви. Ей казалось, что делая папочке подарки в виде обсосанных и липких леденцов, найденных невесть, где перьев и красивых насекомых, она заставит его полюбить себя сильнее, и он уже точно никогда-никогда не бросит такую хорошую девочку. Вэнни было очень страшно, всегда, сколько она себя помнила. Она всегда чувствовала себя ненужной, чужой, всегда была в опасности. Её часто и безжалостно били, а оплеухи и «поджопники» доставались ей вообще на каждом шагу. Её не воспитывали, и девочка не понимала, что такое хорошо, что плохо, у неё не было твёрдой почвы под ногами. За одно и то же её могли побить, а могли и не обратить внимания; а что хуже всего – ее могли избить и ни за что. Понятия о том, что значит быть хорошей, у Вэнни пока что были самые смутные, но она очень старалась, очень. Ну, как могла.

И Гэбриэл, как ни странно это для такого молодого мужчины, это понимал. Нет, не умом – он не мог для себя вот так разложить всё по полочкам и построить схему, – он чувствовал это сердцем, сердцем ребёнка, когда-то существовавшего точно так же, прошедшего и этот страх, и эту неуверенность, и это отсутствие под ногами твёрдой основы. Он принимал её подарки и делал вид, что они ему страшно нравятся. Снова и снова вытирал её чумазую рожицу и мыл липкие ладошки. Терпеливо выпускал на волю заставлявших его содрогаться от неприятного чувства паучков, сороконожек и жуков, и снова мыл её ладошки. И точно такую же снисходительность проявлял Нэш, так что Вэнни скоро полюбила гиганта не меньше, чем папочку. Девочка была такая живая, хорошенькая и забавная, что и контрабандисты, вначале поглядывающие на неё и Гэбриэла с осуждением и досадой, почти все сменили гнев на милость. К вечеру, когда «Речная жемчужина» обогнула образованный двумя протоками Фьяллара длинный и узкий каменный остров, абсолютно лишённый растительности и облюбованный чайками и прочими морскими птицами, принцесса эльфов уже сидела на руках у капитана и держалась крохотными ручонками за штурвал, расширив от восторга и без того большие глазки. Капитан показывал ей в море плывущих дельфинов, и те, словно нарочно, начали выпрыгивать из воды, сверкая на фоне закатного неба миллионами брызг. Для Вэнни это было ожившей сказкой, она крепче вцеплялась в руку капитана и спрашивала: «А они хорошие?.. А можно мне такого? С ним можно поиграть?.. А почему нельзя?!».

– Вот живёшь и забываешь со временем, как мир чудесен. – Заметил, подойдя к Гэбриэлу, который тоже с восторгом смотрел на дельфинов, Нэш. Облокотился о борт шхуны. – Детки – они нам помогают мир открыть заново, показывают то, что забыли мы совсем. Эх, может, усыновить одного из тех маленьких эльфиков?.. Окрестим с Мартой, и вырастим, как своего… А то и двух. А, ваше высочество?

– Если не шутишь, – быстро глянул на него Гэбриэл, – дам денег. На каждого по двести дукатов.

– Ого! – Нэш поскрёб в затылке. – Это дело серьёзное. Предложение, я бы сказал, от которого трудно отказаться… Дело в Марту упирается, но, думается мне, я её сумею уговорить. Детей-то у неё нет, Бог не дал. И у меня, так вот вышло, нет деточек-то… Может, где в чужих краях и остались, всяко на войне-то бывает… Но чтоб я знал о них – таких нет.

– Я не шучу. – Повторил Гэбриэл. – Я дам на каждого по двести дукатов, а девочке, если удочеришь девочку, дам приданое. Сам буду её крестным. Любую лицензию там, или какой договор, проси – получишь.

– Ну, как вернёмся, поговорю с Мартой. – Решил Нэш. – Так и быть… Возьмём двух грудничков, пацана с девчонкою. Крещёных, их можно и в семье растить, насколько я знаю. Окрестить только трудно.

– Ничего. Я не боюсь ни попов, ни их заморочек. Это отец и брат боятся, им вечно нужно компромиссы искать. А я что?.. Я бандит с Севера, – Гэбриэл широко ухмыльнулся, – семейное позорище, с меня и взятки гладки. Как что учудю, так хоть святых вон… Беспредельщик.

Нэш помолчал… и вдруг рассмеялся, качая головой:

– Ох, и молодец… а ведь выгорит у вас с его светлостью эта афера, с хорошим и плохим братом, ей-Богу, выгорит! Ох, и молодцы… Я с вами, ваши высочества, весь и до смерти!

– И не пожалеешь, обещаю. – Усмехнулся Гэбриэл. – И это не шутка.

Море тяжело и мягко покачивало шхуну, поскрипывало дерево. Темнело быстро; не зажигая огней, капитан вёл «Речную жемчужину» к Ашфилдской бухте. Это для него и команды было дело привычное; Ашфилдская бухта была пристанищем контрабандистов всех мастей вот уже не один десяток лет. Южные пустоши вообще славились обилием маргиналов и преступников всех мастей, рангов и родов занятий. Здесь процветали не только контрабанда и воровские кланы, но и работорговцы, и сутенёры всех мастей, составлявшие серьёзную конкуренцию Садам Мечты, так как тоже охотились на девочек-полукровок, и бандитские шайки. Гэбриэл серьёзно не понимал, почему эти шайки, гораздо более многочисленные, опасные и жестокие, чем банды полукровок, не вызывают в людях такого отторжения, как последние. Ну, не понимал он этого! Почему, рассказывая о бесчинствах людских шаек, они ужасаются и негодуют совсем не так, как тогда, когда речь заходит о полукровках! Впрочем, глядя сейчас на море, он думал не об этом. Небо гасло, зажигались первые звёзды, яркие и мерцающие, и всё было так спокойно, так… тихо. И в то же время он чувствовал мощь моря, всей эльфийской своей половиной ощущал его силу и глубину, но не боялся её. Ему было странно, тревожно, хорошо. Погружаясь в очередной транс, он даже начинал чувствовать скользящие где-то тени морских существ – дельфинов, китов… ундин.

– Посмотри туда. – Раздался рядом спокойный голос, который не прервал его транс, а как будто объединился с ним. Гэбриэл посмотрел налево… И обмер.

Впереди вставала огромная, до небес, труба, зеленовато-чёрная, сочащаяся чёрным дымом, словно бы просвечивающаяся изнутри то и дело пробегающими сполохами знакомого ядовито-зелёного огня, и тогда в дыму и монолите трубы чудились очертания какого-то огромного существа. От неё несло жутью и мощью, но не той, что от моря, другой, страшной. У Гэбриэла всё помертвело внутри, он качнулся назад, и кто-то поддержал его. Прикосновение вернуло его в реальность, он сморгнул – трубы не было, были море и скалы Ашфилдской бухты.

– Что ты видел? – Спросил Кину.

– Трубу. – Сглотнув, ответил Гэбриэл, которого пробрал озноб. – Чёрную… и молнии внутри. И что-то ещё…

– Что?

– Не знаю… Не рассмотрел. Что это было?

– Я тоже не знаю. – У Кину горели золотисто-красным огнём расширенные на весь глаз зрачки. – Я вообще ничего не вижу. Для меня здесь сплошной туман, мы плывём словно бы в сером дыму. У меня даже в горле першит. Мои братья не понимают, что творится, какая беда нависла над Островом… Тис одержим местью и мечтой избавиться от людей, он готов идти к своей цели напролом. И я ничего не могу с этим поделать, меня он ненавидит ещё сильнее, причём, за дело.

– За какое?

– Я бросил их. – Спокойно ответил Кину. – Я поднял эльфов на войну с людьми, и в разгар этой войны оставил их, потому, что полюбил девушку… дайкину. Я оставил эльфов и свою войну и ушёл с нею на север, где и прожил всю её жизнь, не расставаясь с нею ни на час. Она умерла на моих руках, я сам закрыл ей глаза.

– Ого… – Произнёс Гэбриэл, не зная даже, что тут сказать ещё?.. – Эльфы-то победили?

– И нет, и да. Моё исчезновение их дезорганизовало, они начали проигрывать, исчезло единство. Но моя девушка и Артур Хлоринг, ваш предок, они сумели тогда достучаться до эльфов, до Тиса прежде всего, правда, не без помощи Мириэль, и он согласился остановить бойню. Был заключен мир, который был тогда очень выгоден для эльфов – нам остались все наши земли на восточном побережье и за Зеркальным. Так что эльфы и проиграли – они не достигли цели, – но и не проиграли в то же время, так как ничего не лишились. Правда, многие погибли тогда… очень многие, и эльфы в том числе. Для Тиса особенно страшна потеря женщин-эльфов и эльфов Старшей Крови, хранителей прошлого, магии и знаний.

– А для тебя?

– Ты тоже меня осуждаешь?

– А фиг его знает… – Откровенно ответил Гэбриэл. – А обязательно было бросать всё разом, может, как-то можно было… компромисс какой-то отыскать?

– Наверное, можно было. – Спокойно ответил Кину. – Но не для меня в тот миг. Я не хотел тратить и минуты лишней из тех немногих, что принадлежали нам двоим. Жизнь человека так коротка! Они странные существа – им всё кажется, что они всё успеют, что у них куча времени в запасе, что они ещё встретят кого-то лучше и желаннее, ещё добьются чего-то большего, ещё дождутся чего-то выгоднее, даже не помышляя о том, как коротко их время. И вечно у них кто-то виноват: другие люди, эльфы, полукровки, Бог, судьба, природа… «Будь я богаче и красивее, всё бы у меня было!». А богатые и красивые сетуют на чужую зависть, на сглаз и порчу, на судьбу злодейку… Всё у них вечно не так и не то! Странно их отношение к Богу. Творец столько нам дал! И нам, и им! Прекрасную землю, пронизанную волшебством жизни, совершенное тело, пытаясь понять которое, проникаешься восхищением и благоговением в адрес того, кто это сотворил… Всё зло в мире – не от Бога, не от выдуманного ими Дьявола, а от них самих! Они сами построили свои грязные и вонючие города на местах живой силы, и сетуют, задыхаясь от грязи и дыма, на Бога! Негодуют на свою плоть и считают подвигом глумление над нею! Над совершенным и прекрасным подарком Творца! Превратили желание в похоть, любовь – в разврат, и приписали всё некоему абстрактному злу!

– И ты полюбил дайкину. – Констатировал Гэбриэл после небольшой паузы.

– Да. – Усмехнулся Кину. – Я полюбил дайкину. Полюбил так, что бросил свой народ и свою войну и ушёл с нею, чтобы любить её до последнего её вздоха. И если бы сейчас всё вернулось, я снова сделал бы это.

– Почему?

– Потому, что… – Эльф вздохнул. – Потому, что есть поверье… легенда… называй, как знаешь. Душа эльфа эфемерна, и после его смерти и разрушения тела она растворяется в тонких мирах без остатка. Сливается с общей энергией земли. А душа человека – бессмертна. Более того: если человек полюбит эльфа, полюбит по-настоящему, то душа такого эльфа тоже станет бессмертной и не растворится, не исчезнет, а со временем снова вернётся в мир. Никто точно не знает, правда ли это, но за одну надежду на это можно пожертвовать… многим. Но я не ради этой призрачной надежды сделал то, что сделал. Одри была… прекрасна, и снаружи, и внутри. И я хотел сохранить это чудо. Не хотел, чтобы разочарования, грязь, боль и неизбежность сломали её. Я по-прежнему ненавижу дайкин, их мир, их грязь… но есть кое-что, что меня изумляет и где-то восхищает. Нет предела их злу и подлости, но нет предела и их милосердию, их самоотверженности, любви и вере.

– Чёрт… – Тряхнул головой Гэбриэл. – Мудрёно, конечно, но в целом-то я понял… но и братьев твоих понял тоже. Значит, душа моей мамы – она не умерла?

– Всё гораздо страшнее. – Помолчав, признался эльф. – Всё очень и очень страшно.

– Почему?

– Потому, что тело эльфа после его смерти должно разрушиться без остатка. Лучше всего его сжечь. Но можно оставить падальщикам, это милосерднее, чем закопать его в землю или сохранить. В таком случае, душа эльфа остаётся при теле. Так появляются вампиры и кое-какая другая нежить. Очень… страшная. О которой лучше не знать, поверь.

– То есть… – У Гэбриэла всё помертвело внутри. – То есть… если маму не сожгли… или не оставили в лесу или в море…

– То она, возможно, сейчас и не мертва, и не жива. – Ответил Кину. – Если её мучители знали о том, что происходит с эльфами – а если там была некромантка, то она знала точно, – то Лару сейчас, возможно, мучают ещё страшнее, чем мучили при жизни.

– Я знал… – Прошептал Гэбриэл, прикрыв глаза. – Я это… знал.

Перелески и звонкие от птичьего щебета рощицы Междуречья кончились. Корнелий со своими последователями ступили на плоскогорье Солнечное – пламенный проповедник и борец со злом и скверной обратил свой взор на Русский Север, к великому облегчению Андерса Бергстрема и его друзей. Местность повышалась, Корнелий и его свита медленно, но неуклонно поднимались в гору. Всего час назад, на последнем привале, Корнелий произнёс своей пастве пламенную проповедь о злобных русских еретиках, которые не признают божественности Папы, отрицают существование Чистилища и живут в грехе и блуде, все, даже священники, которые не соблюдают целибат и плодят со своими нечистыми жёнами проклятое Богом потомство.

– Каждую субботу, – распаляясь, вещал Корнелий, оседлав наконец-то своего любимого конька, – идут они в специальную пристройку во дворе, где оголяются, словно животные, раздевают жён своих, оголяя срамные их прелести, груди их, животы и чресла, ляжки и ягодицы, и фиговым листом не прикрытые, и даже детей своих оголяют бесстыдно, и хлещут друг друга ветками во славу Сатаны, и предаются срамным и бесстыдным делам своим и детей своих приучают к этому бесстыдству. А потом обливают себя водой, смывая помазание церковное, и бахвалятся этим своим обычаем, а что есть обычай этот?! А обычай этот навязывают людям эльфы, которым божье помазание и причастие, и святой елей хуже отравы, и прельщают они нас, дабы под предлогом чистоты телесной и здоровья, якобы, защиту от козней их смывали с себя и тем самым отдавали во власть их распутства! Истинно говорю я вам, рыщут во тьме суккубы и инкубы, отыскивая непомазанных девиц и юношей, и овладевают ими во тьме ночной, и распутничают с ними, и овладевают их телами, и грудями…– И так далее, распаляясь от собственных видений и всё больше упоминая частей женского тела и способов совокупления с оным. Любому нормальному человеку ясно было бы, что попик явно не в себе, слишком уж помешан на женских прелестях и сексе, но тем, кто его слушал, так не казалось. Магия популярности и власти творила чудеса, и то, чего не простили бы никому иному, здесь принималось, как глас с небес. И народ пошёл на еретический Русский Север с песнями, воодушевлённый и полный рвения искоренить ересь.

Но час спустя похода на подъёме по немилосердной жаре энтузиазм слегка поостыл. Рыцари и конные копьеносцы больше не пели. Многие снимали шлемы и поливали себя водой, так, что насквозь промокала даже одежда под доспехами. На небе не было ни облачка, солнце стояло в зените. Плоскогорье получило свое имя именно потому, что здесь почему-то не рос лес, и тенька здесь нельзя было сыскать на протяжении нескольких километров ни малейшего. Впереди туманными глыбами вставали Синие Горы, маня сверкающими шапками ледников, намекая на стремительные ледяные горные реки и ручьи, обещая прохладную загадочную тень своих древних ельников. Но их близость была обманчивой. Опытным путешественникам было известно, что до гор не меньше двух дней пути для конного и втрое больше – для пешего. Зато лес был уже виден, и вполне себе досягаем, а с ним – первый русский город, Холмоград, богатый, как все торговые Нордландские города, лежавшие на Королевской Дороге. Могучие старые ели частоколом стояли по склонам обрывистых холмов, на их тёмном фоне нежно зеленели берёзы. Пешие латники и паломники говорили промеж собой, приободрившись, что в этих лесах видимо-невидимо грибов, ягод, диких пчёл, зверья и рыбы в мелких стремительных речках, впадающих в Виверриду и Фьяллар. Они уже мечтали о том, как отдохнут в местных гостиницах, напьются холодного пива, попробуют знаменитую малосольную сёмгу… Но на гребень холма перед ними неожиданно выехали всадники на длинноногих русских лошадях, в лёгком русском доспехе и с тяжёлым русским оружием. Позади первой шеренги всадников угадывался лес пик и копий, при виде которых приуныли рыцари, сопровождающие Корнелия. От шеренги всадников отделились четверо: воин в богатом доспехе, в красном плаще, черноволосый, с модно подстриженной короткой бородой, с серьгой в ухе, и с ним – трое молодых мужчин, одетых не так богато, но хорошо вооруженных. Один из них оказался полукровкой, и Корнелий так и впился в него воспалённым взором. Полукровка приятно улыбнулся ему и послал воздушный поцелуй, от которого Корнелия едва не разбил паралич.

– Вы кто такие и что вам нужно? – Спросил он надменно, буровя полукровку ненавидящим взглядом, на который тот отвечал нагло-невинной улыбочкой.

– Я князь Фёдор Изнорский, – отвечал чернобородый спокойно. – Со мной родичи мои, князь Михаил Холмоградский с сыном, и наши люди. Кто такой ты, мы знаем, и на кой сюда идёшь, знаем тоже. Только не надобно нам тебя, человече. А потому поворачивай-ка ты взад по добру-по здорову, и людишек своих с собой прихвати.

– Я слуга Божий! – Вспылил Корнелий. – Только Он меня ведёт, и только Ему я подчиняюсь! С дороги, варвары!!! С нами Бог!!!

– Экий ты непонятливый. – Вздохнул князь Фёдор, и его спутники заухмылялись. – С нами-то, сказать по правде, может, и не Бог, и не до нас ему сегодня, но зато с нами пять сотен конных, и все хорошо вооружены. А у тебя что?.. – Он окинул взглядом разношёрстную толпу с хоругвями и крестом позади Корнелия. – Сотни три конных и столько же сброда всякого пешего?.. Мы тебя по земле размажем и не вспотеем. Так понятнее?

– Отче, он прав. – Тихо сказал Корнелию рыцарь Герхард Зон. – Нас слишком мало. Придётся отступить… В том нет позора!

– Если и придётся мне отступить ныне пред силами зла, – подумав, зычно возопил Корнелий, – то лишь для того, чтобы покаяться, и, усилившись, вернуться со славою! Значит, согрешили мы где-то, братья, значит, не готовы оказались дать бой злу и скверне! Но мы вернёмся!!! – Он воздел руку к небу. – Знайте, варвары: рано торжествуете вы, рано!!! Мы вернёмся!!!

– Милости просим. – Усмехнулся князь Фёдор, разворачивая приплясывающего вороного жеребца. – До скорого!

Глава пятая: Абстрактное зло

Клык и Ветер, прохаживаясь по рынку в Найнпорте, подходили то к одному прилавку, то к другому, и пробовали снедь и фрукты, которые на них лежали. Им было скучно, они были в том задумчивом и трепетном состоянии духа, который описывается обычно так: «Чего-то хочу, а кого – не знаю». Правда, до тех бесчинств, что творили Вепрь и его приятели, они не опускались, но вообще дайкин не жаловали, и порой развлекались тем, что переворачивали чей-нибудь прилавок, разбивали чьи-нибудь горшки или бутылки, а то и поджигали чью-нибудь лавку. Торговцы, помня об этом, старались изо всех сил угодить опасным пришельцам. Внутренне скрежеща зубами, каждый из них улыбался и натянуто просил «брать, не стесняться, что вам нравится, что на вас смотрит?». Были и такие, кто, в надежде подговнить конкурентам, шепотом передавал парням, что якобы «вон та сучка, в зелёном, она вас исчадьями сатаны и слугами нечистого называет!». В общем, был самый обычный день. И вдруг Клык, проходя мимо очередной подворотни, ведущей с рынка на узкую улочку, услышал свою кличку и короткое: «Пст! Иди сюда!». Обернувшись, он подумал – и шагнул в сумрак, уловив блеск золотисто-красных зрачков.

И был грубо схвачен в медвежьи объятия.

– Клык, зараза, красавчик! – Кто-то бесцеремонно взъерошил ему волосы. – Ох, не удержусь, трахну, а?!

– Отвянь, Вепрь! – Клык избавился, не без труда, от удушающих проявлений приязни. – Тебя ж на кол посадили?!

– А я соскочил! – Фыркнул Вепрь. – Чё ломаешься, как целочка?.. У меня сто лет бабы не было, прям не знаю, как держусь… у-у-у, обаяшка! – Он сделал движение в сторону Клыка, и тот отпрянул:

– Придурок!!! Чего надо?!

– Надо, надо. – Вепрь воровато выглянул из подворотни, огляделся. – С кем ты?

– С Ветром.

– А ещё?

– Всё… у нас выходной, вот, пошли на рынок…

– Много девок трахнули?

– Пошёл ты! Мы такой хернёй не занимаемся…

– Да-а, вы же у нас хорошие… Ладно, ладно, я потому тебя и поймал. Нужен ты мне.

– На фига? – Насторожился Клык. – Ты чего, не в замке теперь, что ли?

– Нет, я не в замке. И тебе советую, парень ты хороший… вали оттуда. Нет, кроме шуток, Клык – вали оттуда. Хлоринги нашего Хэ порвут скоро, как ссаную тряпку. Герцог наших парней на колья посадил, как два пальца обоссал. И вас посадят. Я не шучу. Всех, кто ему служит – выловят, как нас, и оприходуют.

– А ты как ушёл-то?..

– Я не ушёл. Я просто полезным им оказался. Но такой фарт – он раз в жизни случается. – Вепрь сплюнул. – Да и не уверен я, что фарт это… Понимаешь, как посмотрел я, как наши на кольях корячатся, так и отвернуло меня от Хэ, от Редстоуна и от всего, что с этим связано. Не хочу я в следующий раз их подвиг повторить. За какой хрен? Для Хэ мы – то же мясо, что и Конюшня, и Чухи. Что он с Шилом сделал, в курсе?

– С каким…

– Я так и думал, что не в курсе. Герцог ему с приветом Шило отправил. Отрезал ему «уй и ещё кое-что, да и отправил…

– Сука…

– Сука, сука. Только и Хэ хорош. Ты Шило видел? Знаешь что про него?

– Не… от тебя в первый раз слышу.

– Я так и думал. – Повторил Вепрь и снова сплюнул. – Придушил его Хэ потихоньку, да и выкинул в колодец. На хрена ему урод?.. Я за все годы, что служу ему, кой-чего подсмотрел. Если наших быдло не убьёт или эльфы не подстрелят, то отправляются они прямиком обратно в Сады, или в Галерею, или и того хуже, понял?..

– Нет?..

– Куда тебе. Но ты подумай, смазливчик, подумай! И вот ещё что… Есть в Девичнике Чуха одна… длинной зовут, эльдар… – Он пристально и цепко глянул на Клыка и схватил за шею:

– А чё нос сразу зашевелился, а?! Чё с этой Чухой такое?! Не врать! Я тебя насквозь вижу! Ну!!!

– Она сдохла…

– Не ври!!! Трахну, клык даю, трахну!!! Говори!!!

– Короче. – Говорил Вепрь, вернувшись на шхуну, бросившую якорь в той самой бухточке, где когда-то Гэбриэл простился с Гансом. – Её зачем-то хотел купить Аякс. Здоровый такой жирдяй… Ты знаешь. Когда её забирали, она того… слегка взбесилась, и на Клизму набросилась, кусала его, царапала, всё такое. И тот её бить начал… а Клык, я говорил тебе, пацанчик мягкотелый, отнял её у Клизмы. С тем от бешенства как бы припадок случился, вот Клык и спрятал от него эту Чуху. Пожалел, говорит, у ней пузо, вся фигня. Сидит она сейчас у них в соломе, и они понятия не имеют, что с нею делать. У неё, говорит, слегка с головой что-то, она ничего не говорит, не двигается, в одну точку смотрит. Но ест, они ей иногда приносят там что. Клык до усрачки боится, что она у них в соломе так и родит. Так что за десять золотых они сами нам её в бухту ночью выведут. Им как раз ночью на дежурство.

– Я пойду. – Дёрнулся Гэбриэл. – Пойду с тобой.

– Нет! – Решительно произнёс эльф. – Тебе нельзя туда. Второй раз ты оттуда не выйдешь.

– Я один справлюсь. Прилив начнётся, можно туда, в бухту, вот промеж тех скал попасть. – Вепрь указал на две знакомые Гэбриэлу скалы, похожие на оплывшие свечи. – На лодке. Я сам поплыву, один.

– Это Зубы Дьявола. – Сказал капитан. – Говорят, там, за ними, воронка, которая утягивает прямо в ад.

– Бухточка там. – Ухмыльнулся Вепрь. – Из неё в кучу гротов и пещер попасть можно. Что есть, то есть – в половине этих гротов можно утонуть и не всплыть уже никогда. Такое, сука, место там… особое. И в самой бухте полно скал и камней, только во время прилива и можно проплыть, и только на лодке. Не ссыте, я плавал, проплыву и теперь.

– Вместе поплывём. – Спокойно произнёс Нэш. Он вновь по-пиратски повязал косынкой голову и выглядел лихим контрабандистом. – Так оно надёжнее будет.

– Как скажешь… жирдяй. – Ответил Вепрь, сплюнув. – Не мешай, главное.

Двигался он с той же ленцой и грацией в движениях большого, длинного, но гибкого и жилистого тела, что и Гэбриэл, и другие, кто прошёл Домашний Приют. И шрамов от плетей и собачьих зубов на нём было не многим меньше. Снова Гэбриэл подумал, что стал бы таким же, как Вепрь, если бы не был Хлорингом. Если бы Хэ не боялся так выпустить его из Редстоуна, он взял бы его в свою «Семью», и Гэбриэл был бы ничем не лучше Вепря. Ничем.

Он понимал, что эльф прав – второй раз ему так уже не повезёт… И всё же его тянуло взглянуть на свою тюрьму. Хотелось посмотреть на окна и стены, угадать, где находится Приют, где Девичник, а где – те два окошка, в которые он с Алисой смотрел на эти скалы и маяк позади. Как тогда Гэбриэлу не верилось, что когда-нибудь он вырвется из Садов Мечты и очутится на воле, так теперь ему дико было подумать, какую власть имело над ним это место и его поганые законы. Десять лет!!! Это было нереально, невозможно… невыносимо!!! Хорошо, – мелькнуло в голове, – что мы не знаем своей судьбы. Знай он тогда, когда только попал туда, сколько ему придётся провести в этом месте, сколько он вынесет, через что пройдёт – и отчаяние сломало бы его в первый же день. Он просто не поверил бы, что ЭТО можно вынести! Лодка с Нэшем и Вепрем удалялась, без единого огонька и почти без плеска, и Гэбриэл чувствовал, как внутри растёт нетерпение, даже смятение: для Марии всё должно кончиться вот уже скоро… совсем скоро! Прилив ощутимо приподнимал шхуну, и Гэбриэл видел белые всплески пены меж скалами, где должна была проплыть лодка. Вепрь сказал, что к приливу девушку должны будут вывести к причалу… Значит, она уже там, или идёт туда, не зная, что её ждёт, не догадываясь, что она в шаге от свободы! Боже! Его начинало колотить так, словно это он должен был выйти, наконец, на волю после тяжкого плена.

Время тянулось невыносимо-медленно. Гэбриэл ходил по палубе, то и дело возвращался к борту, с которого видно было скалы, спускался в каюту, смотрел на спящую Вэнни, поднимался обратно. Ему мерещились всякие ужасы. Вепрь предал, убил Нэша, донёс Хэ, и теперь они вот-вот окажутся в кольце врагов… каких?.. Не важно! Вепрь не предал, предал Клык, теперь Вепря и Нэша схватили и… что там с ними делают, Гэбриэл даже думать не хотел. Никто не предал, просто Мария не дожила буквально пары часов до свободы и умерла… Вот это Гэбриэл считал не только вероятным, но и почти реальным, и страдал заранее так, что не находил себе места. Какого чёрта они ночевали в той поганой гостинице?! Он же чувствовал, знал, что нужно торопиться, знал!!!

«Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…» – как мантру, повторял он про себя, обращаясь к… Богу?.. Стражу?.. Судьбе?..

– Что так долго… – То и дело цедил он сквозь зубы, подходя к молчаливому и неподвижному эльфу. Тот пожимал плечами, и Гэбриэл вновь шёл измерять шагами палубу.

– Отлив начинается. – Во время очередного рейса вдоль палубы обратился к нему капитан.

– И что? – Гэбриэл замер.

– Во время отлива им из того котла не выбраться.

– И как мы будем…

– Плывут! – Крикнул сверху матрос, и у Гэбриэла ухнуло в пропасть, а потом подскочило и забилось сердце. Он бросился к борту, до боли в глазах вглядываясь во тьму, вслушиваясь в плеск волн. И первым и увидел, и услышал – ну, вместе с эльфом, конечно. Нечеловеческие глаза лучше видели во тьме, а уши – лучше слышали. Перегнувшись с борта, он дрожащим от волнения голосом спросил:

– Мария?..

– Здесь! – Ответил Нэш, и Гэбриэл громко выдохнул от облегчения и дикой, до боли, радости. Он даже не обращал внимания на то, что лёгкий ветерок вдруг сменился порывами злого, холодного ветра. Принял на руки лёгкое тело и испугался: ему показалось, что это другая девушка. Взглянул на запрокинутое лицо с закрытыми глазами, перевёл дух: она… Но и сжалось вновь сердце от жгучей жалости. Он помнил эту девушку живой, полной сил; жизнь и сила пульсировали в ней, сводя с ума всех, кто видел её и прикасался к ней. Теперь же Гэбриэл держал на руках что-то слабое, чуть живое, измождённое, хрупкое. Она почти ничего не весила; руки чувствовали не горячую, полную соблазна плоть, а чуть тёплые, обтянутые кожей косточки. Гэбриэл выпрямился, не сводя глаз с бледного лица, хотел позвать её, но тут шхуну качнуло так, что если бы не Нэш, он бы упал. Ревел раненым буйволом капитан, командуя матросами, которые носились по судну. В одно мгновение всё вокруг изменилось; море словно взбесилось, шхуна ходила ходуном. Нэш почти волоком затащил Гэбриэла в каюту, что-то крича. Проснулась и вопила от страха Вэнни. В общем шуме и рёве бури Гэбриэлу послышался вдруг рёв живого существа, огромного, злобного, страшного, как сама смерть. Бросился на палубу, оттолкнув Нэша и сунув ему в руки Марию, сам не зная, что делает. Ветер и вода обрушились на него, как только он вырвался за дверь каюты, которую едва сумел открыть – ветер и то и дело обрушивающиеся на неё волны взбесившегося моря прижимали её к косяку. Капитан кричал, что шхуну несёт в море, но Гэбриэл не мог понять, как он это видит – для него всё было круговорот и хаос. С оглушительным треском что-то сломалось и прилетело Гэбриэлу точнёхонько по затылку, отправив его в длительный нокаут.

Очнулся и сразу же почувствовал на лице солнце. Приоткрыл глаза – на него падал луч света сквозь окно каюты. Зажмурился, проморгался. И резко сел, от чего тут же тупо заболела голова:

– Вэнни?! Мария!

– Живы и практически здоровы. – Сообщил эльф. – Чего не скажешь о тебе.

– Что значит: практически? – насторожился Гэбриэл.

– Это значит, что девушка так и не приходит в себя. Лежит, закрыв глаза, не спит, но и не бодрствует. Я осмотрел её. Она истощена и физически, и духовно.

– А ребёнок?.. – С замиранием сердца спросил Гэбриэл. Эльф только развёл руками.

– Если ты имеешь в виду её ребёнка, то – не знаю. Если Вэнни, – Кину тоже называл её этим именем, – то она с Иво. Девочка безумно перепугалась ночью, но уже успокоилась и вполне хорошо себя чувствует.

– Я думал, мы утонем. – Признался Гэбриэл, падая обратно. – Я думал, мы уже утонули…

– Как только корабль отнесло подальше от Редстоуна, буря прекратилась. Точнее… Она бушевала над Редстоуном, но мы вырвались из неё и уцелели. Нам повезло: нас унёс отлив.

– Ты думаешь то же, что и я? – Насторожился Гэбриэл.

– да. – Не колеблясь, ответил Кину. – Эта буря была вызвана тем, что мы забрали эту девушку. Или её дитя.

– Когда я сбежал… – Гэбриэл закрыл глаза, – тоже была буря. И гроза.

– Хотел бы я знать, – потемнел лицом эльф, – что происходит там, в недрах Красной Скалы…

– А прежде что там было?

– Прежде там был Дариал, город королей Дуэ Сааре. А ещё… – Кину помедлил. – Именно там был убит Драге Урд. Там неподалёку есть Пустошь Старого Короля, так вот на этой пустоши и лежало тело короля драконов. Очень долго… скорее всего, оно лежит там и сейчас, занесённое песком и заросшее бурьяном.

– А он мог ожить?

– Нет. – Возразил Кину. – Не мог. Мы бы знали – я, Лара и Тис.

– Потому, что выпили его кровь?

– И поэтому тоже.

Гэбриэл поднялся, постанывая – голова болела, и не только голова, болело всё тело.

– Никого не смыло?

– Никого… кроме твоего приятеля, Вепря. Он исчез. Но я бы не стал его хоронить.

– Дур-рак! – Выругался Гэбриэл.

– Не думаю… Он не дурак, просто не привык верить кому-то на слово. Ты дал ему золото. Я не верю, что тот парень, о котором он говорил, запросил десять дукатов! Так что у этого Вепря есть золото, с которым он попытается убраться куда-нибудь подальше. Один.

– И всё равно дурак. – Гэбриэл плеснул в лицо холодной водой. – Я бы сдержал слово. – Вытерся, выпрямившись. – Где Мария?..

Вошёл в маленькую каюту с единственной койкой, на которой лежала девушка. Луч света протянулся над ней, но лица не касался, только зажёг золотым светом прядь её вьющихся волос. И у Гэбриэла вновь, и ещё больнее, сжалось сердце: как она изменилась! Лицо осунулось, под глазами синяки, губы бледные, уголки губ опустились, кожа и волосы утратили свое золотое сияние. Рука была такой тонкой, что казалось, на ней вообще не осталось мяса и мышц. Одна её ладонь лежала на горке живота, вторая упала с постели, и Гэбриэл, бережно подняв её, уложил вдоль тела, отмечая старые и свежие синяки и кровоподтёки. В пряди её волос запутались соломинки, И Гэбриэл осторожно выбирал их, разглядывая её лицо и не веря сам себе. Да, изменившаяся, страшно, больно изменившаяся, но живая!

– Бедная, милая ты моя девочка! – Прошептал, целуя её в лоб. – Теперь всё будет хорошо… теперь ты свободна и в безопасности… Это я, Гэбриэл… помнишь, я говорил, что вернусь за тобой?.. Я вернулся, малыш, я забрал тебя оттуда, навсегда забрал! – Прижал к губам её руку. Дверь, скрипнув, приоткрылась, и заглянул Нэш.

– Я тут намешал ей кое-что выпить… – Произнёс озабоченно. – Освобождали мы как-то город после долгой осады, там голод был страшный… так там этих, голодали которые, смесью козьего молока и яйца отпаивали. – Он протянул Гэбриэлу большую кружку. – Всё свежее, только что из-под козы и от курицы…

– Козу-то где взял? – Вздохнул Гэбриэл.

– Так мы на якоре, в порту, в Ашфилде. Кое-как добрались, мачта сломалась, которой вам по темечку-то прилетело. – Он усмехнулся. – Как девочка-то?

– Не знаю. – Гэбриэл вгляделся в лицо Марии. – То ли спит, то ли в забытьи…

– Но поесть-то ей надо. – Нэш сморщился, с жалостью глядя на девушку. – Как же ей досталось-то, бедняжке! Я думал, что всякое видел и ничем меня уже не удивишь и не напугаешь. Но там, ваше высочество – там мне страшно стало по-настоящему.

– Что там было? – Гэбриэл, взяв у него кружку, приподнял голову Марии и попытался напоить её, как его поили Тильда и Моисей. И у него получилось! Не открывая глаз, Мария сделала глоток, как только питьё коснулось её губ, и жадно выпила всё до капли. У неё даже чуть порозовели щёки, когда Гэбриэл бережно уложил обратно на подушку её голову, и она облизала губы, долго вздохнув, но глаз не открыла.

– Пойдём отсюда… – Прошептал Гэбриэл, вдруг сообразив, что Мария не знает, что Гэбриэл – это он и есть, и увидеть его вот так, неожиданно, для неё будет ещё одним потрясением, которое она может и не пережить. Они вышли на палубу, где на Гэбриэла с восторженным визгом бросилась Вэнни и повисла у него на шее, щебеча о том, как ей было страшно, и как она была хорошей-хорошей, и не мешала ему спать!!!

– Ну, и перепугались же мы! – Подошёл к нему Иво. – Как нас болтало, это ж жесть! Я думал, что мы уже перевернулись и тонем, Вэнни схватил, прижал к себе и молиться начал… А потом вдруг тихо стало. Я думаю: «Ну, всё, мы в чистилище…». А на палубу выглянул, а там!!! – Он весь порозовел, глаза горели от пережитого. – Над Редстоуном туча клубится, прямо воронкой, молнии бьют, ужас!.. Ну, Гэйб, и наделали мы делов! Интересно, что в городе сейчас говорят, это всё над ними же было!!!

– Нечисто там, вот что. – Решительно заявил Нэш. – Я не рассказал вам вчера, не успел, а слышали мы, когда девочку забирали, гул, скрежет такой, и камни дрожали так, что я грешным делом подумал, не землетрясение ли какое!

– Для простой ведьмы, – заметил Кину, – даже очень сильной, подобное сотворить не под силу. Даже великая Эвадне Белая не смогла бы. Там что-то ещё. Эта ведьма, вероятно, пробудила какую-то силу… может быть, даже сам Остров, отсюда и твари Великой Смуты, вроде вель.

– Остановить её нужно, вот что. – Сквозь зубы процедил Гэбриэл. – Как можно скорее, пока и вправду не нагадила так, что никто не расхлебает…

– Милорд! – К ним подошёл капитан. – «Жемчужина» здесь надолго обосновалась…

Посмотрев повреждения и пообещав капитану компенсацию, Гэбриэл и Нэш озаботились способом дальнейшего пути домой. И Гэбриэл даже пожалел, что отпустил Марчелло со всеми кнехтами – если только что у них была команда контрабандистов, то неожиданно они остались вчетвером, плюс маленькая девочка и больная беременная девушка. Коней Гэбриэл оставил в Сандвикене, так что оставалось только вновь нанять какой-никакой корабль. Возможность купить лошадей и поехать через Пустоши с Марией, в её состоянии, они даже не рассматривали – и здоровой беременной женщине чревато было бы ехать в тряском возке три дня, а то и дольше. Нанимать же команду и корабль здесь, в Ашфилдской бухте, где каждый второй граф или барон был гостем Садов Мечты или просто идейным врагом Хлорингов, было слишком рискованно. Наверняка уже все, кому не надо, знают о том, что Гэбриэл Хлоринг здесь! А в Редстоуне о том, что кто-то сбежал оттуда, знают уж точно. Капитан «Речной жемчужины» обещал помочь, и свести их с надёжными людьми; пока же Гэбриэл со своими спутниками и подопечными оставался на борту покалеченного судна, уныло размышляя о том, как прав был брат, когда утверждал, что ему рано лезть, куда не следует. Да, Марию он вытащил, и эта мысль до сих пор отдается радостной дрожью в сердце. Заодно, и совершенно неожиданно, нашёл дочь. Но теперь с этими двумя сокровищами нужно как-то вернуться домой, и с этим у него, кажется, возникли проблемы.

Когда хозяин гостиницы нашёл Доктора в том виде, в каком оставил его Гэбриэл, он был в таком шоке, что несколько минут просто бегал вокруг, всплескивал руками и ахал. Потом попытался вытащить кляп изо рта, но Доктор замычал в таком ужасе, что тот отпрянул и вновь забегал, заламывая руки. Его слуга оказался сообразительнее и лучше владел собой. Он сообразил, что трогать рот не надо, а надо развязать. Крови было очень много, и хозяин хотел вызвать врача, но Доктор, освобождёнными руками сам вытащив изо рта своё сокровище, попросил не делать этого. Он дико боялся позора, боялся того, что над ним будут смеяться, обзывая скопцом и евнухом, и начал оказывать себе первую помощь сам. Его всё ещё трясло от одной мысли, что именно с ним сделали, и кто! Властелин его сердца, тот, кого он сам обожал и прощал бессчётное количество раз! Ему трудно было осознать, что все его мечты, такие радужные и реальные, все его планы и упования рухнули – более того, они и не были никогда реальными! Гора, которого он любил, с которым в сердце своём вел такие приятные и смешные разговоры за бутылочкой дорогого вина, чтобы потом предаться с ним на графском ложе самым приятным удовольствиям, этого Гора никогда не существовало! Был жестокий, холодный садист, который просто оглушил и уничтожил его своей ненавистью, своей безжалостной злобой. А как же его любовь?! Как же жертвы, которые Доктор ему приносил, покрывая его, прощая его, дозволяя ему унижать себя и вести себя так, как мясу под страхом смерти вести себя было нельзя?! Это что – всё ничего не стоит?! А как он выхаживал его тогда, в первый месяц, после того, что сделали с ним высокородные господа – это тоже ничего не значит?! Он забрал, между прочим, сказочно красивого мальчика в собственные покои, чтобы и ночью быть подле него и прийти на помощь, если что! И ни разу не услышал и слова благодарности… А услышал… Доктор, смывая с себя кровь и еле шевелясь от боли и слабости, плакал, нет – рыдал, как женщина, стараясь заглушить в памяти безжалостное: «Ты в зеркало себя видел, урод?!». Гор пользовался им, нагло пользовался его любовью, а про себя презирал и ненавидел его! И кто он после этого?! Подонок… подонок, мразь, паскуда, хуже девок, в сто раз хуже!!! Надежда Гэбриэла, что Доктор хоть что-то поймёт и хоть в чём-то раскается, побыв в шкуре девочек, которых истязал, была наивной и тщетной – воя в голос: «Паску-у-у-уда-а-а, Го-о-о-р, тва-а-а-арь, ненавижу-у-у-у!!!» – никакого раскаяния Доктор не ощущал. Боль, ужас, страх, разочарование, крах всех своих мечтаний, смертную тоску разбитого сердца – да, но только не раскаяние.

– Опять плакала, Алискин! – Гарет навещал свою будущую невестку каждый день, а порой и дважды в день. Алиса стойко переносила разлуку и свой страх за Гэбриэла, но порой, оставаясь одна, начинала плакать, и ничего поделать с собой не могла. Гарет нашёл её в саду, на качелях, на которых Алиса и Гэбриэл провели столько приятных минут. Вспоминая об этом, Алиса сидела и заливалась слезами, пока не почувствовала, что кто-то появился в саду – тогда она поспешно промокнула слёзы платочком и тщательно стёрла их со щек… Правда, как оказалось, не бесследно. Гарет присел на корточки перед нею.

– Пошли, посмотрим твой коттедж? Там закончили отделку, и скоро будут заносить мебель.

– Спасибо большое. – Всхлипнула Алиса. – Я хочу пойти туда впервые с Гэбриэлом. Он скоро вернётся. На днях. Он сказал, что это совсем ненадолго… – Она вновь всхлипнула, отвернулась, подняв глаза к небу, борясь со слезами. Губы задрожали:

– С ним же ничего дурного не может случиться, верно?!

– Конечно. – Ответил Гарет, подумав, что отец, отпустивший Гэйба на Юг, его же собственными стараниями не представляет серьёзности положения… И Алиса – не представляет тем более. – Я отправил за ним Марчелло и Гейне, они за нашим храбрецом присмотрят.

– Не смейся! – Они уже давно были с Алисой наедине на «ты». – Он в самом деле храбрый!!!

– А я и не смеюсь. – Покачал головой Гарет. – И в мыслях не было. Я люблю его не меньше, чем ты, и тебе это отлично известно. Я не бросаю всё и не мчусь за ним только потому, что нельзя оставлять гостей. Они и так все в недоумении: куда это исчез младший Хлоринг? Да ещё сразу после помолвки?.. Ещё и я свалю, и вообще будет скандал. Ты же сама видишь, что происходит, какая хозяйка наша кузина, какое положение сложилось.

– Да. – Алиса глубоко вздохнула, беря себя в руки. – Я вижу, Гарет, правда-правда. Ты не бойся, я… всё сделаю, как надо.

– Я не боюсь. – Улыбнулся Гарет. – Я знаю, какое ты чудо. Как нам повезло с тобой, всем, и не только Младшему. Я посижу тут, с тобой?.. Мне, уж если честно, тоже всё это… поперёк горла.

Он уселся на скамейку напротив качелей, среди цветов и высокой травы. На самом деле Гарет переживал не меньше Алисы, и даже больше, так как гораздо лучше представлял опасность, которой подвергается брат. Нэшу он доверял, ну, скажем так: почти полностью доверял. Эльфу – доверял полностью. Кто бы тот ни был, и какими бы его мотивы ни были, но сыновьям Лары он не враг. Но даже его, герцога с отрядом кнехтов, дважды пытались на юге заманить в ловушку и убить. По сути, они в безопасности только здесь, в Пойме, под крылышком Мириэль… Как бы это ни раздражало, и где-то даже не казалось унизительным, но это так. Гарет понимал, что вечно им здесь отсиживаться не получится. Что-то должно произойти, как-то надо решать проблемы, что-то необходимо предпринимать…

Но с кем об этом поговорить? Кроме брата и Марчелло? С отцом?.. И спугнуть его выздоровление, и так кажущееся настоящим чудом? С Тиберием?.. С Алисой?.. Как же он жил прежде, когда с ним не было брата?! Гарету не хватало его каждый день, каждую секунду. И как Гэйб вообще смог придумать такое: взять, и свалить, ничего ему не сказав, не посоветовавшись, как?! Ему было обидно, и ничего поделать с этим Гарет не мог. «Пусть только вернётся, – обещал он самому себе, – и мы с ним поговорим… мы с ним ОЧЕНЬ серьёзно поговорим!!!».

– Хочешь, – всхлипнув ещё раз, спросила Алиса, которая чувствовала, какое смятение царит в голове её будущего деверя, и хотела хоть как-то утешить его, – я тебе спою свою новую песню?..

– Спрашиваешь! – Весело хмыкнул Гарет, и кинул в неё веточкой. – Это кем надо быть, чтобы не хотеть тебя послушать?!

– Сейчас Роза принесёт лютню. – Алиса порозовела от удовольствия. – Я хочу себе настоящую эльфийскую лютню. Как думаешь, можно в Гранствилле купить такую?..

– Думаю, в Эльфийском квартале можно. Вообще-то людям эльфы никогда не продают ни своих животных, ни свои музыкальные инструменты, ни кое-какие ещё вещи, но для Хлорингов и для тебя, уверен, сделают исключение. Послать кого-нибудь узнать?

– Спасибо. – Поджала губки Алиса. – Я теперь и сама могу что-то купить. Дважды в месяц мне будут присылать из моего города мою часть дохода.

Гарет рассмеялся:

– Ну, хоть управляющего-то не поменяешь?.. Хотя, если ты это сделаешь, Младший заберёт его с женой к себе и будет лопать её пирог хоть каждый день! Что такое, Альберт? – Он нехотя повернулся к дворецкому Рыцарской башни, выпущенному на свободу и реабилитированному, но Гарет не стал относиться к нему лучше. То есть, плохо он к нему не относился – было не за что. Альберт был безупречен. Просто Гарет, как и говорил брату когда-то, не мог найти с ним общий язык, принять его, как живого человека, с которым можно пообщаться нормально, без церемоний. Ну, и осадок остался, довольно неприятный, после всего случившегося. Альберт же вёл себя так, словно ничего не произошло, и Гарета это почему-то напрягало.

– Неприятные новости, ваше высочество. – Склонив голову, тихо произнёс Альберт. Гарет встал, сердце сжалось: брат!!! Он ничего не чувствовал, никакой опасности, но это было не важно. Сейчас он каждый миг ждал чего-то скверного. Алиса тоже побледнела, прижала к груди кулачки с переплетёнными пальцами.

– Про их сиятельство графа Валенского ничего не известно. – Невероятный Альберт мгновенно угадал причину паники. – Это касается деревни Ельник, милорд.

– Что там? – У Гарета, что ни говори, отлегло от сердца. И какой бы ни была эта неприятная новость, она уже по любому была лучше той, какой он боялся только что!

Хотя как сказать. Услышав, что произошло, Гарет несколько секунд просто отказывался поверить своим ушам. Даже тупо переспросил:

– Что случилось?..

– Деревня уничтожена, ваше высочество. На рассвете на неё напала банда Псов, полукровки, и уничтожили её. Всё сожгли, разграбили, жителей убили… почти всех. Всех до единого мужчин и мальчиков, кроме вот этого парня – он получил по голове и его сочли мёртвым, – и нескольких женщин. Которые не умерли после того, что с ними… хм. Сделали. – Поведал стражник из деревни Зарницы, куда и прибежал после обеда парень из сожженного Ельника.

– Это правда? – Спросил Гарет у хмурого парня с перевязанной головой и распухшим перебитым носом, которым он то и дело пытался шмыгнуть и страдальчески морщился при этом.

– Правда, ваше высочество. – Не глядя тому в глаза, кивнул парень. – Они того… бахвалились, пока женщин и девок наших… что сам граф Валенский им друг первейший, и ничего им не будет. Что быдло местное, мол, Псов ещё попомнит.

– Кстати… – кашлянув, заметил стражник, – а их сиятельство-то… где сейчас?

– А ты с какой целью это спрашиваешь?! – Вызверился на него Гарет. – Или веришь в эту ложь?! Говори!!!

– Ну… – стражник заметно струхнул, но решил быть прямым до конца, и – была не была! – Многие говорят, что он того… в банде был-то.

Алиса, привставшая было, села обратно на качели, прижав кулачки к груди. Она была умненькая девочка, и не хуже Гарета мгновенно поняла, что эта клевета куда хуже, чем та, которая грозила ей самой.

– И его приятели прибыли с Севера сюда, – криво усмехнулся Гарет, – чтобы здесь безнаказанно грабить и убивать, так?

– Ну-у-у… – Стражник упрямо нагнул голову. – Очень оно похоже на правду-то. – Произнёс еле слышно. Гарет несколько секунд молчал, смиряя бешенство, чтобы не надавать по рожам и стражнику, и парню, и Альберту заодно, и не ухудшить и без того поганую ситуацию. И тут поднялась Алиса, бледная, решительная, со стиснутыми кулачками:

– Это наглая, безбожная, бессовестная ЛОЖЬ!!! Мой жених никогда не стал бы покрывать разбойников, он не такой!!! И мы это всем ДОКАЖЕМ!!! Мы сегодня же найдём этих бандитов и КАЗНИМ их всех, и тогда вы поймёте, что это очередная КЛЕВЕТА наших врагов!!!

– Неплохо было сказано. – Перевёл дух Гарет, когда они вновь остались с Алисой одни. – Но как мы их поймаем прямо сегодня?..

– Мы попросим эльфов нам помочь. – Сказала Алиса. – Они помогут! Это происходит в их лесу, они обязательно помогут!

– Я к эльфам за помощью…

– Пойду я! – Воскликнула Алиса. – Иво говорил, и господин Терновник тоже, что эльфы Элодис лавви любят. Гарет, ты же понимаешь, правда, что происходит?! Если это оставить так… это будет ещё происходить, я знаю, знаю! Это только первая деревня, и может быть, они уже теперь кого-то убивают!!!

Гарет застыл. Что-что, а соображал герцог мгновенно. Да. Если эти самые загадочные Псы задались целью опорочить их с братом и восстановить против них Пойму Ригины, то действовать они должны стремительно, пока привыкшие к безопасности и покою жители не спохватились и не усилили защиту.

– Матиас!!! – Рявкнул он, и оруженосец, всегда отиравшийся на расстоянии оклика, мигом появился рядом.

– Мне нужны Адам и сэр Мак Грат. Седлайте Грома, немедленно! Ты пока не со мной – возьми трёх кнехтов, и езжайте с графиней в Эльфийский квартал. Бегом!!! Головой за графиню отвечаешь!!!

– Да, сэр. – Слегка озадаченный, Матиас не колебался, и за это Гарет своего оруженосца «из простых» очень ценил. Тот исполнял любой приказ и любую просьбу, не раздумывая и не колеблясь, и был отважен и при том хладнокровен и расчётлив – сочетание редкое и очень ценное само по себе. Ну, и не глуп, что тоже говорило в его пользу, и с чувством юмора у него всё было в порядке. Сказав, что будет ждать Матиаса на Брыльском перекрёстке, Гарет попросил Алису «быть умницей» и отправился к Тиберию. Скрыть от отца произошедшее было просто-напросто невозможно, да и нельзя.

Принц Элодисский беседовал с кардиналом – они вообще практически не расставались, – и Гарет, поколебавшись всего пару секунд, решил, что от гостей Хефлинуэлла скрыть всё тоже не получится, и со всеми возможными предосторожностями всё же сообщил его высочеству о случившемся.

Принц Элодисский так же, как и Алиса, и сам Гарет, сразу же оценил возможный вред от новой попытки опорочить их.

– Я бы не удивился, – заметил кардинал Стотенберг, – если бы обнаружилась связь этих событий и небезызвестного тебе, Гарольд, мастера Дрэда.

– Посла-инквизитора?

– Да. Он очень негодовал по поводу того, что Пойма Ригины процветает под правлением друга эльфов и противника инквизиции.

– Официально главная противница инквизиции в Нордланде – её величество.

– Ты же понимаешь, о чём я.

– Понимаю. – Кивнул принц. – Хотя я скорее подумал бы на Драйвера – только у него есть столько полукровок под началом… но нельзя исключить и того, что этот Дрэд использует Драйвера, пообещав ему помощь. И ты прав, Гарет – это не разовая акция. И если у того, кто всё это спланировал, есть хоть капля мозгов в голове, он будет действовать именно так, как ты думаешь, то есть, очень быстро. В зависимости от того, сколько у него человек, сейчас наверняка происходят два-три налёта… – Он подошёл к стене, где за драпировкой скрывалась огромная карта герцогства Элодисского, – я выбрал бы Вешнево либо Гикори, и Каменку, либо Новый Герб. Это довольно далеко друг от друга, и все эти деревни находятся в лесу, к ним ведёт единственная дорога и лесные тропы, которые знают только местные… – Он задумался. Гарет, хоть и рвался всей душой на место, расследовать, искать, спрашивать, организовывать, – ждал. Он безгранично верил в ум отца.

– В округе много заброшенных лесопилок и водяных мельниц на пересыхающих год от года ручьях. – Сказал тот наконец, открыв глаза. – Опять же, если тот, кто руководит всем этим безумием, умён – а я думаю, он умён, – он совершит эти налёты, запугав и всполошив нас, а потом уйдёт в лес, в эти лесопилки и заброшенные мельницы, и будет устраивать вылазки оттуда, вроде набегов на купцов, пастухов, лесорубов, травников… похищать девушек, детей. Разделит своих людей на небольшие мобильные группы, по три-четыре лица, и те будут менять место раз за разом…

– Похоже на то. – Заметил кардинал.

– Найти и сжечь все эти лесопилки. – Быстро сказал Гарет. – Это получится, если эльфы помогут.

– А они помогут? – Скептически глянул на него принц.

– Уверен, что да. – Ответил герцог. – У нас ведь есть, кому поговорить с ними.

Глаза его высочества вспыхнули, лицо смягчилось, когда он произнёс одно лишь: «О!..».

– У вас один лишь выход, – произнёс кардинал, – как можно скорее поймать хоть кого-то из этих мерзавцев, публично казнить их, а за остальными объявить охоту и назначить за их головы большое вознаграждение.

– Я думал об этом. – Кивнул Гарет. – Я хочу ехать в Ельник прямо…

– Не в Ельник. – Перебил его принц. – В Вешнево.

– Но, отец…

– В Вешнево. – Твёрдо повторил тот. – И очень быстро, как можно быстрее. Как бы ни был умён наш противник, этого он не ждёт. Он уверен, что ты помчишься в Ельник, и у него будут развязаны руки на дороге в Ригстаун. В Ельник можно послать капитана стражи, это его епархия. Там уже всё произошло. А вот на Ригстаунской дороге есть ещё крохотный шанс что-то успеть.

– Да, отец. – Кивнул Гарет, молча признавая его правоту.

Шторм заслуженно гордился собой, уверенный, что всё спланировал и сделал правильно. Да, он очень долго готовился, и Барр дважды встречалась с ним, напоминая, что его прислали сюда не просто так. Зато он подготовил всё просто безупречно. Он сам проехал по всем окрестностям, нашёл все эти заброшенные дома и лесопилки, стоянки углежогов и мельницы, запомнил все тропки, посетил все эти деревни… И знал теперь Пойму Ригины едва ли не лучше, чем сами Хлоринги – а может, и в самом деле лучше. На Малый Герб его люди напали в тот самый момент, когда он уже громил Ельник. Местные стражники, числом всего трое, настолько отвыкли думать хоть о какой-то опасности, что мирно спали на рассвете, оружие их пылилось на стойках, у порога росли горох и редис, а в каске одного из них спала кошка. Всё прошло легко – невероятно легко. И Шторм, оставив троих добивать и развлекаться с девками, бабами и детьми, помчался через Брыль в Гикори. От первого успеха в нём возник кураж, он решил, что Гикори не ограничится, нападёт на Вешки. По Вешкам придётся промчаться бурей, убивая, громя, поджигая, но всё это очень быстро – слишком близко Малая Горка с её замком и каким-никаким, но гарнизоном. И после они уйдут через Ригину в лес, доберутся до Торхевнена и там затаятся на какое-то время, а после пройдутся с огнём и мечом по окрестностям Ригстауна…

В Гикори Шторм уже знал, как действовать, и влетел с воем и криком, сверкая саблями и шокируя этим криком местных, которые от ужаса впадали в ступор, не помышляя даже о сопротивлении в первые, самые страшные минуты. Ну, а потом было уже поздно – Шторм спланировал всё идеально. Каждый из его парней взял на себя самого сильного мужчину деревни, способного хоть на какой-то отпор, сам сосредоточившись на местном кузнеце, здоровенном молодом парне с пудовыми кулаками. Пьянея от крови и удачи, Шторм верхом на своем горячем тёмно-гнедом кастильце вертелся по деревне, рубя направо и налево, плевать – старика с вилами, мальчишку с палкой, который пытался вступиться за своих мать и сестру… самих этих женщин, собачку, отважно бросавшуюся на него. Конь храпел и бесился, шалея от крови, и Шторм порой с трудом сдерживал его. Крикнул Хвату:

– Всё ценное вон в том доме, там серебро, украшения, хватай всё, нам ещё в Вешки надо успеть!!! Бросайте этих баб, придурки!!! – Но Курт и Хват всё-таки схватили, перекинув через седло, какую-то девчонку со светлой косой.

Влетев с востока в Вешки, Шторм не поверил своим глазам: прямо навстречу ему по той же улице мчался всадник на мощном вороном жеребце; и глаза всадника даже издали пылали красными зрачками. Медленно, ужасающе медленно конь Шторма, храпя и сопротивляясь, осаживал, почти приседая на задние ноги, повинуясь его руке. Все это время Шторм наблюдал, как всадник молча, с искажённым от бешенства лицом, обнажает меч, сверкнувший на солнце эльфийскими рунами. Позади всадника, сильно отставая от него, мчались ещё несколько, Шторму некогда было их считать. Больше, намного больше, чем у него – вот всё, что ему сейчас было важно. Понимая, что его поджарый кастилец от мощного олджернона не уйдёт, тот выносливей и сильнее раз в триста, Шторм, не раздумывая, пустил коня к реке. Конь легко перелетел через плетень, промчался по огороду, давя копытами молодую зелень. Краем глаза Шторм видел, как гигантской птицей над плетнём взлетел олджернон, и снова уловил сверкание меча… Спрыгнул с седла на обрывистом берегу и, не раздумывая, бросился в воду. Поплыл под водой, забирая к противоположному берегу, молясь про себя, чтобы кто-то из его парней удрал, и проклиная Курта и Хвата с их девкой – если сразу не сбросили её, не уйдут…

Не ушли – их схватили Адам и его кнехты, заломили руки, награждая пинками и ударами, сбрасывая азарт и ярость.

– Удрал, сука. – Гарет вернулся через несколько минут, и Курт мрачно усмехнулся разбитыми губами. – Меrde! Но я его рожу запомнил хорошо… Ну, и наглые же твари, а?! – Он скалился от злости и разочарования, как волк. – Дай-ка мне «пса» этого… – Он подошёл к Хвату и засадил кулаком ему под дых. – Значит, друзья брата моего, да?! Значит, он вам ничего не сделает, верно, сука?! – Адам задрал голову Хвата, и Гарет наотмашь ударил его по лицу так, что тот прокусил язык. – Этот, что сбежал – дружок ваш или главарь, а?!

Хват молчал; Курт, насупившись, молчал тоже.

– Они его Штормом звали. – Дрожа, сказала спасённая девочка, кутаясь в чей-то камзол. – Так и говорили: «Шторм». Я его хорошо рассмотрела…

– Я тоже хорошо его рассмотрел. – Сплюнул Гарет. – Я его рожу навсегда запомнил… А главный у них кто?

– Этот Шторм и есть. – Торопливо поведала девочка. – Он ими командовал, он! «Хватай, говорит, всё, нам ещё в Вешки успеть надо!». А сколько он своей шаблей народу положил, ой-ёй, мамочка моя! Прям как демон какой по деревне носился… те, другие-то, грабят, хватают кого, а он знай носится и режет, и режет… Ой, мамочка! – девочка только теперь сообразила, что произошло, сморщилась. – Они ведь всех там уби-и-или-и-и…

– Merde! – Снова с чувством выругался Гарет. – Ушёл, сука!!! Ну, в следующий раз он так от меня не уйдёт!.. А ты, с-сука, что ухмыляешься?! – Обернулся он к Курту, глаза горели. – Думаешь, он поможет тебе?! Думаешь, Хозяин ваш вонючий поможет тебе?! Я тебя лично, тварь, в дерьме утоплю… после того, как ты мне всё расскажешь, понял, сука, всё расскажешь!!!

Но, как ни странно, ни Курт, ни Хват ничего ему не рассказали. Просто отмалчивались, стойко вынеся все пытки. Гэбриэл мог бы сказать брату, что, пройдя Сады Мечты, эти парни любые пытки могли вытерпеть, стиснув зубы и отмалчиваясь сколько угодно долго. Их молчание бесило Гарета не меньше, чем вопросы со всех сторон, от кардинала до посла и Амалии: где Гэбриэл Хлоринг? Если всё ложь, то где он сам?! О случившемся и странном исчезновении Гэбриэла толковали в эти дни все, от мала до велика, от Хефлинуэлла до последней хижины в распоследней деревеньке. Гарет носился по деревням Поймы, организовывая охрану, гонял Адама, который проверял состояние оружия, ночные дозоры, которых не было уж около сотни лет, доспехи и сторожевые башни. Помимо этого, сами жители организовывали в отдалённых деревнях дозоры, как в стародавние времена, и из Хефлинуэлла к ним везли оружие и легкие доспехи. Гибель трёх деревень почти со всеми жителями потрясла Пойму Ригины, не знавшей подобного даже по рассказам дедов и бабок. То, что герцог активно занялся поимкой преступников, жестоко и зрелищно казнил пойманных полукровок и организовывает стражу и дозоры, шло Хлорингам в плюс, а вот отсутствие Гэбриэла, совпавшее с налётами – посеяло смуту в головах простых людей. И, что в общем-то Гарета уже не удивляло, – сразу же кто-то начал усиленно подогревать эти сомнения, поползли разговоры о том, что не далёк тот час, когда этот Гэбриэл избавится от отца и брата, чтобы самому завладеть всем герцогством, а там и короной. И помогут ему в этом никто иные, как его дружки из банд по всему острову. «Соберутся со всего острова, – стращали друг друга завсегдатаи харчевен, кабаков и таверн, – а их же там видимо-невидимо! И Птицы, и Змеи, и Кошки, вот теперь и Псы какие-то образовались! Уж они сумеют власть взять, вот увидите… И тогда тут такое начнётся! Они за всё людям отомстят, и за Эдикт, и за всё! Умоемся мы все кровавыми слезами, вот попомните!». Увидев Марчелло в один из таких сумасшедших дней, Гарет обрадовался ему несказанно и бросился к нему, как чёрт за невинной душой. И был ошарашен новостями: Гэбриэл не с ним и вообще чёрт знает, где, а Марчелло и Гейне привезли в Разъезжее пятнадцать душ малышей и младенцев-полукровок.

– Почему, – у Гарета от возмущения и шока сел голос, и он заговорил сиплым шёпотом, – чёрт тебя подери, ты оставил брата там одного?!!

– Не одного, – смутился Марчелло, – а с сеньором эльфом и этим наёмником… Вы же знаете сеньора Габриэля: он поступает, как ему нужно, и тут ничего не поделаешь…

– Немедленно, – прикрыв глаза, произнёс Гарет, изо всех сил держа себя в руках, – гони в Блумсберри, бери «Единорог», и плыви за братом. И без него не возвращайся!!! – На последних словах он не выдержал и рявкнул их так, что Марчелло чуть вздрогнул.

– Погоди! – Гарет взял себя в руки и частично вернул себе способность рассуждать здраво. – Что ты сказал про девочку? Повтори.

Мария в эти дни плавала где-то на границе яви и сна. С нею часто была Трисс, девушка явственно слышала её голос, хоть и не забывала ни на минуту, что подруга мертва. Голос Гэбриэла, говорившего, что всё хорошо, что он её забрал, что всё теперь будет иначе, Мария воспринимала так же, как приятную иллюзию, явившуюся утешить её. «Ничего не будет. – Мысленно отвечала она им. – Ничего больше не будет. Мы умрём». «Я люблю тебя. Я тебя очень люблю. – Говорила ей Трисс. – Они ничего не могут с нами сделать, если мы любим друг друга. Помни, они ничего с нами не сделают, если мы любим». «Ничего?.. Они?..». – Спрашивала про себя Мария. Не правда… С нею всё сделали, её сломали, убили… «Девочка моя, всё хорошо. – Говорил Гэбриэл, и Мария готова была поклясться, что чувствует его прикосновения, его запах, изменившийся, но узнаваемый всё равно. – Всё теперь будет хорошо, ты в безопасности».

«Нет безопасности. – Сильнее зажмуривая глаза, возражала Мария. – Нет любви, нет жизни, нет ничего». Но постепенно она начинала сознавать, что вокруг неё в самом деле что-то изменилось. Какие-то новые звуки и запахи упрямо стучались в её сознание; вкус напитка, которым её поили, а больше того – непривычно бережные прикосновения при этом, вынудили девушку начать прислушиваться и пытаться понять, что вокруг происходит.

Происходило что-то странное. Если бы она не запретила себе надеяться и верить во что-то хорошее, Мария могла бы поклясться, что слышит плеск воды, крик чаек, скрип дерева; что над нею ходят люди по деревянному настилу и порой гремят или стучат чем-то. Иногда ей казалось, что она слышит голос Гэбриэла, и очень часто – смех и голос маленькой девочки, который, наверное, и напоминал ей в её отчаянии о Трисс. Открывая глаза, Мария видела низкий деревянный потолок, полосы света из крохотного окошка; видела, что сама лежит на постели, занимающей почти всё помещение, и видела, что помещение вместе с нею слегка покачивается – светильник, висевший под потолком на железном крюке, качался, значит, ей не мерещилось. И значит, она не в Садах Мечты, больше нет… Марии тут же вспомнились рассказы Доктора о том, кому её продали, и девушка содрогнулась, жалея, что очнулась. Стоило ей подумать о том, что Доктор описывал ей своего нового хозяина и убийцу настоящим чудовищем, как скрипнула дверь и, низко пригнувшись, в каюту протиснулся огромного роста человек с чудовищной внешностью: маленькие глазки, низкий лоб, перебитый нос… Мария тихо пискнула и зажмурилась, даже не заметив, что в руках у человека кружка с её обычным напитком.

Нэш выглянул обратно, смущённо усмехаясь:

– Девочка-то в себя пришла… Да и перепугалась, увидав меня, до смерти. Пошли бы вы, ваше высочество, напоили её, что ли…

– Я тоже не пойду. – Дрогнул Гэбриэл. – Меня она испугается не меньше, ты уж мне поверь.

Они вдвоём посмотрели на Иво, но тот отступил на шаг, протягивая руки:

– Ни за что!

В итоге кружку дали Вэнни, которая и пошла угощать больную тётю, страшно гордая поручением.

– Тётя Мария, – войдя и держа кружку обеими руками, сказала Вэнни, – это тебе!

Мария даже присела на своей постели, глядя на девочку во все глаза. Она не слышала своё имя так давно, что почти забыла, как оно звучит. Тихие голоса на палубе она слышала, и догадывалась, что говорят о ней, но того, что к ней войдёт ребёнок, девочка, да ещё так похожая на кого-то, что стало не по себе, Мария не ожидала! И уж меньше всего она могла бы ожидать, что ребёнок назовёт её по имени!

– Вот! – Торжественно произнесла Вэнни, протягивая ей кружку, и тут же, непосредственно глядя ей в рот, спросила:

– А почему у тебя такой живот?

За дверью наверняка подслушивали – Мария слышала дыхание, шорох и досадливое:

– А-щ-щ-щ!!! – После вопроса девочки. Мария понятия не имела, что за игру затеял с ней новый хозяин, но играть в неё не хотела. Всё, она перешла ту черту, за которой уже не страшно. Молча, стараясь не глядеть в огромные глазки девочки, так тревожившие её душу сходством с кем-то, Мария взяла из детских ручек кружку со смесью молока и яйца. Это было невкусно, и даже более того, но Мария пила – голод по-прежнему терзал её. Она и не такое бы съела сейчас! Даже ребёнок, притихший было, активно задвигался, тоже голодный.

– Тётя, а что… – Девочка только открыла рот, как дверь приоткрылась, и кто-то строго шикнул оттуда вполголоса:

– Вэнни! Быстро иди сюда!

Девочка выбежала, и Мария несколько гулких ударов сердца ждала каких-то последствий, но их не было. Снаружи вновь шептались и перепирались вполголоса, так, что слов Мария разобрать не могла. Она ничего не понимала! Но эльфийское чувство опасности молчало, впервые за много, много времени. Исчезла страшная, давящая тяжесть отчаяния и безнадёжности, было страшно, и в то же время как-то легко. Мария выпила молоко с яйцом, подождала, прислушиваясь. Снаружи шумел большой порт, и девушка, никогда в жизни не видавшая даже большой деревни, не могла понять, что это такое, но и шум этот опасным ей не казался. Осторожно поставив на пол пустую кружку, она нерешительно прилегла обратно, с наслаждением расслабляясь и закрывая глаза. Хорошо, что можно лежать… Просто лежать. Ещё бы поесть чего-нибудь более существенного, чем молоко с яйцом, но Мария давно запретила себе даже мечтать. Шум, плеск воды, крики чаек убаюкали её, она уснула.

Капитан привёл очередного знакомца, который готов был довезти до Блумсберри на своей шхуне хоть кого, лишь бы платил. Гэбриэл колебался – ему не нравились эти люди, он чувствовал их ненадёжность, и Нэш, стоявший чуть позади, тоже задумчиво и неодобрительно хмурился. После того, как «знакомец», качая головой и усмехаясь чему-то, ушёл, капитан заметил:

– Ну, думаю, недели за две мы с ремонтом управимся, да и вернёмся вместе в Блумсберри… – На что Гэбриэл только хмуро усмехнулся. Его такой срок не устраивал – он бы и минуты лишней здесь не задерживался. Нэш начал что-то говорить, но Гэбриэл вдруг остановил его, коснувшись рукой плеча, весь превратившись в слух… Так и есть! Он услышал русскую речь. Спрыгнув на причал, догнал двух скромно одетых бородатых мужчин с обветренными лицами и глазами в собранных вокруг морщинках, как бывает на сильном ветре. Сказал по-русски:

– Будьте здоровы!

– И тебе не хворать. – Ответил один из мужчин. Правда, на этом познания Гэбриэла в русском языке и заканчивались, поэтому он продолжил по-нордски:

– Я только несколько слов по-русски знаю, но я ваш единоверец, я православный. Может, вы знаете Ставра, он наёмник…

– Знаем такого. – Так же по-нордски, но с сильным акцентом сообщил мужчина. – А ты, значит, единоверец наш? А, к примеру, перекрестись?

Гэбриэл усмехнулся – это-то он умел. Отец Северин не раз выговаривал ему за то, что Гэбриэл крестится не как католик. Перекрестившись, он спросил:

– Вы с Севера, или на Север?

– С Севера. – Мужчина чуть оттаял. – Мы аж из-за Длинного Фьорда, из Вызимы мы. Слыхивал?

– Нет? – Удивился Гэбриэл. – Это…

– Это уже Ивеллон.

– Ивеллон?..

– Ты сам-то местный?

– Нет, я из Гранствилла. Ехал с русскими из Элиота в Блумсберри. Так со Ставром и познакомился. И сейчас ищу попутчиков, чтобы туда же попасть.

– Мы, милый человек, плывём в Элиот, к королеве. До Сандвикена, ежели желаешь, можем взять с собой.

– Я щедро заплачу! – С облегчением улыбнулся им Гэбриэл. – Со мной два друга, дочка и девушка… моя… моя эльфийская кузина, она… она прихворнула, но это не заразно. Она в положении. – Выдать Марию за свою двоюродную сестру Гэбриэлу показалось хорошей идеей.

– Как звать-то тебя?

– Гаврила. – С улыбкой ответил Гэбриэл.

– Вон лодья наша, с коньком на носу, поднимайся со своими, места хватит. Меня зовут Фёдор Мстиславович, а это шурин мой, Владимир, только он по-нордски не говорит совсем.

– Мы скоро! – Гэбриэл почувствовал такое облегчение!

– Собирайтесь, мы плывём с руссами, до Сандвикена! – Взлетев на палубу, скомандовал он Нэшу и Иво. – Вэнни, мой ручки и лицо! Я заберу Марию… – Он подошёл к двери, затаил дыхание. Чуть помедлил… и вошёл.

Мария проснулась от громкого голоса, который был ей так хорошо знаком и памятен, что разбудил её мгновенно, заставив похолодеть и сжаться. Когда-то, тысячу лет назад, она впервые услышала этот голос, проснувшись в Садах Мечты, и не подозревая ещё, что её ждёт. Этот голос тогда стал предвестником перемены, страшной, чудовищной перемены, разделил её жизнь на «до» и «после». Девушка зажмурилась, сжалась, инстинктивно прикрыв живот, губы задрожали. Безжалостно вбитый инстинкт требовал, чтобы она встала на колени, но она не могла пошевелиться, в то же время ожидая, что её стащат с постели и ударят. Скрипнуло дерево – он подошёл, и Мария даже с закрытыми глазами ощутила его величину и силу, как когда-то давно-давно… и так недавно. Маленький вдруг отчаянно завозился внутри, и она чуть слышно застонала, в страхе за него.

Но удара не последовало. Судя по шуму, Гор опустился рядом с постелью на колени и попросил негромко:

– Мария, пожалуйста, не бойся. Открой глаза, посмотри на меня. Я Гэбриэл, и всегда им был. Прости меня, девочка моя, если сможешь. И не бойся, не бойся больше ничего, я забрал тебя оттуда, как и обещал.

Гэбриэл?.. Гор – Гэбриэл?! Нет, этого не могло быть. Этого не должно было быть! Мария зажмурилась сильнее, её начала бить нервная дрожь. Не правда, не правда!!! Он хочет поиграть с нею, она прошла все эти игры, знает, чем они кончаются!..

– Мария… – Он коснулся её, и девушка, содрогнувшись, и коротко вскрикнув, лишилась чувств.

Гэбриэл, тихо выругавшись в свой адрес и задним числом подумав, что лучше бы попросил эльфа, поднял её на руки и вышел из каюты, с трудом вывернувшись со своей ношей в дверях. Попрощался с капитаном, которому было уже заплачено, и пошёл с девушкой на руках по пристани вслед за Нэшем и Иво, который тоже нёс Вэнни на руках – у девочки ещё болели ножки. Эльф, который все ещё видел вокруг только туман, шёл с ним.

Напрягся – навстречу ему по пристани шёл Гестен в сопровождении трёх кватронцев в чёрном. Встретился с ним взглядом, заметил, как тот мазанул глазами по Нэшу и эльфу, потом впился взглядом в Марию. Гэбриэл оглянулся, уверенный, что Гестен прибыл не с тремя кватронцами, что их больше, и они где-то рядом… Не заметил никого, но это было и не важно. Гестен подошёл к нему почти вплотную, чуть склонил голову:

– Ваше высочество? – Произнёс с такой издевкой, что у Гэбриэла свело скулы. Он смотрел в глаза человеку, которого ненавидел не меньше, чем Хозяина и Доктора и хотел убить, обязан был убить, и знал, что убьёт. Это было написано на его лице, горело в глазах так, что Гестен усмехнулся:

– Я даже рад, – произнес тихо, – что всё так вот сложилось. Мы с тобой снова встретимся, верно?.. И хорошая у нас выйдет встреча, ГОР, я прям весь в предвкушениях!

– Мы встретимся. – Согласился Гэбриэл, прожигая его взглядом. – В этом не сомневайся, ГЕСТЕН. Видишь эту девушку?.. Я забрал её у вас. А ещё я забрал пятнадцать детишек, которых вы выращивали в Сандвикене, как мясо, на убой и забаву. И буду забирать всё, что смогу, а могу я немало… ГЕСТЕН. Готовьтесь, ты и твой Хэ. И сушите сухари, потому, что жрать вам скоро будет нечего.

У Гестена напряглось лицо, как только Гэбриэл упомянул Сандвикен и количество детей. И Гэбриэлу новое выражение его лица очень понравилось… Прямо-таки порадовало. Он усмехнулся торжествующе и сказал громко:

– Мне некогда говорить с тобой. Позволь, я спешу! – Оттер его с пути, толкнув плечом, и пошёл дальше. Эльф, следуя за ним, тоже пристально посмотрел на Гестена, и тому стало как-то не по себе. Он был один из тех, кто напал на дом родителей Марии и убивал её отца и насиловал её умирающую мать. И прекрасно знал, кто такая Мария и кто такой Шторм. При мысли о том, что именно эту девушку похитил из Садов Мечты Гэбриэл Хлоринг, и что с ним при этом находится какой-то эльф, у Гестена, не смотря на всю его наглую отвагу, холодок пробежал по спине – он знал, на что способны эльфы, если кто-то тронул их кровь. Увидев, что Гэбриэл и его спутники поднялись на корабль к каким-то совершенно незнакомым руссам, и понимая, что сделать пока он ничего не может, Гестен, тем не менее, понимал, что действовать нужно быстро. «Лодья» руссов ещё не отошла от причала, а Гестен и его сопровождающие уже мчались по Кемской дороге в сторону Кеми и Найнпорта.

– Я Далвеган знаю, – стоя на палубе с Фёдором, эльфом и Нэшем, говорил Гэбриэл, – Анвалон, и само собой, Элодис… А Ивеллон – это где?

– Это на северо-востоке. – Ответил эльф, опережая Фёдора. – Это полуостров между Длинным и Драконьим фьордами. Когда-то это были эльфийские земли, не менее прекрасные, чем Альвалар и Дуэ Сааре. Из-за гор, прикрывающих их от ветров, и тёплых источников, климат в Ивеллоне мягкий и приятный, там безумно красиво – по красоте Ивеллон даже превосходит Альвалар.

– А теперь? – Спросил Гэбриэл. – Теперь там что?

– Теперь там страшно. – Теперь ответил Фёдор. – Странно, что не знаете, ваше высочество, я думал, все про нас знают-то.

– Все-не все, – возразил Нэш, – просто помнить про такое никому не хочется.

– да про какое?! – Воскликнул, теряя терпение, Гэбриэл.

– Черти там водятся. – Пояснил Фёдор. – И бесы всякие. Раз в полгода Орда приходит и рвёт всё живое в клочья, так, что глазом не успеешь моргнуть. Лютые бесы.

– Я рассказывал тебе про Великую Смуту. – Теперь снова заговорил эльф. – Это было страшное время, остров порождал чудовищ одно другого ужаснее. Одним из таких чудовищ была суо-ап-Мера. Это не то, чтобы живое существо, и вообще не существо, а, скорее, сущность. Вроде нарыва на живом теле, на плоти Острова. Она поселяется в каком-нибудь ущелье, и растёт, как настоящий нарыв. Порой она лопается, и тогда всё живое вокруг преображается в чудовищно искаженные создания, заряженные яростью и жаждой убивать. Это и есть Орда.

– Это да. – Кивнул Фёдор. – Это вы сейчас красиво всё объяснили, государь эльф, понятно так-то. А мы всё гадали, как оно образуется? Убьёшь беса, а на его месте барсук али олень, или, к примеру, ёж. И приходит всё время из одного места, с гор, из Чёрной Комы. Там, значит, и сидит оно, верно? Это самое… Меря эта?

– Верно. – Подтвердил эльф. – Во время Смуты их было много, и все на севере, в ущельях гор. Страж и Генрих Великий уничтожили их, но, видимо, не всех. Мера растут со временем, занимая всё больше места и порождая всё большую Орду. Странно, как вы там выживаете.

– Мы просто Забор поставили, речка там, и скалы… Забор они одолеть не могут, а вот по льду зимой порой доходят. После равноденствия это случается, идут и идут, несколько дней, потом кончаются. Но по всему полуострову потом шатаются и нападают на всё живое. Наши-то охотники всё равно летом ходят аж до Табата, озеро там есть такое, говорят, земля там богатая, растёт всё, зверья полно…

– Но если Генрих Великий их убивал, – напрягся Гэбриэл, – то и мы сможем?..

– Ты не слышал, что я сказал? – Взглянул на него эльф. – Он делал это на пару со Стражем.

– И всё-таки? – Упрямо гнул своё Гэбриэл. – Формально, Ивеллон чей? Я имею в виду, кто его герцог, граф?

– Формально королева. – Ответил Фёдор. – А на деле – не нужны мы никому. Дед вашего высочества как-то обещал тамошние земли всем, кто сможет их у Орды отбить и основать там какой-никакой городок. Много туда тогда народу двинуло-то. Кому не хочется свою землю и титул? Он ведь, его величество, как сказал-то? Любой, значит, даже простого звания, хоть бы и крестьянин, а там, значит, станет графом али бароном. И указ издал такой. Только сгинули все. Одна Вызима и держится, место у нас удачное вышло, Забор смогли поставить, и оборонять пока получается. Но не хватает людей, гибнут зимой, когда Орда по льду приходит, шибко, и женщин мало, рожать некому. Вот и плывём к её величеству, напомнить о себе и попросить, людей там, какие-никакие товары и вещи, помощь, может…

– Людей… – Гэбриэл прищурился на горизонт, где вновь резвились дельфины. – А будут вам люди! – Воскликнул весело. – Вы как к полукровкам относитесь?!

– А мы, ваше высочество, относимся так, – тоже ухмыльнулся Фёдор, – что ежели они ребята храбрые, и меч в руках держать умеют, то хорошо мы относимся, и позору в острых ушах не видим. Нам выживать надо, а не дурью маяться, а полукровки, как я знаю, ребята храбрые, ловкие и умелые в битве-то. Но вы не шуткуете с нами, нет?

– Нет. – Ответил Гэбриэл, глаза его сверкали от воодушевления. – Не шучу. И корабли вам снаряжу сам, со всем необходимым. Надо уточнить у отца насчёт королевского указа, действует ещё, нет?.. И если действует…

– Уничтожить Мера невозможно! – Перебил его эльф. – Я не пойду бороться с нею, даже я не пойду! Её оружие не только Орда, её оружие – ужас, который наполняет землю вокруг неё. С этим ужасом бороться невозможно!

– Это да. – Помрачнел Фёдор. – Кто ходил на Чёрную Кому, те говорили, что нельзя дальше идти, чем ближе к Коме, значит, тем страшнее, и от страха этого руки-ноги отнимаются и голова болью исходит… А кто превозмогал и дальше шёл, те умом трогались и сами себя того… порешили все.

– И всё-таки что-то сделать с нею можно. – Не сдавался Гэбриэл. – Страж этот сможет, в конце-то концов! Ты сам говоришь, он нам не чужой!

– Если он не сделал этого до сих пор, – заметил эльф, – значит, ему это не нужно. Возможно, он бережёт от людей Ивеллон… мы не знаем его планов. Но ты можешь попросить. ОДНУ твою просьбу он исполнит.

– Да я уже… – Гэбриэл смешался. И подумал: «А может, Гарет?!».

Мария, очнувшись в очередной каюте, слышала весь этот разговор – слышимость на судне была хорошая, и само судно было поменьше «Речной жемчужины». Чувства он в ней породил странные и противоречивые. Гор говорил и смеялся совсем не так, как в Садах Мечты, настолько, что девушка не узнавала его и пугалась собственных ощущений. Она помнила всё, что случилось до того, как она лишилась чувств, и понимала, что побоев не было, напротив, о ней снова позаботились и устроили с непривычным комфортом. И робкая, пугливая надежда всё-таки постучалась в её измученное сердце. А что, если… И когда Гор… Гэбриэл, – вошёл к ней какое-то время спустя, она уже не сжалась вся, а с напряжением, недоверчиво, но взглянула на него.

И поразилась тому, как изменилось и его лицо! С короткой стрижкой, загоревший, с веснушками на переносице, он выглядел и моложе, и проще, и добрее. И глаза, у него были совсем другие глаза! Нет, это были глаза не Гора! Тот смотрел устало, презрительно, холодно и тяжело, а этот смотрел так, что от теплоты и мягкости его взгляда Марии стало тепло и так… так странно, что захотелось заплакать и прижаться к нему – что она и сделала, когда он присел подле неё и сам её обнял.

– Вот и хорошо… – Шептал он, баюкая и лаская её. – Поплачь, девочка моя, поплачь… И забудь всё плохое, хорошо?.. Всё теперь хорошо будет, обещаю, всё будет отлично просто… Ты и не представляешь, что я теперь могу!.. Как там наш ребёночек, не шевелится ещё?.. Сил нет, как хочется на него поскорее посмотреть! Уж он-то не будет, как мы, страдать и мучиться! Он будет счастливым, любимым и весёлым… Всегда, обещаю! Я зубами загрызу любого, кто будет вам угрожать… Голыми руками порву, но не дам вас в обиду! Так что забудь все свои беды, милое мое, родное сердечко, не бойся больше ничего, никогда ничего не бойся!

Испытав такое унижение от руссов, Корнелий пребывал в ярости, за которой скрывался нешуточный страх. В глазах его верной паствы проповеднику начал чудиться огонёк сомнения, ему казалось, что люди больше не верят ему. До этого момента к нему каждый день примыкали всё новые и новые сторонники, люди шли из Анвалона и Далвегана, и новые эти люди нужны были Корнелию пуще хлеба и воды. Каждый день он требовал точного количества своей паствы, и если в первые дни его радовала каждая новая единица, то теперь он жадно ожидал новый десяток. После провального похода на Русский Север Корнелию мерещилось, что людской поток вот-вот иссякнет. Он не мог этого допустить! Требовалось немедленно, каким угодно способом, вернуть уважение и восхищение, укрепить пошатнувшийся авторитет. И Корнелий истово и показательно молился, молился день и ночь, отказывался от еды и питья, испрашивая у Бога помощи и наставления, и его паства молилась вместе с ним.

– Где я согрешил против Тебя?! – Исступлённо вопрошал Корнелий. – Где был неусерден, что упустил?! За что опустил ты карающую длань на темя мое?!

И ответ пришёл. В один прекрасный день в его лагерь на речке Клоповке, впадающей в Лав, прибыл молодой рыцарь Енох Шрамм, сын сестры Лайнела Еннера, Лайзы, ныне покойной.

– В землях моего дяди, – пожаловался он, – спасения нет от срама! Девки совсем стыд потеряли. Побережье и эльфы рядом, и им там словно мёдом намазано… – Енох был влюблён в одну бойкую горожаночку, которая, по достоверным слухам, предпочла потерять невинность с эльфом, а не с ним. Этот прискорбный случай подстегнул его религиозное рвение, и, поссорившись с дядей, Енох направился прямиком к Корнелию, горя жаждой реванша.

И Корнелия осенило: вот оно!!! Да как же он сразу-то этого не увидел?! Как слеп же он был!!!

– И сказал мне Господь, и как гром с ясного неба был глас его! – Надрывался он уже несколько минут спустя, и паства слушала его с обнажёнными головами, стоя под мелким дождичком. – А всё ли ты сделал здесь, на этой несчастной, осквернённой земле, прежде, чем идти на еретиков и слуг дьявола? Нет!!! Самое гнездо разврата, самые рассадники прелюбодейства и срама, эти современные Содом и Гоморру, Фьёсангервен и Харм, почему ты не покарал?! Ибо на них указывает перст гнева моего, и прежде, чем очистишь свою землю, земли еретиков закрыты для тебя!!! Исполним волю Его, братья, дети мои!!! Уничтожим срам и разврат!!! В нами Бог!!!

– С нами Бог!!! – Загремело так, что в ближайшей рощице все птицы сорвались с ветвей и заметались в небе с отчаянными криками, писком и карканьем.

Глава шестая: Драконище из Жабок

До Сандвикена «лодья» добралась без приключений. Здесь Гэбриэл хотел забрать лошадей, оставленных на местном постоялом дворе, и продолжить путь верхом. Для Марии он решил нанять носилки, в которые впрягалась пара лошадей, тот же портшез, только конный – такой вид транспорта был распространён кое-где в Европе, но на Острове им почти не пользовались, а зря: это было удобно, хоть скорость такие носилки большую развивать и не могли. Но Марии скорость была бы и вредна, в её положении и состоянии. Не смотря на то, что морально девушка чувствовала себя уже намного лучше, физически она всё ещё была истощена и измучена так, что стоило ей встать и сделать пару шагов, как у неё кружилась голова, и она начинала терять сознание. Её то и дело тошнило, начинало рвать, и кроме молока с яйцом и куриной грудки, она ничего не могла есть, не говоря уже о том, чтобы как-то двигаться и что-то делать. Гэбриэл даже не смел надеяться на то, чтобы она сохранила ребёнка, и молился о том, чтобы выжила она сама. Это была бы просто чудовищная несправедливость: если бы она умерла сейчас, когда всё плохое для неё закончилось, и Марию ждала настоящая жизнь, которую Гэбриэл всем сердцем стремился ей подарить! Большую часть дня и почти всю ночь Гэбриэл проводил с нею, разговаривал, утешал, рисовал перед нею заманчивые картины новой жизни. Мария не смела ему верить, ей была непонятна большая часть того, о чём он рассказывал, но его присутствие и ласковые слова и прикосновения утешали и по-настоящему исцеляли её сердце. Гэбриэл знал лучше кого бы то ни было, что значат такие слова и прикосновения для таких, как Мария и каким был когда-то он сам, потому не скупился на них. Чем больше, тем лучше, и к чёрту мужскую сдержанность – сейчас Марии она была не нужна.

В Сандвикенском порту он простился с Фёдором, договорившись, что после аудиенции у королевы руссы прибудут в Гранствилл, чтобы решить вопрос с кораблём, припасами и людьми. Фёдор дал ему в сопровождающие двоих своих людей, русса и финна, Вадима и Туве, первый из которых говорил на нордском с сильнейшим акцентом, а второй не говорил вовсе, общаясь с Вадимом по-русски. Для них Гэбриэл купил двух коней, Марию устроили в носилках, укрыв и от солнца, и от любопытных взглядов, оставленных в Сандвикенской конюшне лошадей забрал Нэш. Гэбриэл, соскучившийся по своему Пеплу, совал ему морковки, наглаживал, сетовал на то, что конь «не так» вычищен, «не так» причёсан и вообще – только оставь родное животное чужим людям! Родное животное охотно принимало морковку и ласку и не скрывало удовольствия от встречи с хозяином. Пока Гэбриэл занимался с конём, к нему подошёл человек, по виду – слуга очень богатого вельможи, и пригласил его подняться на борт судна, только что подошедшего к причалу. Судно было роскошное, богатое, даже нарядное, с деревянной резьбой, с гербами Элиота на парусах. На борт графа Валенского пропустили, потребовав, чтобы поднимался он один. Гэбриэл даже не колебался. Все его спутники были против, напирая на то, что идти в одиночку неведомо, к кому, опасно и безрассудно, но Гэбриэл решил рискнуть. Он не чувствовал опасности, да и не верил, что в присутствии эльфа Старшей крови и на виду всего города ему что-то может реально угрожать.

На «Единороге» он уже видел роскошные каюты, и сам плыл в такой, но здесь было роскошнее. Каюта, куда его привели, принадлежала женщине, и в ней было гораздо больше изящных и блестящих вещей, чем в каютах братьев. Гэбриэл видел себя сразу в трёх зеркалах, и в них же увидел появившуюся из маленькой боковой дверки женщину – так похожую на Габи, что в первый миг Гэбриэл вздрогнул и нахмурился, недоумевая. А потом он понял сразу две вещи. Первая – что эта гибкая черноволосая и синеглазая красавица может быть только второй его тёткой, старшей сестрой отца, королевой Изабеллой. А вторая, ужаснувшая его – что это дама Бель.

Это открытие было ударом, который он принял с огромным трудом. Для него королевская кровь и родство стали вещами священными. Осознание того, что он имел связь с родной тёткой, с королевой, воспоминания о том, в чём эта самая тётка участвовала на его глазах, Гэбриэла потрясло почти так же сильно, как воспоминание о матери; он страшно побледнел, на какие-то мгновения уши заложило, стало почти дурно.

– Я тоже была потрясена, – услышал он откуда-то издалека знакомый хрипловатый голос, – когда поняла, кого мне подсовывал ублюдок Драйвер. Я не видела тебя без маски, да и Гарета не видела очень давно. Я не знала, кто ты. Клянусь.

– Это… – Борясь с дурнотой, заставил себя ответить Гэбриэл, боясь посмотреть на неё, – это… хорошо. Хорошо, что не знала. Это… легче пережить.

– Только не мне. – Она отошла в сторону, и исчезла из зеркала, а повернуться Гэбриэл пока не мог. – Я должна была встретиться с тобой прежде, чем… прежде официальной встречи, наедине. Я набросилась на эту мразь с проклятиями, а он посмеялся надо мной. Я ничего не могу ему сделать, я в его власти. А теперь и в твоей.

– От меня тебе ничто не грозит. – Заставил себя ответить Гэбриэл. – Я не скажу. Никому. Лучше умру.

– А я лучше бы умерла, чтобы это не стало известно тебе. Но не получается. – Она гордо вскинула голову, подойдя к нему, взглянула ему в глаза. – Ты не представляешь, что значит – быть бездетной королевой, когда брат болен, сестра – дура, а племянник – полукровка! У меня было уже четыре консорта, и ни одной беременности! Я попалась, когда связалась с этой Барр… Она обещала помочь своей магией. А остальное уже было делом времени. Я не оправдываюсь, но хочу, чтобы ты знал: я не была дурной изначально. Я была слабой и беспечной, но не дурной, нет! Если бы я только могла подумать, что он посмеет так меня унизить… Он ведь так лебезил передо мной, так облизывал меня! Он внушил мне, что все влиятельные люди острова – в его руках, а он мой верный слуга! Далвеганцы, Рим, Эльдебринки – все мечтают сбросить меня с трона, скажи, что я должна была делать?! Я ему верила! Понимаешь?!

– Он умеет врать красиво. – Выдавил из себя Гэбриэл.

– Вот именно, что врать! – Злобно крикнула королева. – Я наконец поняла: не собирался он поддерживать меня! Я прикрывала его, пока он собирал силы; а едва бы он покончил с братом, он покончил бы и со мной! Видишь, я честна с тобой. Ты такое обо мне знаешь, что нет смысла прикидываться. Я решила, что должна встретиться с тобой прежде, чем… Просто… – Она прикусила губу. Она привыкла быть властной и сильной, и этот разговор давался ей нелегко. – Ты не скрыл бы потрясения, встреться мы с тобой впервые при свидетелях. Я хотела… Нет, я не хотела, не хотела с тобой встречаться, но у меня нет выбора. Я должна, я вынуждена просить тебя молчать. Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – Гэбриэл отошёл, сжимая кулаки, запрокинул голову. – Чего я хочу! Эти девочки, чью кровь ты лакала вместе с остальными, они были красивыми и невинными… И они МОГЛИ родить детей, красивых, здоровых детей!!! Я хочу, чтобы они жили. Но это невозможно. Вы все живете, а они – нет!!!

– Ты тоже в этом участвовал!!! – Воскликнула королева.

– Да. – Согласился Гэбриэл. – Но вы за участие в этом платили золотом, а я – кровью своей и спиной, которую ты видела. Тебя никто под страхом смерти не заставлял туда ехать и везти туда золото… и предлагать пятьсот золотых за несчастную девочку!!!

– Чего ты хочешь?! – Повысила голос королева, сдерживая бешенство. Она не привыкла, чтобы её попрекали или поучали, её бесило любое слово, сказанное поперёк. Она была выше всех и всего, её нельзя было попрекать! Она ждала заверений в том, что племянник прощает её, готов молчать о том, что знает, и даже сочувствия. И не ожидала того, что услышала, и что не желала слышать! – Отомстить?!

– Тебе?.. Нет. – Возразил Гэбриэл. – Там ты была скорее удовольствием, чем злом, за что мне тебе мстить?.. За кровь ты ответишь не передо мной. В твоём возрасте пора начинать придумывать, что ты там будешь говорить, в час, когда встретишься с иными судьями, или кто там тебя встретит. Отомстить я хочу, но не тебе. Давай так: ты не будешь вмешиваться в мою месть. Я собираюсь убить очень важных людей, и не хочу, чтобы мы с тобой столкнулись на этом.

– Что-то ещё?

– Да. Я хочу Ивеллон.

– Что?! – Поразилась Изабелла.

– Я хочу Ивеллон. – Повторил Гэбриэл. – Весь, себе, одному. И этот… указ твоего деда, который делает графом или бароном любого, кто обосновался там и заложил город.

В первые мгновения глаза королевы зло сузились, но почти сразу прищур стал задумчивым, а резкие складки у рта и на лбу разгладились.

– Ивеллон далеко. – Сказала она. – И труднодоступен.

– А полукровки – неразрешимая проблема и угроза власти. Лакомая кость для Рима.

Королева чуть заметно вздрогнула. Помолчала, прошлась. Потом сказала:

– Какой же Драйвер болван! Он, как те безумцы, что заводят дома маленьких львят и забавляются с ними, пока зверь не вырастет и не сожрёт их! Я не так наивна, и с радостью отпускаю тебя в Ивеллон. Мало того – если сумеешь завоевать его, он станет королевством. Мне будет спокойнее, если ты станешь королём своего королевства, нежели герцогом моего. Указ я озвучу на твоей свадьбе, пусть это будет сюрпризом для всех. Что с браком Гарета?

– Он ещё думает.

– Глупцы! – Не выдержала королева. – Поздно думать, поздно выбирать!!! Нет времени! Нужен брак, немедленно, нужен наследник! Ты хоть понимаешь?! Твой брак удачен, слов нет, но брат пишет, что она бесприданница и кватронка, это не годится, не годится!!! Нужен брак с чистокровной принцессой, за которой стоит сильный и могущественный клан, и Эльдебринки – идеальный вариант!

– Да, я поговорю с братом.

– Брат не отвечает мне насчёт Габриэллы. Девочке будет лучше здесь, при дворе. Здесь всё-таки столица, ей будет веселее и интереснее жить. Хозяйкой Хефлинуэлла ей становиться было рановато; ты, наверное, и сам понял уже, что это не для неё.

– Это не мне решать. Это решают тётя Алиса и отец…

– Тётя Алиса! – Королева фыркнула. – Дурочка Элис! Что она может?.. Только кудахтать в своём курятнике и во всём поддакивать тому, что говорит муж! Разве её можно принимать всерьёз?! Но брат… Скажи, это правда, что он поправился?

– Да. Ему намного лучше, он вновь принимает и выезжает в Гранствилл.

– Ну, что ж… – Королева куснула губу. – Это хорошо… Это обнадёживает. Я буду на твоей свадьбе, и привезу с собою герцога Анвалонского и его жену с Софией. Пусть Гарет не ломается и не упускает этот шанс! А тебя я хочу попросить, чтобы ты и Гарет убедили брата, что Габриэлле лучше всего будет жить при моём дворе.

Гэбриэл смотрел на неё и думал: как она похожа на Габи! Словно та не дочь баронессы Маскарельской, а её собственная! Что за напасть?!

– Ты знаешь, чего я хочу. – Королева повернулась к нему, величественная, надменная, глянула с вызовом. – Верно?

– Ты королева. – Ответил Гэбриэл, держась так же прямо и без страха и сомнений глядя ей в глаза. – От себя и от брата могу поклясться тебе в преданности, и от себя – в молчании. О том, что сегодня открылось, брат не узнает. Отец – тем более. Никто не узнает. Я сам уже забыл.

Она протянула ему руку для поцелуя. Слов нет, уничтожить его было бы выгоднее и безопаснее. Он внушал ей страх. Как и епископ, дама Бель вдруг поняла, что всегда чувствовала его презрение и силу; даже там, в Садах Мечты, и это всегда тревожило и смущало её. Он никогда не унижался, даже там, где это казалось невозможным. А если он выжил и сохранил достоинство ТАМ, то что вообще его сможет сломать?! Но в данный момент она просто не могла это сделать. Её положение было шатким и призрачным, как никогда, и держалось только на них – на брате и его сыновьях, и на возможном наследнике, которого обязан дать ей и королевству Гарет. Благодаря Драйверу, у неё не осталось других союзников, достаточно надёжных или могущественных. Гэбриэл казался ей опасным и сильным зверем, которого страшно иметь врагом, но так же страшно – и союзником. Он поступит так, как захочет, и ничто, ни угрозы, ни подкуп, ни мольбы его не остановят. И хорошо, что он намерен уничтожить Драйвера. И втройне хорошо – что его цель далёкий Ивеллон. Там он и сложит свою голову… Как все до него.

Гэбриэл спустился по трапу корабля с таким лицом, что Иво не сдержался и воскликнул:

– Гэйб, что с тобой?!

– Ничего. – Гэбриэл взял у него фляжку с вином и выпил до дна, в несколько мощных и жадных глотков. Утёр рот, морщась. – Поехали отсюда.

– Что произошло? – Спросил и Кину. – Кто там?

– Не важно. Всё неважно. Поехали, я сказал!!!

Он так и не сказал, с кем встретился, и кто там был. В первые минуты, справляясь с шоком и злостью, он вообще не разговаривал и ни на какие вопросы не отвечал. Но мысли об Ивеллоне постепенно вытеснили остальные, и он успокоился. Он не успел начать думать о том, как ему получить Ивеллон себе, а это уже произошло! Теперь он ещё сильнее рвался домой – посмотреть на карте свои новые владения, расспросить отца о том королевском указе… А эльфа он мог расспросить уже сейчас, чем и занялся, стараясь забыть о том, что пережил только что при встрече с королевой. С дамой Бель.

От Кину он узнал, что Ивеллон был изначальной землёй Гонна, Перворожденных. Снежные, или Ледяные, эльфы делили эту землю с драконами, чьи замки, вернее, их развалины, красуются на неприступных скалах над фьордами до сих пор. После того, как Бъёрг Чёрный, предок Гарета и Гэбриэла, сын Тора, осквернил одно из сакральных мест Острова и был проклят Стражем, а сам Страж исчез, Перворожденные, которых тогда оставалось всего пятеро, ушли из Ивеллона. И тот стал прибежищем легендарного Гончего, Бледного Охотника, которого создал Скрюмир по просьбе Сив, жены Тора, которая ненавидела Рёксву и её потомство. Ивеллон стал местом, где вольготно чувствовали себя самые кошмарные твари, самые злобные и уродливые создания. В том числе и Мера.

– Драконы потом винили эльфов в том, что те не пришли к ним на помощь, когда они в одиночку пытались бороться за Ивеллон и гибли один за другим в этой войне. – Говорил Кину. – Но мы сами были на грани гибели. Казалось, что сам Остров шел на нас войной. Тис и его последователи считали тогда, и Тис уверен в этом по сей день, что Остров хотел от нас, чтобы мы уничтожили людей. Это было бы легко тогда… Людей было мало, они были слабы.

– Но вы не уничтожили их. А почему?

– Потому, что мы сами погибали! – Голос Кину выдал его истинные чувства. Он был прав: эльфы не забывали и не прощали. То, что кипело в нем почти тысячу лет назад, кипело по сей день. – Объединившись с норвежцами, мы смогли выстоять, и после этого уничтожить их? Обратить оружие против тех, кто плечом к плечу с нами бился с нечистью и спасал наши дома и наших детей?! Даже если это и вправду было разумно, в то же время это было мерзко и подло. И в итоге окупилось: именно человек, именно Карл Великий убил Драге Урда и спас нас от драконов.

– Значит, Ивеллон принадлежит драконам, на самом-то деле? – Нахмурился Гэбриэл.

– Драконам отныне принадлежит только Дракенсанг. – После небольшой паузы надменно ответил Кину. – И то лишь как временная тюрьма, не дом. Кровью короля драконов мы закляли их: я – на то, чтобы ни один дракон не мог взлететь в истинном обличье над Островом, и они летают только над морем, бросаясь для полёта со скал Дракенсанга; ваша мать, Лара – на то, чтобы ни один дракон, ни в истинном, ни в человеческом облике не мог причинить зла ни одному живому существу на Острове, эльфу, человеку или животному; и Тис – на то, чтобы ни у одного дракона не было потомства. Они живучие твари… Уже пятьсот лет, как они выживают на скалах своего Дракенсанга. Но их всё равно остаётся всё меньше. Они погибают на своих скалах, погибают в море, погибают от времени. Скоро их не станет совсем.

– Но почему так жестоко? Ведь прежде они жили вместе? Ну, эльфы и драконы?

– Им никогда это не нравилось. Они всегда считали себя высшей и старшей расой, себя, а не эльфов. С Перворожденными они ещё мирились, но с их детьми – уже не хотели. Они стремились подчинить себе всё живое, уничтожить людей, сделать эльфов своими слугами. Драконы по сути своей – хищники, они – зло. Ты не видишь, во что они превратили эти земли?! И это пятьсот лет спустя, когда самые страшные раны всё же затянулись! Если появился соблазн их пожалеть, представь, как на твой замок со всеми, кто в нём живёт, с детьми, женщинами, животными, падает с неба столб огня и сплавляет всё живое и неживое в одну пылающую массу!

С воображением у Гэбриэла всё было в порядке – он представил и содрогнулся. Больше он уж про драконов у Кину не спрашивал – ему хватало расспросов об Ивеллоне, от которых его то и дело отвлекала Вэнни. Девочку вёз перед собой Иво, и она живо реагировала на всё, что видела, и всё это комментировала многословно и красочно. Ну, а вдруг взрослые не заметили самого главного или заметили, но поняли как-то не так?! На свою дочку Гэбриэл посматривал со смесью гордости, умиления и беспокойства: сам он был существом в крайней степени опрятным, чистоплотным и щепетильным, и то, что его дочка за прошедшие дни превратилась в маленького поросёнка, его очень напрягало. Нет, что касается ручек, рожицы и прочих частей тела, тут всё было в порядке, Гэбриэл мыл её при каждой возможности, а вскоре сообразил держать при себе чистые белые платки, которые мочил из фляги и протирал ими вечно чумазую мордочку; но вот свои роскошные платьишко и обувь Вэнни превратила в нечто неописуемо неряшливое. Гэбриэл молча дал себе слово, что в первом же большом посёлке они купят девочке что-нибудь переодеться. А то как он её покажет отцу, брату и…

А вот о том, как примет его ревнивое Солнышко его дочку, да ещё и Марию, Гэбриэлу даже подумать было страшно. Как только эти мысли призраками появлялись на периферии сознания, как Гэбриэла, не смотря на жаркий день, пробирала дрожь. Алиса – она ведь такая… Б-р-р-р!!!

Миновав Сандвикен – они старались двигаться быстро, настолько быстро, насколько позволяли носилки с Марией и Вэнни, которую укачивало в седле, и она то и дело просилась то в туалет, то пить, то ещё что-нибудь, – маленький отряд задержался на окраине деревеньки Хвосты. Гэбриэл заметил оживление местных жителей вокруг какого-то объекта на земле, и не сдержался, подъехал посмотреть. Люди сгрудились вокруг лежавшего на земле зверя, которого Гэбриэл в первый момент принял за волка. Тот был весь покрыт пылью и грязью, кое-где шкура слиплась от крови, лапы тщательно связаны, в зубы вставлена палка, концы которой тоже были крепко связаны друг с другом. Зверь был жив – часто дышал и смотрел прямо перед собой глазами ясными, чуть зеленоватыми, пустыми-пустыми. Он не скулил и не вырывался, и Гэбриэл вдруг ясно-ясно вспомнил, как сам лежал вот так же, избитый и с палкой в зубах, чтобы не кусался. Сердце сжалось.

– Это оборотень. – Охотно ответил на вопрос Нэша крестьянин, кланяясь принцу крови. – Не волк, значицца, и не пёс, а полукровка, это, звериный чельфяк, прошу прощения у вашего высочества-то. Он с волчихою жил за плотиною, ну, мы и это, вытурили их оттудова, это же опасно так-то: волчья семья подле деревни! Волчиху это, того, забили, а он ушел. И повадился того, мстить. Скот режет, на людей, это, нападает.

– А до этого он кого-то трогал? – Спросил Гэбриэл. – Или его волчица?

– Да как-то… – Крестьянин почесал в затылке. – Не… не трогал. Но это ж пока!

– А вы знаете, что волки – королевские звери? – Спросил Гэбриэл ещё, и крестьяне, только что гордые и возбуждённые своим успехом, начали переглядываться и жаться, в надежде стать незаметными.

– Так мы его и того – не убили ж. – Смирно ответил разговорчивый крестьянин.

– А волчицу?

– Это… – Крестьянин сглотнул, – от страха это, получилось-то. Больно она это, страшная оказалась. Мы в этом… в оглушении от страха были-то. Да.

– Я местный пастор. – Вперёд выступил невысокий пожилой попик в сутане и с чётками. – Вы правы, ваше высочество, что волк в Элодисском герцогстве животное неприкосновенное. Но у герцога есть обязательство перед крестьянами: ограждать их от бесчинств королевских зверей, ежели такие случаются. Мы же, за границами Элодисского леса, живём в постоянном страхе и без всякой защиты и призрения со стороны герцога.

– А вы к нему обращались? – Скривился Гэбриэл. – Что-то я не помню… – Оглянулся. – Ладно. Я забираю этого зверя. Вот вам пятнадцать талеров, по талеру на брата, всё же вы ловили его, старались.

Зверю просунули меж связанных лап палку и всучили Нэшу и Туве, которые вопросительно глядели на Гэбриэла. Ну, не хотел он здесь объясняться с ними! Не хотел говорить, что чувствует в звере, по сути, полукровке, как и он сам, родственную душу! Потому только кивнул и поехал прочь.

В перелеске, чтобы никто из крестьян не видел, он спешился, подошёл к связанному зверю, присел возле на корточки. Осторожно погладил покрытое пылью и кровью плечо:

– Что, приятель, хреново?.. Я знаю, я сам такой же был. Я вкус этой палки во рту до сих пор помню. Плюнь ты на них, придурков. Местью подругу не вернёшь… Уходи в лес, там безопасно и от идиотов далеко. Найдёшь себе другую подругу, когда эту оплачешь, стаю сколотишь. Так лучше будет, поверь… Чем вот так сгинуть из-за тупости их упёртой. Уходи, не подставляй меня, я ж тебя отпустил. – Гэбриэл решительно перерезал ремни. Ему было страшно – собачьи укусы он помнил тоже, а какие зубы у этого волкособа, мог полюбоваться воочию и очень близко.

Едва избавившись от палки и пут, зверь прянул прочь, отскочил, замер, глядя на Гэбриэла волчьими зеленоватыми глазами. От волка он отличался тем, что был потяжелее, помассивнее, лохмаче и темнее мастью, почти бурый, как медведь. И пасть была чуть шире, слегка брыластая, сейчас окровавленная, с порванными уголками губ. Гэбриэл тоже замер в полуприседе, так же глядя ему в глаза. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом волкособ первым отвёл глаза и легкой волчьей трусцой скрылся в подлеске.

– Вернётся в деревню и сгинет к чертям. – Не без сожаления заметил Нэш. – Жаль, красивая зверюга.

– Если не дурак, не вернётся. – Гэбриэл выпрямился, отряхивая руки.

– Папочка, можно цветочки?! – Вэнни аж подпрыгивала на руках у Иво, протягивая ручки к цветущему разнотравью. – Папочка, папочка, можно?!

Зная по опыту, что если отказаться, будет писк, плач и слёзы, Гэбриэл кивнул и подошёл к носилкам, заглянул внутрь. Мария спала, и он бережно поправил прядь волос, убрав от её щеки. Пошёл, сорвал букет цветов и положил рядом с нею, осторожно поцеловав тонкую руку. Назвав её кузиной, Гэбриэл так и относился ней – как к сестре. Никогда, и ни за что он не прикоснулся бы больше к ней, как к женщине! Улыбнулся своим мыслям о том, как будет заботиться о ней, до сих пор ощущая радостную дрожь от того, что спас её, что она жива и с ним!

Отошёл, наблюдая за Вэнни, и вдруг заметил, что эльф заплетает длинные тёмно-коричневые волосы в две косы.

– Что? – Спросил, напрягшись.

– А ты ничего не чувствуешь? – Вопросом на вопрос ответил Кину.

– Да вроде… – Гэбриэл запнулся. Пахло кровью. Свежей кровью.

Выбравшись на берег среди камышей и молодой поросли ивняка, Шторм с бессильной ненавистью обернулся на противоположный берег. Он не мог понять, где он ошибся, почему герцог, вместо того, чтобы бессильно бесноваться на руинах Ельника, очутился в противоположной стороне, КАК он догадался?! Несколько секунд, глядя в глаза Гарету Хлорингу, Шторм понял, что тот страшный противник, и борьба между ними будет не на жизнь, а на смерть. На то, что кто-то из его парней спасся от герцога и его людей, Шторм и надеяться не смел… Мокрый, злой и растерянный, выбрался на берег, по колено увязая в иле и хватаясь за косы молодой ветлы. Жаль было парней и очень жаль было коня. Это был подарок обожаемого Хозяина, который, вручая его Шторму, так и сказал: «Это очень хороший конь, я ценю его и никому другому не отдал бы… Береги его, сынок!». Как бы забрать его у Хлорингов?! И как теперь быть?! Усевшись на склоне холма под солнцем, Шторм пытался рассмотреть, что происходит на том берегу, но широкая Ригина и дома посёлка на том берегу делали это занятие абсолютно бессмысленным. Ничего он там не видел…

Напрягся, почувствовав на себе чей-то взгляд. Повернулся, чувствуя, как мурашки бегут по коже. На него от дерева смотрел эльф Элодис, темнокожий, рыжеволосый, в одежде, меняющей цвет при каждом шевелении воздуха или колебании листвы и трав. С луком наготове. Он что-то произнёс с вопросительной интонацией, и Шторм покачал головой:

– Я не эльф.

– Ты эльф. – Возразил тот. – Ты эльдар. Ты один из убийц?

– И что? – С вызовом спросил Шторм.

– Ты эльдар. – Повторил тот. – Мы тебя не тронем. Но дети Лары убьют тебя. – Говорил он коротко, отрывисто, с сильнейшим акцентом, хоть и не коверкая слов. – Берегись. Лучше уходи из Элодиса, уходи совсем.

– Не хочешь убивать? – Шторм рывком встал. – Не убивай. Хочешь – убивай. Но лечить меня – не надо!!! Я сам знаю, что мне делать!!! – И пошёл прочь, с гордо поднятой головой, хоть кожа на спине и съёживалась в ожидании стрелы.

На окраине Бродов Гэбриэл и его спутники стали свидетелями гнуснейшей сцены: два пьяных мужика пытались зарезать корову, та вырывалась и отчаянно ревела, а рядом стояла маленькая девочка, не старше Вэнни, и заходилась от визга. Молодая женщина, видно, мать, и хозяйка коровы, стояла на коленях, укрыв голову фартуком, и раскачивалась туда-сюда. Гэбриэл только глянул на девочку, и заорал:

– А ну, хватит!!!

Мужики выпустили корову, и та бросилась прочь, тяжело взбрыкивая.

– А чё? – Попытался выступить самый пьяный и смелый. – Наша корова, имеем право!!!

– Ах ты, прыщ гнилой! – Наехал на него Нэш. – Перед тобой граф Валенский, сын его высочества! – Хлестнул наотмашь, и мужик рухнул на колени, закрывая голову руками. – Что тут творится?! Да уйми ты девчонку, баба!

Женщина опомнилась, вскочила, схватила девочку в охапку. Та продолжала плакать, хоть больше и не визжала.

– Что тут творится? – Повторил Нэш.

– Это мой муж… мой муж! Они выпили и мяса захотели… А корова, она же одна нас кормит, молоко и творог… Ваша светлость… милорды… Без неё… И дочка её обожает… Муж, он глупый, когда пьяный, но он хороший, правда! – Женщина сама не знала, кого выгораживать: и мужа жалко, и без коровы они пропадут, и что делать, понятия не имела. Граф Валенский выглядел надменным и жестоким, да и уедет он, а всё останется: и пьющий муж, и местная графиня, и хворающая дочка…

– Мяса они захотели… – Гэбриэл был в бешенстве. – Ур-роды! Успокой девчонку, вот… – Он взял у Иво яблочный пирог, протянул женщине. – Дай ей, чтобы не плакала. У меня своя дочка, такая же. – Женщина быстро глянула, увидела перепуганную Вэнни, лицо смягчилось:

– Какая миленькая! Вы не бойтесь, я не глазливая… Спасибо, ваша светлость. – Дала девочке пирог, и та вцепилась в подарок, как Вэнни когда-то, засопела, всхлипывая.

– Почему вы голодаете? – Мягче спросил Гэбриэл.

– Да… – Женщина смутилась, виновато и пугливо глянула на мужа. – Как-то…

– Что, – презрительно скривился Гэбриэл на мужчин, – пьёте, чтобы не работать, а ребёнку есть нечего?!

– А как работать?! – Воскликнула женщина. – Как только начали строиться, коз завели, хотели сыроварню свою… Тут же приехали, и такой налог потребовали! Пришлось всех коз им и отдать, а как мы на них копили! Всё моё приданое на строительство ушло…

– Что, местная графиня?

– Если бы! – Женщина испуганно понизила голос. – От лорда Хозяина… Против него графиня и голоса поднять не смеет, он её давно грозится выгнать из замка…

– Почему к герцогу не обращаетесь?

– Кто пробовал, даже до Грачовника не доезжали. – Призналась женщина. Девочка расправилась с пирогом, и теперь смотрела на Вэнни, а та – с живым любопытством, – на неё. Им были скучны разговоры взрослых, и Иво, заметив интерес ребёнка, спешился и ссадил Вэнни с молчаливого согласия Гэбриэла.

– Как тебя зовут? – Спросила Вэнни.

– Минни.

– А меня Вэнни. Почему ты плакала?

– Мою Дочку хотели зарезать. – Губы Минни скривились при воспоминании о страшном. – А она кричала.

– Мы немного задержимся. – Повернулся к своим спутникам Гэбриэл. – Мне нужно поговорить с местной графиней. Как её? – Он обратился к женщине, и та быстро ответила:

– Леди Изольда.

– Вот. – Гэбриэл дал ей несколько талеров. – Скоро всё изменится. Мы с братом наведём порядок, не сомневайся. И копи деньги на новую сыроварню. Тех, кто строится и открывает своё дело, его высочество освобождает от налога на три года, а если нужно, и ссужает деньги. А местному… хозяину скоро будет не до вас. Мы с братом пришлём к вам и в другие посёлки своих людей, которые будут следить, чтобы с вас не брали лишнего. И чтобы детей своих, – он вновь глянул на хорошенькую рожицу Минни, – не уродовали.

Замок леди Изольды был небольшой и не очень-то богатый. Мягко говоря. Единственным его украшением внутри были ажурные белоснежные занавески, которые выглядели совсем новыми; всё остальное несло печать времени и ветхости. Как и сама графиня, которая встретила их впопыхах – не ожидала визита таких лиц. Честно-то сказать, к ней уже лет двадцать никто не являлся рангом повыше, чем управляющие или Гестен.

– Ваше высочество, – присела она в поклоне после того, как Нэш представил Гэбриэла и короля эльфов, – и ваше величество! это великая честь для меня! Что я могу… – Она в уме лихорадочно перебирала небогатые запасы своего замка, чтобы не ударить в грязь лицом и принять гостей, как подобает.

– Мы не голодны. – Возразил Гэбриэл. Сел в предложенное кресло. – Я не герцог, конечно, но действую от лица моего брата. Будьте уверены, всё, что я скажу, всё, что решу, он одобрит.

– Вы очень на него похожи. – Призналась графиня. – Просто удивительное сходство. Я его видела недавно… Имела честь… счастье… – Она смешалась. Женщина была худая, нервная, с тоской и застарелым страхом в глазах. Руки её находились в постоянном движении, пальцы перебирали пояс, то и дело нашаривали и выпускали чётки, она нервно дотрагивалась до лица, то и дело трогала волосы. Ей было лет сорок; возможно, меньше – слишком уж она была измучена. Гэбриэл хотел ругаться и угрожать, но, рассмотрев, кто перед ним, изменил решение: она и так уж была запугана, дальше некуда. Сжал пальцами переносицу, раздумывая, как быть. Она смотрела на него с робкой надеждой, непонятно, на что. И, повинуясь внезапному наитию, он попросил своих спутников оставить их, чтобы поговорить с графиней наедине.

– Давно вы вдова? – Спросил, едва они остались одни.

– Четыре года. – Ответила она с лёгким удивлением в глазах.

– Муж ездил в Редстоун? Часто?

Она испугалась. Прикусила губу, и Гэбриэл легко читал её мысли: удивление, решимость всё отрицать, понимание, что он знает, стыд. И облегчение.

– Раз в три месяца. – Прошептала обречённо. – Я сначала радовалась.

– Радовалась?..

– Он оставил меня в покое, когда стал туда ездить. Он меня страшно бил, страшно. Я скинула трижды, пока не потеряла способность вообще родить. Муж… он каялся. Приходил в себя, и каялся. А потом на него снова что-то накатывало, и он… словно с ума сходил… И меня, и слуг, и животных… Мог бросить щенка в камин живьём… Но когда стал ездить в Редстоун, стал лучше. Проще. Но… не долго.

– И что стало потом?

– Мы потеряли всякую власть над своей землёй, даже над своей жизнью. Мы ничего не могли здесь сделать без разрешения лорда Хозяина… Муж был полностью в его власти. – Она закрыла лицо руками. – А теперь и я… А началось всё с того, что к нам приехала эта женщина… Мать Августа… Она была такой доброй, такой… понимающей! Я всё ей рассказала… Она потом так переменилась! Оказалось, что она жестокая, безжалостная… Муж терпел, пока мог, но они так нас унижали! Люди Хозяина приезжали к нам и вели себя так, словно мы – никто… В нашем собственном доме! И муж, он… он не мог больше это терпеть. Он очень каялся перед смертью, очень. Особенно в том, что погубил наших детей ещё в утробе… И…

– Руки на себя наложил?

– Да. – Она кивнула, стискивая руки. Гэбриэл подумал, что все эти великолепные занавески вяжет она сама – чтобы было, чем занять свои несчастные руки. – Мы сказали, что он случайно упал… Но я знала, видела, как он это сделал. Просто… не хотела, чтобы его похоронили на перекрёстке, с отрубленной головой.

– И после его смерти…

– Ничего не изменилось. Мой управляющий – из Редстоуна. Он нагло заявляет, что вообще может выгнать меня в любой момент и терпит из жалости. Если бы это был кто-то другой, не вы, он сам вышел бы к вам; вас он испугался. Но когда вы уедете…

– Нет. – Гэбриэл прошёлся, массируя переносицу. – Всё изменилось. Сейчас я пошлю его отсюда подальше; потом пришлю людей, которые будут смотреть здесь за порядком. Давно следовало это сделать… – Он обернулся к женщине. – Вы хоть знаете, чем ваш муж занимался там, куда ездил?

Она зажмурилась и покачала головой:

– Я старалась… не думать. Он не трогал меня, и это мне казалось… главным. Он стал со мной нежен, почти как до свадьбы.

Гэбриэл подумал, что Драйвер частенько говорил ему, будто делает благое дело, позволяя разным извращенцам выпускать пар и делая их безопасными для других. И на первый взгляд в этом и в самом деле что-то было… Но не для Гэбриэла. Он считал, что нет большой разницы, мучает ли такой ублюдок одних, или других – он ублюдок, и его следует изолировать, а то и уничтожить вообще. Почему для того, чтобы вот эта женщина жила спокойнее, следовало избивать и мучить ни в чём неповинных девочек?! Чем они хуже неё?! Да, её жалко. А их, значит, нет?! Для Гэбриэла всё было просто: жалко и тех, и этих, а значит, уничтожить надо настоящего виновника, раз и навсегда. Ну, а если его жене так уж его не хочется терять – пусть терпит сама; почему кто-то должен оплачивать своей жизнью её покой?! Но вслух запуганной и измученной женщине он говорить этого не стал. Это следовало сказать прежде, тогда, когда у неё ещё были здоровье, силы и красота, и возможность родить ребёнка. А теперь… какой смысл мучить её, она и так измучена. Несчастная, погасшая… Он положил руку ей на плечо:

– Успокойтесь. Мы теперь позаботимся о вас. Собирайтесь, поплывёте с нами в Хефлинуэлл. На время, пока здесь не будет безопаснее.

В дверь резко постучали, и Нэш заглянул внутрь:

– Милорд, тут гонец… говорит, что-то случилось у них.

– Давай его сюда. Мы здесь уже обо всём поговорили.

– Спасибо вам, милорд! – Схватив его за руку и целуя её, горячо произнесла графиня. – Спасибо, что сняли камень с души… что не оттолкнули меня! Храни вас Бог!

Гонец оказался крестьянином, как он сам сказал – из отдалённой деревни Жабки, что на самой окраине Жабьих Болот. По его словам, на деревню напали какие-то «страховидлы», в описании которых Гэбриэл мгновенно узнал каргов, или суо ап грахх.

– Сколько? – Нахмурился Гэбриэл.

– Три… немного, вроде, да их вилами-то не убьёшь! Наши-то в церкви заперлись, это, не знаю, что там со скотиной-то нашей, что с домами…

– На ловушку похоже. – Вполголоса предупредил Гэбриэла Нэш, когда они торопились во двор, за лошадьми. Гэбриэл попросил его остаться с Вэнни и Марией, и Иво оставил с девочкой, а Кину, как всегда, поехал с Гэбриэлом, который ответил Нэшу так же тихо, что зато они смогут взять кого-нибудь живьём и как следует расспросить.

Только зря он надеялся поговорить с напавшими: людей не было. Были только карги, и не трое, а пятеро. Твари бешено бросались на дверь маленькой церковки, куда и вправду спрятались уцелевшие жители деревни; увидев новых врагов, твари ненадолго оставили в покое дверь и обратились к ним. Гэбриэл, спешившись и бросив коня на улице, первым ринулся в атаку. На него в самом деле не действовала злая магия, сотворившая чудовищ, и он, как и эльф, не испытывал страха, сопровождающего их. В прыжке он пригвоздил одно из чудовищ к земле; сразу двое ринулись на него с двух сторон, и неожиданно наперерез одному из них метнулась большая тёмная тень. Знакомый Гэбриэлу волкособ сшиб карга грудью и схватился с ним в яростной схватке; Гэбриэл встретил на острие Виндсвааля второго. Драка получилась короткой – Кину так же легко уложил ещё двух, Гэбриэл, широко расставив ноги, пригвоздил к земле того, что дрался с собакой, постаравшись не задеть пса.

Пёс на всякий случай отбежал в сторонку и сел, настороженно глядя на Гэбриэла и чуть прижимая уши. Он не знал, как всё сложится, и то начинал скупо вилять хвостом, внимательно разглядывая Гэбриэла, то переставал, готовый ко всему: и подойти, и броситься прочь. Гэбриэл тщательно вытер меч, поглядывая на пса.

– А ты молодец. – Сказал снисходительно. – Помог, да. У меня пока что нет своей собаки; пойдёшь со мной?

Тот словно понял каждое слово: широко завилял хвостом и вскочил, изъявляя готовность идти куда угодно.

– Тебя только назвать как-то надо. – Гэбриэл вложил меч в ножны. – А будешь ты… Гор. А? Нормально?

Коротко гавкнув, Гор выразил своё согласие, и Гэбриэл, преодолевая опасения, от которых всё не мог до конца избавиться, потрепал пса по голове. Двери церквушки открылись, и оттуда осторожно выглянул мужчина в кузнечном фартуке со здоровенной дубиной в руке.

– Выходите! – Махнул рукой Гэбриэл. – Чудовищ мы перебили.

– И того, с крыльями? – Осторожно огляделся кузнец.

– С какими крыльями? – Удивился Гэбриэл.

– Здоровое такое, – пояснил кузнец вполголоса, – страшное! Вон, видите, ожоги?.. Это оно пуляется. Оно корову это, схватило и улетело, туда вон, – он указал рукой на холм, – только оно вернётся! И покудова вы его не грохнете, мы не выйдем! Мы тут уже это, решали, кого ему отдать, коли вернётся-то…

– Какие ожо… – Гэбриэл обернулся вокруг, и понял, что имел в виду кузнец. Повсюду были выжженные плеши, вроде клякс размером с лошадь, на земле, на стенах домов, дыры на соломенных крышах, обугленные тела животных и людей там, где была такая плешь… – Ничего себе! Кину, что это?

– Не знаю. – Кину, вот чудо, выглядел озадаченным. – Я никогда такого не видел… – Он подошёл к ближайшему ожогу, нагнулся и осторожно понюхал. – Какой-то… странный запах.

Гэбриэл подошёл и тоже понюхал. Запах был отвратительный, но странно и неприятно знакомый.

– Пахнет… – Он пощёлкал пальцами. – Пахнет… как в Красном Зале в Садах Мечты! Там огонь горит в таких светильниках, и пахнет в точности, как они! – Они быстро переглянулись с Кину. – Я должен увидеть, что это!

Кузнец показать дорогу наотрез отказался, но указал, в какую сторону улетело чудовище. Как оно выглядит, он так же не смог внятно объяснить, только повторял:

– Огромадное… И отвратное! Зубья-то огромные, и много-много, страсть! Стрелы-то его это, не берут, стражники в него все колчаны расстреляли, пока оно их не сожрало. Наш кюре-то, он говорит, что это, дескать, дракон… Может, и дракон, тогда ему эту, девственницу надо-то. Вот мы и решаем…

– Я вам решу! – Рявкнул Гэбриэл. – Сам за девственницу пойдёшь, понял?!

– Так оно и вас сожрёт. – Упрямо заявил кузнец, прячась обратно за дверью. Гэбриэл и Кину двинулись вверх по склону в указанном направлении, за Гэбриэлом бежал Гор.

Косогор кончился обрывом, под которым тёк ручей. И на берегу ручья, на коровьей туше, сидела кошмарная тварь. Она была грязно-серого цвета, с огромными крыльями летучей мыши, веретенообразным телом, длинным хвостом и длинной шеей, которая заканчивалась тупой мордой, напоминающей голову червя, но с широченной пастью, украшенной двумя рядами острых зубов. Этой самой пастью она с тошнотворным звуком оторвала кусок мяса от коровьей туши, и заглотила, как ящерица, активно дёргая головой. Гор, увидев тварь, напрягся, пригнул голову, вздыбил шерсть и замер, не издавая ни звука. Гэбриэл шёпотом спросил:

– Что это, Кину?..

– Не знаю. – Повторил тот. – Впервые вижу.

– А это не дракон?

– Драконы – красивые создания, а это же… мерзость!

– Что бы оно ни было, его нужно убить. – Решительно произнёс Гэбриэл.

– Согласен. – Кивнул Кину. Указал вокруг:

– Смотри, сколько стрел валяется. И ни одной – в чудовище.

– И твоя не возьмёт?

– Не знаю…

Переговариваясь, они всего на пару минут выпустили чудовище из виду, пригнувшись, чтобы оно их не заметило, но вдруг Гор яростно залаял, и они, вскочив, увидели, что чудовища нет. Останки коровы валялись на прежнем месте, вокруг всё было запятнано кровью, а чудища не было. Но Гор бешено лаял на обрыв, над которым, совсем близко, мерно взмахивая огромными крыльями и гоня знакомый запах, возникло чудище. По обе стороны от огромной зубастой пасти у неё обнаружились два махоньких красных глаза, а прямо над пастью – две ноздри, из которых вырвались два клочка чёрного, как сажа, дыма.

– О, Эрны!!! – Крикнул Кину. – Это всё-таки дракон!!! За камни!!! – И они ринулись под защиту каменной кручи. Гор один отважно лаял на чудовище, которое пульнуло в него какой-то тёмно-зелёной жижей. Пес увернулся, а там, где жижа попала на землю и камни, вспыхнул ядовито-зелёный огонь. Всё мгновенно обуглилось, не осталось ничего, сгорели или расплавились даже мелкие камешки. Дракон взлетел, разворачиваясь – вблизи он казался гораздо больше, чем издали, размером с хороший деревенский дом, – и Кину, выскочив из-за камней, с нечеловеческой быстротой начал слать в него стрелы одна за другой. Стрелы отскакивали от туши чудовища, но застревали в крыльях, и Гэбриэл понял, что надо делать. Он, как всегда во время боя, совершенно переставал бояться или нервничать; действуя, он был методичен, сосредоточен и нереально спокоен. Гор прыгал и пытался схватить тварь зубами, а дракон, как огромный нетопырь, бесшумно и ловко лавировал в воздухе, крылья несли сажу, мусор и отвратительную вонь, кусты горели. Над лесом с криками и писком поднялись стаи птиц. Гэбриэл, привлекая внимание твари, перебегал от одного камня к другому, и та кружила вокруг, норовя попасть в него горючей слюной. В какой-то момент она спустилась настолько низко, что Гор, высоко подпрыгнув, вцепился зубами в ее крыло, и Гэбриэл воспользовался этой заминкой: взбежав на камень, прыгнул и рубанул по сочленению крыла изо всех сил, упав и покатившись затем по земле, но не выпустив меч из рук. Заклокотав, заскрежетав и выпустив клочья чёрного вонючего дыма, тварь завалилась набок и исчезла под обрывом. Гор со злобным лаем бросился за ней, и туда же, поехав на пятой точке по крутому склону, устремился Гэбриэл, не обращая внимания на крики Кину.

Дракон ощерился на него из ручья, в который свалился, забил здоровым крылом – крыло с перерубленным сочленением и отрубленным когтем трепыхалось в воде. Тварь забулькала, заскрежетала, плюнула – и вода взорвалась клубком пара. Гэбриэл увернулся и, под паровым прикрытием, взяв в сторону, рубанул по снованию шеи, снеся её вместе с головой. Обезглавленное тело вскинулось, хлеща крыльями, истекая тёмной кровью, попыталось бежать, и Гор с бешеным хрипом вцепился в здоровое крыло. Дракон свивал в кольца длинный хвост, выпустил из глотки ещё пару порций чёрного дыма и наконец-то свалился, но долго ещё его крылья трепетали и дёргались, а из разрубленной глотки неслись клокочущие звуки пополам с тёмной вонючей кровью. Гэбриэл выпрямился, вытирая лицо и только размазывая по нему копоть. Как всегда, всё, что он не почувствовал в запале боя, начало сказываться: ожоги, боль от ушибов, жжение в содранных при падении коленях и локтях. Гэбриэл пошатнулся и опёрся о воткнутый в землю меч.

– Слава Виндсваалю! – Искренне воскликнул подбежавший Кину. – И руке, что его держит!

Гэбриэл болезненно сморщился, но улыбнулся смущённо, только сейчас начиная понимать, что, кажется, и в самом деле сделал что-то особенное. Вновь глянул на издыхающего дракона – его когти всё ещё подёргивались и изредка судорожно расправлялись. Оценил его величину и мощь: тело чудища было сплошными узлами мышц, покрытых жёсткой, как броня, кожей, серой, с зеленоватым отливом.

Подмигнул Гору – пёс, тоже обожжённый и грязный от копоти, храбрился и держался независимо и гордо, но в ответ на взгляд и подмигивание Гэбриэла вильнул хвостом.

– Слава – это хорошо, – морщась, признался Гэбриэл, – но больно мне… зверски!

Леди Изольда, только увидев Вэнни, присела перед нею, расплываясь в искренней улыбке:

– Какая прекрасная маленькая девочка! Как тебя зовут?

– Вэнни. – Ответила та, по недавно возникшей привычке обнимая ногу Иво, с которого не сводили глаз, млея, немногочисленные служанки графини. – Я принцесса.

– Она в самом деле принцесса эльфов. – Подтвердил Иво. – Айвэн Ол Таэр, внучка эльфийского короля.

– Какая честь для моего скромного замка! – Леди Изольда сделала церемониальный поклон. – А маленькая принцесса изволит умыться и переодеться?

– А у вас есть молоко? – Спросила Вэнни. – И пирожные?

– Молоко мы найдём. – Пообещала леди Изольда. – Пирожные не обещаю, но может, маленькая принцесса захочет чего-нибудь ещё?.. Есть очень вкусные пироги с ревенем, медовые пряники, а если очень поискать, то, возможно, найдётся корзиночка со спелой черешней…

– Я люблю черешню. – Вэнни высунулась из-за ноги Иво на две трети, благосклонно глядя на леди Изольду. – И пироги люблю. А что такое «сревенем»?

– Иво, миледи, – в залу вошёл Нэш, за ним – Туве и Вадим, собранные, настороженные. Леди Изольда сильно побледнела, прыгая глазами по их лицам. – Если мы запрём двери в эту залу, в неё можно попасть с чёрного хода?

– Нет. – Севшим голосом произнесла, почти прошептала, леди Изольда. – Только в донжон, наверх…

– Возьмите девочку и идите наверх. Иво, возьми Марию, понесёшь её туда же на руках. И не пугай её, не говори ничего.

– Что случилось?.. – Жалобно спросила леди Изольда.

– Ничего, миледи. Просто – идите наверх. И запритесь хорошенько.

Кристоф Мак Гайр, рослый, с длинной рыжей бородой и длинными тёмно-рыжими волосами, собранными в хвост, с серьгой в ухе, с мечом наголо поднялся, гремя шпорами, по широкой лестнице замка Броды. Его сопровождали трое людей и двое высоченных кватронцев, в уже знакомой Гэбриэлу и его друзьям чёрной одежде. В ворота они вошли беспрепятственно – немногочисленная стража графини и большинство слуг предпочли скрыться от греха. Мак Гайр рванул на себя большое медное кольцо. Дверь дрогнула, но не открылась, и он заколотил в неё кулаком в латной перчатке:

– Эй, Изольда, старая шлюха, отпирай! Отпирай, и останешься жива, дура! Нам нужны беременная девка и девчонка, тебя не тронем!

На балкон над ним вышел Нэш, за которым, с арбалетами наготове, появились Вадим и Туве:

– Иди-ка ты отсюда, пока жив, человече. Мы служим его высочеству графу Валенскому, девушка – его эльфийская кузина, а девочка – его дочь, принцесса эльфов, Айвэн Ол Таэр. Хочешь неприятностей с Хлорингами и эльфами?

– Вашим графом, – засмеялся Мак Гайр, – как раз сейчас кое-кто очень смачно обедает! А эльфы отсюда далеко. Открывай, здоровяк, и я тебя пощажу… может быть.

– Не открою. – Покачал головой Нэш. – Не в твоих интересах живых оставлять.

– Я же всё равно войду! – дёрнулся Мак Гайр. – И тогда ты сильно об этом пожалеешь…

– Валяй. – Пожал плечами Нэш. – Устраивай резню на Королевской дороге. Осаду замка, резню…

– Какую резню? – Глумливо и несколько натужно засмеялся Мак Гайр. – Это вы напали на графиню, в заложницы её взяли… Сволота гранствиллская! Совсем оборзели! Открывай!!! – Он грохнул в дверь кулаком со всей силы, и смачно, не жалея матов, выругался: ворваться внутрь замка, даже обветшалого, который изначально задумывался для того, чтобы защитить его владельцев максимально надёжно, без какого-никакого тарана было не так-то легко. В холле за дверью, – Мак Гайр знал, – был вход в подземелья замка, из которых можно было попасть и в рыцарский зал, и на лестницу, но в холл ещё надо было как-то попасть. Устроить полноценный штурм – значило привлечь ненужное внимание портового города, судов, идущих по Фьяллару, на которых могли быть кто угодно, хоть бы и союзники и вассалы Хлорингов… Придумать, как лучше сделать, Мак Гайр не успел: во двор замка вошли Гэбриэл Хлоринг, прихрамывающий, чёрный от копоти, эльф и большой пёс, больше похожий на волка, который Сразу же пригнул голову, оскалился и глухо зарычал.

– Чёрт. – Вздохнул Гэбриэл. – Ну, вот чёрт, чёрт и чёрт. Ну почему?! У меня жопа огнём горит…

– Ап диен сеидхе! – Сверкнув красными зрачками, весело сказал Кину, стремительно обнажая сабли. – Коэн! – И мягким, но нереально-быстрым, каким-то текучим движением очутился на лестнице, огибая своих противников.

Эльф не дал ни им, ни Гэбриэлу, обнажившему Виндсвааль, ни единого шанса показать себя. Стремительный, ловкий, безжалостный, он уничтожил шестерых человек в мгновение ока. Сабли в его руках превратились в сверкающие полосы, кровь щедро оросила ступени, но на самом эльфе не было ни капли, когда он прикончил последнего и картинно вытер оружие. Гэбриэл, который готовился увидеть зрелищное представление, сглотнул: он даже не успел понять, что тот сделал и как. Гор у его ноги перестал рычать, и, всё ещё щетинясь, понюхал воздух. Гэбриэл и сам чувствовал сильный, тошнотворный запах крови и требухи. Смерть воняла, и не только в Садах Мечты.

Иво, смотревший во двор из окна покоев, куда леди Изольда отвела Вэнни и его с Марией, Гэбриэла в прихрамывающем и чёрном существе признал не сразу; но эльфа узнал мгновенно и бросился вниз. Леди Изольда тоже побежала, задыхаясь от волнения, выбежала во двор и увидела – увидела графа Валенского, грязного, словно обугленного, но сверкающего белозубой улыбкой, особенно яркой с грязного лица. Он слегка прихрамывал, держа в левой руке обнажённый меч и опираясь на него, с другой стороны его поддерживал улыбающийся Иво. Улыбался даже обычно высокомерный и бесстрастный эльф. Леди Изольда, опомнившись, приказала служанке, раскрывшей рот:

– Горячей воды и полотенец, живо, дура! – И поторопилась навстречу, присела перед графом:

– Господин мой, какая радость видеть вас живым! Я только что услышала…

– Ерунда. – Махнул рукой Гэбриэл. – Вели послать большую телегу с тяжеловозами, а лучше две, и несколько человек, господин покажет, куда… Надо дракона привезти.

Леди Изольда ахнула, служанка едва не уронила таз с горячей водой, вновь раскрыв рот.

– Дракона?.. – Прошептала леди.

– Ну. – Гэбриэл с облегчением опустился в кресло, застонал, сев криво: было очень больно. И где, и обо что он так ударился?.. Хоть убей, не помнил! Леди Изольда, как положено хорошей хозяйке, сама принялась ухаживать за ним, стирая с лица копоть и грязь, осторожно промокая ссадины и царапины. Гор уселся рядом, следя за ней – не замышляет ли чего?.. Но леди Изольда действовала бережно и умело. Кину, тоже умывшись, отправился с крестьянами за драконом, а Гэбриэл, чувствуя себя совсем скверно, отправился принять ванну. Как всюду на юге, ванной была большая бадья с горячей водой, где Гэбриэл, с его ростом и длинными ногами, чувствовал себя полным идиотом. Но помыться хотелось, и он опустился в тёплую воду, зашипев от боли во всём теле: видно, съезжая по почти отвесному каменистому склону, он всё тело поранил и ободрал! Даже кожаные доспехи пошоркались и кое-где порвались… Гэбриэл отмок, вымылся и, в свободной льняной рубашке, вышел в спальню, где его уже ждал Иво. Гэбриэл рухнул в постель, со стоном и заверениями, что не встанет уже никогда.

– Там что, настоящий дракон был?! – У Иво от возбуждения расширились и горели бирюзой кошачьи зрачки. – Нет, серьёзно?!

– Вот привезут его, посмотришь… – Гэбриэл, медленно ворочаясь многострадальным телом, нашёл наиболее комфортное положение и замер. – Ох, чёрт… больно-то как, а?!

– Он что, тебя схватил? Ты ранен?! Где?!

– Да нигде я не ранен! Ох… Я просто синяков нахватал, а где, сам не знаю. Пока бился, даже не понял. Вэнни где?

– Леди Изольда о ней заботится. Черешней угощает. Они в твою честь пир замутили, носятся там, готовят. Ну, ты даёшь! Он хоть очень большой – дракон?

– Нормальный такой. – Гэбриэл теперь очень гордился собой. – Привезут, увидишь. Иди к Вэнни, смотри за нею. Мало ли, что. А Мария?

– Отдыхает. Мы ей ничего не сказали, она думает, что всё в порядке. Ты же знаешь…

– Знаю.– Гэбриэл прикрыл глаза, охая и смеясь одновременно:

– Вот зараза, А?! Слышь, стоять… Возьми, – он указал на свой камзол, – там три дуката… У этой графини, небось, у самой жрать неча, какой пир к черту… Пусть хоть что-то купят…

В сумерках привезли дракона, и весь посёлок, и все окрестности сбежались посмотреть на него. Четыре здоровенных арьежуаза с трудом тащили телегу с тушей, голову везли на второй телеге. Собаки заходились в лае, дети визжали и плакали, люди ахали и вскрикивали. Пока о драконе только говорили, многим казалось, что всё это обычное хвастовство и никакого дракона не привезут; но вот он был, настоящий, мерзкий, огромный, страшный! Нэш, запрыгнув при свете факелов на помост, зычно закричал:

– Слушайте, люди!!! Сей премерзостный драконище, сей отвратный гад, напал на деревню Жабки и собирался жечь и опустошать округу и дальше, пожирая детей и девиц! И так оно и было бы, ежели б не граф Валенский, младший сын его высочества, да продлят небеса его дни!!! Сиятельный герцог Элодисский избавил вас от Дикой охоты, а его брат – от чудища подлого и смертоносного! Слава графу Валенскому! Слава храброму сердцу и твёрдой руке убийцы дракона!!!

Гэбриэл, прихрамывая, показался толпе, с вымученной улыбкой отвечая на крики восторга и благодарности. Он чувствовал себя неловко: женщины целовали ему руки, показывали ему своих детей, просили, чтобы он прикоснулся к ним. Хотя всё происходящее было приятно. Кричали славу ему и принцу Элодисскому, и это было приятно вдвойне. Он был счастлив, что помог отцу и брату, и это было абсолютно искреннее чувство. Как ему хотелось бы сейчас, чтобы они его видели! И чтобы Алиса его видела и восхищалась им!

В разгар этого веселья и появился Марчелло, которого привлекли шум, крики и музыка, да ещё то, что на пристани им сказали, будто бы Хлоринг убил дракона. Не поверив в дракона, Марчелло, тем не менее, оставил «Единорог» и отправился на городскую площадь, где и был ошарашен прежде всего зрелищем, которое из себя представлял мёртвый дракон. Он даже подошёл к голове дракона вплотную, и, ощутив его запах, уже не мог сомневаться в реальности чудовища. Повернувшись к Гэбриэлу, он молча снял шляпу, прижал другую руку к сердцу, и поклонился ему так картинно, и с таким почтением, что вызвал этим очередной взрыв восторга в толпе.

И как она его находила?.. Не успел Шторм вернуться в Гранствилл – он не боялся появиться здесь, потому, что для людей эльфы были на одно лицо, и у ворот Блумсберри на него даже никто не глянул, – как появилась ведьма.

– Живучий. – Констатировала без всякой теплоты в голосе. – Ты зачем полез в Вешки, эльфёныш? – Она произносила это слово так, что явственно слышалось «гаденыш». – Заигрался?..

– Чего надо, ведьма? – Мрачно спросил Шторм. Он и так ел себя поедом всё это время, проклиная свою самоуверенность, и попрёки ещё и от ведьмы Барр ему вообще были не нужны.

– Мне нужны ещё трое, помимо тебя. В Разъезжее привезли наше мясо, украденное в Сандвикене. Мы должны его забрать.

– В Разъезжее? – Хмуро скривился Шторм. Он был зол, устал, хотел отдохнуть и не желал выполнять приказы ведьмы, которую терпеть не мог. – А может, сразу приступом взять замок? – Он кивнул головой в сторону Хефлинуэлла.

– Там есть монастырь. – Барр проигнорировала начисто попытку иронии. – В нем – одни бабы и девки. Настоятельница монастыря, шлюха, подстилка кардинала Стотенберга, мать его бастардки, утверждает, что женщины могут всё то же, что могут и мужчины, и всё в монастыре делают бабы. Захватить его не составит труда. Пока я забираю мясо, порезвитесь с девками… Я укажу, которых в первую очередь. Это дочери и родственницы очень больших людей. Очень знатных и важных людей. Мы уничтожим этот рассадник греха и разврата раз и навсегда, никто уже не повезёт сюда своих девок.

– Вчетвером? – Шторм всё ещё хмурился, но уже проникся идеей. – Не маловато?

– С вами буду я. – Отрезала Барр. – В Разъезжем ничего не услышат и не поймут, пока не будет слишком поздно. Виновными, разумеется, сочтут Хлорингов. И ещё. Ты закроешь лицо, волосы я тебе сделаю на время чёрными. Ты будешь Гэбриэлом Хлорингом. Ты ниже ростом, но это не важно – там всё равно не поймут. После набега Хлоринг навсегда исчезнет, а слава останется.

– В смысле – навсегда? – насторожился Шторм. Барр гадко усмехнулась, поглаживая по голове своего пса:

– Он уже мёртв. Но об этом никто и никогда не узнает.

Марчелло, по настоянию Гэбриэла, в первую очередь, как врач, осмотрел Марию. Девушка всё ещё не знала, что произошло. Служанка графини, которая принесла ей поесть и попыталась поговорить, была в шоке: Мария, по её мнению, оказалась какой-то дикой, чуть ли не ненормальной. В итоге накормил девушку сам Гэбриэл, он же утешил и немного успокоил её. Мария впервые в жизни очутилась, как ей казалось, в таком роскошном помещении, в такой роскошной постели (ведь настоящей роскоши она никогда не видела), её по-настоящему напугало это. Она не знала, как себя вести, что говорить, что делать, и произвела на служанку впечатление слабоумной и запуганной; но ей хватило ума и наблюдательности это понять, и к приходу Гэбриэла она была в отчаянии.

– Ну-ну, не расстраивайся! – Обнимая её, утешал девушку Гэбриэл. Усмехнулся:

– Я ведь тоже в первые дни, как брат меня нашёл, дикий был, ужас. До сих пор в чём-то дурачок деревенский, да. Это пройдёт. Ты сильная, умная, храбрая девочка, ты справишься и станешь такой, что я ещё сильнее буду тобой гордиться.

– Не стану. – Чуть слышно возразила Мария, пряча лицо у него на груди. – Я сломалась, я ничего больше не могу. Я даже встать не могу…

– После того, что с тобой делали, что ты вынесла – это и не удивительно. – Гэбриэл вздохнул, целуя её в макушку. – Но ты выжила, и ты победила.

– Я?! – Мария попыталась засмеяться, но вышло рыдание. – Победила!!! Ты смеешься надо мной?! Ты смеешься!.. Я сломалась, я сдалась… Меня убили, убили внутри, понимаешь?!

– Ш-ш-ш… – Гэбриэл начал покачиваться, баюкая и успокаивая её. – Ты победила, ты заставила меня стать другим. Ты же помнишь, какой я был? Тварь, животное… Но ты боролась, и сначала я тебя возненавидел, а потом – зауважал. И изменился. Не сразу… Сначала бесился, страшно бесился, ты же знаешь. Но мне пришлось перемениться, и всё из-за тебя, из-за твоего упорства. Я изменился, и это твоя победа. Если бы я не пришёл тогда ночью в первый раз к тебе, я потом и к Солнышку не пришёл бы тоже. И сейчас мы все были бы мертвы. Так что да, Мария, ты победила. Ты заставила меня очнуться и бежать; а в результате – на свободе я, Солнышко, Иво и ты сама. Понимаешь?

– Это правда? – Всхлипнула Мария. В груди стало горячо и радостно от слов Гэбриэла, которым она боялась поверить, и в то же время верила, потому, что так хотела, так хотела, чтобы это была правда! Унижения, через которые она прошла, в самом деле почти уничтожили её. Для такой гордой и сильной девушки пережитые унижения были хуже смерти. Гэбриэл, чувствовавший то же самое, понимал её, как никто, и старался помочь ей поверить в себя снова, пытался дать ей точку опоры, которая поможет ей встать на ноги и пережить душевный кризис.

– Правда. – Ответил он. – Чистая правда. На самом деле это ты меня спасла, и даже не сомневайся в этом. Теперь дело за малым: спаси себя и нашего ребёночка.

– А ты позволишь мне видеться с ним, когда он… когда он родится? – Замирая от страха и от надежды, спросила Мария. Для неё так естественно было ощущать себя абсолютно бесправной, что она и не подумала бы протестовать, отбери у неё Гэбриэл ребёнка на самом деле. Да что протестовать – она и обидеться бы не посмела.

– Мария… – Гэбриэл тяжело вздохнул, и девушка сжалась, решив, что это отказ. Но он продолжил:

– Хэ мне всё время вдалбливал одну мысль: что моя мать была шлюха, которая нагуляла меня с каким-то эльфом и бросила, продала за пригоршню медяков. И я всегда её ненавидел. Всегда. За всё, что со мною было… В сущности, то же, что и с тобой. Я так же сдался только ради друга… И так же и на стекле стоял, и ногти мне рвали… Всяко было. И я мечтал найти её и сделать с нею то же самое. Чтобы почувствовала на своей шкуре… Потом, правда, стал другое думать. Из-за тебя и Доктора, который как-то рассказал мне, как они тебя и твоего брата забрали, а семью вашу убили… Да, я стал другое думать. И ещё думал: а что, если моя мать была, как вы – родила в Садах Мечты, и меня забрали, а её убили?.. И так мне было хреново от этих мыслей… А главное – что я ненавидел свою мать, а она на самом деле не виновата передо мной ни в чём. А теперь я знаю, что она вообще была эльфийка, жена моего отца, и её убили и… – Он замер, и по тому, как он напрягся, Мария поняла, как ему больно. Осторожно погладила его по плечу.

– В общем, я это зачем сказал? – Взял себя в руки Гэбриэл. – Затем, чтобы у тебя и в мыслях не было, что я отниму у нашего ребёнка мать. Для меня мысли о матери – это такая боль, такое… что и не сказать. – Он отстранился, взял её за плечи и посмотрел в глаза. – Понимаешь меня?.. Я не позволю… никому… чтобы мои дети прошли через что-то похожее. Клянусь, я на всё пойду, убью, порву, руками разорву на части, зубами загрызу, но не дам никому обидеть своих детей. Я на Вэнни посмотрю, и мне так хреново от мысли, что мой отец чувствовал, когда я пропал, и он думал, что со мной и где я. Потому, что я теперь знаю, каково это, ПОНИМАЮ его. Мне от одной мысли, что эту девочку обидит кто, что она будет бояться, плакать, мучиться, мне так на душе… – Он зажмурился. – Короче, знай, Мария, знай всегда: и ты, и наш ребёнок – вы в безопасности, пока я жив. Я ни за что не отниму у него мать, как отняли у меня. Вы с ним будете в безопасности и вместе, даже не думай, ладно?

Мария кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Слёзы бежали по её щекам, но это были слезы благодарности, сочувствия и облегчения. Она сострадала Гэбриэлу в этот миг так, как может только тот, кто тоже пережил многое и выстрадал не меньше.

– Ну, вот. – Гэбриэл вытер ей слёзы. – Не плачь, сердце моё, сейчас тебя посмотрит врач… Не Доктор! – Он заметил, как она вздрогнула, и как дико блеснули её глаза. – Марчелло, врач моего брата… Он отличный врач, и человек хороший. На нашего Вонючку не похож ни капли. Я думаю, тот один такой… был.

– Был?.. – Прошептала Мария.

– Ну… – Гэбриэл усмехнулся, но усмешка вышла злой. – Я его встретил тут в Сандвикене… случайно… И так у меня дерьмо закипело, что я его… ну, скажем так: некрасиво с ним поступил. Если он после этого и выжил…

– Что ты с ним сделал? – Свистящим шёпотом спросила Мария, она аж задрожала вся. – Скажи, скажи!!! – Вцепилась изо всех сил ему в запястья. – Ты его убил?!

– Нет, так хорошо я ему не сделал. – Ответил Гэбриэл. – Я ему яйца отрезал, так что он больше не трахнет никого… нечем, – и того… по списку. Ногти отодрал, избил, солью посыпал и поставил коленями на стекло… Да так и бросил.

– Он кричал?! – Мария вся дрожала, глаза горели диким красным огнём. – Сильно?!

– Он визжал, как свинья, и рыдал, аж соплями весь уделался. – Ответил серьёзно Гэбриэл. – Тебе бы понравилось.

– Жаль, я не видела!!! – Пошептала, дрожа, Мария. – Как жаль!!! Спасибо тебе… спасибо!!!

Марчелло осмотрел Марию – в отличие от Доктора, он даже её не трогал, и не просил раздеться, только осмотрел рубцы на плечах и на руках, и только задавал вопросы, – и сказал:

– Она слишком истощена. Я уже знаю, как живучи эльфы, и как быстро поправляются от самых страшных увечий, но даже для эльфа сеньорита слишком истощена. Это не нормально, и опасно для бамбино… ребёнка.

– И что делать?! – Встревожился Гэбриэл.

– Положиться на природу. – Пожал плечами Марчелло. – И очень хорошо кушать. Много кушать, много яиц, молока, масла, овощи, зелень, мясо…

– Но её тошнит! Она только молоко и пьёт…

– Я думаю, это от того, что её укачивает. – Подумав, сказа Марчелло. – И от того, что её желудок – как это, – не привык к обильной пище. Я ей сделаю желудочное лекарство, и мы перевезём её на корабль, где ей станет лучше. И не надо пока давать ей свежую ягоду. И жирной и тяжёлой пищи тоже лучше пока избегать. Птицу, яйца, творог… Можно немного куриной или телячьей печени.

– Она хочет есть мел. – Вспомнил Гэбриэл. – Это нормально?

– С беременными такое случается. – Подумав, заметил Марчелло. – Право, не знаю, почему это, но в итальянских деревнях знахарки в таком случае дают донна гравида – беременным, – толчёную куриную скорлупу. Я сделаю порошок, это лучше мела. – Он ласково улыбнулся девушке. – Он весьма невкусный, но мы будем растворять его в молоке. И не стесняйтесь озвучивать свои желания, сеньорита, ведь это желания вашего бамбино. Я уверен, сеньор Габриэль будет счастлив их исполнить.

– Даже не сомневайся. – Подтвердил Гэбриэл, и Мария, обхватив себя руками, призналась:

– Вы такие добрые… Я даже боюсь…

– Ничего не бойся. – Повторил Гэбриэл слова, уже ставшие мантрой. – Я с тобой, я здесь.

– Это не пустые слова, сеньорита! – Подтвердил Марчелло. – За такое короткое время сеньор Габриэль уже снискал себе славу великого рыцаря! А после сегодняшнего любые сомнения и сплетни вообще умрут – как это? – в диких корчах!

Дракона погрузили на корабль, и утром «Единорог» отчалил. Как-то само собой получилось, что леди Изольда, к великому облегчению Иво, взяла на себя опеку над Вэнни. По её настоянию, в Июсе пришлось остановиться и купить для девочки другую одежду; мужчины искренне не понимали, почему розово-золотое великолепие так ужасало женщину, но когда они увидели Вэнни в новом опрятном сарафанчике голубого цвета, вышитом белыми цветочками, то даже Гэбриэл признал, что девочка выглядит очаровательно, а главное – по-детски и очень трогательно. Сама Вэнни считала, что розовый сарафан был лучше; но без проблем согласилась на голубой, особенно после того, как папочка его похвалил. Она страшно важничала, узнав, что её папа убил дракона, но разревелась, едва его увидев, и Гэбриэл так и не смог уговорить её его потрогать… Возможно, потому, что дракон уже начал ощутимо пованивать.

Глава седьмая: Монастырь святой Бригитты

В этот раз Корнелий был и осторожнее, и умнее. Прежде всего он посоветовался с примкнувшими к нему рыцарями, Зоном, Андерсеном и неким Гирстом, прибывшим вместе с Енохом. В этом Гирсте хозяин постоялого двора «Говорящий ворон» с трудом, но признал бы нищего рыцаря, так набедокурившего у него не так давно. С трудом потому, что бедный рыцарь неожиданно основательно поправил свои дела. На роскошном вороном кастильце, в чёрно-коричневой броне, с чайкой, раковинами и полосой внебрачного сына в гербе, он выглядел вполне себе состоятельно и очень по-боевому. Нужно ли добавлять, что его оруженосца постигла столь же разительная перемена к лучшему?.. Едва лишь присоединившись к Корнелию, Гирст тут же ухитрился так ему понравиться, что почти мгновенно вытеснил из его сердца прежних любимчиков, а наивный Енох в нем души не чаял. Именно Гирст посоветовал Корнелию отправлять вперед разведчиков, и не только их, но и «пятую колонну» – людей, которые будут готовить население к приходу Корнелия и его последователей. Люди, – говорил Гирст, – будут верить, что с Корнелием к ним придёт порядок, возмездие и спасение, и это очень поможет в их благородном и богоугодном деле. А пока разведчики разнюхивали, а специально нанятые люди агитировали, раздувая недовольство и науськивая людей на местную власть, Гирст занялся разношёрстным сбродом, табором таскавшимся за своим кумиром. Суровой рукой в считанные дни он наводил среди них порядок, быстро отделяя «бабьё и блаженных» от боеспособной живой силы, которую организовал в настоящую армию. С его лёгкой руки родилось словечко «Корнелиты», которых он ещё называл новомодным термином «ангельская милиция». Новоявленные «милиционеры» нашивали на вамсы и плащи черные кресты с завитушками, женщины, которых было немало в обозе, шили и вышивали знамёна с горящим крестом – символом похода «Корнелитов». Люди примыкали к проповеднику целыми семьями, продавая имущество, жильё и землю, и эти средства, оседающие в обозе с немалой долей имущества сгоревших жертв, Гирст пустил на оснащение армии, обещая недовольным, что скоро золото и прочие блага рекой потекут к ним, «успевай только кошель подставлять!».

Эта армия весьма беспокоила Бергстрема и его приятелей, которые было расслабились и обрадовались тому, что Корнелий потерпел такое фиаско с русским походом. Но, узнав, что целью Корнелитов стал Фьёсангервен, приятели вновь воспрянули духом. До этого момента Бергстрем и помыслить не мог о конфронтации с Еннерами, настолько они были сильны и уважаемы в Междуречье. Но религиозные войны не в первый раз рушили основы миропорядка, ибо нет войн страшнее. Войны грабительские, войны, нацеленные на захват и порабощение, оставляют как можно больше ресурса, и живого, и материального; религиозные и идеологические войны оставляют выжженную пустыню. А главное – люди, дерущиеся за идею, способны на всё. Правда, и управлять этой фанатичной массой невозможно, и тот, кто выпускает на волю этого демона, рискует страшно, но почему-то тем, кто начинает это, так не кажется. Им все кажется, что они, такие умные и расчётливые, все рассчитали и смогут в любой момент все прекратить и направить в нужное им русло. И воспользоваться плодами буйства стихии, находясь в сторонке.

Именно для этого прибыл в Лавбург отец Бергстрема-младшего.

– И правильно! – расхаживая по сводчатой трапезной Замка Ангелов в Лавбурге, возражал он своему сыну. – Ты же шагу без своих дружков ступить не можешь! К чертям Смайли и побирушку этого, Венгерта! Они же кто?.. Смайли – барон паршивый, а помыкает тобой, эрлом, как пацаном сопливым! Ты кто – оруженосец его?! А Венгерт? У него коня доброго отродясь не было, он сроду не ел досыта, пока ты его не подобрал, не обласкал и не приодел за свой счет! К чертям их, ясно тебе?! Ты их сеньор, а они – твои вассалы, а не наоборот!!! Ясно, ясно тебе?! Втравили тебя в заварушку… Слава Господу, хоть в одном меня послушался и доверился Гирсту. Рон всё разрулит, он в этом плане гений, даром, что бастард… Нам этот дурачок Енох с неба свалился, и нужно ловить момент, ясно тебе? Гирст все провернёт так, что мы вроде и не при чём, даже выступим спасителями. Еннеры умрут, все, кроме младшей девки – сколько ей, десять?.. – Он сел за стол напротив угрюмо ссутулившегося над пустым бокалом сына. Тот, как обычно, страдал с похмелья. Налил вина и себе, и сыну. – Заберём к себе, подрастим до постельного возраста, а там выдадим замуж так, как выгодно нам. И будет у нас карманный эрл Фьёсангервенский, песня!

– А старшую? – Буркнул Андерс, который как-то видел Фиби и был очень даже не прочь сделать её своей… на какое-то время.

– Старшая нам не нужна. Слишком взрослая, и, говорят, не дура. Как бы не затаила злобу и не примкнула к каким бунтовщикам или мстителям. – Он посмотрел на сына. – Развлечься, коли хочешь, без проблем, только чтобы никто не знал.

– А младшая что, подрастёт и не вспомнит? – Скривился Андерс.

– Про кого?! – Воздел очи горе его отец. – Корнелий будет для всех убийцей её отца, Кор-не-лий! Ясно тебе?! В кого ты такой тугодум? Которого кто вытащил на свет Божий? Твой приятель фон Берг!

– Берг мой друг! – Побагровел Андерс. – И зять!!!

– У правителя нет друзей! – Повысил голос его отец. – У правителя два союзника: меч и корона! Твои дружки уже завели тебя в тупик, из которого я один могу тебя вывести! Я, да твой брат-бастард… и с ним держи ухо востро, слишком уж он ушлый, и рвения в нем многовато. Нет у нас никого, помимо прямой линии: отец-сын-внук. Даже братья и кузены уже соперники. Трон, что королевский, что графский, под одно седалище выточен, не забывай этого никогда! К чёрту фон Берга, да и сестрицу его малахольную – туда же! Кого она тебе нарожала: девок?! Один пацан получился, и тот умер!!! – И Андерс, и его отец и не подумали вспомнить, что несчастная женщина скидывала несколько раз именно из-за побоев. А сын и наследник Андерса умер от того, что пьяный отец швырнул его о стену, когда трёхмесячный ребенок расплакался у него на руках. За каковую смерть Андерс потом избил жену до полусмерти – и больше она уж не беременела. – Отправь её в монастырь за бездетность, а развод я тебе устрою.

– Чтобы на Еннерше жениться? – По-прежнему хмуро, но уже не без интереса поинтересовался Андерс.

– Бери выше: на девчонке Хлоринг! Вот разделаемся с Еннером, и я отправлю Гирста в Хефлинуэлл. Он эту Габриэллу из под земли достанет, он парень способный и беспринципный, полезное качество… и опасное. Нужно будет, когда он девку притащит, сделать так, что… – Он подумал, жуя губами. – Чтобы ты у меня спасителем девицы оказался. От похитителя подлого.

– Ну ты, батя, и гад. – Без осуждения, скорее, с уважением, заметил Андерс. – Он же твой сын!

– У меня один наследник. Законный. – Возразил тот. – Ты меня что, вообще не слушаешь?..

Женщина, прятавшаяся всё это время на хорах для менестрелей, не дыша, на карачках, пятясь задом, выползла через предусмотрительно оставленную открытой дверцу на чёрную лестницу и так же, не дыша, очень медленно, спустилась по ней. Прокралась мимо приоткрытой двери в трапезную и со всех ног бросилась на женскую половину, где несчастная жена Андерса, Вероника, или Ники, пыталась занять себя шитьем в ожидании свежих новостей. Как и её брат, Ники унаследовала фамильные черты фон Бергов: мягкие, тонкие, не особенно густые, но мелко вьющиеся и от того пышные соломенные волосы, тонкую светлую кожу, тонкий нос с горбинкой, близко посаженные светло-голубые глаза, тонкие губы и узкий, немного выдающийся вперёд подбородок. Но фон Берг из-за этих черт всегда выглядел женоподобным хлюстом, а Ники в девичестве была очень хороша собой. Волосы её и теперь были хороши, но больше почти ничего хорошего в женщине не осталось. Тяжёлые частые беременности и ранние роды исказили её фигуру: позвоночник искривился, и от этого грудь, и так небольшая, впала, а бесформенный живот на очень худом теле выпятился вперёд. НО так выглядело в её время абсолютное большинство молодых замужних женщин, которых выдавали замуж в двенадцать-тринадцать лет, и которые начинали беременеть и рожать, не успев как следует сформироваться. И ничего особенного ни она сама, ни окружающие, в её внешности не видели: нормальная женщина. Куда хуже было лицо. Муж выбил ей почти все зубы и дважды ломал нос, остальное довершили страх, горе и слёзы. Двадцатисемилетняя женщина выглядела старухой, и только руки, ещё молодые и нежные, да тонкая изящная шея, выдавали печальную истину.

Но самым непостижимым было то, что мужа Ники любила. Любила того, кто убивал её детей, унижал и избивал её, отнял у неё красоту и здоровье, растоптал в ней чувство собственного достоинства, и каждый день мог добить её одним пьяным ударом. Не смотря на всё это, Ники любила его. Стремясь оправдать своего красавца-мужа, да и саму себя и свое унижение, она приписывала его жестокость можжевеловой водке, влиянию друзей и проискам бесстыжих шлюх. И пыталась изменить ситуацию всеми способами, которые только могла изобрести её голова: просила брата повлиять на Андерса и отучить его пить, отвадить от него пьянчугу Смайли, обращалась к ворожеям и гадалкам и даже отравила крысиным ядом трёх его любовниц, которых Андерс опрометчиво поселил у себя в замке. Как только в Лавбург приехал её свекр, Ники поспешила к нему со своими обычными жалобами и просьбами. Забитая, после смерти матери не нужная никому, даже родному брату, практически уничтоженная морально, женщина, как всякое живое существо, хотела жить, и как всякая любящая женщина, хотела внимания и хоть какой-то ласки от любимого. Она отчаянно нуждалась в поддержке и помощи, и давным-давно лишенная и достоинства, и гордости, готова была назойливо и нудно клянчить эту помощь у всех подряд, упрямо не замечая досады и неприязни. Но свекр её обнадёжил. Выслушал, говорил с нею очень ласково, пообещал приструнить сына, даже погладил её по голове и поцеловал в лоб. Истосковавшаяся по вниманию и заботе, Ники до сих пор чувствовала на себе эти прикосновения и поцелуй, они грели её и дарили надежду её измученному сердцу. Но доверенная служанка, так же многократно битая и изнасилованная Андерсом и его приятелями, посланная нынче шпионить, вернувшись, всего несколькими словами разбила эти надежды, а след от поцелуя на лбу вспыхнул печатью Иуды. Ники поднялась с места, словно лунатичка, пошла к открытому окну, не слушая больше служанку, которая, пытаясь утешить госпожу, говорила о том, что монастырь – это даже хорошо, там уж её ни бить, ни унижать не будут, и станут они с нею жить легко и радостно, Богу молиться… Ники не слышала её. Андерс, её Андерс, выгонит её, как негодную собачонку, и женится на другой!

Окна трапезной, где сейчас беседовали отец и сын, находились как раз напротив окон квадратной башни, в которой, на четвёртом этаже, располагались покои графини, и тоже были открыты – было жарко. Глядя на эти окна, Ники содрогнулась зябко, и злая, безумная усмешка скользнула по бледным узким губам.

– Будь ты проклят, батюшка!!! – Крикнула она, одним движением оказываясь на широком подоконнике. – Будьте вы оба, ПРОКЛЯТЫ!!! – И, не успела служанка ухватить её за подол, бросилась вниз, крестом раскинув руки.

Отец и сын и крик слышали, и падение видели. Отец бросился к окну и посмотрел вниз, где лицом, или тем, что от него осталось, в месиве крови и мозгов лежала Ники, вывернув руки и нелепо раскинув ноги. А подбежавшие к телу слуги, задрав головы, в растерянности и смятении смотрели на него.

– Чёртова баба… – Выругался Андерс. – И хрен с ней… Лучше даже…

– Болван! – Зашипел, отшатнувшись от окна, его отец. – Что хорошего?! Сегодня весь Лавбург будет сплетничать о том, что твоя жена покончила с собой из-за тебя, а завтра весь Остров заговорит о том, что это ты её убил! А то и мы оба… Кто это орёт наверху?

– Служанка её, курица безмозглая… – Понимая, что отец прав, Андерс помрачнел ещё сильнее.

– Сегодня же она должна сознаться, что убила свою госпожу, понял?! Если не сознается…

– Сознается. – Светлея лицом от приятных предвкушений, пообещал ласково Андерс. – Обязательно сознается.

И женщина, избитая, с порванными клещами грудями и раздробленными ступнями и кистями рук, во всём созналась: и в убийстве, и в колдовстве, и наведении порчи, и в клевете… И была казнена на следующий же день. Но слух о том, что Бергстрем убил свою жену, по Острову всё-таки пополз.

Утром, после казни пойманных Псов, – она состоялась на обычном месте, у ворот Блумсберри, – Гарет задержался в городе, чтобы поговорить с городским муниципалитетом о слухах и сплетнях, которые просто лавиной накрыли Пойму. Люди были в страхе; и без того ужасные, подробности гибели трёх деревень раздували и усугубляли, число погибших росло в геометрической прогрессии, кто-то уже утверждал, что Ригстаун сожжён и там воют оборотни на пепелище, которые скоро будут и здесь.

– А как бороться с этими слухами? – тоскливо вопрошал фогт, то и дело вытирая пот с лица и шеи – было жарко, и настежь открытые окна не спасали, даже ухудшали ситуацию, так как снаружи было даже жарче, чем внутри, – и страшно завидуя полукровке Гарету, который был сух и свеж. – Где их сиятельство граф? Люди бы поуспокоились, ежели бы знали, где он, почему так спешно от гостей уехал и…

– Господа!!! – В зал влетел запыхавшийся подросток, – ваша светлость!!!

– Гэбриэл! – Похолодел Гарет. Он что-то чувствовал, весь день вчера и ещё сегодня! Какое-то смятение, волнение какое-то, и вроде боль…

– Милорд! – Выдохнул подросток, глаза его были круглые и ошалевшие. – Милорд, дракон!

– Где?! – Крикнул Гарет, хватаясь за рукоять меча. Капитан Гранствиллской стражи сделал шаг вперёд, брякнув доспехами, фогт открыл рот, рука с платком застыла у лба.

– В Бродах… Его сиятельство, граф… дракона убил!!!

– Что?! – Гарет открыл рот, совсем, как фогт. – Что ты несёшь?!

– Ничего я не несу! – Оскорбился мальчишка. – Только что гонец прискакал в Старое Место, совсем коня загнал, чуть живой, езжайте, расспросите его – он сам того дракона видел!!!

Гарет, не говоря больше ни слова, бросился к выходу, Матиас, капитан стражи и ещё несколько человек – за ним. На площади все, кроме оруженосца, от герцога отстали – те были верхом, а остальным пришлось бежать до Старых Ворот, – и Гарет первым помчался к воротам Блумсберри. В городе звонили колокола – видно, весть уже дошла, распространяясь, как лесной пожар. Люди в целом отказывались верить, переспрашивали, посмеивались, изумлялись. Герцог промчался по городу, не жалея мостовой, и это добавило волнений. Гарет ворвался в трактир с криком:

– Где гонец?!

Гонец, который как раз осушал здоровенную кружку пива, поперхнулся, вскочил и низко поклонился Хлорингу:

– Вот он я, ваша светлость… Том Холкин, из Бродов… Сам всё видел, клянусь святым Януарием!

– Что ты видел?

– Сначала в замок их сиятельство вернулись, с эльфом… Все чёрные, ободранные, ужас! И говорят: дракон, мол. Пусть подводу посылают… Ну, послали. Так подводы то вернулись две! На одной тулово, а на другой – башка! Ох, и здоровый, ох, и страшный!!! Зубы с мою руку! – Том аж захлёбывался, и глаза у него были не меньше, чем у первого вестника. – Все сбежались, а миледи мне говорит: возьми Диша, он самый резвый, и скачи, говорит, в Хефлинуэлл, так быстро, как только можешь, расскажи там всё! Я всю ночь скакал, Диша загнал… Здесь он встал, и всё, еле дышит… А тут ваш парнишка, я его и отправил, так как сам-то это, тоже запыхался!

– Что мой брат?

– А ничего! Он, это, герой!

– Он ранен?!

– Не, только грязный весь, в копоти, это, от огня-то драконьего! Драконище, он, говорят, огнём пулялся-то! И вонял, – Том понизил голос, – противно!

Гарет сел, переводя дух. Ему рисовались страшные картины: брат, раненый, ободранный, окровавленный…

– Чёрте-что! – Произнёс возмущённо. – Где он этого дракона взял?!

– А тот Жабки жёг! – Пояснил Том. – Его высочество услышал, что в Жабках беда, да и поскакал туда-то, только все думали, что там эти, карги, а там ещё и это чудище-то нарисовалось! Так вы бы видели, как его в Бродах встречали-то, как людишки ему славу кричали, и сама миледи ему прислуживала!

– Фу! – Выдохнул Гарет. – Слава тебе, Господи… Только, – он только теперь начал соображать, ЧТО ему только что сообщили, – только что же, что же получается?! – И заставил Тома рассказывать всё по порядку. К этому моменту добрались и остальные, и в Старом Месте столпилось столько народу, сколько, наверное, не собиралось с самого дня постройки. Особенно большая толпа собралась во дворе, и когда Гарет вышел, к нему обратились десятки пар вопрошающих – нет, жадно вопрошающих глаз. Герцог поднял руку.

– Всё в порядке!

– Так правда – про дракона-то? – Крикнул кто-то.

– Я знаю только то, что сообщил гонец из Бродов: что деревню Жабки жёг дракон, и граф Валенский, который как раз возвращался из Сандвикена, поспешил на помощь её жителям и расправился с чудовищем. Это чудовище, – повысил он голос, так как поднялся сильный шум: люди переспрашивали, где находятся Жабки, кто-то утверждал, что там живет его сват, кум, брат или деверь, кто-то возражал, что это вовсе не там, – скоро будет здесь, его привезет граф, за ним отправился «Единорог» ещё два дня назад.

– Так граф в Сандвикене был? – Услышал Гарет чей-то голос, быстро повернулся туда, но увидел только полные любопытства честные лица.

– Да! – Ответил жёстко. – Граф Валенский был в Сандвикене по очень важному семейному делу. Когда он вернётся, все всё и так поймут. Пока же об этом говорить мы не хотим.

– Говорят, – крикнул ещё кто-то, – что в Разъезжее детишек-полукровок привезли, аж несколько сот штук! Это правда?

– Нет. – Огрызнулся Гарет. – Сплетни! Всё! Капитан! – Он обернулся к тому. – Наведите здесь порядок! Чёрт знает, что… толпа такая, словно черти женятся! – И поспешил в замок, торопясь первым переговорить с отцом.

Тот был в саду, с Алисой, кардиналом и Тиберием; Фридрих, Габи и посол с супругой тоже были там. Хорошо, – подумал Гарет, – не придётся несколько раз повторять одно и то же.

– В городе что-то случилось? – Поинтересовался его высочество, – почему колокола?..

– Ваше высочество, – Гарет поклонился отцу и кардиналу, – ваше высокопреосвященство, господа и дамы… У меня для вас потрясающая новость.

– надеюсь, ничего ужасного? – Вздохнул принц Элодисский.

– Напротив. Хотя… как сказать. Новости на самом деле две: ужасная и хорошая.

– начтите с хорошей. – Попросила Амалия. – В последнее время как-то стало надоедать выслушивать плохие.

– Начните с плохой, герцог. – Возразил её муж. – И потом утешьте нас хорошей.

Алиса молчала, глядя на Гарета так, что у того сердце сжалось: она знала, что это что-то насчёт Гэбриэла, и ждала молча, пока сердечко её разрывалось от волнения и страха.

– Собственно, они друг без друга не пойдут. – Гарет принял обычный шутливый тон. – Новость первая: недалеко от Бродов, в деревне Жабки – это на север от Сандвикена, перед Грачовником, – появился дракон. И! – Он поднял руку, так как все присутствующие начали издавать различные восклицания, Фридрих вскочил зачем-то, Алиса побледнела, расширив и без того большие глаза. – Граф Валенский убил его. По словам гонца, который сам видел дракона и графа, и которого я уже расспросил, дракона на корабле скоро привезут сюда.

– Так что, – удивлённо переводя взгляд с Гарета на его высочество, спросила Амалия, – это всё серьёзно… про дракона – это правда?! Вы шутите! – Она попыталась рассмеяться. – Драконов не существует!

– Вы и в эльфов не верили. – Заметил кардинал. – Это Нордланд, сударыня. Здесь реально всё.

– Может, хоть теперь признаетесь, зачем граф ездил на юг? – Лениво поинтересовался посол. – Все только об этом и гадают. Не за драконом же он отправился! Или вы всё о нём знали?

– Это семейное дело. – Опередив отца, быстро сказал Гарет. – Я не хотел говорить прежде… Но теперь, как только брат вернётся, всё равно все узнают… – Он виновато посмотрел на Алису. – Ваше высочество, графиня, – он церемонно склонил голову перед Алисой, – я очень перед вами виноват. Я один знал истинную причину и молчал… Потому, что дал слово брату. И потом, всё могло сорваться. Дело в том, что у графа Валенского есть… есть внебрачный ребёнок. Дочь. Ей около пяти лет, и она…

– Она не на Севере?! – Удивилась Амалия, зло сузив глаза.

– В том-то и дело, что девушка, которая была когда-то подругой моего брата, исчезла, и он… – Гарет придумал эту историю, как только узнал от Марчелло о дочери Гэбриэла, – он, собственно, и на юг прибыл с целью отыскать её. Марчелло нашёл её следы и отыскал девочку. А брат забрал. Вот и всё. Скоро это уже не будет тайной, так что ничего секретного я вам не сказал.

– Но как он может быть уверен, что это его дитя? – Спросила Амалия. Алиса, склонив голову, прижала к груди кулачки, и Гарет то и дело обеспокоенно поглядывал на неё.

– Эльф, который поехал с ним… – Бросил рассеянно. – Он…

Алиса вскочила и, бормоча какие-то извинения, бросилась прочь под злорадными взглядами Амалии и Габи.

– Простите… Алиса!!! – Гарет бросился за ней.

– Бедная девочка. – Лицемерно вздохнула Амалия. – Такая новость про жениха! Сразу после помолвки… Герцог очень жестоко поступил с нею, не находите?.. Так что там про эльфа?..

– Я не ожидала… – Задыхаясь, Алиса гневно взглянула на Гарета, – не ожидала от ТЕБЯ!!!

– Алискин, прости. Я сам узнал буквально на днях, и сам в шоке. Ночей не спал, придумывал, как эту историю обкатать и подать… Я уверен, Гэйб сам не знал об этой девочке, но как только нашёл, не мог не забрать с собой. Ты же его знаешь!!!

– Но ты мог сказать мне!!! – Заломила руки Алиса. – И я не сидела бы перед всеми… перед всеми… как оплёванная!!! Они сегодня же будут смеяться надо мно-ой!!! – Она зарыдала. – Уже смею-у-утся!!!

– Прости, Алискин. – Покаянно произнёс Гарет. – Я совсем в эти дни ума лишился. Все сплетни эти… И Младшего нет! Я так обрадовался, что достойную причину нашёл, что даже не подумал, а тебе-то каково?.. Давай так, – Гарет попытался свести всё к шутке. Ну, не умел он утешать девушек! Тем более, таких красивых и нежных. Обнимешь её, и всякие мысли и желания возникнут, совершенно не нужные… собственно уже где-то, суки, шевелятся и как бы подстрекают к чему-то… – сейчас ты успокоишься и к обеду вернешься довольная, спокойная и милая, как обычно, и всем сплетницам и сплетникам нос утрёшь. Идет?.. А как только Младший вернётся, ты ему устроишь. Обещаю, что заступаться за него не буду. Даже помогу. Идёт?..

Алиса, закрыв лицо руками, рыдать не перестала, но одной рукой сделала жест: иди, всё нормально. И Гарет пошёл к отцу, понимая, что там, конечно, истерики не будет, но разговор пойдёт не менее, а то и более, трудный.

Несколькими часами ранее, на рассвете, к воротам монастыря святой Бригитты подошла женщина в чёрном, сопровождаемая большой собакой, и остановилась, недовольно нахмурясь. Вокруг монастыря была разлита в воздухе и по земле какая-то незнакомая ведьме магия, которая, тем не менее, ощущалась очень отчётливо. И против этой странной магии были бессильны и её чары отвода глаз, и её волшба. «Неужели монашки ворожат?» – думала она, изумляясь. – «Не может быть! Какая странная… магия. Не эльфийская… И не человеческая». И вдруг её словно обожгло! Стихийная – вот оно! То самое, что едва не убило её в Гранствилле! Барр напряглась. Нет, нарываться вновь она не хотела. Сначала она вызнает, кто именно живёт в этом монастыре и представляет из себя такую угрозу для неё, а потом уж… Кого это пригрели монашки? Фею? Дриаду?.. «Кто угодно, – с бешенством думала Барр, отступая. – Кто угодно! Эти сучки способны на всё… Прикидываются святошами!». Что святошей прикидывается она сама, ведьма, извращенка и убийца, ей казалось нормальным.

Шторм о том, что Барр отступила, не знал. Полагая, что она у ворот, он и трое его парней перебрались на территорию монастыря через забор со стороны пруда, где нежелательных гостей не ожидалось – слишком рискованное это было мероприятие. По крайней мере, местные мальчишки, которые одни и угрожали монашкам, пользующимся в округе доброй славой и заслуженным уважением, и то – не столько самим женщинам, сколько их огороду и саду, – здесь пробираться не рисковали. Но нечеловечески-ловкие эльдар и эльфийские кватронцы преодолели головокружительную стену и парапет без особого труда. Мягко спрыгнув на землю, Шторм выпрямился, обнажая сабли, и двинулся к ближайшим дверям в какое-то монастырское помещение. Он не собирался никого насиловать – это он оставлял своим приятелям; Шторм собирался убивать. Девушка в одежде послушницы, вышедшая прямо ему навстречу с ведром, ахнула, выронила ведро и отшатнулась к стене, глаза её были полны ужаса. Шторм взмахнул саблей, и вскрикнул от неожиданности: стрела с коротким звуком пронзила его руку и пригвоздила к балке. Девушка завизжала, и мгновенно двор наполнился шумом голосов, криками и лаем собак. К Шторму с готовой к выстрелу стрелой шла эльфийка Элодис, темнокожая, рыжеволосая, с кошачьими светло-зелёными глазами, пылающими изумрудным огнём.

– Ил-лим! – Хриплым, каким-то кошачьим голосом воскликнула она. – Мейс флуа диен?! Флуа диен!!!

Оскалившись, Шторм бросил вторую саблю и, сломав стрелу, освободил руку с отчаянным криком – больно было страшно. Но сильнее боли была злость. Злость на ведьму, на злой рок, преследующий его уже второй день, на монастырь, на эльфов!

– Пошла к чёрту… дура!!! – Вызверился на эльфийку, ожидая стрелы в грудь или в лоб, и даже не думая испугаться. Но та не выстрелила. Только сделала луком недвусмысленный жест, сопровождая коротким:

– Ихх!

Шторм обернулся. Его парни отчаянно дрались со стражниками, которых, по уверениям Барр, здесь быть не должно; к нему самому бежали двое. Выругавшись, Шторм прыгнул на крышу невысокого строения, пробежал, сопровождаемый проклятьями и арбалетными болтами.

– Какого чёрта ты его отпустила?! – Воскликнул светлоусый Гейне. – Это же их главный гадёныш, Шторм!

– Эльфы не убивают эльфов! – С сильным акцентом ответила эльфийка, скривилась:

– Мы – не вы!

К Гейне подошёл один из его кнехтов:

– Живым только одного взяли, сэр! Смелые, ублюдки… и драться умеют.

– Шторм опять ушёл. – Не скрывая разочарования, заметил Гейне. Повернулся к спешившей к ним настоятельнице:

– Госпожа.

– Святая Бригитта! – Та была одета наспех, тяжело дышала от волнения и заламывала руки. – А я-то подумала, что герцог преувеличивает… Подумать страшно, что было бы с моими девочками, если бы не вы! И если бы герцог не подумал о нас… Столько лет мира и покоя… столько лет!.. Благослови вас Господь и святая Бригитта… Могу я поговорить с этим несчастным, что напал на нас?

– Не стоит, госпожа. – Вежливо, но твёрдо сказал Гейне. – Не мечите бисер перед свиньями. Этих подонков даже могила не исправит, поверьте старому солдату!

Как ни быстро двигался «Единорог», на борт которого погрузили дракона, но слух мчался куда быстрее, и люди в каждом посёлке и в каждой деревне поджидали прохода корабля на берегу и приветствовали его криками, бросали в воду цветы и охапки хмеля. Дракон был немного виден с берега, и люди, не веря своим глазам, бежали вслед за кораблём, стараясь получше рассмотреть его; подростки и самые резвые из мужчин забирались на деревья вдоль реки. В Блумсберри корабль встречала огромная толпа, во главе с местным священником; пришли даже жители окрестных деревень, а самые расторопные добрались сюда из Гранствилла, чтобы первыми увидеть дракона и его победителя. Гэбриэла встречали с таким ликованием, что ему даже было совестно, хоть и чертовски приятно. А когда голову дракона сгрузили на причал, некоторые женщины попадали в обморок, дети расплакались, и даже мужчины в большинстве подались назад. К этому моменту дракон уже так ощутимо вонял, что усомниться в его реальности было невозможно. Омерзительная огромная голова с чудовищными зубами внушала отвращение и страх. По словам Кину, дракон был не велик, можно сказать, крошка-дракон, но никогда не видавшим истинных драконов людям и этот казался огромным. Зубы в безвольно раскрытой пасти были длиной с предплечье взрослого мужчины, когти на скрюченных передних лапах были, словно серпы, которыми женщины жали хлеб, а на задних лапах и вовсе выглядели гигантскими. Запёкшаяся кровь была чёрной и вязкой, словно смазка для колёсных осей, и мерзостно пахла. Гэбриэл, неожиданно для себя, стал героем. Здесь его славили и поздравляли даже активнее, чем в Бродах, люди лезли на плечи друг другу, чтобы увидеть и поприветствовать его. Дракона с помощью толпы мигом погрузили на баржу, и повезли в Гранствилл, а Гэбриэл со спутниками задержался, чтобы устроить Марию в «Золотом драконе» – граф Валенский безумно боялся, что Алиса увидит Марию и тогда… нет, лучше не думать, что будет тогда. Клятвенно пообещав девушке, что вернётся за нею через пару дней, Гэбриэл поспешил дальше, в сторону Гранствилла. От Марчелло он уже знал, что там творится, и страшно переживал за отца и брата, которых оставил в такой сложный и опасный момент. Боялся он и за Марию, которую оставил в «Золотом драконе», под присмотром Марты. Побаивался реакции Алисы на свою дочку – и в то же время так хотел её увидеть! Вместо пары дней он отсутствовал почти две недели, и соскучился по своим близким страшно. Сейчас он даже Габи готов был расцеловать, что уж говорить об Алисе или отце с братом! Это был новый опыт для него, новое чувство: возвращение домой. Он и дом ощутил именно родным домом только теперь, когда всей душой рвался туда и с наслаждением высматривал с палубы «Единорога» крыши Блумсберри и пятнистые от времени и влаги стены Гнезда Ласточки.

– Честно-то сказать, – признался Нэшу, – я и не думал, что вернёмся без проблем. Как, всё-таки, это здорово: домой возвращаться!

– Да. – Облокотившись о борт и глядя на тёмную воду Фьяллара, согласился Нэш. – У меня тоже, когда корабль из Европы к Нордланду подходил, сердце из груди выпрыгивало. Хорошо, когда есть, куда вернуться. А ещё лучше – когда есть, к кому.

Оставляя Марию на попечение Марты и наказывая ей, что девушку нужно скрывать от любопытных глаз, и лучше, чтобы вообще о ней никто не знал, Нэш закинул пробный шар насчёт усыновления сироток. Как он и ожидал, женщина встретила идею в штыки: ладно бы, сказала она, – ещё нормальных детей, а то полукровок! Но Нэш, ожидавший этого, духом не пал, намекнул Марте, что в таком случае он даже бы и оформил отношения, то бишь, повёл бы приятную вдовушку под венец, во-первых, а во-вторых, четыреста дукатов – они в любом хозяйстве не лишние. Услышав о такой неслыханной сумме, Марта, втайне давно мечтавшая стать госпожой Грэй, но опасавшаяся, что бродячая натура бывшего наёмника возьмёт своё, присмирела и задумалась. И когда, позавтракав, граф Валенский собрался уезжать со своими спутниками, она подошла к Нэшу и, откручивая петельку на его куртке, сказала:

– Ты там, в Разъезжем… посмотри, что за детки, ну… здоровые ли… И я бы тоже посмотрела.

– Вот провожу его высочество до дома, – пообещал Нэш, – и вместе съездим. Посмотрим. Монашки их окрестили, мне сказали тут так, и детки это христианские, не то, чтобы дикари какие… Слушай, а где Гретель?

– Да совсем сбрендила девка. – Дёрнулась Марта. – Работы непочатый край, а её третий день уже нет! Всё говорила, что уедет в Гранствилл к своему «зае». Я ей сто раз говорила: «Не нужна ты ему, не позорься!», а она всё свое. Ну, вернётся, я ей…

– Ладно. – Нэш, обернувшись на своих спутников и убедившись, что никто не смотрит, смачно поцеловал свою вдовушку и игриво хлопнул по заду:

– Я быстро! Доставлю его высочество в целости в Гранствилл, к отцу и невесте, и сюда! Ох, и соскучился же я!

– Да ну тебя… бесстыдник! – Восторженно шлёпнула его свёрнутым полотенцем Марта, розовея от удовольствия. – Ступай уже!..

Ехали быстро – Гэбриэл торопился. Не хотелось отстать от баржи с собственным трофеем, и уж очень хотелось домой! Жители Поймы, встречавшие проплывающую вдоль берега баржу с тушей грозного чудовища, продолжали восторгаться и его победителем, и Гэбриэл, как бы ни торопился, вынужден был то и дело приостанавливаться, принимая всяческие проявления восторга и обожания. В Разъезжем он просто не мог не свернуть к монастырю и не поинтересоваться судьбой своих найдёнышей; там он узнал о попытке нападения на монастырь. Его сопровождали поклонники, мигом образовавшиеся у графа Валенского, музыканты, даже жонглёры, почуявшие, что без городского праздника и навара не обойдётся. Вэнни, которая теперь ехала со своей новой няней, леди Изольдой, страшно важничала: это всё было в честь её папочки! Каждому, кто оказывался в поле её зрения, она кричала:

– Это мой папочка! – И получала в ответ восторженные приветствия.

А Барр, которая хотела уехать, но осталась, услышав про дракона – убедилась, что это чистая правда.

В первые мгновения это не укладывалось у неё в голове. Она так уверена была, что её создание непобедимо и совершенно, что ведьме легче было поверить, что её глаза её обманывают, чем в то, что перед нею мёртвый дракон. ЕЁ дракон! Барр была так потрясена, что у неё ослабли ноги, она присела, не сводя глаз с проплывающей мимо баржи, с головы дракона, с безвольно вывалившегося из приоткрытой пасти узкого чёрного языка… Её пронзила жалость: как, наверное, ему не хотелось умирать! О том, как не хотелось умирать жертвам, Барр если и думала, то с мрачным удовольствием, эту же тварь ей было жаль совершенно искренне, до жгучих слёз, до бешенства, до ослепляющей ненависти к его убийце и к тем, кто сейчас кричит, вопит, улюлюкает и глумится над беднягой. Повернувшись к Гэбриэлу, нагло восседающему верхом на роскошном олджерноне редкой и очень красивой масти, она хотела что-нибудь сделать, не с ним – на гадёныша никогда не действовала её магия, – а с его спутниками, и плевать на цену! Но получила ещё один удар. Рядом с Гэбриэлом Хлорингом ехал его оруженосец, смазливый блондинчик, та ещё тварь, а с ним – маленькая девочка с лицом Лары Ол Таэр. Она что-то кричала про своего папочку, вертелась, то поворачивалась к Иво, то к Гэбриэлу, то к какой-то худой бедно одетой бабе, которая, тем не менее, занимала в свите графа место знатной дамы, и трещала без умолку, её голосок не заглушали даже выкрики толпы. Ведьма мгновенно сообразила, ОТКУДА эта девочка. Подонок забрал её из Сандвикена… Всё это время у неё была внучка Лары, её копия, но почему она не знала об этом, почему об этом не знал Теодор?! Эта девчонка была нужна им обоим, безумно нужна!!! Запоздало сообразив, что и сама могла бы подумать о том, что от Гэбриэла наверняка какая-то чуха могла и родить, и даже не одна, Барр совсем пала духом. Настолько, что забыла даже о своей решимости что-нибудь сделать…

А в Гранствилле начался настоящий ажиотаж уже накануне. Как и надеялись жонглёры и всяческие музыканты, город готовился к основательному празднеству с фейерверками. Сначала многие считали, что дракон – это такой миф, никаких драконов нет, а может, и вовсе не было никогда. Но появились те, кто его видел, а затем и те, кто утверждал, что его везут на барже и вот-вот эта баржа будет в Гранствилле, и уж тогда даже скептики отбросили колебания. Правда, недруги Хлорингов негодовали и утверждали до последнего, что это какой-то трюк, но их уже никто не слушал. Народ повалил на пристань, едва стало известно, что граф и его трофей в Блумсберри; самые одержимые дежурили всю ночь, самые смекалистые догадались занять наблюдательные посты у Старого Места и на городских стенах. Семья принца Элодисского сразу после завтрака выехала навстречу своему герою с пышной свитой.

Гэбриэл и его спутники появились на городских улицах почти одновременно с баржей, причалившей в порту. Порт Гранствилла был ещё одной его достопримечательностью. Он расположился под скалой, и был полностью рукотворным сооружением; все его постройки стояли на сваях, в том числе и крытый док, куда могли войти корабли. Для связи с городом здесь были крутая каменная лестница и большая платформа, которая поднималась и опускалась при помощи механизма, приводимого в движение парой волов и придуманного его высочеством ещё в бытность его герцогом Элодисским. Дракона, под изумлённые и полные ужаса и восторга вопли горожан, погрузили на эту платформу, подняли в город и повезли на главную площадь, где установили помост. Дракон был достаточно огромен и страшен, чтобы вселить страх и восторг в сердца обывателей; и его сопровождали толпы народа. Гэбриэл и не подозревал, что в округе – а люди прибыли и из Брыля, и из Малого Города, и даже из Ригстауна, – живёт столько людей! Впрочем, увидев на площади отца и брата, а потом и Алису, Гэбриэл забыл обо всём на свете. Его солнышко сияло, глядя на него с восторгом и такой гордостью! С не меньшей гордостью ему улыбался отец, и брат сверкал улыбкой, подняв руку в приветствии.

– Рад видеть тебя, Младший. – Подъехав почти вплотную, сказал он, и братья обнялись прямо из сёдел, похлопав друг друга по спине, под восторженные вопли толпы. Потом Гэбриэл почтительно поклонился отцу и поцеловал руку Алисе, тоже подъехавшей к ним, послав ей такой сияющий любовью взгляд!

– Мы гордимся тобою, Гэбриэл. – Торжественно произнёс принц. – И рады, что ты вернулся домой. Ты не ранен?

– Нет. – Ответил Гэбриэл, и толпа внимала ему, затаив дыхание. – Только пара ссадин, вот и всё. – И толпа вновь разразилась восторженными воплями: это надо же! Убил дракона и не ранен! А Гэбриэл, к ещё большему восторгу горожан, протянул руку Алисе, и они поехали дальше, взявшись за руки. И так и ждали, пока Нэш рассказывал, запрыгнув на помост, как всё произошло, как дракон терроризировал округу, и как сэр Гэбриэл, не дожидаясь остальных, один бросился на дракона и убил его.

– Снёс голову гаду, – громко кричал он, – одним ударом, вот так!!! Одним ударом, добрые люди, прикончил вот это мерзостное отродье, и спас всю нашу землю!!! Слава сэру Гэбриэлу, слава отважному сердцу и крепкой руке!!! – И толпа отвечала восторженным рёвом, а Алиса от полноты чувств стиснула руку жениха своими тонкими пальчиками. Она была счастлива.

– Я тебя, если честно, прибить хотел на хрен. Чтобы не мучиться. – Произнёс потихоньку Гарет с другой стороны. – Но ты совершенно неожиданным образом вернулся со славой, а победителей, как говорили римляне, не судят. Твой дракон – это такой нам подарок, я говорю о всех нас и об отце тоже, – что и не выскажешь. Как и моя племяшка. Слушай, она вылитая мама!

– Отец что говорит?

– Отец счастлив.

– Ну, – вздохнул с огромным облегчением Гэбриэл, – а я-то боялся, как её примут, что говорить, как всё обставить…

– Брось. Бастарды есть у всех, даже у кардинала. И хорошо, что не мальчик, с девчонками проще. Тем более, она просто настоящая эльфиечка…

– Кину говорит, что её мать была эльдар…

– КТО говорит?! – Опешил Гарет, и Гэбриэл чертыхнулся: он как-то не подумал, что брат ещё не знает.

– Ну… Терновник – это наш дядя, король эльфов.

– Была у меня такая мысль… – Пробормотал Гарет, беря себя в руки. – Только вот…– Он не договорил: Нэш закончил свою речь и спрыгнул с помоста, на который забрались фогт и каноник Кейр, чтобы выразить свои признательность, восторг и прочие неописуемые чувства. Оставив горожан веселиться и праздновать, пообещав, что туша и голова дракона будут лежать три дня на помосте для всеобщего обозрения, а после из чудовища сделают чучело, чтобы любой посетитель Хефлинуэлла мог увидеть его во всём его мерзостном величии, Хлоринги с домочадцами и большинством свиты удалились. За воротами его высочество сделал знак Гэбриэлу, который подъехал к нему.

– Где моя внучка? – Спросил принц. – Мне уже не терпится взглянуть на неё!

По знаку Гэбриэла леди Изольда, которой передал девочку Иво, чтобы оказаться поближе к Габи, по которой тосковал не меньше, чем Гэбриэл по Алисе, приблизилась к его высочеству, стесняясь своего наряда и своей лошади, и страшно волнуясь. Почему-то при Гэбриэле она совершенно не переживала о своей внешности и своей одежде; у Гэбриэла был дар: люди и не совсем люди чувствовали себя в его обществе комфортно. Они словно чувствовали, что он не замечает ничего лишнего, только их самих, не взирая на одежду и статусные признаки. Но волновалась она зря: его высочество видел только свою внучку.

– Лара! – Произнёс потрясённый принц Элодисский. – Тиберий, взгляни на неё! Лара Ол Таэр, только маленькая и невинная! Не бойся меня, дитя, – он заметил, что девочка готовится заплакать, – я просто рад, просто очень рад тебе…

– А это, – поспешил представить женщину Гэбриэл, – графиня Бродов, леди Изольда, она оказала мне честь и взяла на себя заботу о моей дочке…

– Добро пожаловать в Гранствилл, леди Изольда. – Склонил голову принц. – Вы должны поехать рядом со мной, я хочу поговорить со своей внучкой.

Девочка жалась к няне и искала глазами папочку, поэтому с ними рядом поехал и Гэбриэл. Позади, переговариваясь, ехали Габриэлла и Гарет, который клялся кузине, что понятия ни о чём не имел, да и сам Гэбриэл – тоже. Алиса, которая ехала с ними, молчала, надувшись. Она вновь ревновала. Теперь – своих будущих детей к этой девочке. А что, если теперь Гэбриэлу никто уже не будет нужен?.. У него уже есть дочка! И что останется её детям?!

Девочка очень быстро освоилась и отнеслась к своему дедушке благосклонно. Даже согласилась пересесть к нему, и принц усадил её к себе на седло, дав в руки повод. О степенях родства Вэнни не имела никакого представления, она даже не вполне понимала, что значит папочка и мамочка; для неё новостью было то, что у её папочки был свой папочка, и ещё есть брат, которые, соответственно, являются её дедушкой и дядей, но дедушка ей очень понравился. Она мгновенно, как только дети умеют, влюбилась в него и почувствовала себя принцессой вновь, и даже гораздо в большей степени, чем прежде. Гэбриэл, разрываясь между дочерью, отцом и Алисой, слышал, что Вэнни вновь трещит, не переставая, задавая деду бесчисленное количество вопросов про то, что видела вокруг, чего не понимала и что её интересовало, выклянчивая подарки и напрашиваясь на похвалы. Не успев вернуться в замок, принц был очарован и счастлив, став для Вэнни лучшим другом, лучше родного папочки, который старался избегать её любопытства. Дедушка, напротив, охотно отвечал ей, объяснял, и так серьёзно и подробно!

– У нас и лошадок много, и коровки есть, и курочки, – слышал Гэбриэл, – и ты сможешь с ними играть! Я тебе подарю пони, это такая маленькая лошадка, как раз для маленькой принцессы, и ты будешь на нём ездить!

– А лошадка сильно маленькая? Она похожа на ослика?.. Папочка обещал мне ослика!

– Но принцессы не ездят на осликах!

– А почему?

– Потому, что ослик – это для крестьян и бедных людей, ты же не хочешь, принцесса, чтобы люди смотрели на тебя и ослика, и думали: «Какая бедная девочка, ей, наверное, нечего кушать?», не хочешь?

– А я буду всем говорить, что я хорошо кушаю! – И Гэбриэл переглянулся с Гаретом, усмехаясь. Они въехали в арку барбакана, и копыта коней гулко прогремели в замкнутом пространстве, прерывая все разговоры.

– Ой, как красиво! – закричала Вэнни, очутившись во дворе замка, просторном, вымощенном безупречными каменными плитами, с вазонами из мрамора, в которых пышно цвели алые и белые розы. Слуги забрали лошадей и повели их в боковую арку, за которой скрывались конюшни и псарня; принц же, ведя за руку свою внучку, в сопровождении домочадцев и свиты поднялся по широкой лестнице, объясняя Вэнни, что это – дом его и её папочки, и теперь она тоже будет жить здесь.

– У тебя будет красивая комнатка, – рассказывал принц, – красивые вещи, много игрушек, служанки, собачки, всё, что хочешь.

– А няня Изольда тоже будет со мной?

– А ты этого хочешь?

– Да! – Закричала Вэнни, и леди Изольда улыбнулась от радости: принц кивнул, соглашаясь. Детская для Вэнни была готова: услышав о девочке, принц Гарольд приказал приготовить покои, которые пристроили когда-то к Золотой башне специально для Гарета, оставшегося без матери и брата. Это была круглая башенка с лестницей в Большой Сад, светлая, с солнечной стороны, уютная, отделанная со вкусом и любовью. Девочку и её няню повели туда, чтобы привести себя с дороги в порядок и отдохнуть, а принц тем временем позвал сыновей к себе. По дороге Гарет и Гэбриэл смогли урвать пару минут, чтобы наскоро обсудить, как объяснить отцу наличие у Гэбриэла дочери, и когда отец обратился к нему с вполне ожидаемым вопросом, Гэбриэл ответил:

– Я думаю, отец, это дочь девушки, с которой у меня шесть лет назад была связь. Она служила на кухне, и мы… виделись раза три. Потом об этом узнали… И я её больше не видел. Она была эльдар, очень красивая. Очень красивая. Я думал, Драйвер убил её, но когда увидел Вэнни, то понял, что ей, по крайней мере, дали родить ребёнка.

– Может, она и сейчас жива?

– Нет. Я нашёл Доктора, и спросил и о ней. Он сказал, что её убили. Сразу после родов.

– Боже мой. – Принц на пару мгновений прикрыл глаза рукой, и Тиберий осторожно поставил перед ним бокал с вином. – Сколько же злодеяний на его совести?! Каждая такая новость усугубляет мою вину. Это я позволил ему жить и творить зло. Дважды я сохранил его поганую жизнь, и этим обрёк на смерть многих других… Разве я не больший злодей?!

– Нет. – Возразил Гэбриэл. – Вы были правы. Зло творил он, а не вы. И отвечать за это зло будет тоже он, а не вы. А вы не стали убийцей… Вы же всю жизнь мучились бы виной, если бы убили его!

– Но мучился бы я один! – Воскликнул принц. – Только я, но не все остальные, не твоя мама, не ты, не несчастная девочка, мать моей внучки! Тиберий, необходимо установить плиту в соборе с её именем… Ведь дитя захочет знать про свою маму, не сейчас, так позже. Пусть у неё будет место, куда прийти! Как ее звали, Гэри?

Гэбриэл замер, соображая, какое бы имя придумать, и тут Вэнни заявила:

– Маястина.

– Что? – Удивились все.

– Противный Доктор сказал, что мою мамочку звали Косая Маястина из Лосиного Угла.

– Может быть, Майя Стина? – Тихо подсказал Тиберий. – Так называют девочек датчане из Далвегана.

– Ага. – Согласилась Вэнни. Гэбриэл прикрыл глаза. Он понял, кто была мать Вэнни. Это была его первая девочка, та эльдар с косившими карими глазами.

– Значит, так и напишем: Майя Стина из Лосиного Угла. – Принц Элодисский перекрестился. – И прости меня, Боже, за то, что я возроптал… Ты подарил мне такое чудо: живое воплощение Лары, дитя с её дивным лицом… В Айвэн течёт её кровь, в ней её частичка…

– Такая чудесная девочка! – Подхватил Тиберий. – Такое чудо Божье… Бойкая, милая!

– Ты удочеришь её, – обратился к Гэбриэлу принц, – это решено. Я сам найду ей учителей, сам займусь её воспитанием… Ты ведь позволишь мне это, Гэри? – Обратился он к сыну. – Я просто сам не свой… Это такое счастье! Я не думал, что, обретя тебя, я ещё раз испытаю что-то подобное!

– Конечно, отец. – Гэбриэл в ответ сжал его руки. – Я рад… очень рад. Я, в самом деле, боялся…

– Боялся, что мы не примем её?.. Что кто-то здесь тебя осудит?.. Если кто-то и осудит, сын, не без этого, на каждый роток не накинешь платок, как говорят простые люди, – то только не мы. Не я, не твой брат, и даже не твоя невеста. Девочка очень переживала, но только от того, что ни ты, ни Гарет не предупредили её, и она стала объектом насмешек других женщин.

Гэбриэл побледнел, так заметно вздрогнув, что принц улыбнулся ободряюще:

– Вы помиритесь. Она уже успокоилась, она разумная девочка и очень тебя любит. Мы много обсуждали здесь твою дочь и проблемы, которые могли бы возникнуть с её появлением, и Алиса очень достойно участвовала в этих обсуждениях и отвечала на попытки других дам уязвить её. Но на твоём месте… – Его высочество подмигнул сыну, и тот невесело, но усмехнулся в ответ, про себя ужасаясь и тому, что опять пришлось пережить его бедному Солнышку, и тому, что сейчас его ожидает, – я начал бы с извинений.

И Гэбриэл так и поступил. Алиса ждала его в саду, сидя на качели, прямая, обманчиво-кроткая, бледна, покорна и горда.

– Солнышко! – Гэбриэл опустился перед нею в траву на колени, – бедное моё Солнышко! Что я опять, злодей, тебе устроил, а?! Как ещё у тебя сил хватает меня терпеть? – И Алиса смягчилась, оттаивая: чего-то такого она и ждала.

– Но я не знал, что там у меня дочка есть, это чистая правда. – Гэбриэл взял в руки её ладошки и поцеловал. – Я сам охренел, и до сих пор охреневаю. Так то, у нормальных-то людей, есть полгода там, чтобы прийти в себя, приготовиться, обдумать там всё… А мне как обухом по голове: та-дамм, и готовая дочка, которой уж скоро пять лет! Но оставлять её там нельзя было, ты бы первая меня за это отругала, разве нет?..

– Конечно. – Ответила Алиса с тихим вздохом, услышав который, Гэбриэл сам перевёл дух от облегчения: пронесло!!! – Конечно, ты обязан был забрать её оттуда. Она такая маленькая! И ты же знаешь, как жила я, и подумать только, что бедная девочка была должна пройти через то же самое!

– Хуже. – Помрачнел Гэбриэл. – Доктор её вёз к Сулстаду, извращенцу, чтобы тот…

– Нет!!! – Вскрикнула Алиса, бледнея. – Она же маленькая!!! Она же такая маленькая!!! Гэбриэл?!! – Она была в ужасе, искреннем, настоящем. При всей своей вредности, и ревности, Алиса была доброй девушкой с нежным сердцем, и это сердечко сейчас дрогнуло и заболело при одной мысли о том, что ожидало маленькую девочку… да ещё и дочку Гэбриэла! – Ты чувствовал! – Воскликнула она. – Ты же чувствовал, помнишь, ты говорил мне, что время уходит?! Ах, Гэбриэл, как чудесно, что ты успел и спас её!!! – Она обвила руками его шею. – Я буду очень-очень любить твою девочку, обещаю!!! Она всё-всё забудет, всё плохое, ей никто и никогда не скажет, что её нельзя любить, что она никто!!!

Гэбриэл был так счастлив! Нет, он обожал бы своё Солнышко и в том случае, если бы она не приняла его дочку, и внутренне даже готовился к такому варианту, обдумывая, как жить надвое, ухитряясь уделять внимание и дочке, и невесте. Но лишний раз убедиться, что его Алиса – настоящее сокровище, было так приятно!.. Шепча о том, как скучали, как переживали, и как они друг друга любят, Гэбриэл и Алиса самозабвенно целовались под звуки цикад и музыки из-за стены сада. И были счастливы.

Черногорск, 25 апреля 2018 года

2.

Тот, кто это читает – если я всё-таки дам это кому-то прочитать, – наверное, давно уже догадался, кто я такая и где пишу эти строки. Я не нагоняю туману специально, просто так получилось с самого начала, ведь я писала сама для себя. А я-то знаю, кто я! Я даже не думала, что у меня получится настоящая книга, что я столько вспомню. Мне хотелось высказаться, а главное – мне необходимо убить время равноденственных штормов и невыносимого ожидания. И порассуждать о том-о сём… Я ещё не стара, и даже пожилой меня не назовёшь, но дело, я думаю, не в возрасте, а в опыте, в количестве и качестве пережитого и пропущенного через себя. Я столько видела, столько вынесла, и о стольком узнала! Я знаю цену и злу, и добру. Как и Гэбриэл, я верю, что не стоит искать всё самое важное где-то вовне, за любовью и добротой следует обратиться прежде всего внутрь себя самого. Если его нет там, его нет нигде. Любовь… Она – как музыка. Пока она не звучит, она не существует. Если человек никогда не слышал музыки, ему невозможно ее ни понять, ни представить. Если ты не любишь, любви нет. И пусть вокруг тебя все любят и твердят об этом день и ночь – ты не знаешь любви, её нет в твоём сердце, её нет вообще. Ведь разве не так?.. Некоторые, говоря о любви, утверждают, что это самое прекрасное, что есть на свете, но я не согласна. Это и так, и не так. Любовь и прекрасна, и ужасна; она и создаёт, и разрушает, и возрождает, и убивает. Она под стать сердцу, в котором возникла – дурное сердце и любовь превратит во зло. Есть сердца и души, которые, пылая страстью, разрушают всё на своем пути к вожделенной цели и, в конце концов, губят и то, что любят. Но с чем я согласна, так это с тем, что любовь – это самое сильное, что есть на свете. Сильнее любви, важнее неё нет ничего. Даже те, кто рвётся к власти и богатству, на самом деле, в глубине своей души, вместе с могуществом мечтают обрести главное: счастье. Им кажется, что когда они будут иметь всё, к ним придёт и любовь – не сможет не прийти, ведь они так могущественны и значительны, что их обязательно будут любить, восхищаться, преклоняться и боготворить! Но кто не знает историй о том, как какой-нибудь богач умирает от неизлечимой хвори в окружении лучших врачей, лекарств и зелий, а какой-нибудь безвестный человек выживает после страшнейших ран, потому, что его выхаживала любящая его жена или невеста?! Это истинная правда, я сама была свидетелем таких историй. И врачи потом говорят о чуде и разводят руками, но это не чудо. Мы-то знаем, что это, верно?..

Глава первая: «Наливное яблочко».

Вепрь очнулся и тихо выругался про себя: получать по голове стало для него стойкой традицией. Удрав с «Речной жемчужины», он полагал, что ему повезло: буря его не утопила, из моря он выбрался сравнительно легко. Но потом началась форменная хрень, так, что он очень скоро пожалел, что не остался с Гором: порой казалось, что даже возвращение в тюрьму Хефлинуэлла было бы предпочтительнее. Сначала Вепрь хотел добраться до эльфийского побережья и по нему отправиться на Север. Но эльфы завернули его от своих границ: просто возникли ниоткуда, направив на него заряженные луки и арбалеты, и недвусмысленно дали понять, что одному из Дикой Охоты на их землях места нет. Вепрь послал их к чертям, разозлившись, но и слегка растерявшись: им-то какое дело, что они делали с дайкинскими выродками?.. Эльфы и сами дайкин не жалуют, и во время войны, говорят, резали и старого, и малого, не разбирая… Надо же, какие правильные выискались!.. До Фьяллара он добрался кое-как, пару раз чуть не попавшись местным, которые, видя одного из ненавистных слуг Драйвера одиноким и почти безоружным, просто с ума сходили от жажды поквитаться с ним на месте. Злой, как чёрт, Вепрь отказался от мысли держаться Королевской Дороги, и решил перебраться в Далвеган…

Лучше бы он этого не делал!.. В деревнях на полукровку спускали собак, а на болотах Вепрю пришлось столкнуться с такими образинами и такими монстрами, что вспомнить страшно. И как он добрался до Лионеса?! А ведь говорили ему, что в Междуречье полукровке вообще лучше не соваться! Нет, придурок, сунулся… Несчастная голова словно бы пухла изнутри, на губах, под носом и на подбородке противной коркой застыла кровь. Судя по очагу боли, в этот раз его приложили прямо по темечку, да и после не пожалели: всё тело болело и ныло, конечности затекли.

Зато снова жив… надолго ли?.. Вепрь попытался открыть глаза. Было полутемно, воняло – жуть. Хлев, судя по вони, и именно свиной хлев, коровы воняют не так отвратно. Где-то рядом затопали и пару раз хрюкнули – точно, свиньи. Вепрь попытался пошевелиться, и через пару тщетных трепыханий сообразил, что онемевшие конечности ещё и связаны.

– Живой? – Спросил кто-то рядом.

– Говорящая свинья? – Предположил Вепрь хрипло.

– Смешно. – Оценил невидимый сосед. – Значит, живой… Ты чьих будешь?

– А я ничей. – Вепрь с трудом собрал во рту достаточно влаги для глотка. – Я сам по себе мальчик.

– Смешно. – С неописуемой интонацией повторил невидимка, и замолчал.

– Слышь, – немного погодя спросил Вепрь, – а мы где?

– В хлеву. – С той же интонацией лаконично ответили ему.

– Угу. – Немного подождав, начал злиться Вепрь. – Я ведь как нормального спрашиваю.

– Мы в Смайли. – Смилостивился невидимка. – Если повезёт, повезут в Лавбург, к Бергстрему, если не повезёт – повесят прям здесь.

– А что, в Лавбурге висеть веселее?

– Нет, туда дорога длинная, и всякое может произойти.

– Как звать-то тебя?

– Синица.

– Как?! – Вепрь аж закашлялся.

– Я из банды Птиц. Слыхал?

– Нет.

– Ты сам откуда?

– С юга.

– Не слыхал о тамошних бандах.

– И не услышишь. Их там нет. Я на Север шёл… Пришёл, твою мать. – Вепрь закашлялся, и кашель причинил ему такую боль, что на какое-то время ему стало не до разговоров.

– Тебя-то как звать? – Спросил невидимка, когда стало тихо, и по дыханию Вепря стало ясно, что ему полегчало.

– Вепрь. – Ответил тот. Синица захихикал.

– Чё ржёшь?!

– Так вот где говорящая свинья-то!

– Ах, ты… – Вепрь дёрнулся, но крепко связанные руки и ноги не пустили. Да и… как-то вдруг самому смешно стало. На кол его уже садили… Теперь вот повесить собираются. Ну, тоже приятного мало, но быстро – уже прогресс. Хоть не в муках. Но Синица его разочаровал:

– Бергстрем нас сразу не повесит, и не мечтай. Сначала пытать будет.

– На фига? – напрягся Вепрь.

– Чтобы узнать, где прячутся Птицы.

– Но я-то не Птица!

– ты полукровка. Бергстрему этого достаточно. – Судя по звукам, Синица зло сплюнул. – Он, сука сволочная, сам пытает… Очень это любит.

– Твою ж мать… – Пробормотал Вепрь, прикрывая глаза. Нет, определённо, ему не везёт. А он уж посчитал себя счастливчиком, глядя, как корчатся на кольях его бывшие приятели! Теперь он им завидовал. Для них всё кончено.

А для него, судя по всему, всё только начиналось. Он даже завидовал спокойствию Синицы, который, похоже, не переживал особо. Даже когда их выволокли из хлева на безжалостные жару и солнцепёк, облили водой и пинками заставили подняться. После полумрака хлева свет резал глаза, затёкшие мышцы не слушались, голова раскалывалась, тошнило… Но кому это было интересно?..

– Ну, Синицу-то я знаю. – С противным смешком сказал кто-то, кого Вепрь пока не мог рассмотреть, но судя по бряцанью шпор, это был рыцарь. – А это что у нас за птица такая? Ты! – Вепрь получил оплеуху, от которой чуть не потерял сознание. – Ты кто?!

– По ходу, Глухарь. – Сказал кто-то, и вокруг заржали. У местных, в отличие от рыцаря и Синицы, был своеобразный говор, они не произносили звук «ф», заменяя его на «хв», и много было других странных, а порой и забавных особенностей. Но Вепрю, машинально отмечающему это, было как-то не смешно.

– Глухарь, так Глухарь. – Презрительно бросил рыцарь. – В общем так, пернатые. Рыцарь Бергстрем хотел бы с вами плотненько побеседовать, но не сейчас. Ты, Синица, у нас гость уже частый, видать, мозгов ещё меньше, чем у тойной синицы в башке. Но твои дружки постоянно тебя выручают… Стало быть, попытаются сделать это и сейчас. Если только ты им не надоел хуже горькой редьки. Так что мы пока погодим в Лавбург тебя отправлять. Посидите здесь. У нас нынче всё готово, дружков ваших встретить.

– Можеть, пока что позабавимся с ними? – Спросил кто-то. – Можеть, нам-то они скажуть, где ихний курятник?

– Валяйте. – Бросил рыцарь. – Только не убивайте, и сильно не калечьте.

В последующие полчаса Вепрь даже грешным делом мечтал о виселице. Делов-то: подёргался секунд пятнадцать, ну, пусть даже минуту, учитывая их живучесть, и всё… А терпеть пытки, не зная, что ответить на один простой вопрос: где прячутся Птицы? – было невыносимо. Его то и дело обливали водой, и снова начинали пытать. В Садах Мечты когда-то с ним обращались не лучше, но от этого Вепрь успел отвыкнуть.

А ещё его поразил Синица. Тот терпел так же стойко, как и он сам, да ещё то и дело пытался в ответ оскорблять своих палачей и глумиться над ними, что приводило их в ярость. Впрочем, замысел Синицы Вепрь понял быстро: озверев, те, кто их пытал, вышли из себя, и Синица милосердно лишился чувств.

И не увидел удивительных вещей. Вепрь никогда не поверил бы в такое, не увидев собственными глазами! Прежде, увидев, сколько в этот раз вооружённых кнехтов поджидает Птиц, приуныл даже Синица; да и Вепрь уверен был, что шансов у них никаких нет. Его Дикая Охота вольготно чувствовала себя только среди запуганных горожан и крестьян, а с таким количеством профессионалов они никогда бы не справились, и пытаться не стоило. Тем сильнее было его изумление, когда Птицы всё-таки пришли на помощь своему приятелю, и совсем уж сокрушило его количество этих самых Птиц. Например, град стрел, летящих с немыслимой частотой и такой же немыслимой меткостью, посылала одна-единственная девушка, тоненькая, маленькая, хрупкая, с ангельским личиком и огромными эльфийскими глазами цвета горечавки. Девушка была одета в чёрную, с рыжиной, кожаную броню вроде эльфийской, но пафоснее – эльфы создавали свои доспехи, избегая декоративных деталей и вообще всего лишнего, броня Птиц же была стильной и даже претенциозной; на наплечниках был вытеснен их знак: летящая птица. Как потом выяснил Вепрь, Птицы сначала, действуя бесшумно и скрытно, обезвредили часовых, лучников и арбалетчиков в засадах и бойцов в домах и за заборами и на крышах сараев; и лишь потом напали на тех, кто непосредственно занимался с пленными. Напали неожиданно, с диким криком, дезорганизующим противника в первые, самые важные секунды. Роли были распределены заранее, и исполнились блестяще: Ворон, Сова и Коршун резали ошалевших кнехтов, Конфетка посылала, а потом быстро собирала стрелы, Зяблик резала путы Синице и Вепрю.

– Бегом-бегом-бегом!!! – Крикнул Ворон, поднимая на дыбы горячего эльфийского жеребца нереальных стати и масти, – уходим!!! – И Синица, двигаясь скованно и неловко, забрался на коня позади Коршуна, а Вепрю предложила ехать с нею Зяблик. Тот, понимая, что это единственный его шанс, стиснул зубы и, игнорируя боль, поспешил усесться позади неё. Эльфийские кони рванули с места в галоп, вздымая копытами пыль и мусор, и через пять минут на околице Смайли уже не было никого, кроме трупов и полчищ мух, вольготно живших в хлеву и офигевших от обильного пиршества снаружи.

Не сбавляя скорости, всадники спустились по неприметной тропке среди зарослей конского щавеля, крапивы и хвоща в овраг – пересохшее русло небольшой речки, – и помчались по нему в сторону Зеркального. Свернув по одному из бывших притоков налево, остановились в укромной лощине, над которой нависали пышные заросли ивняка, и в которой оказался небольшой лагерь. Ворон, спешившись, размашисто подошёл к Синице и от души вмазал ему по и без того опухшей скуле.

– В последний раз!!! – Прошипел зло. – Ты понял меня?! В последний раз!!!

Синица, безропотно стерпев экзекуцию, только потупился и хлюпнул вновь закровившим носом.

– Придурок! – Комментировала Сова, так же спешившись. – Ладно, сам на рожон лезешь, так ты нас подставляешь!

– Я сам разберусь! – Нахмурился на неё Ворон, но Сова и ухом не повела. Высокая, почти как сам Ворон и Вепрь, темноволосая, стриженая каре, с татуировками над бровями в виде обвитых причудливым узором стрел, и на подбородке – такой же стрелы, которая острием упиралась в нижнюю губу, а основанием уходила вниз, к груди. У Ворона, Зяблика и Коршуна татуировки были на шее, на висках, на руках и на скулах, и только у Конфетки не было ни одной – и звали её не какой-нибудь Птицей.

– Ты кто? – Подойдя к Вепрю и поигрывая кинжалом, спросил Ворон отрывисто. Был он очень высокий, не старше, но и не моложе самого Вепря, лет, примерно, двадцати шести-семи, черноволосый, с резкими, мужественными и очень красивыми чертами лица, яркого, с чёрными густыми бровями, зеленоватыми глазами, обрамлёнными очень чёрными длинными ресницами, с ярким большим ртом. Левая сторона его головы была почти обрита, на правую падала густая чёлка.

– Вепрь. – Хмуро ответил тот.

– Это из той пословицы: Гусь свинье не товарищ? – Хмыкнул, обернувшись на своих, Ворон, и его товарищи дружно заржали. Вепрь побледнел от злости, и Ворон похлопал его по плечу:

– Ладно, ладно. Ты откуда и с кем?

– Я ни с кем. – Повторил Вепрь. – Я сам по себе. Я с Юга, был на службе у тамошнего хозяина, барона Драйвера, но сбежал и решил податься на север.

– А сбежал чего? – Взгляд у Ворона был пристальный, цепкий, полный скепсиса и некоторой насмешки. Типа, ври, ври. Ну, Вепрь, как оценил его Гэбриэл, был подонок, но не дурак. Он понял мгновенно и то, что врать Ворону опасно, и то, что в сложившейся ситуации ему безопаснее всего примкнуть к Птицам. Нахмурился, огляделся, сплюнул. Ещё подумал. Местность он не знает, второго удара по башке может и не пережить… А Птицы, вроде, ничего. Одеты стильно, ведут себя так… раньше ему казалось, что круче него и его приятелей из Семьи Хозяина нет никого. Но Птицы были реально круче. И дрались так… Пожалуй, с ними герцогу Элодисскому было бы справиться не так-то легко. Бабы только у них наглые, но это, как считал Вепрь, дело поправимое. Ему сразу же приглянулась Зяблик, похожая на ту девчонку из Найнпорта, которую Вепрь почему-то не забыл и часто выглядывал в толпе, чтобы повторить. НО выбор его, тем не менее, пал на Сову – больно наглая, так и просится, чтобы её проучили, как следует. Подумав обо всём этом – это заняло у него буквально пару секунд, гораздо быстрее, чем рассказ об этом, – Вепрь решился.

– На самом деле да, мы Драйверу служили. Но герцог Элодисский нас изловил и кого не убил на месте, посадил на кол. А я ему полезным оказался, рассказал ему кое-что важное. Он меня не убил, только в тюрягу сунул. Оттуда я и удрал. К Драйверу больше не хочу, Хлоринги мне за побег тоже приложат, будь здоров. Вот, иду на Север. Там, говорят, можно в наёмники податься.

– Есть там наёмники-полукровки, только они крещёнки все. Некрещёному нечего и соваться.

– А если соврать? – Предположил Вепрь.

– А молиться умеешь? «Символ веры», «Отче наш» наизусть знаешь? Как в церковь входить, как там себя вести – расскажешь?

Вепрь выругался, не очень хорошо подумав при этом про Гэбриэла. Но тут Синица, умывшийся и оказавшийся светловолосым полукровкой из северных Ол Донна, с тёмными глазами, один из которых был здорово подбит, добавил:

– А может, у него денег до хрена? С деньгами и некрещёнка может устроиться.

– А вы что не устроитесь? – Мрачно спросил Вепрь, вновь подумав, что может, и дурак он был, что сбежал? Сейчас плыл бы в Валену с полным кошелём денег, в тепле, светле и покое…

– А нас много слишком. – Спокойно, но с ноткой угрозы произнёс Ворон. – Всех не устроишь. А своих мы не бросаем… даже таких, – глянул он на Синицу, и тот с притворным покаянием понурился, – как Синица, придурков! Ежели хочешь остаться с нами, помни: свои – это всё. За своих мы в огонь и воду; каждый за всех и все за каждого. Я не знаю, что там у вас на Юге было, ничего хорошего я о бароне Драйвере не слышал. НО мы своих не сдаём, даже если смертью грозят.

– Это я понял. – Поднял голову Вепрь и прямо посмотрел Ворону в глаза. – Если намекаешь на то, что я тогда Хлорингу проболтался, так у нас такого, как у вас не было, да и занимались мы, говоря по чести-то, делами погаными. Не за пустячки нас герцог приговорил и казнил. Но я с этим завязал. Пусть его Хлоринги Хозяина на лоскуты рвут, это их дело и право. А я сам по себе. И понимаю, что с волками жить – по-волчьи и выть. Если примете к себе, буду, как вы. Смерти я не боюсь и пыток тоже. Мне, – он ухмыльнулся, – в своё время пришлось на своей шкуре и поболе того, что нам с ним вон устроили, вытерпеть, ничего, не сломался. Клясться не буду, в грудь бить – тоже. Испытай, если хочешь.

– Испытаю. – Пообещал Ворон. – В этом даже не сомневайся. Бойцы нам нужны, и своих мы стараемся найти и вытащить. Везде ищем, по борделям, по тюрьмам, по хлевам и каменоломням. Тебе я тоже дам шанс. Но помни: у нас война. Мы везде в опасности, у нас всюду враги. Иди, мойся и в порядок себя приведи. Жрать-то, – он ухмыльнулся, – хочешь?

– А то! – С облегчением ухмыльнулся в ответ Вепрь.

Первое испытание ему пришлось пройти уже тем же вечером. Всё это время он поглядывал на Сову и даже пару раз бросил ей, как ему казалось, комплимент, заявив, что у неё «жопа ничё», и что он бы «её трахнул». Наглая девка не обратила на него никакого внимания, а остальные, кто заметил и услышал, почему-то злорадно заухмылялись. Вепря это взбесило. Девка будет перед ним выеживаться! На посмешище его выставлять! Вепрь был уверен, что если не накажет её как следует, не поставит на место, то будет отныне в новой команде распоследним чмошником, об которого только что ноги будут вытирать. Этого амбициозный и по-своему очень гордый полукровка допустить никак не мог. И вечером, у костра, снова обратился к проходившей мимо Сове:

– Слышь, чуха…

Сова мгновенно обернулась к нему, глаза сверкнули:

– Как ты меня назвал?!

Вепрь встал:

– Так, как и положено к таким, как ты, обращаться! Больно ты наглая, как я погляжу! Ходишь здесь, жопой крутишь! Я тебе сначала рога пообломаю, потом раком поставлю, и попробуй…

– Рога мне пообломаешь?! – Зло усмехнулась Сова. – Валяй! Давай, вот она я, обламывай! – Мгновенно обнажила обе сабли, завертела ими так, как у Вепря не получалось никогда. – Слабо?! Ссышь, ссыкун?!

– С сабельками-то ты храбрая. – Вспыхнул Вепрь. – Верно, у меня пока оружия-то нет…

– Я и без оружия тебя не боюсь. – Презрительно фыркнула Сова и отбросила в сторону сабли. Остальные мигом образовали вокруг них неполный круг. Ворон сидел на небольшом пузатом бочонке, хмурился, но не встревал. Он знал, что его боевая подруга ненавидит, когда за неё пытаются заступиться.

Вепрю показалось, что это будет легко – от девки он сопротивления не ожидал и точно знал, что уж сил-то у него побольше, чем у неё, по всякому! Но Сова тоже знала, что физически Вепрь, как и любой мужчина его комплекции и роста, её сильнее. И что полукровки быстрее и ловчее людей… но не таких же полукровок. Знала она и то, что у женщин ноги, как правило, сильнее, чем у мужчин, потому давно научилась этим пользоваться с потрясающей ловкостью. С лёгкостью избегая бросков Вепря, Сова вертелась, подпрыгивала и в прыжке била ногой в голову, живот и даже пах, ловко приземляясь и тут же отскакивая в сторону. Вепрю хватило двух ударов в пах и одного в голову, по уху – приложила его Сова так, что он рухнул у костра, как полено, и она тут же оказалась у него на спине:

– А теперь запомни, Вепрь. – Произнесла, наклонившись к его уху. – Здесь нет баб, чух, шлюх, давалок и как вы там ещё называете женщин. Мы многое прошли, и больше ни один мужик ни одну из нас против нашей воли не поимеет. А если рискнёшь и завалишь по-подлому, во сне или врасплох, то тогда сразу и убей, на месте, потому, что иначе тебе не жить!

– А так же помни, что если убьёшь, мы тебе потом за свою отомстим так, что мало не покажется. – Добавил Ворон. – Хочешь с нами быть – помни, что здесь все равны. Понравилась девчонка – понравься ей сам. Ты парень видный, а остальное уж сам додумывай.

И опять Вепрь показал себя если и не особо правильным, то точно не дураком. Мелькнувшие в голове мысли о страшной мести поганой Сове сменились пониманием, что это принесёт слишком большие проблемы. Сова не шутила: если он её и заломает, потом её придётся кончать, иначе эта бешеная его и в самом деле убьёт. И чем это для него обернётся, сообразить большого ума не надо. Над ним вроде никто не ржал, не позорил его, не издевался. И к котлу с мясом и луком его пустили без проблем, Зяблик даже протянула ему бронзовую кружку:

– Приложи к фингалу, пока холодная, легче будет.

Вепрь открыл было рот, чтобы огрызнуться, но тут же и одёрнул сам себя. Взял кружку и буркнул:

– Спасибо.

– Наш парень! – Весело воскликнул Коршун, слегка толкнув его в плечо. – Нет, нормальный пацан, точно! – И Вепрь начал слегка оттаивать, исподтишка поглядывая на Зяблика. Девушка была хорошенькая, весёлая, и в самом деле сильно похожая на девчонку, имени которой Вепрь не знал, но которую вспоминал то и дело. Может, и зря они так с ней тогда… Сама виновата – так он обычно отмахивался от этих мыслей. Секса хотелось страшно – с того самого дня, как герцог Элодисский поймал их, и до этого часа, у Вепря ничего ни с кем не было. Понравься ей! Ха! А как?!

Марк сидел на горбатом мостике через Ом, под сенью тополей, и грыз тыквенные семечки. Деревня Омки была достаточно далеко, чтобы место считалось уединённым; но и достаточно близко, чтобы назначить здесь свидание деревенской девушке. Сразу за деревьями был дом, в котором когда-то жил алхимик – у калитки до сих пор покачивались остатки вывески, – а теперь он был заколочен и сдавался внаём. Не так давно его кто-то снял, и Марк сегодня с утра провёл здесь разведку: дом был пуст, внутри было подметено и убрано, очаг вычищен, но вещи новых хозяев ещё не привезли – идеальное местечко для того, что Марк запланировал на сегодня. Сгущались сумерки, и Марк, вокруг которого было накидано уже довольно много шелухи, начал разочарованно поглядывать на дорогу, когда раздался торопливый шелест, и перед ним появилась девушка, молоденькая, лет пятнадцати, чрезвычайно хорошенькая, кокетливо и опрятно одетая, светловолосая, сероглазая, худенькая, но с пышными грудками. Она бурно дышала и слегка раскраснелась, но наивно сделала вид, будто просто прогуливается, и наивно же изобразила удивление, заприметив Марка:

– О! Господин Марк! А я и забыла о вас…

– Это жестоко, нет? – Спросил Марк, пожирая её глазами. Он приручал эту девушку уже две недели – огромный для него срок. И только на прошлом свидании она позволила ему держать свою руку достаточно долго.

– Просто мне никак было не уйти. – Девушка была польщена тем, что Марк её дождался; с её точки зрения, это доказывало его любовь, и было чрезвычайно лестно для неё. – Матушка прихворнула, и батюшка велел мне хлопотать по дому вместо неё.

– И эти пальчики, – Марк завладел её рукой, которую она уже не отнимала, поиграл её пальцами, – делали чёрную работу?

– Но мы же крестьяне, хоть и живём в достатке. – Кокетливо возразила Марта. – Это вы, городские жители, о таком и не думаете; а мы всё делаем…

– Я не могу поверить. – Марк поцеловал её пальцы. – Чтобы такая девушка… фея обольщения, идеал женского совершенства… и работала? Это жестоко.

– Жестоко или нет, – надменно пожала плечиками Марта, страшно довольная, – а такова жизнь.

– Я хочу поменять твою жизнь. – Марк заговорил тише, интимнее, приблизив своё лицо к её. – Я хочу забрать тебя туда, где тебе самое место.

– Это куда ещё? – Насторожилась Марта.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Вы это серьёзно?! – Задохнулась Марта. – Вы же такой… Вы же богатый купец… А я – крестьянка…

– Ты – совершенство. – Возразил Марк, резко привлекая её к себе. – Ты – прекраснее любой принцессы, ты – мой ангел! Скажи: Да, и я… – Топот копыт и пьяные голоса спугнули их. Девушка пугливо выскользнула из его объятий, шёпотом воскликнув:

– Ой, это кто-то из деревни! Отцу расскажут…

– Идём! – Марк вновь схватил её за руку, увлекая за собой. – Нам надо спрятаться, скорее! – И они бросились к дому, где Марк предусмотрительно убрал гвозди с одного из ставней.

Очутившись внутри, они притихли; Марта пыталась сквозь щель рассмотреть, кто едет по дороге, но не смогла. Марк, делая вид, что тоже очень интересуется, почти прижался к ней и телом, и щекой, и Марта целомудренно попыталась отстраниться, но он вдруг схватил её в охапку и начал целовать. Девушка и сопротивлялась, и млела от неожиданных и ярких ощущений; сердечко колотилось от страха и новизны и остроты.

– Прости, прости, прости!!! – жарко шептал Марк, валя её на пол и наваливаясь сверху, – Я не могу совладать… Убей меня, я не остановлюсь, не могу! Богиня… фея… какие волосы, какое тело, какой запах!

– Мама… – Пискнула Марта, пытаясь вырваться, но Марк закрыл ей рот жарким и искусным поцелуем, одновременно одной рукой сноровисто оголяя бёдра.

– Какое наслаждение! – Марк с силой развёл бёдра рвущейся прочь девушки, она взвизгнула, и он вновь прижался губами к её губам, почти грубо, овладевая ею. Оторвался от губ, уже во всю работая тазом, прошептал в самые губы:

– Не кричи… вдруг кто заглянет, что о тебе скажут?! – И Марта прикусила губу, зажмурясь. Она была в шоке, настолько, что даже не знала, как реагировать и что делать в эти минуты, показавшиеся ей бесконечными. В её хорошеньком маленьком мирке считалось, что девушка должна хранить невинность до свадьбы, и Марта была, в общем-то, хорошей и очень порядочной девушкой.

– Прости меня, – продолжал с придыханием твердить Марк, – я обезумел… обезумел… о, Марта! Я сошёл с ума… Что я делаю, что я, сука, делаю… Прости меня, любовь моя, прости… О, Марта!!! – Он предусмотрительно кончил на пол, замер, чувствуя, как трясётся каждая жилочка в теле девушки. Приподнялся, освобождая её, покрыл поцелуями её лицо с остекленевшими от шока глазами:

– Прости… Прости, прости, прости! Я обезумел, ты так прекрасна, ты фея обольщения, моя богиня… Я с ума сошёл от желания… Я ноги твои готов целовать! – И Марк расцеловал её дрожащие колени. – Можешь меня убить, но я не жалею, слышишь?! Пойду к твоему отцу и скажу, что жить без тебя не могу, что прошу твоей руки…

– Правда? – Отмерла Марта. Такое облегчение в этот миг она испытала! Ничего страшного не произошло, если в самом скором времени они с Марком поженятся… В какие-то мгновения Марта уже успела выйти замуж, сыграть роскошную свадьбу, вызвать зависть подружек, увидеть радость и гордость родителей – ведь их дочка не за какого-то крестьянина выходит, а за купца, за богатого горожанина! – и войти хозяйкой в богатый городской дом.

– А ты сомневаешься во мне?! – Искренне воскликнул Марк. – Да как ты можешь?! Я ради тебя жизнь отдать готов!

– И ты завтра придёшь к моему отцу?

– Да хоть сейчас! Хотя… Лучше будет сделать так: ко мне на той неделе должен прийти товар из Элиота, корабль уже в порту, корабль из самой Италии, моя дорогая невеста! С подарками для тебя на нашу свадьбу… Я расплачусь с долгами, куплю подарки твоим родителям, и приеду к ним на новом коне – тогда твой отец мне уже точно не откажет, а все твои подружки просто с ума сойдут! Как? – Он крепко поцеловал её. – Хорошо я придумал?! – И беспрепятственно смял её грудь, о чём мечтал с той самой минуты, как увидел девушку во время последнего турнира в честь помолвки. И было, что помять! Проводив Марту домой и нежнейшим образом простившись с нею, Марк пошёл в Старый Вяз, где его дожидался Кот.

– Ну, что, хорошо я пошумел? – Спросил тот с усмешкой. – Выгорело?

– И ещё как! – Марк с видом победителя уселся на лавку, приложился к солидной кружке с пивом. – Эх, не видел ты её! Сама тоненькая, а сиськи – во какие! В руку не входят! Я ей вставил по самое не балуйся, отодрал на славу! Она только попискивала… А ты говорил: месяц, месяц…

– Врёшь, поди? – Усомнился Кот, с завистью и недоверием глядя на приятеля. Тот подмигнул, достал из кармана платок, развернул и показал прядку кудрявых коротких жёстких волос, частью слипшихся от крови:

– Я ей, типа, подмыться помог, чтобы юбку не запачкала, и отхватил так, что она и не заметила… Для коллекции. У кого чучела оленей и кабанов, а у меня волосы с лобков… Учись! – Он встал, допив пиво. – Жди в Кодрах, как договаривались. Я пошёл!

От Южных ворот Марк поднялся по Полевой улице до улицы святой Анны, и там, минуя переулок, пробрался в заросли под обрывом, над которым высился Старый Город. Было уже совсем темно; где-то недалеко шла какая-то гулянка, играла немудрящая музыка простонародья, слышался смех. На лавочке в кустах сирени Марка ждала девушка, невысокая, пухленькая, очень хорошенькая, аппетитная, как свежая булочка, с ямочками на круглых щёчках, с доверчивым взглядом лучистых светло-карих глаз. На Марка она смотрела и с облегчением, и с радостью, и с упрёком:

– Марк!..

– Здравствуй, моя кошечка-Кэт! – Марк крепко поцеловал её, по-хозяйски сминая грудь. – Здравствуй, моя фея обольщения! Моя единственная богиня… Как я соскучился по тебе! Просто удержаться не могу… – Он, воровато оглянувшись, потянул девушку на лавку, но она попыталась остановить его:

– Марк, нам надо поговорить!

– Потом-потом-потом! – Он завалил её на лавку, задирая подол. – Не могу остановиться, богиня, не могу… Что такое, а? раздвинь ножки!

– Марк, две недели прошло! – Она покорно отдалась ему. – Я тебя не вижу, ничего не знаю… К отцу ты не идёшь…

– Ум-м-м… – Марк впился губами в её сосок, и Кэт сдалась, отдалась страсти. Марк вертел её и так, и эдак, дольше, чем Марту, намеренно принуждая делать разные вещи, пугавшие и смущающие девушку. В первые разы, отдаваясь ему, девушка прикрывала всё, что только можно, и разрыдалась в ответ на предложение встать на четвереньки и дать ему в таком положении. Марк активно работал над её раскрепощением, и добился уже больших результатов: девушка соглашалась уже оголять грудь и принимала любую позу. Правда, когда в прошлый раз он предложил взять у него в рот, она впала в истерику, и Марк «наказал» её – не появлялся и не давал о себе знать две недели. И теперь, работая на ней, исподволь обрабатывал её, рассказывая, что у него проблемы, которые мешают ему не только навещать её, но и быть с нею, и что подобные вещи любая жена с радостью делает для любимого мужа, так как это основное доказательство любви: преодолеть себя ради того, кого любишь. Просто об этом никто не рассказывает, вот и кажется, что никто этого не делает, на самом же деле это делают все… Встав на колени, он мягко и настойчиво тянул голову девушки к своему паху, гладил её волосы, шептал, и молил, и обещал, и добился таки: содрогаясь от отвращения, Кэт коснулась губами его члена. Марк тут же, ловко и умело, сунул его ей в рот и задержал её голову, когда она инстинктивно рванулась прочь.

– О-о, любовь моя! – Простонал, сдерживая её. – Нет, не отпускай его! Как хорошо… О, как же это хорошо!!! Ты… ты чудо… ты моя богиня… мой ангел… А теперь давай, давай, понемножечку, вот так… сильнее, не бойся! Не стесняйся, ты бы знала, как мне хорошо! Как я тебя люблю, как же я тебя люблю, моя кошечка-Кэт, как я… КАК я тебе благодарен!!! Обхвати его губками крепче, плотнее, пососи его… Ох!!! – Он аж вскинулся, зашипел, крепче удерживая голову девушки и направляя её руками. – Вот так… туда-сюда… туда-сюда… Ах ты, моя фея!!!

Натешившись и добившись, чего хотел, Марк выслушал её упреки и вопросы, пояснил:

– Возникли проблемы с грузом… Я не могу тебе всего сейчас сказать, к чему забивать твою головку такими сложностями? Я мужчина, и должен встречать свои проблемы лицом к лицу, а не трусливо укрываться за любимой девушкой! Потерпи немого, мой котёночек, совсем немного. Ты же понимаешь, у нас, купцов, риск так велик, что всякое может случиться, и в любой момент… Привыкай, ты же вот-вот будешь супругой купца!

– Если какой-нибудь купец на тебе женится, соска тупая. – Пробормотал он, проводив девушку и утирая брезгливо губы от последнего поцелуя. – Замучила своими капризами и нытьём… Дос-та-ла!!! Выделывается больше всех, а толку с неё меньше всех… – Марк пришёл к Кодрам, заглянул в трактир, где Кот и Жак уже ждали его.

– Короче, – сказал, – как обычно. Пора ей уже попробовать и других мужиков. Только осторожнее! Не бить, не калечить, трахнули раз, и побыстрее, и вон! Ясно?..

– Кому говоришь! – Обиделся Жак. – В первый раз, что ли? Девка-то хоть красивая?

– У меня других не бывает! Вперёд, она на лавочке, у стены, за палатками. Я покараулю!

За закрытыми на ночь рыночными палатками, крытыми полосатой парусиной, и в самом деле на лавочке сидела девушка, веснушчатая, губастенькая, хорошенькая, как куколка, простоватая, но свеженькая и сочненькая, с кудрявыми светлыми волосами, покрытыми модным белым чепцом. Услышав какой-то шорох, она привстала, позвала с облегчением:

– Марк?.. Это ты?.. – Но внезапный удар по голове погрузил её во тьму.

Очнулась она довольно быстро, а очнувшись, обнаружила себя зажатой меж двух мужчин, азартно насилующих её. Ахнула, набирая воздух для крика, но ей зажали рот твёрдой и потной ладонью, прибавив оборотов. Она стонала, мыча и корчась, но у неё не было ни единого шанса против двух мужчин. Задохнувшись, девушка безвольно обмякла, и тряпкой упала на землю, едва её освободили. Две тени мгновенно и бесшумно растворились во тьме, а уже через несколько секунд над нею склонился Марк:

– О Боже, Жанна!!! – Юбка девушки была задрана до подмышек, чепец слетел, волосы растрепались. Марк рухнул на колени, торопливо поправляя юбку, заскрежетал зубами:

– Кто… кто это был?!

– Я не знаю… – Всхлипнула Жанна. – Я не видела… Они ударили меня по голове, а когда я очнулась, я уже ничего не могла сделать, Марк!!! – Её затрясло.

– Они?!! Они?!! Их было много?! – Бушевал Марк. – Подонки!!! Куда они побежали?!! Убью, убью!!! – Он вскочил на ноги, и Жанна с тихим визгом обхватила его колени:

– Нет, не уходи!!! Не оставляй меня, мне страшно!!! Ты теперь бросишь меня?! Бросишь?! Марк, я же не виновата!!! Я не…

– Конечно, ты ни в чём не виновата, дурочка! – Марк помог ей подняться, нежно вытер лицо. – Это я виноват, если бы я не опоздал… – Он вновь скрежетнул зубами, желваки вздулись на скулах. – Бедный мой ангел, бедная моя фея! Но я тебя не оставлю. Любовь, она не между ног, она в сердце! И будь их хоть десять, я бы тебя всё равно не оставил, моя роза!

– Ты самый лучший. Марк! – Жанна в искреннем порыве любви и благодарности прижалась к нему, всхлипывая. – Я так тебя люблю… я так тебя люблю! Не бросай меня, пожалуйста…

– Ни за что. – Поклялся Марк. – Ты мне очень нужна, ты моя фея обольщения, ты же это знаешь?.. Никому не рассказывай, люди жестоки, ты же знаешь… И здесь больше не появляйся, это опасно, а я рисковать тобой не могу. Лучше мне самому умереть… Пойдём, я провожу тебя, моя богиня… Идти можешь?

– Да. – По-прежнему прижимаясь к нему, кивнула Жанна. Ей так полегчало! В последние недели ей начало казаться, что Марк охладел к ней – он часто пропускал встречи, стал менее внимательным к ней. Прежде он замечал малейшую тень на её лице, слышал каждое её слово, всё, что говорила, слушал, каждую мелочь помнил… А в последнее время стал какой-то… не такой. Но сейчас девушка убедилась: он по-прежнему её любит, просто с ним что-то происходит…

– Не могу тебе сказать. – Ответил он на её вопрос, в то же время глядя на неё так красноречиво, что Жанна поняла: что-то в самом деле происходит, что-то нехорошее, и очень важное. Но главное – он любил её, и главнее этого не могло быть больше ничего!

А Марк, проводив её, свернул с улицы Вязов в переулок, которого старательно избегал вот уже вторую неделю – были у него на то причины. Расчёт его оказался верен: не прошло и пяти минут, а к нему уже подбежала девушка, высокая, стройная, довольно хорошо одетая, с гладкими каштановыми волосами и тёмно-серыми глазами, схватила его за руку:

– Марк! Наконец-то…

– Ты с ума сошла?! – Зашипел он на неё, увлекая в тёмный узкий проулок за мелочной лавкой. – Я тебе что сказал? Тебе опасно быть возле меня!

– Но я так больше не могу! – Взмолилась она, устремив на него большие влюблённые глаза. – Я тебя не вижу…

– И не увидишь больше! – Резко перебил её Марк.

– Ты бросаешь меня?! – Ахнула она. – Марк?! За что?!

– Просто… – Он говорил как бы неохотно, не глядя на неё. – Просто… меня сегодня, наверное, убьют. Я говорил тебе: тот груз, что должен был прийти из Элиота, его кто-то перехватил, возможно, речные пираты, я не знаю. А может, это и подстава, впрочем, ты не поймёшь… А я залез в долги, чтобы купить этот груз. И кредитор меня… Ну, ты понимаешь. Если я не расплачусь… Хорошо, что я увидел тебя перед смертью, моя фея, хоть это и опасно, но я должен был тебя увидеть.

– Марк! – Вцепилась в него девушка, – но можно же что-то сделать! Мой отец не самый богатый человек, но если ты станешь моим женихом, он поможет будущему зятю…

– Нет, мой ангел, долг слишком велик, у твоего отца таких денег нет… да и не стану я разорять отца любимой!

– А если сбежать?

– Нельзя. Они угрожают… тебе, Агнес.

– Мне?!

– Они тебя видели… И ты им понравилась. Они даже сказали, что простят мне долг, если ты проведёшь с ними ночь… Но я не могу этого допустить!!! – Марк мастерски изобразил гнев. – Лучше умру… Так что… – Он взял её лицо в ладони. – Прощай, моя фея. Будь сча…

– Перестань! – Агнес высвободилась, стиснула его руки. – Если дело в этом, то я согласна…

– Нет! Я не согласен!

– Прекрати! Ты сам говорил, любовь не между ног, она в сердце! Я готова принести себя в жертву…

– Но я не готов её принять!

– Марк, потерять тебя для меня – хуже смерти! Если они тебя убьют, я тоже с собой покончу! – Глаза девушки горели искренней любовью. – Поэтому не спорь… Что такое одна ночь за твою жизнь?!

– Ты уверена? – Марк горячо обнял её. – Ах, Агнес, моя богиня, моя королева… Моё безумие! Я ни на секунду бы не колебался, если бы не боялся за тебя! Всё это время я вёл себя, наверное, как-то не правильно, но я думал, что защищаю тебя! Какой я дурак, какой дурак!!! Ты моё безумие, ты моё обольщение, ты моя жизнь! Идём, может, успеем… Тебя дома не хватятся?

– Я сказала, что переночую у тётки… Она парализованная, всё равно не выдаст меня…

Через лаз за лавкой, через пролом в каменной стене, они пробрались на задний двор трактира «Наливное яблочко», большого, нарядного, солидного трехэтажного строения, окружённого кирпичной стеной. Как все гранствиллские трактиры, он был построен буквой «П», и во дворе с галереями играл небольшой фонтан в тени большого вяза. А на задворках были хозяйственные постройки и несколько тайных проходов сразу в три городских района, и три отдельных входа в разные помещения, для разной публики. В «Наливном яблочке» были и зал для простонародья, большой, грязный, дымный, с огромным очагом, в котором жарилась обычно целая туша свиньи или барана, от которой гости, которые платили только за вход, отрезали подрумяненное мясо, и гостиные для чистой публики, где собирались несколько человек у уютного камелька, в чистоте, пристойно и комфортно, и отдельные кабинеты для знати, где высокородный посетитель мог предаваться удовольствиям, никем не виденный и никому не знакомый, и комнаты для всяческих особенных удовольствий и клиентов. Марк привёл Агнес в одну из таких комнат, дал ей вина с предусмотрительно подмешанным в него лёгким наркотиком, и, попросив её подождать, ушёл. В одной из гостиных играли в нарды и пили вино несколько рыцарей из Хефлинуэлла, среди них – сэр Юджин.

– У меня есть кое-что для вас. – Почтительно поклонился ему Марк. – Девушка чистенькая и свежая, как роза. До этого её пахал только я, так что она почти что девица. Но я её многому научил, так что удовольствие она вам может доставить полноценное. Я сказал ей, что вы – мои кредиторы, и если она вас не удовлетворит, вы меня убьёте. Так что требуйте от неё, чего хотите, она всё сделает.

Сэр Юджин громко расхохотался:

– И как ты это делаешь, мерзавец?! Почему эти девки ради тебя на такое идут одна за другой, а?!

– Природное обаяние. – Усмехнулся Марк. – Пятьдесят дукатов, и она ваша.

– Че-его?! Да за эти деньги я себе десять целок куплю!

– Купите. – Пожал плечами Марк.

– Десять, и скажи спасибо!

– Сорок.

Сторговались они на двадцати, наличными сэр Юджин отдал десять – Марк знал, что так и будет, потому и ломил цену, намереваясь с самого начала десять и получить. С рыцарями вообще была одна морока – много они мнили о себе. Купцы выкладывали требуемую сумму целиком, а рыцари норовили прокатиться на халяве, чуть что – хватаясь за меч и размахивая своим гербом. Марк бы с ними вообще дела не имел, если бы не другая и очень прибыльная статья дохода: шантаж. За свой престиж рыцари тряслись куда сильнее, чем простолюдины, и за вот это готовы были платить – хотя и убить тоже, но Марк любил риск и умел обезопасить себя. Потому он и терпел их, и работал в убыток – пока высокородный извращенец или распутник не насаживал самого себя на крючок так плотно, что соскочить уже не мог при всём своём снобизме.

Вернувшись к Агнес, Марк заметил, что зрачки её уже расширились, на щеках появился лихорадочный румянец, а взгляд слегка осовел – девушка была готова. Нежно подбадривая её, он, поддерживая её под локти, отвёл девушку в гостиную и закрыл за нею дверь. Приник к этой двери, прислушиваясь – не заартачится ли она в последний момент?

– Красивая девка! – Сэр Юджин подошёл к оцепеневшей девушке, отхлёбывая с горла бутылки. – Ну-ка, покажи сиськи! – Свободной рукой рванул платье у неё на груди. – И сиськи что надо! Господа! Играем на девку. Выигравшему она будет брать за щеку… Давай, милая, оголяй прелести, да не здесь, на столе!

Убедившись, что никаких проблем нет, Марк, посвистывая, пошёл вниз. Его встретил Утюг, здоровенный волосатый детина:

– Твоя девка заперлась и требует тебя.

– Которая?

– Новенькая. Эта, рыжая.

– А, Сара? Я разберусь. – Марк постучал у невзрачной двери в конце коридора. – Сара, это я, Марк.

Дверь распахнула заплаканная девушка в странном наряде: платье, длиной чуть ниже колена, из дешёвой, но блестящей вишнёвого цвета ткани. Лиф был приталенным, грудь была открыта полностью, только поперёк сосков завязывалась розовая атласная лента в крупный бант; а юбка – пышной, с вырезом на ягодицах в форме сердца. На ногах были такие же блестящие атласные туфли, розовые тесёмочки которых обвивали икры до самого колена.

– Ты сказал, что дал мне работу! – Прорыдала девушка с величайшей претензией. Ещё бы – всё это время она была феей обольщения, богиней, спасительницей и любовью всей его жизни! – Сказал, что позаботился обо мне! Смотри, что мне дали вместо платья! Марк, что происходит?! Я кто – шлюха?! Что я говорю – шлюхи, и те скромнее выглядят!

– Отличное платье. – Цинично пожал плечами Марк. – И тебе идёт. Это во-первых. А во-вторых – ты шлюха, Сара, чего там отпираться-то? Тебя из дома за блядство выгнали, после того, как твой сосед застал тебя с тремя мужиками. Они тебя уже в какой раз по кругу пускали?.. Без всякого сопротивления с твоей стороны!

– Но это для тебя я согласилась! – Ахнула Сара. – Это тебе… это ты… я им каждую неделю отдавалась, чтобы ТВОЙ долг покрыть! Ты обещал жениться…

– Дура, что ли? – Фыркнул Марк. – Чтобы я женился на шлюхе, о которой весь город узнал?! Да меня камнями побьют вместе с тобой! Я сделал для тебя всё, что мог: дал тебе работу и крышу над головой, от позорного столба тебя спас…

– Я не буду здесь работать!!! – Завизжала Сара.

– Как хочешь. – Засмеялся Марк, такой чужой, такой холодный и жестокий, что сердце стыло от ужаса в груди девушки. – Утром первый, кто тебя узнает, сдаст тебя страже. А те отрежут твои волосы, выжгут на шее клеймо шлюхи, поставят тебя к позорному столбу, где тебя закидают дерьмом и тухлыми яйцами, а потом выпорют и прогонят из города. И будешь ты отдаваться жакам и калекам за корку плесневелого хлеба где-нибудь в придорожной канаве… Не хочешь? Нет?.. Тогда иди и работай! Отработаешь одежду и содержание, скопишь деньжат, и вали куда-нибудь, где никто тебя не знает, начинай новую жизнь – только не трахайся с кем попало! Давай, пошла! – Он грубо схватил её за шею и швырнул на лестницу, придав ускорение ногой. – Шевели булками! И смотри, работай хорошо, не отлынивай! А то здесь с лодырями и строптивицами разговор короткий!

Сара слетела с лестницы, упав на колени на нижней ступени, и еле удержавшись за перила. У неё всё застыло внутри, ей было жутко. Как?.. КАК?!! Что она сделала такого, что он с нею ТАК?! Словно во сне, она вошла в зал, где уже трудились две девушки, одетые точно так же. Одна подавала пиво и еду пьяным постояльцам, другую нагнули на столе, и один из клиентов наяривал её так, что брякала посуда, под свист и выкрики остальных. Трое музыкантов, с флейтой, бубном и лютней, играли что-то разухабистое. К Саре сразу же подошёл вышибала, здоровенный бугай с перебитым носом:

– Новенькая?.. Будешь Эммануэль. – Он, сопя, потискал её. – Булки ничего… Будешь мне давать, и плати один геллер с клиента; не будешь давать мне – плати два геллера, и будешь, как вон она – он кивнул в сторону девушки на столе, – и ко мне не обращайся.

– Лучше соглашайся. – Хрипло произнесла девушка в таком же, только грязном, платье, с синяками под глазами, небрежно замазанными белилами, от которой немилосердно несло сивухой. – Дороже выйдет. Что, Марк?..

Сара, плача, кивнула.

– Добро пожаловать, подруга. Мы все тут прямиком с его копья. Феи обольщения. – Она презрительно фыркнула. – Не ты первая, не ты последняя. Утри рожу и бери поднос, и готовься: ты свеженькая, трахать тебя будут весь вечер. Правда, не как Брунгильду – если не будешь с вышибалой ссориться, – а честь по чести будут драть в чулане. С пяти геллеров три идут Марку, один вышибале, один тебе. Пока на рожу свежая, бери с клиентов сколько сможешь, только лишние не прячь ни во рту, ни в жопе, вышибала найдёт. Сооруди тайничок, только смотри: они всё обшаривают, и особенно чулан. И особенно тебе рекомендую, – она щедро плеснула сивухи в мутный стакан, – пей побольше. Будет не так противно. Придумаешь, как геллеры прятать – скопишь деньжат и удерёшь. Не придумаешь – через год-два нос провалится, и сдохнешь к чёртовой матери в порту. Туда Марк нас отправляет, когда страшные становимся. Давай! – Она сунула в руки Сары – Эммануэль стакан. – За Марка, до дна!

Эммануэль залпом выпила.

Расставшись с Алисой, Гэбриэл, прыгая через ступеньку, поднялся к брату.

Угадал: в покоях Гарета был накрыт стол на двоих, горели свечи в подсвечниках на столе и на каминной полке. Сам герцог, судя по звукам, был в спальне и был не один. Гэбриэл сел за стол, демонстративно прокашлялся и налил себе вина – любимого братом портвейна. В спальне чуть притихли, чертыхнулись, раздалось женское хихиканье. Ким и Инга, разрумянившиеся, хихикающие, появились только через десять минут, поклонились Гэбриэлу и исчезли, толкаясь, оправляясь, перешёптываясь и продолжая хихикать. Еще минут через пять вышел Гарет, как ни в чём ни бывало, кивнул Гэбриэлу, налил себе вина.

– Да ладно тебе. – Хмыкнул Гэбриэл. – Теперь ты из себя решил целочку построить?

– Ну, – приподнял одну бровь Гарет, – зол я на тебя был страшно. Даже хотел послать тебя подальше, чтобы проваливал к себе в Гармбург или в Валену. В Валену даже лучше.

– И я так бы и повалил. – Усмехнулся Гэбриэл. Гарет хлопнул в ладоши, и вернулись девушки с горячими блюдами, споро накрыли на стол и исчезли, получив от Гарета пару хлопков по попам.

– Но теперь я передумал. – Сказал герцог, едва они остались одни, если не считать собак. – Во-первых, мне без тебя будет скучно. А во-вторых…Вернулся ты с триумфом, Младший, что есть, то есть. – Глаза Гарета опровергали насмешливость его тона, они плавились от радости, и Гэбриэл прекрасно его понимал. Он и сам был рад. – В той жопе, в которой мы очутились, ничто другое нас, наверное, не спасло бы. Я просто не в состоянии даже решить для себя, что я думаю про твоего дракона. Ты с кем его завалил? С Кину?

– Угу. И с Гором.

– Это твой полукровка?.. Эльфы зовут их квэнни.

– Что это значит?

– А… – Махнул Гарет рукой. – Нечто вроде и оно, и не оно. Квэнни, например, зовут дикие яблочки на юге – вроде яблочки, только маленькие и несъедобные, пока морозом не ударит. Волкособы – и не собака, и не волк, хоть похож больше всего на волка. Твой, правда, на волкодава похож больше. Где он сейчас?

– Я у себя его оставил, с Иво. Его бы помыть… Он мне помог дракона завалить. Схватил его зубами за крыло, я и рубанул его по крылу по этому.

– Храбрый – это здорово. Пастухи на севере знаешь, как щенков своих овчарок проверяют?.. Берут за шкирку и поднимают повыше. Если щенок скулит – дрянь пёс. Если молчит и терпит – отличная собака получится. Пойдём сейчас к тебе, я его посмотрю. Люблю собак, знаешь ведь! Только поедим сначала, – Гарет, потерев ладони, посмотрел на блюда перед собой. – Столько дел, что пожрать некогда!..

– Соскучился я по нашей еде! – Гэбриэл с тем же воодушевлением набросился на копчёный олений окорок. – Всё рыба, да рыба, сухари да вяленое мясо… у-м-м!

– Ну, племяшку я видел. – Заметил Гарет, отдавая должное окороку, – дракона и квэнни тоже. А девушка?

– Какая девушка? – Промычал с набитым ртом Гэбриэл.

– Ты что, обманул моего Марчелло? – Насторожился Гарет. – Чтобы только его спровадить?.. А зачем?

– А… Марию! Ну, я её забрал… она в «Золотом драконе», в Блумсберри…

– От Рыжика спрятал? – Братьям не нужно было объяснять свои поступки друг другу. – Правильно!.. Стоп! Как ты сказал?.. Мария?! А сколько ей лет?

– А что? – Напрягся Гэбриэл, оторвавшись на миг от мяса. – Шестнадцать, или семнадцать, где-то так…

– А выглядит как? В смысле: брюнетка, рыжая?

– Янтарная. – Подумав, сказал Гэбриэл. – Кудрявые волосы, вся золотистая, как янтарь, или твой любимый камень, топаз.

– Слушай… – Протянул Гарет. – Нужно отправить весточку одному моему знакомому эльфу…

– Килмоэлю? – Гэбриэл отлично помнил всё, что когда-либо рассказывал ему брат. Впрочем, как и кто бы то ни было ещё. И сам поразился: почему тогда он не связал рассказ брата с Марией?.. Впрочем, брат подробностей не рассказывал. Только то, что эльф Килмоэль рассказал ему про фермы и позволил разгадать загадку исчезновения Гэбриэла на целых десять лет.

– У неё ещё должен быть брат. – Продолжил Гарет. – Ты случаем не знаешь: Рил Рамар?

– Нет. – Ответил Гэбриэл, подумав про Шторма. Но только сегодня Гарет рассказал ему про него, добавив безапелляционное обещание казнить его так, чтобы вся Пойма содрогнулась. И было ведь за что, но…

Но ведь он был единственным родным существом Марии!..

Мария, оставшись без Гэбриэла, почувствовала себя неуютно – и это ещё мягко сказано. Она ничего не знала, как и Гэбриэл когда-то, о жизни вне стен Садов Мечты, о человеческих взаимоотношениях, о правилах и приличиях. Как и Гэбриэл, она понимала, что ничего не знает, ужасно боялась, что сделает что-то не то, и приняла единственное в её ситуации решение: не делать ничего. Марта выделила ей комнатку на верхнем этаже, маленькую, чистенькую, с кружевной салфеткой на поставленной уголком подушке. Мария как прилегла на постель, так и не шевелилась; Марта, у которой в отсутствие Гретель была куча дел, не заморачивалась тем, как себя чувствует и что делает её новая постоялица. В обед принесла ей поесть, всё, что советовал Марчелло, вплоть до козьего молока с растворённой в нём толчёной яичной скорлупой, через час забрала пустую посуду. Марта тоже не знала, как общаться с эльфийками, тем более – королевского рода… Хотя какая же она принцесса эльфов: одежда совсем паршивая, крестьянки даже для грязной работы, и то наряднее одеваются! Но на лицо красавица, просто оторопь берёт – глаза, как звёзды, и хоть и тощая, и беременная, а грация и осанка при ней, ничего не скажешь. И руки красивые, и такие, каких у крестьянок отродясь не бывало, узкие, изящные, с длинными пальцами и тонкими гибкими запястьями. Отъестся, приоденется, и станет такая королевна, что ни в сказке сказать. А так – совсем дикая. На вопросы ежится и сжимается, аж белая вся делается, глаза прячет. Марта тихонько вздыхала, оставив её – скорее бы вернулись Нэш и граф Валенский, забрал бы свою родственницу, ну, не понять им друг друга!

Вообще-то, чувствовала Мария себя намного лучше. Она всё ещё ужасно уставала, вставая и двигаясь, и это пугало её. Девушке просто было невдомёк, что полгода проведя практически без движения, то на коленях, то подвергаясь насилию и побоям, то лёжа, она просто отвыкла двигаться, её тело забыло физическую нагрузку, мышцы ослабли. Разучилась она и обслуживать себя: её мыли, одевали, причёсывали и обихаживали другие. Но от природы Мария была очень сильной и крепкой физически, и сейчас, получив то, что было ему просто необходимо, – нормальное регулярное питание и покой, – её тело крепло не по дням, а по часам. Ушла страшная бледность, стирались синяки из-под глаз, тусклая кожа обретала цвет. И маленький стал шевелиться активнее, словно вместе с Марией радовался тому, что больше не надо бояться, что отступило страшное отчаяние. Осмелев, Мария, забравшись с ногами на постель поближе к подоконнику, выглядывала из-за занавески на деревья и видную среди их густых крон реку с проплывающими порой судами. Это было так красиво! Для девушки, долгое время живущей в каменной тюрьме, без всякой надежды когда либо очутиться на воле, это было даже более, чем красиво. Как и Гэбриэл когда-то, Мария смотрела на деревья, и сердце её пело и рыдало от счастья. Она обожала каждый листочек, каждую веточку, каждого муравья на подоконнике, каждую муху на стекле! И ждала Гэбриэла, который обещал вернуться и отвезти её в новый дом, где она будет свободна, будет в безопасности, и сможет гулять среди деревьев, купаться в реке, дышать и видеть небо и облака хоть каждый день! Теперь она верила ему безоговорочно, верила свято. Он сделал невозможное: сбежал из того ада, в котором они были обречены, а потом вернулся и забрал оттуда её. Мария считала это абсолютно невозможным, нереальным, и эта нереальность была так же незыблема и неизбежна, как смена дня и ночи, как палка Доктора и ежедневное насилие. И то, что это всё-таки случилось, и она больше никогда не вернётся в Сады Мечты, перевернуло душу Марии так, как это случается с людьми, открывшими для себя новую веру. Она уверовала в Гэбриэла, как в пророка, и только что не молилась на него. В ней была масса страхов и сомнений, Мария даже не представляла, как будет жить, чем заниматься, кем будет в этой новой жизни, но в душе её поселилась вера в Гэбриэла и в то, что теперь всё будет хорошо. Не важно, как, но хорошо. И, думая об этом, она испытывала настоящее блаженство, прильнув щекой к наличнику и глядя на реку с мечтательной улыбкой.

Шторм вернулся в Гранствилл, потому, что с раненой рукой ему возвращаться было просто некуда. Рана была очень тяжёлая, даже для эльдара, его мучили жар, боль и слабость, и он отправился прямиком в Эльфийский квартал, чтобы попросить о помощи и не встречаться с городскими стражниками, которые наверняка знают о нём и ждут. Как он и ожидал, эльфы ему помогли. Правда, дали понять, что знают, кто он, его действий не одобряют и в своём квартале его не потерпят. Но Шторм и не рвался к ним. Он получил главное: необходимую помощь, новую одежду и обувь, и возможность выйти в Гранствилл из Эльфийского квартала – на эльфа, выходившего оттуда, стража не обращала никакого внимания, так как в городе знали, что эльфы никакой угрозы горожанам и порядку на улицах не несут. Шторм вернулся к себе, и вместо того, чтобы со стоном облегчения упасть на свою лежанку и наконец-то отдохнуть, прошёл к окну и жадно уставился на окошко напротив. Комната была пуста, на столе ничего не было – значит, в ближайшее время здесь никого не ждали. Примерно за полчаса до визита Габи здесь начиналась уборка, стол покрывали скатертью, на него ставили угощение и вино. Шторм прождал довольно долго, пока глаза не начали слипаться и голова – падать на грудь. Только тогда он уже ощупью добрался до лежанки и почти мгновенно уснул.

И, по закону подлости, не увидел, как в комнату вошли две служанки.

Вся эта шумиха вокруг нападения на какие-то там деревни Габи и её подружке Беатрис была только на руку – они делали, что хотели. Гостям уделяли внимание дядя и противная карлица Манфред, «типа графиня» – это определение придумала Беатрис, и Габи от него пришла в такой восторг, что теперь Алису они иначе и не называли. Тем более, что в этом им помогала графиня Амалия, которую муж почему-то называл Кончитой. Испанка никогда не осуждала и не обзывала Алису прямо, но речь её изобиловала эпитетами «бедная маленькая глупышка», «миленькая провинциалочка», и тому подобное. Порой она прямо говорила: «Она, конечно, очень мила, и ей безумно повезло, что она успела очаровать своими провинциальными прелестями такого мужчину, но вот сможет ли она удержать его, когда первые восторги молодожёна пройдут? Когда уляжется первый любовный пыл? О, мне так её жаль! Я столько видела подобных историй! Эти наивные деревенские красавицы – словно первоцветы, увядают после первых же родов». – И этими своими рассуждениями, словно медленным ядом, нанося Алисе куда худший вред, чем прямолинейные и зачастую просто нелепые нападки Габи. У гостей, очень частых и многочисленных в эти дни, у придворных и даже у некоторых друзей начинало складываться стойкое убеждение, что Алиса хорошенькая, милая, ласковая, но недалёкая и простенькая девочка – не смотря на то, что Алиса отнюдь такой не была. А спроси этих людей, откуда у них такое убеждение, и никто внятного ответа бы не дал, считая совершенно искренне, что это их собственное глубокое жизненное наблюдение.

И никто не радовался тому, что «зловредную карлицу» оценили по заслугам так, как Габи и Беатрис! Девушки очень сдружились в последнее время. У Габи прежде не было подруг. Пока она была мала и росла в доме своей матери, за её отношениями со сверстницами бдительно следила леди Алиса, которой всё было не так: то потенциальная подружка была слишком наглая и могла подать принцессе дурной пример, то не достаточно родовитая, то из плохой семьи, то страшненькая – «будет завидовать», то хорошенькая – «будет дорогу перебегать». В монастыре урсулинок Габи сразу же стала изгоем из-за своего дурного нрава, и по своему обыкновению, вместо того, чтобы поискать причину в себе, возненавидела всех, решив, что они просто завидуют её крови и красоте. Ну, а вернувшись год назад из монастыря, Габи уже и не могла завести подруг – не умела общаться на равных, да и не хотела. Но Беатрис так исхитрилась влезть ей в душу, что Габи сама не заметила, как их отношения из деловых превратились в тесные дружеские. У Габи была масса недостатков, но она была прямолинейной и честной, коварства в ней не было вообще. И лицемерие, лесть, подхалимство Беатрис она принимала за чистую монету и очень ей за всё была благодарна. А главное – у неё впервые появилась возможность поговорить об ЭТОМ, о вещах, о которых страшно было заикнуться с другими людьми, но которые волновали Габи чрезвычайно. Они по вечерам забирались в одну постель с бутылкой сидра и печеньем, и болтали, обо всё на свете, но в основном – о сексе. Беатрис рассказала Габи историю, которая чрезвычайно девушку зацепила и даже возбудила: о том, как Беатрис зазвала к себе горничную, которая отказывала в близости её кузену и его приятелям, и оставила её с ними наедине.

– Я сделала вид, что ушла, – болтала Беатрис, – а сама подсматривала. Ох, что они с нею делали! А эта дура орала и вырывалась, как ненормальная, пока не получила по морде… После этого стала покладистая и смирная.

– Но это же… – Слегка опешила Габи, в то же время чувствуя какое-то нечестивое возбуждение во всём теле, – это же… ужасно?!

– Ужасно?! – Фыркнула Беатрис. – Ничуть! Кузен предлагал ей деньги, предлагал всё сделать по-хорошему, а эта дура упёрлась, словно благородная девица. Горничные – они на то и существуют, чтобы греть господам постель. Завыделывалась – и огребла по полной. Они ей ни геллера не заплатили! Отодрали, как тупую козу, так, что ковыляла потом на раскоряку, а могла бы дорого продать свою девственность, кузен же ей предлагал!

– И что с ней было потом?

– да что с ней будет! – Махнула рукой Беатрис. – Была смирная и послушная, когда требовали – давала, когда приказывали – брала в рот. Потом пузо стало на глаза лезть, её и отправили в деревню, к какой-то там её родне. А! Чёрт с нею.

– Слушай… а в рот… это же противно?!

– Противно?.. Ничуть! – И так они болтали, и Габи, слушая рассказы Беатрис, глядя на её отношение к тому, что та рассказывала, сама проникалась мыслью, что это и в самом деле, нечто вовсе не ужасное и не постыдное, а напротив, естественное, повсеместное и забавное. Что это только всё попы им врут, будто это грех и грешников накажут, на самом деле это делают все и везде, и что?.. Никто никого не наказывает! И Габи верила, так как ей очень хотелось верить. Страх перед наказанием за грех был в ней пока силён. Габи не была дурной изначально, она была обыкновенной молоденькой девушкой, испорченной воспитанием и собственной глупостью, по сути – жертвой своего времени и его понятий, традиций и предрассудков. Ей просто не с кем было поговорить о том, что она сделала. Ведь в этом особой-то вины её и не было в самый первый раз – просто девичья истерика и опрометчивость, она ведь шла к Иво не затем, чтобы он лишил её невинности! Но последствия этой глупости были бы катастрофические. Иво бы казнили, и даже Гэбриэл его бы не спас. А её тут же заперли бы в монастыре, из которого выдали бы по-тихому замуж через год-другой. Габи воображала себя безумно влюблённой в Иво, потому не хотела его подставлять, да и в монастырь ей не хотелось ужасно, а пуще всего она боялась позора и презрения со стороны дяди, которого обожала, кузена, которого по-своему любила, и гнева матери, который был бы неистов – уж свою мать-то Габи знала! Опозоренную женщину потом всю жизнь преследовало общее осуждение, даже если она была обесчещена без всякой своей вины; она жила под гнётом этой вины и своего позора, не смея лишний раз поднять голову и возроптать. Габи это прекрасно знала – изнасилований и адюльтера и в её время было не меньше, а то и больше, чем в последующие времена, – и страшно этого боялась. А Беатрис освобождала её от страха и чувства вины. Отношение Габи к сексу, отношениям, грани дозволенного менялось под воздействием хитрой, лживой, бесстыжей наперсницы, которая и сама стремилась «узаконить» собственные грешки. Дамы взрослее Габи, которые, по сути, должны были присматривать за молоденькой хозяйкой Хефлинуэлла, столько раз сталкивались с её дурным нравом и мстительностью, что предпочитали больше ни во что не соваться, а мужчины – на то и мужчины, чтобы не замечать очевидных вещей, происходящих у них под носом. И две подружки ездили в Гранствилл трижды в неделю, где Габи встречалась с Иво, но при том флиртовала с Фридрихом, активно обсуждая его с Беатрис – и как же ей это нравилось! – и даже делала авансы дону Хуану Фернандо. А почему нет?.. Он тоже был европеец, и весьма хорош собой. Чтобы не было лишних проблем и риска, Беатрис нашла для Габи новую личную горничную – глухонемую девочку с кухни, Августу, или Гагу, которая привлекла её тем, что не могла проболтаться о подозрительных отлучках своей госпожи ни при каких обстоятельствах. Августа была опрятной, услужливой, безответной, и была так благодарна своей новой госпоже за то, что та взяла её с кухни и сделала горничной, что готова была исполнить любой её каприз, отлично научившись читать по губам всё, что ей говорили – а ещё она слышала звон колокольчика. Может, от того, что она была глухонемой и не могла слышать попрёки и оскорбления, которыми любила осыпать служанок Габи, с Августой она была просто в меру сварлива, и даже жалела её порой – всё-таки, как я уже говорила, Габи не была какой-то прямо очень уж дурной. Отправляясь с малой свитой в Гранствилл, она чувствовала себя очень взрослой, самостоятельной и имела тайну – и очень этим была горда и довольна собой. Это были, наверное, лучшие дни её жизни, когда всё складывалось так, как ей хотелось… почти всё, и даже её вражда с Алисой, казалось ей, теперь шла по её сценарию – Манфред все презирали, она никому была не интересна, и охлаждение к ней дяди и даже её жениха казалось Габи делом ближайшего времени. У неё был возлюбленный, были поклонники, была лучшая подруга, и с блестящей Амалией они быстро становились на короткой ноге… Жизнь была прекрасна.

Глава вторая: Вино для королевы

– Это неизбежно. – Сказал Дрэд. – Понимаете?.. Неизбежно. Сейчас нам выпал случай счастливый, какого нам впоследствии, возможно, придётся ждать не одну неделю и даже не один месяц, да, да. Такое стечение обстоятельств Господь посылает лишь раз и не прощает небрежения и нерадивости! Королева встретилась со своим племянником, с этим полукровкой, содомитом и убийцей, тайно, но многие знают об этой встрече.

– Вы хоть понимаете, что мне предлагаете?! – Бриан де Латрей был в ярости. – Мне!!! Командору, рыцарю, слуге Господнему!!!

– Господу служат не только мечом и мышцей ратной, и вам ли этого не знать. – Безмятежно возразил Дрэд, делая вид, что не замечает и не понимает его гнева. – Не нам судить его дела и приказы, и не стоит слишком уж потакать своей гордыне.

– Гордыне?! Рыцарская честь велит мне…

– Это гордыня. – Возразил Дрэд, тоже позволив себе жёсткость и напор. – И вы и сами это знаете!.. Изабелла опасна, это хитрая, беспринципная, жестокая и преступная женщина, и не просто так Господь не дал ей потомства! Ей так или иначе придётся умереть, этого хочет Папа, а значит, этого хочет Бог. Но в данный момент эта смерть обезвредит не только её, но и её племянника, который совершенно незаслуженно обретает всё большую популярность на юге. Он убил какое-то там чудовище, вампира или что-то такое, и так далее. Чем дальше, тем сильнее растёт в Пойме и на юге его авторитет. Мы имеем дело с очень опасным противником в лице его высочества, и это именно он занимается героизацией своих сыновей-полукровок, да, да. И делает это весьма успешно!

– Который станет королём после смерти королевы. Поздравляю! – Фыркнул де Латрей.

– Мы обвиним в смерти Изабеллы именно Гэбриэла Хлоринга. Она встречалась с ним; он мог дать ей медленно действующий яд – я позабочусь о том, чтобы появилось свидетельство, что именно он дал ей этот яд, – он мог хотеть её смерти ради того, чтобы королём стал его брат…

– Не отец? – Против воли удивился и нахмурился де Латрей.

– Отец тоже вот-вот умрёт, и тоже от яда, да, да. Точно такого же. Который даст ему второй сын. – Ледяным тоном ответил Дрэд, и ничто в нём в этот момент не напоминало доброго чудака. – После этого братьям конец. Остальные, включая Сулстадов и прочих, этого никак не ждут, потому я и говорю, что этот случай послал нам Господь, другого такого больше не будет!

– Ладно! – Поднял руки командор. – Но почему для этого гнусного действа вы выбрали именно меня?! Мало у вас клевретов для подобного деяния?!

– На вас никогда не падёт даже тень подозрения. – Объяснил Дрэд, и де Латрей скривился от отвращения и злости. – И только вас Изабелла, возможно, подпустит к себе, она хитра и изворотлива, и не доверяет никому. Но при том она распутна и жадна до плотских утех, а соблазнить иоаннита ей будет особенно лестно. Она сама угостит вас вином, от которого и погибнет… А вы примете противоядие. Поймите, командор, – Дрэд заговорил своим самым проникновенным тоном, – я понимаю ваше отвращение, я знаю вашу щепетильность. Но в данной ситуации оно не уместно. Остров вот-вот будет ввергнут в пучину страшной войны, и это шанс остановить её, обойтись малой кровью. Только вы способны в возникшем после смерти королевы и её брата хаосе взять всё в свои руки и переломить ситуацию в свою пользу. Ваши крестоносцы должны прибыть на остров как можно скорее, и со всей возможной скоростью захватить и Редстоун, и Хефлинуэлл, и войти в Междуречье.

– Я ещё не согласился. – Огрызнулся иоаннит. Но даже он уже чувствовал, что у него не остаётся выхода – больно логичную и успешную схему рисовал Дрэд. Смерть всего двух человек предотвратит войну и спасёт сотни невинных жизней – разве не лучший выбор? Да, это преступление, грубо говоря – зло. Но это меньшее зло, по сути – сакральная жертва. Командор не так много времени провёл на Острове, но уже многое успел заметить и понять. Он отовсюду слышал, какую серьёзную проблему и угрозу представляют для Острова полукровки. Искренне считая, что источник греха – не в мужчинах, которые готовы платить за разврат любые деньги, а в женщинах, которые за эти деньги готовы на всё, командор слышал, что в борделях Элиота девушки да и мальчики-полукровки в цене и пользуются бешеной популярностью. И делал из этого естественный вывод: Они особенно распутны и греховны. Почему-то никто и никогда не задумывается, что приводит в бордель его «персонал», тем более, в Элиоте и вообще в Нордланде, где полукровок лишили любой другой возможности. Тогда как посетители таких притонов идут туда исключительно по своей воле и потворствуя исключительно собственной распущенности. Командор де Латрей был умён, но и он не ушёл от привычной схемы: бордель – гнездо разврата, его обитатели и обитательницы – грязные твари, распутные греховодники и подлежат публичной порке, клеймению и изгнанию. А полукровки – и вовсе уничтожению, так как являются, по всеобщему убеждению, которому командор не видел причин не доверять, особо греховными и опасными существами. Не люди и не эльфы, странные, непонятные, обладающие массой преимуществ перед людьми, они, разумеется, людей ненавидят – по разным причинам, среди которых командор справедливо полагал и неприязнь самих людей, – и если уж получают такую возможность, скажем, сбиваясь в свои банды, то мстят людям так, что кровь стынет в жилах. Даже делая скидку на людскую предвзятость, – а командор её делал, как человек опытный и не глупый, – оставшегося вполне хватит для того, чтобы понять: эту проблему следует решать как можно скорее. И решать радикально. В Элиоте не утихали разговоры о том, что происходит в Междуречье. Как некий священник, брат Корнелий, сжигает беременных девушек, заподозренных в том, что их плод – от эльфа. И что Междуречье в ужасе, люди в отчаянии, ситуацией, как водится, пользуются все, кому не лень, чтобы свести счёты, чтобы обогатиться, и просто от неконтролируемого у разных придурков рвения и желания спасти мир. Сэр Бриан понимал, что виной всему именно ситуация с полукровками, именно само их существование, а ещё – застарелая, очень мощная, и уже неконтролируемая ненависть к эльфам. Убивая их детей, издеваясь над ними, люди осознанно или подсознательно мстили эльфам за их отличие, презрение, превосходство. И выход командор, как человек военный, видел один: огонь и меч. Не будет эльфов и полукровок – не будет проблемы. И между ним, его войском и эльфами стояли два человека: королева и принц Элодисский. Конечно, травить женщину командору было… тяжко. Позорно. Он был рыцарь, и рыцарь по-своему честный и порядочный. Согласиться на это ему было тяжело; но Дрэд настаивал, что это нужно сделать немедленно, с каждым часом, не то, что днём, тает возможность правдоподобно подставить Гэбриэла Хлоринга. И вот уж кого командор вовсе не жалел, так это его: он презирал содомитов, более того – он брезговал ими, считал самой поганой разновидностью грешников и не стал бы даже марать о такого свой меч. Раз Хлоринг был содомитом, то пусть себе его обвиняют в чём угодно и делают с ним, что угодно, он не заслуживал ни уважения, ни жалости, ни снисхождения. А королева… Командор старался не бывать при дворе, и не только в Нордланде, а вообще. Он не был придворным, он был солдатом, куртуазным манерам был не обучен, вести светскую игру не умел и не хотел уметь. Потому и в Сансет бывал всего раз, когда был представлен королеве. Она показалась ему красивой, но при том неприятной, высокомерной и пустой. Шрам через всё лицо, уродующий его, сделал Бриана де Латрей болезненно-нетерпимым к женщинам и всему женскому, и особенно – к красивым женщинам. А когда он узнал, сколько на самом деле королеве лет, его неприязнь стала ещё больше. Не дело, – считал он, – такой старухе молодиться, наряжаться и строить глазки мужчинам! И неестественно быть такой красивой и моложавой в таком возрасте, а значит, она или колдовство какое-то использует, или какие-то колдовские зелья, что по сути одно и то же.

Гэбриэл весь следующий после своего возвращения день искал возможность поговорить с Тильдой про Марию. Он стремился забрать девушку из «Золотого дракона» как можно скорее, у него душа была не на месте из-за неё. Марта женщина не злая, но и не особо сердобольная или внимательная, это признавал сам Нэш. Ей некогда и незачем будет разбираться, что с Марией такое, она просто не поймёт, как сейчас та ранима и не уверена в себе. Намеренно она девушку не обидит, но по неведению может ранить, а Гэбриэл всем сердцем чувствовал, что Мария сейчас совсем «без кожи», и потому в постоянной опасности. Башня Тополиной Рощи была почти готова, ей только-только заменили крышу, и теперь полным ходом шло строительство новых надворных построек. Внутри всё было вычищено, заменены полы и отремонтированы лестницы, поставлены новые двери. Там уже жил Ганс, Тильда каждый день ездила туда, присматривать за работами и давать ценные указания по поводу того, какие и где сооружать сараи и помещения для скота. Она хотела завести собственное стадо, чтобы делать колбасы и сосиски, как её отец на далёком Рейне, а так же молоко, масло и творог. Гэбриэл надеялся, что Тильда, тронутая историей и положением Марии, примет её под свою опеку, и девушка на первое время поселится в башне, поблизости от него, среди хороших и заботливых людей и в то же время – подальше от его ревнивого Солнышка. Но вот незадача – встретиться и поговорить с Тильдой наедине у него всё не получалось. С утра они с братом принимали делегацию от городского муниципалитета, как раз в то время, когда Тильда ездила в Тополиную Рощу, потом завтракали с гостями, которых снова было много – их посетили дворяне из отдалённых посёлков Элодисского леса. Гэбриэлу пришлось уже в который раз рассказывать о том, как он увидел дракона, как сражался с ним, показывать своего Гора, которого хвалили и которым восторгались все, как один. И опять обсуждать появление этого монстра.

– Я никогда не видел таких тварей. – Кину тоже оказался в центре внимания, так как кто ещё мог что-то знать о драконах, как не эльф, который когда-то сражался с ними! – Истинные драконы больше и выглядят иначе. Это грозные и красивые твари, а это… это просто суо, чудовище. И он не имеет ничего общего с королём драконов, прародителем всех драконов Острова. Это абсолютно точно. В нём нет крови Драге Урда.

– Но откуда он взялся? – Озабоченно спрашивал хозяин из Копьёво, самого близкого к пресловутым Жабкам поселка. – И сколько их? Или это очередная некромантская мерзость, вроде каргов?

– После смерти такого существа, – возразил Кину, – чары разрушаются и оно принимает прежнюю форму. А эта тварь осталась такой, как была. Я не понимаю, что это и откуда, но само появление этого существа я считаю очень опасным сигналом. Его мог породить Остров, как он делал уже это прежде, в годы, которые вы называете Великой Смутой.

– Но это значит, что будут ещё?! – Содрогнулся граф.

– Почему Остров это делает? – Спросил кардинал, и Кину предпочёл ответить ему:

– По разным причинам. Но всегда – из-за нарушения равновесия сил. Было время, когда он рождал фей и лавви, и прочих благих существ. Это были дни благоденствия и мира. Концентрация зла, ужаса и ненависти рождала уже совсем иное. Я видел многих тварей Великой Смуты и сражался со всеми, но такого я не видел. Я не понимаю, что это. И это беспокоит меня.

– Должен признаться, что меня тоже. – Подумав, заметил кардинал и посмотрел на принца Гарольда. – Я ночью пересмотрел труд Исайи Омбургского, но не нашёл ничего и близко похожего на наше чудовище.

– Люди уже придумали ему отдельное название. – Заметил принц. – Они называют его не дракон, а драконище. И я склонен согласиться, что это более подходящее название… – так они беседовали на протяжении всей трапезы, решая, что делать и как выяснить, откуда взялось это «драконище». Гэбриэл сидел, как на иголках. Он-то был абсолютно уверен, что чары, или нет, но породили этого монстра Сады Мечты. Знакомые зеленоватый огонь и запах подтверждали это. Но при гостях он этого говорить не хотел. Кину настаивал, что обсудить это надо с эльфами, и лучше всего с правителями, так как только они могут хоть что-то знать и хоть что-то решить. Но Гарет был категорически против любых контактов с дядьками. Его высочество предложил компромисс: пообщаться с эльфами Эльфийского квартала, и его сыновья согласились с этим, так что после трапезы Гэбриэл вновь не смог поговорить с Тильдой: ему пришлось ехать в Гранствилл для встречи с эльфами. По пути он поделился своей уверенностью с Гаретом и Кину.

– И я даже знаю, чем, точнее, кем они его или их кормят. – Сказал он. – Теми, кто погибает в Садах Мечты.

– А заодно и их муками и болью. – Добавил Кину. – Ты не почувствовал заряда зла и ужаса, которые несёт эта тварь, а я его ощутил. Меня он не остановил, а вот человека – мог. Людям такие твари внушают такой сильный страх, что те не могут по-настоящему, в полную силу, бороться с ними. Я только не знаю… Никогда не задумывался над этим и не изучал это: полукровки… как они реагируют на этих тварей? Твоя нечувствительность к их магии – это твоя личная особенность, или нечто, общее для полукровок? Что ты чувствовал, когда напали карги и крылатая нечисть, Виоль?

– Ничего такого, о чём ты говоришь – ни ужаса, ни какого-то особенного страха, кроме самого естественного. – Ответил Гарет, который как раз думал об этом. – Но мы близнецы, и это может быть как раз общим для нас, может, это наследство нашей мамы?..

– Может. – Кивнул Кину и посмотрел на Иво. Тот нахмурился:

– Когда этот карг появился на помосте, во время суда, я испугался. Но не так… не как-то по-особенному. Просто испугался, от неожиданности, от ужасного зрелища. Но знаете, что?.. Того, кто в Садах Мечты был, испугать не так-то легко. И я согласен с Гэйбом: этот запах я знаю. Вы все им пропахли, когда в Броды вернулись; я его сразу узнал. Даже как-то страшно тогда стало… Чего я по-настоящему боюсь, и без всякой магии, так это того места и всего, что с ним связано. Даже воспоминаний о нём боюсь!

– Похоже, это общее для всех полукровок. – Констатировал эльф. – Я в этом почти уверен. Что ж, это обнадёживает. – Они подъехали к воротам Эльфийского квартала, спешились, и Иво повёл лошадей к ближайшей конюшне, где можно было оставить своих животных за небольшую плату. В этот раз, кроме Иво и эльфа, Гэбриэла сопровождал Гор, вымытый – не смотря на его недовольство и попытки сопротивления, Гэбриэл заперся с ним в бане и подверг непривычной и неприятной для пса процедуре, за что тот и отомстил своему новому хозяину любимым способом всех собак от начала времён: встряхнулся от души, едва очутившись снова в его покоях, – в ошейнике, украшенном блестящими шипами, и очень гордый. Он действительно оказался очень умным псом: не обращал внимания на ярость других замковых собак, чуявших в нём кровь извечного врага; не проявил никакой агрессии в адрес замковых кошек, тогда как Утоплик впал в неконтролируемую ярость, увидев Гора так близко, шипел, плевался и поставил дыбом, казалось, не только шерсть за загривке, но и всё, что у него было, даже когти; – и спокойно реагировал на фамильярное обращение Гарета. Слуг пёс, правда, встречал уже более настороженно, бдительно следил за ними и время от времени прижимал уши, давая им понять, что никаких вольностей не позволит, тем более – взять чужое. То ли Гор когда-то был чьим-то псом и с детства был правильно воспитан, то ли от природы был так умён – Гарет был уверен в первом, Гэбриэлу хотелось верить во второе. Так или иначе, но теперь и у Гэбриэла был свой пёс, и он перестал так разительно отличаться от других дворян, которых зачастую сопровождали целые своры любимцев. С любимцами Гарета, которые тоже повсюду его сопровождали, Норой и Кушем, Гор так же установил сразу же если не дружеские, хотя ласковая Нора была не прочь, то и не враждебные отношения. Держал нейтралитет. И очень гордился своим новым хозяином. Собаки – животные социальные, и тонко чувствуют статус не только собаки в стае, но и человека в его окружении. Поэтому они всегда так агрессивны к нищим и пьяницам – понимают, что это изгои. Статус его хозяина был таков, что Гор заслуженно им гордился и был уверен, что свет его величия падает и на него.

В Эльфийском квартале их ждали, и уже у ворот пригласили в здание, которое, видимо, у эльфов было общим; здесь были книги, много мебели, цветы в вазонах с землёй, глядя на которые, Гэбриэл сразу же подумал о своём Солнышке – Алиса не любила срезанные цветы. Как повсюду в Эльфийском квартале, здесь звучала музыка, эльфы в свободных позах – кто на диване, кто в кресле, кто прямо на подоконнике, а кто и, скрестив ноги, на полу – сидели кто где и общались, читали, играли и пели. Гости прошли на второй этаж и очутились в гостиной, где их встретили три эльфа – Ол Донна, Фанна и Элодис, двое мужчин и женщина. Женщину-Фанна Гэбриэл вблизи видел в первый раз, и согласился с тем, что Иво – не полукровка, а эльдар. Ниже Ол Донна, но всё равно высокая, с тонкими и правильными чертами лица, с большими пронзительными глазами, которые не оставляли и тени сомнения в том, что это не человек, с собранными в высокий хвост волосами такого же, как у Иво, светлого, почти белого цвета без тени желтизны. Очень длинноногая, с нереально длинной и красивой шеей, с тонкой длинной гибкой талией, узкими бёдрами и с такой маленькой грудью, что казалось – её нет вовсе, что разочарованно отметил Гарет. А Гэбриэл понял, откуда такие странные, на взгляд большинства его знакомых мужчин и парней, вкусы Иво – он просто любил таких же, как все его сородичи. Эльф Ол Донна представился им, как Горицвет, Фанна – как Зимний Рассвет, а Элодис – как Белка. Зимний Рассвет подарила Иво ласковый взгляд и лукавую полуулыбку, Гарету – полупоклон, и сосредоточила своё внимание на Гэбриэле.

– Значит, – сказал Горицвет, – Виндсвааль вновь поразил дракона.

– Дракона, – вспыхнул Гарет, – поразил мой брат.

– Мы не собирались оскорблять сына Лары. – Глубоким музыкальным контральто произнесла Зимний Рассвет. – Но Виндсвааль знаком нам дольше.

= Ах, ну, да. – Ядовито усмехнулся Гарет. – Вы ж такие вечные, а мы кто?.. Меч сам пошёл, убил дракона, а брат просто держался за него с другого конца. Повезло дураку.

– Не слушай их, Виоль. – Сказал Белка. – И ты, Сетанта, не слушай этих снобов. Они от важности трескаются, им невыносимо признать, что дракона уже во второй раз сразил Хлоринг, а не кто-то из них. – Он с вызовом глянул на Горицвета. – Они между собой уже тысячи лет разобраться не могут, кто выше: Ол Донна или Фанна. А все остальные – это так, мелкая пыль под их ногами. Давайте к делу перейдём, потому, что их не переслушаешь. Они так и будут друг друга и вас оскорблять, им торопиться некуда.

– Жаль, – ровным голосом заметил Горицвет, – что наш разговор сразу же пошёл по пути претензий и упреков. Нам бы не хотелось этого. Мы хотели узнать, во-первых, обстоятельства встречи и сражения Сетанты с драконом, а во-вторых, нам важно знать: помнишь ли ты, – он обратился к Гэбриэлу, – что сталось с Ларой, кто виновен в её гибели?

– На второй вопрос отвечу сразу: да. Я всё знаю. И как она умерла, и кто в этом виноват. Но мы с братом сами справимся. Столько лет вы не собирались искать меня даже для того, чтобы узнать это, стало быть, не так уж вам это и нужно.

– Тебя было невозможно найти. Этого не смогла даже Мириэль.

– Возможно. – Дерзко возразил Гарет. – Мне снилось во сне, где находится мой брат, что он делает. Я не знал тогда Остров, не мог понять, где находится это место, но мои дядьки смогли бы определить, просто заглянув в мою память. Им это вообще ничего не стоило.

– Им казалось, – вновь ядовито усмехнулся Белка, – что они лучше знают, что нужно делать, и как. Вы зря пришли. Они сейчас выяснят у вас, что произошло, и пошлют подальше. Сами будут гадать и решать, что, к чему и что делать. Я предлагаю отправиться в лес и поговорить с Мириэль. Она сильнее и могущественнее их всех вместе взятых, и о драконах и о том, что происходит на Острове, она знает куда больше.

– Мы неверно начали разговор. – С лёгким оттенком сожаления произнесла Зимний Рассвет. – Нам следовало помнить о предвзятости Виоля и быть осторожнее в высказываниях. Я сказала о том, что знаю Виндсвааль дольше, пытаясь пошутить и разрядить обстановку. Прошу прощения, что сделала это так неловко. Давайте, будем разумны и спокойны. Положение серьёзное, и угроза велика. Сначала появляются карги, потом вель, и теперь эта неведомая тварь. Карги были созданы Бледным Охотником, который должен был погубить Хлорингов раз и навсегда, семьсот лет назад. Потом его заклинание было, как мы думали, забыто. Где отыскал его чародей Белых Скал, нам непонятно. Но это знакомая напасть, и как с нею бороться, известно. Вель – гораздо хуже, но и она нам знакома и понятна. Эльфам она не опасна, но людям мы готовы по-соседски помочь, если вновь появится угроза. Но дракон – это иное. Это наш постоянный давний кошмар, это наши боль и ужас. Драконы навеки изменили наш мир, почти уничтожили нас. Мы все, те, кто помнит те времена и тот ад, готовы на всё, только бы это не повторилось.

– Мы думали, – едва она замолчала, заговорил Горицвет, – что заклятие Ол Таэр обезопасило нас от этого ужаса. Как появилась эта тварь, не связанная кровными узами с драконами этого Острова и потому свободная от заклятья?!

– Я думаю, – подал голос Кину, которого эльфы, как обычно, старательно не замечали, но внимательно выслушали, – что это как-то связано со смертью Лары и несчастьями её сына. Не знаю пока, как, но чувствую, что связь есть, она несомненна. Мы зря так пренебрежительно отнеслись к поискам Сетанты. Зря поверили Тису, что поиски эти бессмысленны. Его можно было найти и прекратить то, что происходит сейчас, ещё до начала.

– Это происходит в Редстоуне. – Сказал Гэбриэл. – Эти драконы – они из Редстоуна. Я давно видел и их пламя, какое-то зелёное, и запах их ощущал, а так же знал, что в глубине скалы что-то страшное происходит.

– Чем они питаются? – Спросил Горицвет.

– Нами. – Ответил Гэбриэл, и тот чуть заметно вздрогнул. – Полукровками, которые вам на хрен не нужны. Вашими детьми. Нас там много, жрут они от пуза.

– Как эти дети попадают в Редстоун? – Спросила после долгой паузы Зимний Рассвет.

– Их покупают или воруют у родителей и прочей родни. Те отдают, потому, что после Эдикта содержать полукровку дома стало очень проблемно. – Пояснил Гарет. – Потом подращивают на удалённых фермах, в глуши, по всему Острову, и везут в Редстоун.

– Мы подумаем над этим. – Тяжко вздохнув и по-прежнему не глядя на Кину, сказала Фанна. – И сообщим своё решение вечером. Простите, что начало нашей беседы было не самым удачным, это наша вина. Вы здесь всегда желанные гости, – она взглянула при этом, правда, на Иво, может быть, случайно, – наши двери для вас открыты.

– Что ж, – Гарет поднялся, хлопнув по подлокотникам, – не будем отнимать ваше время. Нам пора. Дела-дела-дела! Наши мелкие, неинтересные, пустяковые дела. – Он взглянул на Белку. – Благодарю за помощь с Псами.

– Нас попросила Золотая Госпожа. – Так Элодис называли лавви. – Для неё мы сделаем что угодно. С нею мир становится ярче и краше. Береги её, Сетанта!

– А вот в этом не сомневайся. – Ответил Гэбриэл, глаза его сверкнули, и Зимний Рассвет с новым интересом взглянула на него. – Я моё Солнышко даже мёртвый буду беречь.

– Ох, как они меня бесят! – Выдохнул Гарет, едва они покинули Эльфийский квартал. – Не выношу… просто, тупо: не выношу!!! В болоте буду тонуть, руку мне протянут – не возьму!.. Но насчёт Мириэль – идея неплохая. Она, всё-таки… не совсем то, что дядьки наши.

– Королева Мириэль последняя из Перворожденных, что ещё остаются на Острове. – Кину всё это время задумчиво и как-то печально молчал, погружённый в собственные мысли. – И да, поговорить с нею не мешает.

– С нею ты тоже в ссоре?

– Это не ссора. – Пожал плечом эльф. – Это… пропасть. Непреодолимая. Вечная. Мириэль мне бабка, она порой помогает мне, даёт приют, но моего поступка не понимает и не простит точно так же, как другие эльфы… Я думаю, она будет рада повидать Вэнни и Сетанту. И если она и не знает ничего о новой угрозе, то она пророчица и мощнейшая луа, и если кто-то что-то и может прояснить, то только она.

– С братом она нам не очень-то помогла. – Фыркнул Гарет, но, справедливости ради, добавил:

– Но её предсказание, о том, что мы его не найдём, а дорогу домой он отыщет сам, оказалось правдой.

И после обеда у Гэбриэла ничего не получилось. Обед был, как все обеды с некоторых пор, пышный, многолюдный, с музыкой, чтением стихов, проделками шутов и беседами о драконах и рыцарстве прошлых лет. На обед прибыли, помимо гостей Хефлинуэлла, Ганс Христиан Твидл с супругой и хозяин Малого Города с женой и дочерями на выданье. Девушки стеснялись, забывая о поучениях родителей и бросая пугливые взгляды на роскошных братьев. Да, матушка верно говорит: нужно выбирать кусок по зубам и посматривать на сквайров из благородных семей, например, на Ардоберта Бергквиста, племянника его высокопреосвященства, и даже на Иво, который, правда, полукровка, но полукровка-Фанна, против которых даже церковь ничего не имела, сын лесничего, а значит, благородных кровей, а главное – любимчик безумно богатого эрла Валенского, его близкий друг и фаворит, и уже прошёл слух, что он пообещал ему собственные замок, обширные владения и всяческую помощь, в том числе и денежную. И на Иво, что верно, то верно, смотреть приятно, и в то же время страшно: он до того хорош, до того опрятен, роскошен и всячески совершенен, что у девушек, посматривающих на него, в душе крепло ощущение, будто они делают что-то недозволенное, и если их поймают за попытками им полюбоваться, они умрут от стыда. Почти то же самое герцог: синеглазый, с дерзким и в то же время ласковым, чуть насмешливым взглядом, со сногсшибательным ироничным прищуром, с белозубой улыбкой. А вот эрл… Гэбриэл был не менее красив, и в то же время казался более земным и доступным, нежели его брат. С веснушками этими, молчаливый, неулыбчивый, одетый проще, чем его роскошный брат, он больше слушал, но не казался ни зажатым, ни застенчивым. В нем была такая манящая девичье, да и женское сердце, сдержанность, даже таинственность. Слухи о том, что он бывший, а может, и не бывший, бандит, жестокий, отважный и дерзкий, убийца дракона, ходячие секрет и тайна, будоражили умы и души. Он влюблён в даму Манфред, графиню Июсскую?.. Значит, не чужд нежным чувствам и романтике. И, не взирая на присутствие Алисы, девушки вздыхали об её женихе, мечтая о том, как отобьют его у неё и умчатся в его объятиях на суровый Север, где их ждёт счастливая яркая жизнь, полная опасностей и приключений, интересных, но ни в коем случае не страшных и не очень опасных. Так, пощекотать нервишки, и всё!

К особому удовольствию дам и девиц, на обеде присутствовал новый менестрель, который назвался странствующим бардом, Орвальдом, или, как он сам просил себя называть, Орри Гёрансоном из Лонгборна. Он был молод и хорош собой, кареглазый, веснушчатый, с тёмными кудрями и ослепительной улыбкой. Обаяния в нём было столько, что отнестись к нему равнодушно было просто невозможно; а голос у него оказался просто волшебный. Не такой красивый и гладкий, как у Лучиано, даже не такой сильный, но при том такой… в его пении были душа, страсть и проникающие прямо в сердце бархатистые нотки, и какой-то лёгкий надрыв, от которого его голос стучался в самое сердце и переворачивал его, заставляя переживать его песни, как маленькое событие. Слушатели были единодушны в своём восхищении, и принц Элодисский лично пригласил его погостить в Хефлинуэлле. Кардинал заметил, что Гёрансоны – дворяне, однощитные рыцари древних кровей, и Орри подтвердил:

– Так точно, ваше высокопреосвященство. У нас общий предок с Карлфельдтами, только им повезло больше, а вот Гёрансоны своё достояние растеряли. Мой прадед был тамплиером, сами знаете, что с ними сталось. Так с тех пор и не поднялись. Мне вот даже и бросать ничего не надо было – не было уже у меня даже отчего дома. – Он перебрал струны эльфийской гитары, выдав весёлую мелодию. – Но я не тужу! Вместо того, чтобы быть нищим рыцарем и жить на подачки герцога Анвалонского, я свободный, как ветер, бард! Не хвастаясь, скажу, что многие мне предлагали и крышу над головой, и место у камина, только бы я пел о них и их подвигах… Но мне свобода дороже всего.

– Неволить тебя мы не будем! – Со смехом поднял руку принц. – Оставайся, сколько пожелаешь.

– Если ваше сиятельство позволит, – Орри поклонился Гэбриэлу, – я хотел бы спеть балладу о вашем подвиге. Дракона я уже видел, и впечатлён так, что пока даже слов нет. Но хотел бы услышать из первых уст, как всё произошло. Какие-нибудь, знаете, подробности… Чтобы вставить их в песню, или чтобы вдохновиться ими. Ваши мысли, когда вы помчались на битву, ваши мотивы? Страшно ль вам было при виде сего гада, или вы посвящаете победу свою своей прекрасной даме?

Все повернулись к Гэбриэлу, который так ещё ни разу и не рассказывал публично о произошедшем, и тот даже слегка покраснел, мысленно проклиная Орри, который так ему было понравился!

– Расскажите, ваше высочество! – Выделился из общего хора женских голосов голос Амалии, – это же единственная в жизни возможность! Услышать из уст героя о его подвиге!

Гэбриэл глянул на Гарета, и тот показал глазами и лёгкой гримасой, что никуда не денешься, рассказывать придётся. Прокашлялся, и наступила такая тишина, что Гэбриэл струхнул и покраснел сильнее. Произнёс скупо:

– да чего там… Я ни о чём не думал, удивился страшно. Чего, думаю, такое. Да ну, на фиг, что, бывает такое, что ли? – И раздался смех, но не обидный, а ободряющий, от которого Гэбриэлу стало как-то полегче, он усмехнулся, чуть расслабившись.

– Мы же прискакали в Жабки, чтобы от каргов деревенских спасти, а они не выходят из церкви…

– Там и карги были?! – Спросил кто-то.

– да… пять штук всего, мы с Терновником их сразу и уделали, мне ещё пёс мой помог, Гор. А деревенские не выходят из церкви, говорят: ещё летучее чудище было. Я всяко думал, ну, что оно такое… ну… не большое. Пошли с Терновником, а оно сидит, корову жрёт… Я говорю: «Это что за хрень?» – а он… Не знаю, – говорит, в первый раз вижу. Мы пока шушукались, оно над обрывом и взлетело, и как дохнёт дымом! Терновник и закричал: «Это дракон!!!» – и мы с ним прятаться… Оно жижей такой зелёной пулялось из пасти, и где та жижа растеклась, там вспыхивала тут же. Терновник в него стрелами, а они от его шкуры отскакивают. А в крыльях застревают. Я и подумал, что ежели ему по крылу рубануть, оно того, лететь не сможет, мы его и запинаем.

– И вам было не страшно?! – Спросил кто-то из дам.

– Да я вообще в эти минуты о таком ни о чём не думал. – Признался Гэбриэл. – Только о том, как лучше и быстрее сделать всё, а то сгорим же к чертям. Если эта зелёная хрень на меня или на Терновника попадёт, мы ж полыхнём, как свечки… И тут Гор мне помог: прыгнул, и за край крыла ухватил гада, и повис, тот замешкался, я и рубанул его, как хотел, по крылу – оно в ручей и бахнулось. Ну, я бегом-бегом вниз, оно в меня пульнуло, а попало в воду, пар повалил, я в этом пару ему башку и снёс. Вот… собственно, и всё. Быстро всё случилось. – Добавил он. – Я только потом стал думать и того… страшновато стало, как представил, что могло бы быть. Там же люди, деревня, сараи, дома. Всё к чертям сгорело бы… И Броды тоже рядышком.

– Благодарю покорно! – Орри красиво поклонился ему, без раболепия и лишней почтительности, но очень вежливо. – Уверен, баллада получится великолепная! – И все зааплодировали и ему, и Гэбриэлу.

– В грядущее воскресенье, – произнёс принц Гарольд, когда все немного утихли, – мой сын будет посвящён в рыцари. Я уверен, что в обосновании этого посвящения он не нуждается, и доказывать свою доблесть ещё раз ему не придётся… – И конец его фразы потонул в новых аплодисментах. Гэбриэл смущался, но всё происходящее было ему, чего там, приятно… более, чем приятно! И когда после обеда Амалия придумала какую-то игру, по её словам, очень популярную в Европе, Гэбриэл, обычно избегающий всеобщих развлечений, предпочитая развлечения в узком кругу, с братом, оруженосцами, Алисой и её подругами, в этот раз согласился, нежась в лучах славы и даже, боюсь, ощущая себя всеобщим героем и главным красавчиком, почти не замечая ни брата, ни даже Алисы, которая молча страдала от его невнимания. Он очнулся только тогда, когда Амалия заявила, что призом в этой игре будет поцелуй героя дня, то есть, его, Гэбриэла. Мимолётный взгляд на Алису – и душа Гэбриэла ушла в пятки, словно у самого распоследнего кролика: этого выражения на лице своего Солнышка Гэбриэл боялся пуще всех драконов на свете.

– Нет-нет-нет! – Поспешил на выручку брату Гарет. – Это против обычаев Нордланда, дорогая донна Амалия! Обручённый жених не может целовать другую девушку, даже в шутку, это строжайше запрещено, и вдобавок, дурная примета! – Ничего подобного в Нордланде, конечно, не было, но никто герцогу не возразил.

– Тогда танец. – Не отступила Амалия. – Победительница станцует с героем танец! В этом нет ничего предосудительного.

Суть игры заключалась в отгадывании слов и крылатых выражений, и Амалия, отлично зная, что Алиса пока что не достаточно хорошо знает итальянский, выбрала именно этот язык. Остальные дамы Хефлинуэлла и большинство гостей на этом модном здесь языке говорили прекрасно, и Алиса даже не пробовала спорить.

Естественно, победила Амалия. И так удивилась своей победе, даже взялась смущаться, но не слишком, памятуя, что её объекту не хватает куртуазности и уговаривать её он не будет. На глазах у пылающей гневом, ревностью и обидой Алисы, Гэбриэл станцевал с Амалией модный в Нордланде танец «французский бранль», медленный, манерный, с церемонными касаниями, поклонами и реверансами. И Амалия сделала всё, что могла, чтобы придать ему как можно больше интимности и многозначительности. Правда, Гэбриэл её игру не поддержал, и даже дону Хуану Фернандо, выискивающему малейший повод для вспышки ревности, не удалось усмотреть ничего, что он мог бы в данной ситуации использовать, не вызвав у окружающих недоумения и возмущения. Зато второй своей цели Амалия добилась – Алиса была в отчаянии. Изо всех сил стараясь это скрыть, она улыбалась, хлопала в ладоши, но глаза выдавали её чувства, и Амалии это было так приятно, что она чуть ли не мурлыкала, словно сытая кошка. А вот Гэбриэл ничего не замечал, купаясь в лучах славы, пока Гарет не сказал ему тихонько:

– Я понимаю, Младший, как это приятно, но спустись ненадолго со своего трона облачного и посмотри на свою Алису.

– А что с ней? – Насторожился Гэбриэл.

– на неё смотреть больно. Она чуть не плачет.

– Из-за этой… да я же не нарочно!!!

– Вот иди и скажи это своему Рыжику. Или я не знаю, что будет, но ничего хорошего точно. – И хлопнул в ладоши:

– Всё, господа, хватит игр! Предлагаю пикник на Белой Горке! Сколько можно в такую погоду киснуть в четырёх стенах?!

И опять план Гэбриэла поговорить с Тильдой сорвался – он орошал сердечную рану своего Солнышка раскаянием и показательно не отходил от неё ни по дороге на Белую Горку, ни во время пикника, угощая её, сидя подле неё и игнорируя все попытки Амалии вновь вовлечь его в какую-нибудь авантюру. Более того – Амалия этого не слышала, но у неё были сильные подозрения, что он всячески поносит её в угоду своей невесте, так как та порой бросала на прекрасную испанку такие пламенные и удовлетворённые взоры, что Амалии стоило некоторого труда сохранять весёлый и беспечный вид.

– Крепкий орешек, а? – Не без ехидства поинтересовался Хуан Фернандо у Амалии, когда та наливала ему сидр. Амалия фыркнула:

– Мужлан. И идиот. С таким не стоит играть, он не понимает. Ему можно только оглоблей по лбу, тогда до него дойдёт… И братец его не промах – он тоже следит, крутится вокруг, оберегает.

– Может, ревнует?

– Может, и ревнует. – Амалия самодовольно повела плечиком, подарила супругу ласковый супружеский поцелуй в щёчку под взглядом Гарета. А что?.. Тот слывёт волокитой, а она – добыча знатная. Но Амалии нужен был Гэбриэл. Только он – и именно потому, что оказался таким непробиваемым. Амалия не принимала поражений, только не она! Её только раззадоривали эти взгляды соперницы, которая пока что торжествовала – и пусть её торжествует, дурочка. Не она первая! Тем слаще будет победа, тем знатнее трофей! У Амалии были свои драконы, чучелами которых украшены были подвалы её тщеславия.

Героиней же сегодняшнего пикника, его звездой неожиданно даже для себя – в последнее время всё внимание обычно уделялось Алисе, – стала Габи. Фридрих, тот не отходил от неё ни на шаг, но был скучен и навязчив. Он рассказал Габи всё, что мог, о Европе и европейских дворах, но фантазии ему не хватало даже на то, чтобы сделать эти рассказы хотя бы красочными. Ну, даже приврать слегка – на это он и вовсе был не способен. Габи терпела его подле, чтобы не чувствовать себя брошенной и неинтересной, но утешалась только теми взглядами, которые порой бросал на неё Иво. Сегодня же она неожиданно стала объектом внимания симпатичного барда, который – о, диво! – не обращал внимания на Манфред, на Аврору и прочих дам, а всё это внимание уделял только ей. Подчёркивая её статус и свое положение, Орри, тем не менее, слал ей такие взгляды, что у Габи сладкие мурашки брызгали по коже. А когда его стали просить спеть, он посмотрел на неё так, что Габи вся сомлела.

– Если госпожа прикажет, – сказал он, – я буду петь до утра, пока голос мой будет в силах служить мне.

– Я прошу. – Сказала Габи, нервно стискивая руки. Орри поклонился:

– Это слишком большая честь для меня! Повелевайте, госпожа, казните, гоните – любой сочтёт это за счастье. Что спеть мне для вас? – Он перебрал струны. – Оду?.. Балладу?.. Сагу?.. Канцону?..

– Канцону. – Облизнув сохнущие губы, сказала Габи. Орри снова поклонился и заиграл.

– Коль не от сердца песнь идёт,

Она не стоит ни гроша,

А сердце песни не споёт,

Любви не зная совершенной.

Мои канцоны вдохновенны –

Любовью у меня горят

И сердце, и уста, и взгляд! – Играя, он смотрел Габи прямо в глаза, и его взгляд переворачивал её душу.

– Как думаешь, – спросила она поздно вечером Беатрис, пока та сама расчёсывала её длинные прямые чёрные волосы, и так гладкие и блестящие, как шёлк, – можно любить двоих?

– Вы об этом Орвальде? – Беатрис тоже прониклась очарованием барда и даже слегка взревновала. – Мне кажется, он волокита.

– Я не заметила, чтобы он смотрел на кого-то ещё. – Габи страшно не хотелось думать так о своём новом поклоннике.

– Все поэты ветреники. – С видом знатока поэтов заявила Беатрис. – Это давно всем известно.

Габи промолчала, но осталась при своём. Сердце её разрывалось между Иво и Орри. Первый – её великая любовь, но второй… Ах, как это здорово: чувствовать себя красавицей, от которой сходят с ума такие интересные мужчины! В эти минуты Габи даже Алису не ненавидела – она про неё просто забыла.

Алиса с Тильдой и Розой сидели в саду втроём, и разбирали кружева. Розе и Тильде нравились пышные венецианские кружева с золотыми вставками, Алиса же выбирала белоснежные и скромные, утверждая, что пышные кружева сделают и её пышечкой. Она уже выбрала ткань на свадебное платье: голубую, с белым морозным узором. Тильда помогала ей готовить свадебное приданое – до свадьбы осталось меньше двух месяцев, и следовало поторопиться. Естественно, при своей кипучей деятельной натуре, женщина не могла оставаться праздной, а Алиса, в отсутствии и матери, и наперсницы зрелого возраста, отчаянно нуждалась в наставлениях и помощи. Тильда просто не могла проигнорировать нужду невесты Гэбриэла, которого обожала. Узнав от Моисея, что Тильда весь день, кроме того времени, что проводит в Тополиной Роще, находится с его невестой, Гэбриэл, скрепя сердце и гадая, как бы поговорить с Тильдой и не спалиться Алисе, пошёл в сад.

Разбирая рулоны тканей, Тильда набросила на плечо Алисе матово-белую, с золотыми и коричневыми арабесками:

– А мне вот этот шёлк нравится… Под него пойдёт розовое или бело-розовое нижнее платье, и тогда алмазы будут чудо, как хорошо смотреться! Добрый вечер, милорд.

– Гэбриэл, тебе какой шёлк больше нравится? – Кокетливо спросила Алиса, прижимая ткань к одной и другой щеке.

– Вот этот. – Гэбриэл, поколебавшись, указал на ткань с арабесками. – Он такой… ну… – Подошёл бы эпитет «благородный», во всяком случае, по его ощущениям, но он волновался, и не очень-то способен был подбирать слова.

– Мы с Розой вас оставим…

– Нет, Тильда, не уходи. – Поспешил Гэбриэл. – У меня к тебе просьба. К тебе и Моисею… Не могли бы вы приютить у себя одну девушку? Её надо перевезти в башню, потому, что она не может оставаться там, где сейчас находится. Если нужно, я буду полностью её содержать, и…

– Гэбриэл, кто эта девушка? – Насторожилась Алиса. Гэбриэл сделал вид, что вопроса не услышал. Алиса, переменившись в лице, смотрела на Гэбриэла. Она видела, что он смущён и боится её, и страшное подозрение закралось в её сердце.

– Гэбриэл! Это та – длинная?!

– Солнышко…

– Милорд, я, конечно, согласна. – Поторопилась Тильда. – Но в башне ещё не прибрано, может, на время привезти её сюда, и мы с Мойше…

– Сюда?! – Зашипела Алиса. – Эту… тварь?! – И Тильда быстро встала, схватила за руку Розу:

– Идём, девочка, поможешь мне кое-в чём.

– Так вот ты куда ездил! – Взвизгнула Алиса. – За этой Длинной! Соскучился?!

– Алиса! – Возмутился Гэбриэл. – Дело же не в этом!

– Ага! – Алиса всплеснула руками. – Ты врал мне!!! Врал мне с самого начала!!! Соскучился!!! Тайком от меня… Мечтал о ней, спал со мной, а мечтал о ней!!!

– Алиса, прекрати! – Крикнул Гэбриэл. – Не поэтому я её забирал…

– Я не верю! – Завопила Алиса, золото полыхнуло из глаз. – Ты хочешь её!!! Скажи «Нет», скажи!!!

Гэбриэл открыл рот, и на миг запнулся: словно нарочно, перед его внутренним взором предстала Мария, такой, какой он впервые её увидел, во всей своей эльфийской красоте. Этого мгновения Алисе хватило, чтобы убедиться в своём.

– Ты её хочешь! – Из глаз её хлынули слёзы. – А говорил, что… говорил, что…

– Но люблю-то я тебя! – Горячо воскликнул Гэбриэл. – Я мужчина, и да: мне нравятся некоторые красивые девушки, я смотрю на них, порой даже думаю… Но я же мужчина! И если ты не заметила, мужчина не из самых немощных! Но я только твой, ты же знаешь! Я твой, я с тобой, и…

– Но и её пристроил неподалёку-у-у!!! – Завизжала Алиса, вне себя от того, что Гэбриэл не отрицает своего желания других женщин. – Чтобы её там трахать!!!

– Не смей говорить так! Я эти слова забываю, и ты должна!!!

– Трахать!!! Трахать!!! – Взвизгнула Алиса. – Ты много раз это делал, и даже… даже у меня на глазах!

– А напомнить тебе то, что ты делала у меня на глазах?! – Вне себя прошипел Гэбриэл. Правда, говорить вполголоса ему хватило ума. Алиса ахнула, прижав кулачки к груди:

– ТЫ меня этим… ПОПРЕКАЕШЬ?!

– Потому, что ты меня до этого довела!!! – Гэбриэл саданул кулаком в стену. – Хочешь, чтобы я никого больше не хотел и ни на кого не смотрел?! – Он выхватил кинжал и швырнул перед ней. – На! Яйца мне отрежь, и живи спокойно!

Это потрясло Алису. Он злился?! Злился на неё?!! Это не укладывалось у Алисы в голове. Дрожа, она попятилась от него, бросилась наверх, в свою комнату, и заперла дверь. Гэбриэл за ней не пошёл. Он был страшно зол, и хотел проучить её. Пусть побесится, подумает, может, что-то поймёт. Еле сдерживая себя, он позвал Тильду и всё, что счёл нужным, рассказал ей о Марии.

– Она ничего не умеет, ничего не знает о мире и о жизни, её били каждый день даже ни за что, а если была причина, то её просто истязали… Ей посыпали солью раны и ставили, связанную, коленями на битое стекло, ей ногти с рук срывали… Она не может пока избавиться от страха, она боится всех, даже женщин, поэтому с нею нужно обращаться очень… терпеливо и бережно, ты понимаешь меня?.. Я только вам доверяю, тебе и Моисею; только вам могу её оставить. Если вы, конечно, согласны. В замке слишком много людей, у неё не будет того уединения, которое её вылечит… И её придётся поместить, практически, в заточение, как узницу. А там она сможет бывать на свободе, гулять в тополиной роще, находиться у реки.

– Я, разумеется, согласна. Вы говорите, бедняжка беременна?.. На каком месяце?

– На шестом. – Гэбриэл подсчитал в уме, сколько времени прошло. Это был конец января… Точно, конец января. – На шестом, да.

– И её вот так… беременную? – Глаза Тильды увлажнились. – Ах, бедняжка! Что же она вынесла… Вы её из этого ада вытащили…

– Алиса ревнует её ко мне. – Сказал Гэбриэл решительно. – И не без причины. Этот ребёнок – мой. Но вытаскивал я её не для того, чтобы сделать своей наложницей, а для того, чтобы её спасти и вылечить. Она не должна больше быть ничьей наложницей!

– Конечно, мы её приютим. – Согласилась Тильда. – Как же можно, не протянуть руку помощи такой несчастной девушке! И ребёночек, мы его так же примем и позаботимся…

– Она боится родов. – Признался Гэбриэл. – Не знает, как это происходит, не знает, что с нею будет и как. Вы, как женщина, расскажите ей, что ли, объясните…

– Ну, конечно! Это же первый её ребёночек? – Уточнила Тильда, стиснула руки:

– Вот же бедняжка… Такая молоденькая, а столько уже вынесла! Помилуй нас, Бог и святая Анна! Как же такое можно, это же просто в голове не укладывается…

– Ей говорили, что она никто, как и мне, как всем там. – Гэбриэл прошёлся, постоял, постукивая по косяку. Ему хотелось пойти к Алисе и попытаться помириться с нею, но гордость требовала, чтобы она вполне осознала, до чего её поведение глупо и опасно. Её визг мог весь замок слышать! – Что её дитя – это выродок, как и она, неестественное порождение. Я хочу, чтобы прежде всего она перестала верить в это. Она ведь сама в это верит! Её заставили так думать, обращаясь с нею хуже, чем с животным. Она удивляется всему: что ей можно на нас смотреть, с нами разговаривать, что её не бьют. Она держится, но достаточно одного раздражённого взгляда или окрика, и всё вернётся. Вы будете с нею осторожными и терпеливыми?.. Я много прошу, я знаю, но кого мне ещё попросить? Я, разумеется, в долгу не останусь…

– Не нужно. – Остановила его Тильда. – Эта девушка и её дитя – это же дар Божий. Мы с Мойше, как лишились своих близких, так и доживаем свой век, заботясь друг о друге, но оба знаем: рано или поздно нас унесёт, словно горсть песка, сдует, и не останется ничего. А эта Мария… Она ведь так же одинока и не нужна никому! Мы её примем, не сомневайтесь. Примем, и её ребёночек будет нам, как внук… Если вы, отец его, это позволите.

– Я только счастлив буду, если у моего ребёнка будут такие бабушка и дедушка. – Ласково улыбнулся Гэбриэл. – Вы ведь знаете, что я вас очень люблю, и вечно буду вам благодарен! И вовсе не унесёт вас, как песок, ведь у вас есть я, есть Ганс, и для нас вы очень много значите!

– Спасибо вам! – Тильда, как всегда, растрогалась, и приложила чистенький платочек к глазам. – Вы столько для нас сделали! Вы такой благодарный мальчик… Наша жизнь так переменилась благодаря вам. Так изменилась! И вашу невесту, Алису, мы оба очень любим, поверьте, она дивная девочка, хоть немного и вспыльчивая, и капризная, но это от того, что все её любят и балуют, вот она и не привыкла, чтобы ей возражали. Вы уж с нею помягче?

– Да я и так ей… пятки целую! – Выпалил Гэбриэл. – А она чем мне платит?!

И тут же сверху раздался гневный крик:

– Очень надо! Знать тебя больше не хочу! – И громкий стук захлопнутого окна. Тильда улыбнулась и покачала головой.

– Ещё и подслушивает!!! – Подскочил Гэбриэл. Заорал:

– Знаешь, кто ты после этого?! Знаешь?!.. – Ушёл, кипя. Он совсем уже решил подняться и поговорить с нею, но после такого… да пошла она!!!

Эту ночь они оба не спали; Алиса думала, как и что скажет ему, когда он придёт просить прощения, но он не пришёл, и это шокировало и страшно расстроило девушку. К утру они пришли к диаметрально противоположному решению: Гэбриэл, позорно даже в собственных глазах капитулировав, решил просить у Алисы прощения, хоть и считал, что он ни в чём не виноват, только бы помириться с нею и снова быть допущенным «к телу», а Алиса, напротив, решила наказать его и не подпускать к себе ни за что на свете. Следуя принятому решению, завтракать она осталась у себя, послав к принцу пажа, который извинился за неё и сказал, что его госпожа очень плохо себя чувствует. Гэбриэл, с нетерпением её ожидавший, совсем струхнул и поспешил к ней, наплевав на этикет и неурочное время, но Алиса к нему не вышла. Роза, краснея и явно ему сочувствуя, сказала, что «миледи вас видеть не желает».

– Так и сказала? – Нахмурился Гэбриэл.

– Так и сказала. – Пожала плечами Роза. – Ну… в общих чертах.

– Ладно. – Закипая, громко сказал Гэбриэл, уверенный, что Алиса подслушивает. – Я тогда поехал. К Марии! – Почти крикнул это, и стремительно пошёл прочь. Алиса, всполошившись, приказала Розе проследить, куда он поедет, с кем и когда, а примчавшимся с утра утешать её подругам гордо сказала, что не ожидала от своего жениха «такой подлости», но в чём она заключалась, не сказала. Всё население Девичьей башни азартно обсуждало происходящее, и от этого Алисе, гордой и амбициозной, было тошнее всего.

А Гэбриэл, предупредив Гарета, в самом деле поехал в Блумсберри. Гарет отправил с ним Гейне и четырёх кнехтов, помимо обычной уже свиты – Иво и эльфа. А теперь и Гора, как тень, всюду следовавшего за своим новым хозяином. Отправился Гэбриэл по воде – так было намного быстрее. Вниз по течению прогулочное судно Хлоринов шло так бодро, что причалило в Блумсберри ещё засветло, и Гэбриэл, под колокольный звон близкого города, поспешил в «Золотой дракон». Гарет настоял, чтобы заночевал Гэбриэл в гнезде Ласточки, чтобы не обижать управляющих и поддержать престиж, и Гэбриэл хотел скорее забрать Марию и хотя бы поужинать с Нэшем. Но, подъезжая к трактиру, заметил такое, от чего сердце его ухнуло в пропасть, и он пришпорил коня, торопясь сразу услышать самое ужасное.

И испытал нечестивое облегчение, услышав, что с Марией всё в порядке – совсем, как его брат недавно, только по другому поводу. Нэш вернулся ещё раньше, и, узнав, что Гретель, которая не появлялась в Гранствилле, не вернулась до сих пор и домой, снарядил поиски. Буквально за несколько минут до того, как Гэбриэл сошёл на берег, поисковики вернулись со страшным грузом: девушку нашли в кустах ниже по течению Черёмухового, она застряла там, голая, страшно избитая и изуродованная. Синяки на бёдрах и в паху яснее ясного указывали на то, что с нею сделали ещё. Женщины, и в том числе Марта, кричали и плакали от ужаса, мужчины стояли молча, кое-кто сжимал кулаки.

– Я знаю, кто это сделал. – Нэш, обычно добродушный и немного забавный, теперь был холоден, суров и страшен. – Позвольте мне, ваше высочество, заняться этими подонками. Я спать не лягу, есть не сяду, – он сжал здоровенный кулак, – пока всех до единого не выловлю и не порешу! Отдайте мне их…

– Забирай. – Ответил Гэбриэл, с сочувствием глядя на Иво, который стоял ни жив, ни мёртв, стараясь никак не выдать своих чувств и выдавая их с головой. Да, он не испытывал к Гретель пылкой любви, но девушка была добра к нему, доставила ему много приятных минут и по-своему была ему дорога. – Мы с братом дадим тебе людей, и грамоту: что ты действуешь от нашего имени.

– Благодарю, ваше высочество. – Нэш положил руку на плечо Иво. – Мужайся, паренёк. Стой! – Крепко сжал его плечо, когда Иво увидел носилки с прикрытым телом и дёрнулся к ним. – Не надо. Не смотри. Красивая она была… И ты ей был мил. Пусть в твоей памяти она красавицей и останется! Ей это будет приятно. Помолись за неё лучше.

– Я тоже хочу. – Иво взглянул на Гэбриэла, глаза его горели, лицо было бледным, губы кривились от сдерживаемых изо всех сил слёз. – Я хочу с Нэшем… Выловить их всех и убить!

– Ты мой армигер. – напомнил Гэбриэл. Понимая, что если покажет свою жалость – Иво совсем расклеится и не простит себе потом этого, Гэбриэл постарался говорить надменно и даже зло. – Ты мне понадобишься во время акколады. И уйми сопли!

Иво вздрогнул, словно его ударили, но губы наконец-то сжались от гнева, перестав дрожать.

– Хорошо, господин. – Отчеканил яростно. – Как прикажешь.

– Так и прикажу! – Фыркнул Гэбриэл. Подошёл к Марте:

– Приношу соболезнования. У девушки есть… были родители?

– Нет, сирота она. – Горестно всхлипывая и старательно утирая слёзы, сообщила Марта. – Тётка у неё есть в городе, за ней уже послали… – И, уткнувшись лицом в платок, снова зарыдала. Гэбриэл пошёл в трактир, где сидели, стояли и тихонько разговаривали местные, участвующие в поисках. Всем им казалось, что будет невежливо просто так взять и разойтись, в то же время они понятия не имели, что им делать и зачем они здесь стоят. Все дружно поклонились брату герцога, зашептались, проводив его глазами – он поднялся наверх, в комнату, где оставалась Мария.

Девушка понимала, что случилось что-то плохое, и сидела в углу постели, сжавшись, обхватив себя руками. К ней никто, разумеется, не заглянул и не успокоил, да она этого и не ждала, принимая абсолютное бесправие, как должное. Но от страха оно её не избавляло, и боялась Мария ужасно, пока не вошёл Гэбриэл, и она не встретила его возгласом радости и облегчения. Прижалась к нему, когда он её обнял:

– Я думала… думала…

– Там у хозяев беда стряслась. – Пояснил Гэбриэл. – Но ты об этом не думай, не переживай.

– Ты меня заберёшь?

– Да, я за тобой. – Гэбриэл развернул свёрток с купленной в Эльфийском квартале одеждой, обувью и шляпкой. – Давай, ты переоденешься, а я тебе помогу.

Мария никогда не видела таких тканей и платьев! Уже нижняя рубашка из тонкого эльфийского льна с лёгким блеском внушила ей оторопь, она даже боялась прикоснуться к ней. Гэбриэл же с острой жалостью, замешанной на жгучем гневе, смотрел, как она изменилась, до чего худой и скованной, боязливой стала сильная, живая, горячая красавица! Надев рубашку, Мария ахнула, когда новое платье из эльфийского голубовато-серого шёлка развернулось перед ней, явив такую красоту, о какой она и грезить не могла!

– Это мне?.. – Прошептала она, чуть не плача и бережно касаясь ткани. – Правда?!

– Это твоё. – Пообещал Гэбриэл, пытаясь разобраться, что здесь к чему, и для этого разложив платье на постели. Звать он никого не хотел – ему хотелось, чтобы Мария как можно меньше пока сталкивалась с людьми. Вот когда поправится, оживёт, научится всему, что нужно – пожалуйста! А сейчас… Как и сама Мария, он не хотел, чтобы на неё смотрели с жалостливым превосходством! – Как оно… чёрт! А! Вот, наверное… Она говорила, что шнуровка на спине, вверху, а низ свободный, для беременных… – Гэбриэл облачил Марию в свободное платье, красиво подчеркнувшее, когда он его зашнуровал, изящные плечи и грудь. – Вот! – Отступил на шаг, любуясь ею. – Ты такая прекрасная! – Произнёс от души. – Я так тобой горжусь! – И Мария покраснела, слезы выступили на глаза:

– Мной?! Смеешься?!

– Тобой, тобой! – Засмеялся Гэбриэл. – Давай, волосы заплету… Я всякие там причёски делать не умею, но косу заплету, да. Садись… – Он завладел её волосами. – Ну, и того, наверх их, под шляпку. Она с вуалькой, чтобы на тебя не глазели кто ни попадя. – Сооружение у него, после нескольких неудачных попыток, получилось не очень изящное, но держалось крепко, а это пока было главное. Мария в платье, скрывшем и её страшную худобу, и большой живот, и подчеркнувшем красоту её плеч, рук и шеи, стала так хороша, что Гэбриэл перестал улыбаться, глядя на неё невольно заблестевшими глазами так странно, что Мария испугалась и спросила шепотом:

– Что?..

– Ты и вправду прекрасная. – Сказал Гэбриэл серьёзно. – Бог ты мой, ты и сейчас прекрасная, а что дальше станет?.. Тебя надо спрятать в здоровенную башню на самый верх, замков понавесить штук двести, и дракона посадить… а лучше – трёх, чтобы никто до тебя не дорвался. Ножкам в туфлях удобно?..

– Да.

– Теперь одну руку клади мне на локоть… Да, так, – а другой подол чуть подбери и держи вот так, на животе… Умница. Спинку выпрями, головку чуть опусти… Ну, вот, ты просто принцесса у меня! Идём. Там, внизу, людей полно, не пугайся, и не обращай на них внимания. Ты наша эльфийская кузина, а значит, эльфа княжеского рода, тебе все кланяться должны.

– Мне?! – Задохнулась Мария. Это после того, как ей вбивали с такой жестокостью, что это она – никто и обязана перед каждым стоять на коленях! Но Мария в самом деле была сильной и отважной девушкой, хоть сейчас и казалась сама себе слабой и сломанной окончательно и бесповоротно. Поступать так, как тебе было запрещено, так, как в твоём мире изначально считалось неправильным и преступным – всегда страшно, и Марии было очень, очень тяжело. Насколько привычнее было бы опуститься на колени и спрятать глаза, и пусть окружающие, и тот же Гэбриэл, поступают с нею, как хотят – вот, чего требовало всё её существо, когда она, ни жива, ни мертва, спустилась с Гэбриэлом в общий зал. Но в то же время в ней пробивался сквозь навязанную скованность и страх дикий восторг: она может! Она больше не чуха! Люди и в самом деле кланялись её спутнику и ей, и Мария отмечала про себя, как велик авторитет Гэбриэла. Ну, это-то её не удивляло: он и в Садах Мечты был осью их гнусного мирка. Гэбриэл, подбадривая, положил вторую ладонь поверх её холодной и влажной от волнения ладошки, и так вывел её наружу. И Марта, заплаканная, но черпающая силы и уверенность в исполнении обязанностей хозяйки, и Нэш, помогавший ей, на какие-то мгновения замешкались, кланяясь им и не скрывая удивления: как преобразилась их странная гостья! Ну, Марта-то так и думала, о чём сейчас себе и напомнила: да, хороша, хороша эльфа, чего уж там! Платье, осанка, шея, а глаза сверкают аж сквозь вуаль!

– Благодарю вас за приют и заботу о моей кузине. – Сказал Гэбриэл нарочито громко, чтобы изнывающие от любопытства зеваки слышали и прониклись, – она только что из Таурина, к нашей жизни ещё непривычная, – он ласково погладил и встряхнул руку Марии, – но это не страшно, привыкнет! Да, Тополёк?

Мария, ни жива, ни мертва, чувствуя на себе чужие взгляды, кивнула, сильнее прижимаясь к нему. Гэбриэл, попрощавшись с Нэшем и Мартой и ещё раз выразив им своё сочувствие, подсадил Марию в седло своего коня и сел сам, обняв её одной рукой:

– Страшно? – Спросил шёпотом. Она помотала головой:

– Нет! Высоко… Столько всего видно! Так красиво!.. – И ахнула, когда конь стремительно тронулся с места.

В Гнезде Ласточки Гэбриэла встретила семейная пара: пожилые старичок со старушкой, оба невысокие, худощавые, похожие, словно брат и сестра, только у него были глаза серые, выцветшие от времени, а у неё – голубые, светлые, словно не настоящие. Управляющий представился как Мартин Хультквист, а его супруга ожидаемо оказалась Мартой. Они провели Гэбриэла и его спутников по уютным коридорам и галереям в небольшую гостиную, обитую дубовыми панелями, украшенную гобеленами, лосиными рогами и эльфийскими панно, предложили присесть, выпить холодного лимонаду девушке:

– В вашем положении, дорогуша, – церемонно произнесла старушка, – вредно ездить верхом! Не утомились?

– да мы проехали-то вот, всего ничего, от «Золотого дракона». – Пояснил Гэбриэл. – Нам бы умыться с дороги, я-то с корабля.

– Баня уже готова, и для вас, и для ваших спутников, и для госпожи.

– Это госпожа Серебристый Тополь, наша эльфийская кузина из Таурина. – Сказал Гэбриэл. – Она не говорит по-нордски, так, некоторые слова понимает. Ей баня не нужна пока. – Он не мог сам повести Марию в баню – его не так поняли бы, – а одну её отправить не мог тоже, так как девушка не знала, как ею пользоваться. – Ей бы прилечь, пока не готов ужин, где её комната?

И Марию проводили в такую красивую комнату, что девушка просто не знала, что и думать. Даже не знала толком, что она чувствует, присев на постель и оглядываясь кругом… Для неё новостью были и балдахин, и эльфийские панно с птичками, цветами и бабочками, и цветные стёкла в окнах с частым переплётом, и роскошные шторы и занавеси, и дорогое покрывало на постели. Как же серо и убого она жила?.. Какой страшной и отвратительной была их жизнь?! Сняв шляпку, как советовал Гэбриэл, она сидела, не двигаясь с места – не потому, что боялась, просто потому, что такое состояние стало для неё привычным и естественным, – смотрела вокруг, думала про своих несчастных подружек, которые так и не увидели ничего лучше, чем Сады Мечты, и слёзы струились по её щекам. Так больно было, так больно!.. бедняжка Трисс, как бы ей здесь нравилось!..

К ужину её привёл Гэбриэл, всё в ту же гостиную, где теперь был накрыт стол, за который они сели с Кину, Гейне и Иво. Марта Хультквист рассказывала:

– Прапрадед моего Мартина был первым управляющим Гнезда Ласточки, а его прапрабабка – первой экономкой. И так и повелось. Девочки выходили замуж и покидали замок, а мальчики отправлялись в Хефлинуэлл, становились пажами, а там и сами становились управляющими. Это семейная традиция. Наш сын сейчас служит герольдом у его высочества, да продлит Господь его дни, а внуки, двое – пажи в Девичьей и Золотой башнях. – Она посмотрела на мужа. – А я ведь сначала выходить за Мартина не хотела! Представляете?.. Наши родители сами обо всём договорились, меня просто в известность поставили. Я так плакала! Даже хотела убежать из дома. Но вышла замуж – и не пожалела об этом ни одной минутки. Вы кушайте! Я велела приготовить блюдо, которое очень любила ваша матушка, взбитые сливки, творог и земляника. Вы ведь жили здесь две недели, и из Гнезда Ласточки ваша матушка и увезла вас в то роковое путешествие. Как это было волнительно! Я была моложе тогда, и Мартин мой был молодец хоть куда. И вы знаете, – она понизила голос, – я тогда говорила его высочеству, но он меня не слушал. Он так был горем убит, бедняга!