Kitabı oxu: «Хроники Нордланда. Цветы зла»

Şrift:

1.

Не думала, что меня так увлечёт моё занятие! Мне нравится вспоминать и выкладывать мои воспоминания на бумагу. Так они становятся словно бы и не моими, начинают жить своей, отдельной от меня, жизнью, и я уже воспринимаю ту девочку, которой тогда была, не как себя саму, а как героиню этой книги, и всё, что с нею произошло – как перипетии сюжета, не как реальность. Может, мне стоило сделать это уже давным-давно и избавиться, наконец, хоть от части давящего на меня груза прошлого?.. Да, оно давит на меня. Я давно избавилась от того ужаса, я даже отомстила, я победила, и всё равно мне больно. Если бы я верила, хоть немного, что те, кто делает такое с людьми, особенно с юными и неопытными, ранимыми, имеют хоть какую-то совесть, хоть что-то человеческое в душе, я сказала бы им: из сиюминутной прихоти вы калечите целую жизнь – зачем?! Неужели ваш поганенький кайф стоит таких мук и такого горя?! Но я не верю в то, что эти люди способны понять и остановиться. Я столько их видела, и ни один из них не способен был даже раскаяться, даже о чём-то пожалеть. Таких останавливает только страх перед наказанием.

Может, я и ошибаюсь. Дай Бог. Может, есть и такие, кто просто не задумывается о том, что творит, просто привык потакать себе во всём и не умеет думать о последствиях, не понимает ответственности. Я не хочу огульно клеймить всех. Но то, что я знаю, подсказывает мне: большинство из них не просто всё понимают, они наслаждаются именно тем, что получили какую-никакую власть, оставляют в чужой душе болезненный и глубокий след. Они хотят этого и наслаждаются этим.

Но я и так уделила им слишком много внимания! Я закрыла страницы горя, позора и насилия, чтобы без особой нужды не возвращаться к ним больше, закрыла с облегчением. Оказывается, писать о них так же тяжело, как и вспоминать, и я так и не смогла написать, как было, я всё равно смягчала и вуалировала, хоть в это и верится с таким трудом. Это просто невозможно для меня теперь: по-настоящему вернуться туда, окунуться в это безумие. Я всё равно стараюсь оградить себя от него, как угодно, но оградить. Честное слово, паузу в своей повести я сделала не для того, чтобы напустить таинственности или испытать терпение того, кто, возможно, всё же прочтёт это. Просто мне захотелось подольше остановиться на тех волшебных часах того чудесного дня. Конечно, для меня, да и для многих других моих героев, чудесным он не был. Но и в нашей жизни, и в жизни всех, кого я уже упоминала и ещё упомяну, этот день начал новый отсчёт, даже если мы этого ещё тогда и не знали, и даже помыслить не могли. Это был такой отчётливый и контрастный рубеж, что не сделать здесь паузу я просто не могла, мне как-то показалось, что она здесь уместна.

Эльфы по-особому относятся к судьбе. Они верят в избранность, но по их вере, те, кто избран, не обязательно непременно совершат своё деяние. Прежде, чем они совершат то, к чему предназначило их мироздание, их ждут испытания и страдания, так их испытывают на прочность, дают возможность накопить опыта и сил, научиться чему-то. Даже дайкины говорят, что кого Бог не любит, того не наказывает. Смысл в этом, я думаю, такой: если тебя постигло несчастье, если ты потерпел какой-то ущерб, испытал какую-то боль, то вместо того, чтобы сетовать на судьбу и на Бога, жаловаться и ныть, подумай: чему тебя учит это, от чего впредь предостерегает, за что наказывает? Что ты делаешь не так?.. Если ты, как котёнок, которого натыкали носом в собственную лужу, только злишься и шипишь на хозяина, то тебя так и будут макать в твои лужи, и в конце концов вышвырнут из дома вон. Я думаю так: вместо того, чтобы ныть и клянчить у судьбы милости, утри сопли, поблагодари за урок и меняйся, учись, ищи верный путь! А если не найдёшь, твоё свершение так и останется несделанным, и мир пойдёт иным путём, не тем, которым он пошёл бы, окажись ты сильнее и мужественнее. А может, и умнее. Я так же думаю, что было бы, если бы все мы оказались хоть немного слабее?.. Да, нам часто везло. Но и везение приходит не просто так. Это часть узора судьбы, слишком сложного, чтобы в наших силах было распутать хоть малую его часть. Но я решила попытаться. Сначала я думала, что это будет короткий и простой рассказ… наивная! Я столько написала, но не подобралась ещё и к середине. Но и изменять что-то, что-то выбрасывать я не хочу. Пусть всё будет, как есть, как получается, ведь меня саму чрезвычайно захватило это повествование. Чем дальше я ухожу в наше прошлое, тем живее вспоминаются и рисуются мне его картины. Говорят, нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Но оказывается, можно. В моей повести шумит листва, которая давно облетела и истлела, идёт дождь, который давно ушёл в землю и исчез, напитав корни растений, что давно иссохли, и я вновь опускаю руку в ту воду, что давно смешалась с водами мирового океана. В ней звучат голоса, что давно умолкли, и сердца, которых больше нет, вновь бьются, страдают, любят и ненавидят. И уже только ради одного этого можно было затеять этот труд! Так что: назад, в прошлое! Ведь мы, с моими героями, вплотную подошли к тому, что стало началом легенды – ибо все легенды о нас начинаются именно здесь, наше прошлое окутано тайной для всего острова. Если вы не знаете эти легенды, поезжайте в Лионес, там вам расскажут их так красочно, как больше, пожалуй, нигде; и вы согласитесь, что это самые прекрасные и страшные легенды из всех, что вы могли услышать в обоих королевствах.

Я же здесь рассказываю только правду. Без прикрас. Страшную… Но и ещё более прекрасную.

Книга вторая Цветы зла

Часть первая Хлоринги

Глава первая Королевская Дорога.

Потерпев сокрушительное поражение от руссов, с которыми уехал Гор, Шторм едва смог сбежать, проклиная про себя своих подельников, не умевших как следует сражаться и рискнувших сунуться к умелым бойцам. Сам он спасся только потому, что бросился в реку и уплыл под водой. Вынырнул у небольшого островка посреди Фьяллара, отплёвываясь, стараясь отдышаться и успокоиться. Ему не в чем было себя обвинить, он единственный дрался хорошо и сумел ранить своего противника и спастись от него. Отжав одежду и развесив её сушиться на кустах, Шторм присел на солнышке – не смотря на очень тёплую погоду и жаркое солнце, была, всё-таки, ещё весна, и быстроводный Фьяллар, стекающий с Северных гор, не годился ещё для купания. Лязгая зубами, Шторм мрачно смотрел на покинутый берег. Он не видел того, что там сейчас происходило, но знал всё и так. Не чувствуя вины, он, тем не менее, переживал, что не выполнил приказ любимого Хозяина и подвёл его… Но и в глубине души был почти рад тому, что произошло. Гор ему нравился. Мало того: Шторм знал, что именно Гору обязан тем, что не отправился в Галерею, а ведь он насмотрелся, будучи в страже, на то, что там происходило! Гор был предателем, обманувшим доверие и предавшим любовь Хозяина, да – но он и уважения какого-то заслуживал. Кто-кто, а Шторм отлично понимал, что у Гора не было ни единого шанса, чтобы сбежать! И тем не менее он сбежал… В отряде не было ни Эрота, ни уродки, Гор был один. Значило ли это, что уродка сбежала отдельно, а Эрот погиб?.. Шторм не знал. Переживая о том, что и как он скажет Хозяину, Шторм против воли тихо радовался тому, что Гор жив. И страшно злился на себя за это.

– Что ты думаешь насчёт девчонки Хлоринг? – Спросил Кенка, едва дождавшись, пока брат закончит есть и переместится в кресло, покрытое шкурами с оленьих брюшек. Кресло было огромное, но Титус Сулстад, герцог Далвеганский, заполнил его целиком. Он был высоченный, толстый, прямо-таки необъятный, с крупным лицом, толстыми губами эпикурейца, огромным носом – ничего общего с братом, кроме немного выступающей вперёд челюсти и нижней губы. Не смотря на то, что съел он столько, сколько обычного человека убило бы на месте, герцог продолжал есть. Теперь он поглощал жареные и подсоленные орешки из большой чаши, запивая их густым красным вином. Посмаковав вино, он ответил брату кратко:

– Ничего.

Кенка занервничал:

– Может, на ней жениться мне?

– Пока жив Гарет Хлоринг, девка на хрен не нужна. – У герцога был забавный дефект речи: он и картавил, и шепелявил одновременно. – Если он женится и заделает наследника, что мне с девки? Ничего. Она, говорят, зараза та ещё и дура к тому же. У тебя тоже есть девка. Выдай её за Хлоринга!

– Сдурел?! – Выпучил глаза Кенка.

– Он поссорился с Эльдебринками. Кинул их бастардку. Это наш шанс. Пусть заделает тебе внучка-Хлоринга, да и сдохнет.

– Предлагаешь его убить?

– Дураком-то не прикидывайся. – Герцог, сопя и одышливо вздыхая, облизал пальцы, и макнул их в ореховые крошки, подбирая остатки. – Убьёт его Драйвер. Мы науськаем на него молодого Хлоринга, расскажем ему, что именно Драйвер убил его мать и брата, и тот, как миленький, помчится разбираться. Там и голову сложит, и ты отомстишь за зятя. Чем тебе история не нравится? – Он метнул на брата тяжёлый взгляд из-под длинных, загнутых, как у девушки, ресниц. – Убьёшь трёх зайцев. Рим знает про Сады Мечты.

– Откуда знаешь? – Напрягся Кенка.

– Знаю. – Кратко ответил герцог. Не будь он таким толстым, он был бы по-настоящему красив; не будь он таким ленивым, он правил бы миром. Для этого у него было всё: цепкий ум, отвага, решимость, интуиция, которая тем, кто знал его, казалась сверхъестественной, блестящее образование и недюжинные аналитические способности. Вдобавок, он прекрасно разбирался в людях. Порой он утверждал что-то без всяких на то доказательств, интуитивно – и всегда оказывался прав.

– Пока они приберегут эту информацию. А потом используют, чтобы принести сюда инквизицию на копьях иоаннитов. Их командор уже на Острове, в Элиоте, это точные сведения. – У герцога была одышка, и говорил он отрывисто, коротко. – Драйвера нужно бросить псам, он больше не нужен, он опасен. И он, и его притон.

– Но…

Герцог скривился:

– Знаю я, Дристун, что ты жмёшься. Притон придётся сдать, но его фермы, а главное, его сеть по поиску этих полукровок достанутся тебе, не ссы, без игрушек не останешься.

– Как будто ты не оттуда же кормишься! – Огрызнулся Кенка. Его бесило детское прозвище, но поделать он ничего не мог. Брат знал его позорную тайну: Кенка был трус. В детстве он боялся темноты, пауков, сороконожек, уродливых старух, змей, гусей и собак. Старший брат, сам будучи бесстрашным, жестоко глумился над ним, но и защищал. В этой ленивой глыбе жира горел огонь, было то, чего Кенке фатально не хватало: отвага, полнейшее презрение боли и всех страхов мира.

Герцог не ответил, но это было и не нужно. Кенка хмурился, обдумывая план.

– Ну, девка у меня, положим, вышла не хуже кардиналовой бастардки. Но как я её Хлорингу предложу? Мы же в контрах?

– Всему учить надо! – Выпятил толстые влажные губы его брат. – Твоя девка в Лосином Углу киснет…

– Не киснет!

– Без разницы! Устрой так, чтобы на неё напали, и чтобы он спас. На радостях примирись с ним, и всё пойдёт, как по маслу. – Он тяжело положил жирные руки на подлокотники кресла. Ему всё ещё хотелось что-нибудь съесть, и он приказал принести ему маринованной капусты с грибами.

– Ты опять с мальчишкой. – Заметил хмуро.

– Он мой армигер!

– Он красавчик из тех, что тебе нравятся. Он Эльдебринк, Дристун. Не играй с огнём, отошли мальчишку к мамочке! В мире полно задниц, из-за которых не порвут твою, пользуйся ими, а пацана отправь домой!

– Ну, ты уж совсем! – Прошипел Кенка. – Я не идиот, слава Богу.

– Нет, ты как раз идиот! – Повысил голос герцог. – Я сказал, ты меня услышал! Пеняй потом на себя. Если мы рассобачимся с Эльдебринками из-за того, что ты «уй в штанах удержать не можешь, я тебе сам его оторву! Ты понял?!

Из соседнего помещения донёсся детский визг и смех, там играли маленькие дети, девочки. Кенку передёрнуло. В глубине души он был уверен, что не смотря на собственные грехи, он, всё-таки, не то, что брат – пятилетних девочек не трогает! Да и мальчиков моложе двенадцати – тоже! Герцог же был уверен, что в отличие от Кенки, пытающего и убивающего своих жертв, он просто добрый папочка. Он, в конце концов, вообще ничего плохого не делает! Он своих девочек любит, балует, они у него живут, словно принцессы, да что там – лучше принцесс! Он ведь их даже не насилует, а уговаривает, задабривает, приручает к себе… И оба брата, втайне презирая друг друга, черпали в этом презрении и самооправдание, и самоуважение.

Гарет помчался из Гранствилла сломя голову, с небольшой свитой, еле поспевающей за ним и недоумевающей, куда это так несётся их герцог?.. Гарета в самом деле бил мандраж; ему казалось, что нужно торопиться, встретить кого-то где-то, что-то немедленно сделать, предпринять… В таком состоянии он домчался аж до Орешков, где почувствовал, что его любимый конь на пределе своих сил, и остановил его на околице, словно очнувшись. Огляделся, проморгался: было светло, пели птицы… Почему только что ему казалось, что сумерки и идёт дождь?! Он приложил ладонь ко лбу.

– Патрон! – Подъехал к нему Марчелло, конь которого тоже тяжело дышал и ронял пену, весь покрывшись тёмными пятнами и белыми разводами подсыхающего пота. – Патрон, что с вами?

– Я не знаю. – Дико глянул на него Гарет, вытер рукой лицо. – Я не знаю, что со мной будет, если я вернусь ни с чем. Я этого не вынесу, Марчелло. Я не вынесу.

– Успокойтесь, патрон. – Попросил Марчелло. – Эта девушка, она перевернула вашу душу… Помните, что они могут быть и самозванцами, придумавшими особенно тонкую игру. Держите себя в руках! Послушайте своё сердце, что оно говорит о вашем брате?

– Ничего. – Испуганно взглянул на него Гарет. – Я ничего не чувствую… Вообще ничего, понимаешь?! – В голосе его Марчелло уловил первые нотки паники. Решительно взял его коня под уздцы:

– Нам нужно отдохнуть, дать передохнуть лошадям и успокоиться. Здесь есть хороший трактир, патрон, остановимся там!

Гарет не спорил. Желание мчаться куда-то не пропало, но как-то притихло; он понимал, что Марчелло прав, а главное, герцогу не нравилось собственное состояние, его следовало превозмочь и вновь стать полноправным хозяином своих чувств и поступков. И нужно было отправить человека к отцу, как-то обосновать для него свой внезапный отъезд, успокоить, и ни в коем случае не волновать его раньше времени упоминанием о брате. Наверняка его высочеству уже доложили, что герцог умчался, как бешеный, не сказав, куда и зачем, и тот с ума сходит от волнения!

Но даже полчаса спустя, уже сидя в отдельном зале трактира, вымытый и переодевшийся, Гарет успокоиться не мог. Страшное дело, но у него даже аппетит пропал! Высокий и не худенький, ел герцог всегда от души, и что бы ни случилось, от хорошего куска мяса он не отказывался никогда. До сегодняшнего дня. И видя это, Марчелло встревожился не на шутку.

– Я не знаю, что мне делать. – Признался Гарет. – Я чувствую, что надо что-то делать, но что – не понимаю. Не могу понять. Знаю одно: он в опасности, если сбежал, и в огромной опасности! Драйвер вот так просто не позволит ему уйти, не сможет так рисковать тем, что брат встретится со мной или с теми, кто его может опознать.

– Да, патрон. Судя по моим сведениям, он рвёт и мечет. И особенно – на дорогах, ведущих на север. И не только он. Мои источники сообщают о людях инквизиции, о некоем Торкилле Ван Даллене, мяснике из Элиота…

– А этому-то что нужно?! – Воскликнул, искренне изумлённый, Гарет.

– Он частый гость некоей Барр, патрон. Так же, как и граф.

Гарет издал долгий тихий свист, глядя на Марчелло и не видя его. Пазл начинал потихоньку складываться настолько, что проступили кое-какие очертания картинки.

– Наверное, и Кенка, тварь, знал, где мой брат. – Сказал очень тихо. – Я это чувствовал. Мы как-то встречались, в Сансет, у королевы. Мне было четырнадцать, отец собирался отправить меня в Данию. Я как раз тяжело болел, только начал вставать. Это было из-за брата, в то время плохо было и ему. Кенка поздоровался с отцом, и потрепал меня по щеке. Сказал: «Красивый растёт мальчуган! Вылитая мать, пусть земля ей будет пухом». Я тогда… такую ненависть почувствовал… Мне захотелось броситься на него, руку его поганую оторвать и в глотку ему воткнуть… Отец мне тогда долго выговаривал. Говорил, что Кенка и ему неприятен, но люди нашего круга не должны так вести себя, не имеют права. И наши чувства, какими бы они ни были, не должны проявляться так явно. Что человек, который вызвал во мне гнев и заставил его проявить, тем самым получил надо мной и моими чувствами власть. А я не имею права позволять кому бы то ни было манипулировать мной. Я должен быть выше этого и недоступен для манипуляций. – Гарет расстегнул ворот сорочки, посмотрел в окно. – Я возненавидел тогда Кенку, не смотря на все слова отца, и ненавидел его всегда, хоть и не так, как Драйвера. А Кенка замешан в этом… И я уверен: его жирный извращенец-братец тоже! Ненавижу их… Ненавижу их всех! Пусть отец говорит, что хочет, пусть даже он тысячу раз прав, и я знаю, что он прав!!! – Гарет оттолкнул прибор, рывком поднялся, распахнул створки окна. – Воздуха не хватает… Марчелло, что мне делать?! Я не знаю!!! Что, если я помчусь ему навстречу и разминусь?.. А его схватят из-за меня?! Что, если всё это только мои мечты, а на самом деле его уже давным-давно нет, и мне только кажется, что я его чувствую?! Я слышал, как старые воины с ампутированными руками и ногами говорят, что у них болит несуществующая конечность?! Что, если это такая же боль, боль того, чего нет, а мой брат умер тогда, когда нам было тринадцать?!

– Скажите, патрон, – осторожно спросил Марчелло, – а что вы сделаете, когда найдёте его?..

Первый раз на них напали сразу после деревеньки Броды, в лесу на полпути в Лебяжье. Это были наёмники Драйвера, уже знакомые Гэбриэлу кватронцы и полукровки, в чёрной одежде, с закрытыми лицами. Они были хороши против крестьян и горожан, но против профессионалов у них не было ни единого шанса; схватка оказалась короткой, и никто в отряде Ставра, кроме пары царапин, никакого ущерба не получил. Половина нападавших позорно бежала, остальных положили на месте. Ставр и Ульян осмотрели тела, но никаких гербов или опознавательных знаков не обнаружили.

– И с кем же мы дело имели? – Поинтересовался Ставр.

– Моисей звал его бароном Драйвером. – Припомнил Гэбриэл. – А сам он себя зовёт Хозяином.

– Знаю я этого Драйвера. – Кивнул отец Михаил. – Ожидаемо! Он был пасынком Райдегурда, о котором я говорил.

Ставр присвистнул.

– Понятно, откуда ноги-то растут… Поехали-ка поскорее отсюда. Не люблю я эти чародейские дела!

– Я хочу сражаться! – В отчаянии заявил Гэбриэл. – Хочу постоять за себя…

– научишься! – Отрезал Ставр. – А сейчас – вперёд!

Они ехали со всей возможной для коней скоростью, и к ночи уже были в Грачовнике, перед которым, на перекрёстке, обнаружили оставленные Гаретом, посаженные на колья трупы и головы.

– А одежда-то знакомая! – Заметил Ставр, задерживая коня перед трупом кватронца со шрамом, который уже ощутимо пованивал. – Кто это их так?..

– Его светлость, – тут же откликнулся дремавший в тени большого тополя крестьянин, которому велели каждому, кто остановится и заинтересуется, объяснять, что к чему, – герцог, то есть, Элодисский. Это, господа хорошие, Дикая Охота, паскудники и охальники, которые девчонок и мальчишек по деревням крали средь бела дня и всяческим непотребствам того, подверживали. За то их его светлость перебил всех, головы

самолично посрубал, а которых живыми взял, на кол посадил. Вчера только последний хрипеть перестал! Живучий. Теперь у нас все говорят, что молодой герцог здесь ещё всем покажет, дай ему Бог здоровья!

– Это хорошо, – повеселел Ставр, – что с герцогом мы не поссоримся, это очень хорошо! – И скомандовал привал на пологом берегу Фьяллара, под сенью здоровенных тополей. Три фонаря с нефтью на ветках, и три больших костра дали света достаточно, чтобы заняться, кому это было необходимо, починкой амуниции и одежды и прочими бытовыми мелочами. Местные принесли на продажу продукты, и на кострах вскоре, нанизанные на вертела, зашкворчали куски баранины от двух туш, распространяя упоительный аромат. Савва предложил Гэбриэлу поупражняться на мечах, и свободные воины тут же собрались в кружок, чтобы посмотреть и посоветовать. Гэбриэл взял в левую руку огромный шаршун, перехватил его поудобнее, услышал, что это двуручный меч, и, отрицая уверения зрителей, что одной рукой сражаться не сможет, легко взмахнул им и рубанул воздух.

– Силён! – Восхитился Савва. – А ты только левой можешь?

– Я и правой могу. – Пожал плечами Гэбриэл. – Только она у меня сломана была, и ещё побаливает.

Физическая сила в эти времена вызывала огромное уважение, и акции Гэбриэла мгновенно взлетели до небес. Он сразу же получил советов от бывалых воинов на всю оставшуюся жизнь, а главное – Гэбриэл чувствовал себя так, словно уже держал меч в руках. Он точно знал, что этого никогда не было, но рука его словно помнила тяжесть меча, когда он перехватил его половчее и повторил показанную Саввой «звезду».

– Ты точно впервые меч в руки взял? – Спросил Ставр, который тоже подошёл посмотреть. Гэбриэл кивнул, и глаза его горели таким детским восторгом, что усомниться в его словах было бы грешно.

– Ты быстрый. – Заметил Ставр несколько минут спустя. – И гибкий. При такой силе и таком росте – это неожиданно и опасно. Убивать-то понравилось?

– Нет. – Насторожился Гэбриэл. – Но будет надо – убью опять

– Это хорошо… – Задумчиво глядя на него, сказал Ставр. – Что не понравилось. – И отошёл.

Поужинав, Савва и Гэбриэл вновь взялись за мечи, и воины снова потянулись к ним, советуя и подсказывая, пока Ставр не напомнил им, что завтра вставать с рассветом, а ночи нынче короткие. Тогда воины начали устраиваться на своих лежанках вокруг костра, Ставр с Ульяном и священники ушли в шатёр, а Гэбриэл отошёл к воде, вымыл руки, умылся и начал обёртывать куском чистого холста сбитые костяшки пальцев, глядя на реку и на еле видный отсюда противоположный берег, залитый волшебным лунным светом. В реке плескалась рыба, тихо, и как-то умиротворённо урчали и свиристели ночные существа. В этот миг Гэбриэлу даже мечтать было незачем – всё было прекрасно и так. Он смотрел и слушал, погрузившись в странное состояние, доступное одним лишь эльфам, грёзу наяву, став одним целым с погружённой в дрёму природой и растворившись в ней. Пульсация огромного леса, его энергия, его тайная жизнь вошли в него и наполнили его вены, его душу, стирая зло и боль, излечивая и обновляя… Только благодаря этой способности эльфы могли жить сколь угодно долго; пока они жили в одном ритме с родной землёй, они не умирали и даже не старели – и потому же никогда не покидали свою землю, а если им приходилось это сделать, быстро умирали. Гэбриэл этого не знал, он даже не вполне понимал, что происходит, и как он это сумел. Это произошло само собой, совпало так. Но от этого транса он очнулся, словно и не было изнурительных тренировок, а до этого – долгого пути верхом. Даже нога больше не болела. Но Гэбриэл этому почему-то ничуть не удивился.

Александру Барр унижала сама мысль о том, что в поисках щенка проклятой эльфийской ведьмы она вынуждена полагаться не на свою магию, а на донесения поганых людишек. Попик, которого она нашла сама, оказался никчёмным ничтожеством; всё, что он смог пролепетать, так это: что волшба – смертный грех. Правда, когда она подняла его и допросила, он рассказал массу никчёмных вещей: что щенок, которого он называл Гэбриэлом – и это было неприятным сюрпризом, Барр не ожидала, что мальчишка помнит своё настоящее имя, – просто ангел, щедрый, добрый, и всячески прекрасный. Что попик отвел его к какому-то еврейскому банкиру, но забыл имя. Он мог показать дом, но на полпути рухнул, и ничего с ним больше сделать Барр не смогла. У евреев была собственная волшба, совершенно Барр не понятная; может, дело было в ней… Какая теперь была разница! Барр расположилась в гостинице Старый Дуб в Сандвикене, дожидаясь своих агентов. Получив наконец донесение о том, что щенок с русами едет на север по Королевской дороге, Барр рванула в погоню, проклиная себя за то, что не расположилась где-нибудь в Грачовнике, где легко перехватила бы их сама.

Она почти их нагнала. Она чуяла, что нагоняет, едва не загнав своего вороного Лирра. И вынуждена была остановиться у моста через Черемиху, за которой начинался Элодисский лес. Деревья зашелестели, вздохнули протяжно, вкрадчиво, в их шелесте ведьме послышался шепот: «Добро пожаловать в мой лес, убийца моей внучки. Что же ты медлишь?.. Входи». И Барр не посмела. Прошипела сквозь зубы:

– Будь ты проклята, эльфийская ведьма… Я найду на тебя управу, всё равно найду! Немного осталось! – Разворачивая храпящего коня. Сдаваться она и не помышляла, и вернулась в Сандвикен.

Как она и думала, Аякс нашёлся в корчме, где, как обычно, жрал. Иначе то, что он делал, назвать было нельзя. Вместе с хозяином в зале находилась его жена, молодая и застенчивая блондиночка, опрятная, чистенькая, как и всё их заведение, светлое, чистенькое, уютное, с букетиками цветов на столах. Аякс потребовал себе живого цыплёнка и сначала оторвал ему крылья, потом откусил голову, и теперь жрал, вдоволь насладившись ужасом молоденькой женщины, которая едва не упала в обморок, а теперь рыдала у себя в спальне. Хозяин тоже был сам не свой. Постояльцы потихоньку покинули трактир, не доев и не допив заказанную еду; чёрно-белый кот, спрятавшись, шипел и выл, нервируя Аякса, который, как и Хозяин, и сама Барр, ненавидел кошек. Когда Барр вошла, он как раз рявкнул вне себя:

– Заткнись, тварь, поймаю, голову оторву!!! – И швырнул на голос полупустой бутылкой. Барр приподняла место, где у обычных людей растут брови:

– даже так?..

– А ты, небось, магией его уделаешь? – Сощурил и без того мелкие глазки Аякс. Барр предпочла не ответить. Не стоит ему знать, что кошки, как и эльфы, магии смерти неподвластны! Села напротив, с отвращением глянула на кровь, пух и перья, прилипшие в щекам, губам и подбородку.

– Присоединяйся! – Подмигнул Аякс, и Барр слегка передёрнулась.

–Чё кривишься? – Тут же отреагировал Аякс. – Это свежачок, тёпленький ещё! Не то, что тухлая мертвечина, с которой ты возишься!

– Я нашла щенка. – Сказала Барр, и Аякс тут же напрягся. Бросил останки растерзанного цыплёнка на утративший чистоту и опрятность стол, утёр рукой рот и подбородок:

– Где? – Спросил коротко.

– Я скажу тебе, где он, с кем и куда отправляется, если ты…

– Я и без тебя знаю. – Перебил её Аякс. – Есть только одно место, куда ты не попрёшься за ним сама. Это Элодисский лес! Он у эльфов, а?

– Я должна получить его ненадолго целым и невредимым. А потом можешь забирать его и делать всё, что хочешь.

– С чего это мне делать что-то для тебя?

– Я тебя отблагодарю.

– Чем?! – Фыркнул Аякс. – Что ты можешь, ведьма?! Я срал на вашу магию, и эльфийскую, и твою!

– Но ты хочешь потомства, а его у тебя нет. – Скромно опустила очи долу Барр. – Ты последний рыжий тролль, и вот незадача: бесплодный! Ни одна изнасилованная тобой девка не понесла от тебя!

– Ты-то что здесь можешь? – Огрызнулся Аякс. – Это не твоя епархия, труподелка!

– Ты недооцениваешь магию смерти. – Сладко улыбнулась Барр, глаза её засветились злобным торжеством. – Я могу и это, и многое другое. Мне нужна будет беременная эльфийка с живым плодом в утробе. Или, хотя бы, эльдар. И рыжие тролли вновь заселят Остров.

– Хорошо. – Сипло сказал Аякс. – Но я тоже хочу щенка живым и по возможности здоровым.

– О, насчёт этого не беспокойся! Мне он нужен не для этого.

– А для чего? – Искренне поразился Аякс.

– Это моё дело. – Пожала плечами Барр.

Уходя, она наложила проклятие на дом и его хозяев и домочадцев, но из-за паскудного кошака проклятье вышло смазанным, в пол силы. Ну, ничего. Барр надеялась, что с гадким животным разберётся Аякс. По-своему.

По-настоящему кровопролитная стычка произошла в лесу, сразу за Старой. Эта стычка, где противниками руссов были уже не отморозки Драйвера, а настоящие бойцы, наёмники вроде них самих, стала боевым крещением Гэбриэла, потому, что он тоже вступил в бой. Недостаток навыков компенсировали ловкость, реакция, скорость и сила, помноженные на жгучее желание не быть бесполезным. Забыв все наставления Саввы, он схватился с первым подвернувшимся под руку противником, здоровенным латником, вооружённым огромным топором и круглым щитом, которыми он орудовал с завидной ловкостью. К своему удивлению, Гэбриэл на своей шкуре убедился, что щит – это не только защита, но и вполне себе успешное оружие в умелых руках, когда получил краем этого щита в живот и едва успел отшатнуться, так, что удар, который должен был выпустить из него воздух и вывести из строя, только доставил пару неприятных ощущений. В очередной раз его спасли ловкость и быстрота. И, может быть, везение. И то, что от человека его роста и сложения обычно быстроты и ловкости не ждут?.. Разделавшись с первым противником, Гэбриэл стремительно обернулся, увидел, что к Савве, который схватился сразу с двумя, мчится конный с пикой, и ринулся ему наперерез. Не долго думая, изо всех сил толкнул обеими руками коня в плечо, и тот, взвизгнув, споткнулся и упал на колени, а всадник красиво перелетел через его голову. Гэбриэл мечом плашмя, как палкой, огрел его по голове с совершенно убийственным результатом, обернулся, но Савва уже справился, и весело подмигнул ему. Нападавших оказалось двадцать пять человек, дрались они отменно, и трое руссов были ранены, один убит. По каким-то признакам Ставр определил, что они были из Далвегана; Гэбриэл не заморачивался этими вещами. Он неожиданно для себя самого оказался героем дня, воины хлопали его по спине, трепали по голове, поздравляли и хвалили все, даже Ставр. Двое убитых в первом же бою! Да ещё отличные трофеи, в виде вороной лошади, нервной, молодой, с белой полоской по морде и в белых носочках на задних ногах, её снаряжения, арбалета, двух щитов, топора и очень хорошего меча, не говоря уже о содержимом двух сумок, в которых обнаружилось обычное солдатское барахло и два весьма увесистых кошеля с деньгами, золотыми и серебряными цепочками и кольцами, и отличные латы. Деньги и золото отдали князю, и тот, пересчитав, выдал всем их долю. Гэбриэлу достались пятьдесят талеров, то есть, целый дукат, и пригоршня пенсов и геллеров. Он усмехнулся, вспомнив Иосифа – жизнь не только не потребовала от него отданные деньги, но уже часть их вернула обратно. Савва помог Гэбриэлу продать всё, кроме лошади, её снаряжения и меча, на рынке в Белом Яре, и к капиталу Гэбриэла прибавились ещё сорок талеров. Но больше всего его радовала лошадь. Каждую минуту он любовался ею, назвал Красавицей, при первой же возможности начистил её шкуру и начесал гриву так, что те заблестели, как шёлк и атлас, и всё никак не мог вполне нарадоваться самой мысли, что стал наконец-то полноценным владельцем собственной лошади. Даже то, что знатоки из руссов определили её, как полукровку английского шайра и местной породы олджернон, его умилило: он ведь тоже был полукровка!

Из Белого Яра им не дал уехать ливень: налетел совершенно неожиданно, и превратил землю, очень чёрную в этой местности, в жидкую грязь, воды Фьяллара в свинцовую рябь, а противоположный его берег – в серую пелену. Савва и Гэбриэл укрылись на сеновале, а остальные – в трактире. Симпатичная служанка-кватронка принесла им обед, и Савва поймал её за подол, притягивая к себе. Та взвизгнула, но скорее кокетливо, чем возмущённо, и присела к нему на колени, делая вид, что покоряется судьбе.

– Живёшь-то где? – Спросил он, с удовольствием оглядывая её ладную фигурку. Гэбриэл с изумлением созерцал происходящее: флирт и заигрывания были для него вещами фантастическими.

– В чулане при кухне. – Ответила та. – Хозяин пристроил, симпатичный такой, просторный. Вроде всё по Эдикту, но там уютно и чистенько, и светло.

– А хозяин, – Савва стиснул её сильнее, – тоже симпатичный, а?..

– Ничего такой. – Девушка поёрзала, высвобождаясь. – Получше прочих.

– И лучше меня?

Она фыркнула:

– Много думаете о себе, сударь! – Вырвалась. – Мне с вами тут прохлаждаться недосуг! Гостей надо обслуживать… – И убежала, взмахнув юбками. Савва подмигнул Гэбриэлу:

– Ничего, ночью будем с тобой при бабах. Здесь, в Элодисском лесу, к полукровкам относятся получше, чем везде, видел – слугами их держат, в дом пускают. Заночуем на сеновале в Июсе, вот увидишь, сами набегут! Женский пол нас очень даже уважает… Считается, что полукровки в этом деле ого-го! Ну, – потёр он руки, – что там нам князь прислал?! Окорок, ого! Сочный какой! Лучшие окорока и колбасы в Элодисском лесу делают, это я тебе говорю, я много, где бывал, и много, что едал! Пирог, солёные огурчики из бочки, сидр – ум-м-м! Обожаю! Не Твидловский, но тоже очень даже ничего. Сыр… – Он понюхал. – Козий, фи! Но как закусь пойдёт. Давай, Гаврила, налетай, не то не останется, я серьёзно говорю, до еды я такой же злой, как до баб!

Немного придя в себя и всё-таки взяв себя в руки, Гарет очень серьёзно обсудил с Марчелло, как ему быть. И они решили, что Марчелло лучше всего поднять всех своих агентов и дать им приказ высматривать, во-первых, шпионов Драйвера и Далвеганцев, во-вторых, искать полукровку, хоть немного похожего на герцога, и вообще любого полукровку – Гарет допускал, что брат мог попытаться изменить внешность. При его росте это сделать было мудрено, но попытаться он мог. Сам он решил ехать дальше по Королевской Дороге, просто потому, что сидеть и ждать не мог, ну, и вдруг?.. В Блумсберри к нему обратился Натаниэл Грэй, с вопросом об Алисе.

– Да, я увёз эту девчонку. – Ответил Гарет надменно. – И что?..

– Прошу прощения, ваша светлость, но это как-то… не правильно.

– А правильно – укрывать двух беглых полукровок? – Спросил Гарет. – Которые неизвестно, с кем связаны, и неизвестно, что замышляют в моём городе?.. Кстати, где второй, где Фанна?

– Понятия не имею. – Ответил Нэш спокойно. – Я и о нём хотел спросить вашу светлость, но вижу, что зря я к вам обратился.

– Да, скорее всего. – Гарет помолчал. – Конечно, если ты не скажешь мне, что они здесь замышляли. Если я смогу убедиться, что ничего дурного у них на уме не было, что они, к примеру, просто хотели здесь встретить кого-то, то так и быть, я позволю вам воссоединиться и снова зажить одной счастливой семьёй.

– Да что дурного они могли замышлять! – В сердцах воскликнул Нэш. – Вы эту девочку ведь сами видели, маленькая, нежная, как ангел! Какой от неё может быть вред?!

– Зато ей многое может угрожать. Не просто же так вы её под мальчика маскировали! – Возразил Гарет. – У меня ей будет безопаснее. Пока я не вернусь. Вернусь, решу, что с нею делать. Всё, Грэй, аудиенция закончена. – Он резко встал, и Нэш, хотя ему много, что было ещё сказать, не посмел возразить и звуком.

На выезде из Блумсберри к Марчелло вдруг обратился какой-то человек, который что-то тихо рассказывал ему в течение нескольких минут, после чего Марчелло, крайне взволнованный, привёл его к Гарету.

– Вот этот человек, патрон, – начал он, – утверждает, что совсем недавно видел полукровку, который очень похож на вас.

– Насколько похож? – насторожился Гарет. Человек, по одежде – подмастерье какого-нибудь цеха, какой-то неприметный, никакой, низко поклонился ему:

– Да прямо-таки ваш портрет, ваша светлость, только глаза тёмные такие, волосы подстрижены по-другому, и одежда, прошу прощения, совсем простецкая.

– Где ты его видел? – Гарет стиснул кулак, даже не замечая этого, сердце сильно забилось.

– В деревеньке Торжок, это…

– Я знаю, где это. – Перебил его Гарет. – Что он там делал?

– Их двое было, ваша светлость, он, и ещё один полукровка, светловолосый… Мне показалось, что они опасаются чего-то. Может, хотели через лес пройти в Гранствилл?.. Полукровкам, говорят, эльфы это порой позволяют. И ещё…

– Что ещё?

– Интересуются ими. – Понизил голос человек, который назвался Чудилой Тимом. – И много, кто интересуется.

Гарет и Марчелло переглянулись. Эльфийское чутьё кричало об опасности; Гарет чувствовал её всей кожей, но опасность могла угрожать не ему, а брату, так безрассудно пустившемуся в путь… Куда?.. Гарет и Марчелло долго обсуждали это, и обоим казалось странным, что Гэбриэл, если это в самом деле был он, выбрал именно опасный и долгий путь в Гранствилл вместо того, чтобы, как это, вообще-то, было бы нормально для полуэльфа, не положиться на инстинкт и не податься более коротким и безопасным путём в Таурин, на земли Дуэ Сааре! Что его сюда потянуло, не родственные же чувства! Если он каким-то чудом помнит, кто он, то не безопаснее ли было укрыться у эльфов и отправить семье весточку о себе?..

– Кто-нибудь мог воспользоваться им. – Предположил Марчелло. – Чтобы что-то поиметь с вас.

– Да. – Сказал Гарет. – Это самый вероятный вариант. Я не верю, что они вот так, сами по себе, смогли и сбежать, и добраться до Блумсберри. Девчонка что-то скрывает, и это явная интрига кого-то, кто хочет сполна получить с нас за нашего Гэбриэла. Вполне может быть, что и девчонку эту ему подсунули намеренно… Больно у неё невинный и ангельский вид. – Гарет подумал. – Вот что. В Торжок мы поедем. Я не могу не поехать, наживка больно лакомая. Но этого Чудилу, или как там его, на М, что ли, задержать здесь. Если что-то пойдёт не так, я вернусь и пообщаюсь с ним. В любом случае, мы что-то узнаем сегодня, я чувствую. Что-то случится. – Он решительно пошёл к коню. – Едем, Марчелло, и будь, что будет!

Чудила Тим явно не обрадовался тому, что ему придётся задержаться до возвращения герцога. Он хотел поехать с ним, но Гарет отказал ему в этом наотрез, заявив, что на собственной земле проводник ему не нужен. Что и подтвердил, отправившись в путь не по Королевской Дороге, а по лесным тропинкам через Малую Кемь и Лесную. У него были прекрасная память и отличное эльфийское чутьё, которые помогали ему безошибочно ориентироваться на местности и никогда, ни при каких условиях, не плутать и не теряться.

Из Лесной в Торжок вела известная только местным, и то не всем, лесная тропа, проложенная уже через самую настоящую лесную пущу, которой люди побаивались. Считалось, что здесь невозможно скрыться от эльфов Элодис, которые бдительно следят за каждым чужаком, и если им что-то не понравится, в тот же миг пустят стрелу. Ещё считалось, что деревья здесь живые и очень неприветливы к людям, и множество ещё бродило слухов об этих местах, и реальных, и совершенно вздорных. Гарет эльфов не боялся – его кровь, кровь эльфийских князей и Перворожденных, пусть и смешанная с человеческой, надёжно защищала его от их недовольства; к тому же, он был прямым потомком Дрейдре, лесной королевы, до сих пор почитаемой и оплакиваемой эльфами Элодис. Поэтому он без колебаний проехал вдоль деревни, вызвав переполох среди местных крестьян – таких всадников они видели впервые! – и углубился в таинственную лесную глушь. Деревья здесь росли так густо, что под их сенью царил вечный прохладный изумрудный сумрак, земля всегда была влажной, а пространство меж деревьями заполняли только эндемики Нордланда, ажурные элодисские папоротники, почти в рост человека, необычайно красивые и пышные. Они «цвели» – в июне их вайи окрашивались в огненно-красный цвет, – и, возможно, отсюда и пошли легенды о цветке папоротника. Здесь, в сердце Элодиса, царили удивительная тишина и свежесть, даже какая-то торжественность. Даже закоренелому скептику здесь начинало казаться, что буквально рядом, среди осторожно вздрагивающих папоротников, таится прелестная и опасная дриада, а из древесной кроны за ним следят внимательные эльфийские глаза. Марчелло, скакавший рядом с патроном, то и дело выхватывал взглядом то колыхание папоротника, то какое-то еле заметное движение в ветвях…

– Эльфа и дриаду ты не увидишь, если они не захотят. – Сжалился над ним Гарет. – Это животные. Они ведь тоже любопытные. Я чувствую волков. – Он засмеялся. – Да не бойся ты. Хлоринги не враждуют с волками. Ни один волк никогда ещё не напал на Хлоринга и на его владения. Потому люди здесь и селятся так глубоко в лесу: волки их скот не тронут.

– А почему, патрон? – Удивился Марчелло.

– Потому, что мы – потомки Белой Волчицы Элодиса. Дрейдре, наша пра-пра-прабабка, была из Перворожденных, эльфов-оборотней, Белых и Чёрных Волков. Они все погибли в войне с драконами, а Дрейдре умерла сама, не захотев жить после смерти своего мужа, нашего предка, Карла Великого. В Берегвайне, столице Элодис, до сих пор каждый день оплакивают её в эльфийских песнях. Есть легенда, что она возродилась в Изелине, королеве, супруге Генриха Великого, как он сам – возрождённый Карл. И что Изелина не умерла, а навеки превратилась в волчицу и стала королевой всех волков Острова. Так или иначе, а волки – нам не враги. Напротив, волки часто спасают Хлорингов. И я, – он обернулся, глаза его горели красными огонёчками, – всегда их чую.

– Запах? – Неуверенно спросил Марчелло.

– Нет. – Резко возразил Гарет. – Просто чую. Что они здесь, рядом. Сопровождают нас.

У Марчелло против воли мурашки пробежали по коже, он тоже огляделся, и на всякий случай постарался держаться поближе к своему патрону. Он-то не Хлоринг!

Ещё какое-то время спустя Гарет придержал коня, вскидывая руку, и его спутники – Марчелло, Матиас и десяток кнехтов, – послушно остановились, прислушиваясь. Вверху, в лесных кронах, шумел ветер, то ли погода портилась, то ли лес предупреждал о чём-то – здесь все чувствовали себя неуютно и готовы были поверить в любую чертовщину.

– Будьте здесь. – Гарет спешился, отдал поводья Матиасу. – Мне надо… туда.

– Патрон! – Марчелло тоже спешился, намеренный идти с ним, но Гарет резко обернулся, расширившиеся почти на весь глаз зрачки горели, словно у сиамского кота, нечеловеческим золотисто-красным огнём.

– Не смей! Это эльфы. Это Элодис, они тебе не тауринские Ол Донна! Один неверный шаг, и тебе крышка. Будьте на тропе и не дёргайтесь, вы под прицелом! – И Марчелло не посмел ослушаться. Гарет тут же исчез в папоротниках, и как ни присматривался Марчелло, так и не понял, в какую сторону тот пошёл. Как бы Гарет ни относился к эльфам, но многие свои эльфийские способности ценил и развивал – в том числе и способность двигаться так, чтобы не только не было слышно ни малейшего шороха, но и никакие колебания ветвей не выдавали его движения.

Спустившись в неглубокий овраг, Гарет по его дну, усыпанному сгнившими сучьями и сухими листьями, вышел в прелестную и словно бы заколдованную лощину. Из каменной расселины в известняковой скале с громким журчанием вытекал ручей и спадал в выточенную прямо в золотистом камне чашу, рядом с которой была скамеечка из такого же камня. Скамейку осенял своими ветвями куст дикой розы, уже расцветающей, и наполняющей воздух лощины тонким и ярким ароматом. На скамейке сидела высокая светловолосая эльфийка, в светло-серой одежде эльфийского следопыта: куртке, не сковывающей движения, таких же штанах; босые её ноги нежились на мягком мху. Гарет никогда не видел Мириэль, королеву Элодис, одну из трёх последних Перворожденных, остающихся ещё на острове. Свою прабабку. Но узнал её мгновенно: она была королевой Элодис, но сама Элодиссой не была. Её волосы, собранные в простую причёску, обхватывал венец, тонкий, изящный, увенчанный единственным камнем, определить природу которого Гарет, большой знаток и любитель камней, даже не стал и пытаться. Сдержанно поклонился:

– Королева.

– Виоль Ол Таэр. – Она встала, и оказалось, что она не уступает в росте самому Гарету. – Я давно хотела встретиться с тобой.

– Зачем? – Дерзко спросил Гарет. – Ты же знаешь мои чувства к вам.

– Знаю. И понимаю.

– Плевать мне на ваше понимание.

– Мои внуки очень сильно обидели тебя. – Сдержанно возразила Мириэль. – Они были не правы, но ими, особенно Диалем, двигал гнев, и горе, огромное горе. Лара была твоей матерью, но для эльфов она была больше, чем родной по крови, больше, чем одной из них, и даже больше, чем сестрой. Мы даже оплакивать её не можем, так сильна боль. Ты мог бы попытаться это понять.

– Почему ты говоришь только о моей маме, – закипая, сказал Гарет хрипло, – и не говоришь о моём брате?! Он – тоже ваша кровь! Он – сын Лары! А вы отказались его искать!

– Мы не отказывались. Я – не отказывалась. Я не смогла.

– Ложь!!! – Гарет больше не сдерживался, старая обида накрыла его с головой. – Ты?! Ты самая могучая луа на этом Острове, и ты – не смогла?!

– Тебе следовало бы получше владеть собой, Виоль. – Нахмурилась Мириэль. – Да, я – не смогла. Ты знаешь, что мы, эльфы, не умеем бороться с некромантией. Это – не наша магия, не наш мир. Некромантия не в силах коснуться нас, а мы не в силах как-то повлиять на неё, опознать её, бороться с ней. Твой брат был во власти именно некромантии, именно чёрных человеческих чар. Эти чары сильны и сейчас. Всё, что я могу, это сохранять неприкосновенными от этой мерзости границы Элодисского леса. И я рада сказать тебе, что Сетанта Ол Таэр жив, и что он сейчас – здесь, в этом лесу. Он дома. Птица его души недавно впервые ожила и поднялась в воздух.

Гарет был так счастлив услышать это, что забыл даже свои обиду и гнев.

– Значит, я правильно еду, – воскликнул он, – он в Торжке?!

– Нет. Тебя заманивают в ловушку. – Сообщила Мириэль. – Это довольно опрометчиво со стороны тех, кто задумал повредить моему правнуку в моём лесу. Возьми вот это. – Она протянула ему два серебряных кольца, в виде серебряных проволочек и зелёных и бирюзовых травинок, изящной вязью переплетённых друг с другом. – Пока на вас с братом эти кольца, вам не страшны ни стрела, ни арбалетный болт, ни кинжал, ни яд. Вернись на Королевскую дорогу, и предоставь этих безумцев мне.

– Но я бы хотел…

– Вернись на Королевскую Дорогу. – С мягким нажимом повторила Мириэль, и глаза её на миг блеснули красным – не приглушённым, золотисто-красным, как у Ол Донна, а ярким, как рубин, огнём. И Гарет молча поклонился, не посмев спорить. Мириэль была не только королевой и ведьмой; она была пророчицей, оракулом эльфов. Её слушали все, ведь её слова были не просто словами – за ними стояло предвидение. Ему очень хотелось бы повидаться с теми, кто поджидал его в ловушке… Но ничего. У него был тот, кто его туда заманил.

До Июса добрались уже в глубоких сумерках. Гэбриэл ехал на своей собственной лошади, на своей вороной Красавице, и ему по-детски казалось, что все видят, как он едет, и смотрят на него. Он страшно гордился своей лошадью, она хоть и не была чистокровкой, как кони священников и князя, но казалась гораздо красивее и изящнее коней остальных воинов, а начистил он её так, что её круп только что солнечные зайчики не пускал во все стороны. Ему ужасно хотелось проскакать на ней галопом, только пока что повода не было. В предыдущей деревне он купил и скормил ей столько морковки, сколько смог найти, наслаждаясь тем, как охотно она хрупала угощение. Савва над ним посмеивался:

– Ты ещё женись на ней и в постель к себе забери! – Но Гэбриэл не обижался.

– Я с раннего детства мечтал о своей лошади. – Признался ему со смущённой улыбкой. – И вороные мне всегда больше всего на свете нравились!

– Здорово, когда мечты сбываются. – Савва зевнул, кивнул ему на свет впереди:

– Смотри-ка, Июс. Добрались наконец-то. Жрать хочу, как волк. И бабу хочу. У меня уже четыре дня бабы не было, ох, и оттрахаю я кого-то сегодня!

Лошади, до этого понуро опустившие головы под дождём, почуяв близкий отдых, оживились и без понукания пошли бодрее. Великолепный, белый в мелкое яблоко, олджернон Ставра даже заржал: места ему были знакомые, и он сам свернул, минуя городскую площадь, в живописную яблоневую рощу, в конце которой их ждал уютный трактир из брёвен – постройка, необычная для этих мест, где всё строилось из местного золотистого известняка. Оказалось, что хозяин – тоже рус, давний знакомец Ставра, который мигом разогнал большинство своих завсегдатаев, позволил своим гостям, не делая исключений и для полукровок, попариться в бане, и накрыл им шикарный стол. Гэбриэл, которого впервые в жизни отхлестали берёзовым веником, и которому впервые же в жизни экзекуция понравилась, переодетый в чистую сорочку навыпуск, заботливо сшитую ему Тильдой и уложенную в его сумку на смену, сидел за общим столом, слушал комплименты в свой адрес – русы хвастали его силой, утверждали, что он и коня может поднять, и подкову согнуть, – ел, и чувствовал себя почти абсолютно счастливым. Если бы не неотступные мысли об Алисе, ему нечего было бы больше желать. Это боевое братство ужасно ему нравилось; это было его, он хотел быть тут своим. За столом шумели, хвастали, смеялись; нанятые музыканты с барабаном, флейтой и лютней старались вовсю. Прислуживали им две симпатичные деревенские девушки и сам хозяин с сыном; Савва в первые же минуты начал проявлять к девушкам повышенный интерес, иногда даже грубовато, но, к удивлению Гэбриэла, им это явно нравилось. Спать они отправились на сеновал – не потому, что хозяин не захотел пустить под свой кров полукровок, а потому, что в доме всем не хватило места, и Савва сам вызвался переночевать на сене, заявив, что им это привычно. И девушки, как ни странно это было Гэбриэлу, увязались с ними, под предлогом того, что постелют им постели и посветят. Снаружи вновь разошёлся дождь, и под его шум сеновал показался Гэбриэлу просто необычайно уютным.

– Я пироги с черникой захватила, – сообщила одна из девушек, которую, конечно же, звали Мартой, – угощайтесь. – Она кокетливо глянула на Гэбриэла. – Твой друг такой голодный! Прямо р-р-р-р!

Гэбриэл, охотно запустивший зубы в пирог, испуганно глянул на Савву: что не так?.. – и тот рассмеялся:

– А мы во всём такие! Мы ж полукровки, мы ж звери! Не боишься?.. – Он толкнул девушку на сено и навис сверху. – Мы же стр-р-рашно опасные, и совер-р-ршенно себя в руках держать не умеем!

Девушка выгнулась под ним так, что сильнее обозначилась соблазнительная грудь, притворно застонала:

– Пощадите, мастер волк, не губите, я совсем без сил от страха… – И, взвизгнув, вывернулась из-под него, со смехом бросила в него сеном. Савва ринулся за ней, в глубине сеновала настиг, и оттуда донеслись радостный визг, сопение, возня, хихиканье, рычание, снова визг, и наконец всё сменилось недвусмысленным сопением, стонами, всё более жаркими, бряцаньем железок на куртке Саввы и шлёпаньем бёдер о ягодицы. Гэбриэл отложил пирог. Он был в смятении. Вот, значит, как у людей это делается! Так просто. Бог ты мой, как просто! И все довольны… В каком же уродском, извращённом мире он прежде жил?! Вторая девушка, которую звали Тиной, кокетливо поглядывала на него, теребя косу. У неё были весёлые зелёные глаза и пухлые губки бантиком. У него не было женщины уже больше месяца, и к такому посту он не привык… Желание накрыло его так, что в глазах стало как-то нечётко.

– Я… – Хрипло сказал он, – так не умею… не знаю, что тебе сказать.

Она стрельнула в него зелёными глазами:

– Ну, и не говори тогда. – Сама толкнула его на спину, оседлала, откинув косу назад, распустила ворот сорочки, и Гэбриэл ухватился за увесистую грудь деревенской девчонки. Она засмеялась, и он рывком подмял её под себя, задирая подол таким уверенным движением, словно всю жизнь так делал.

– Они от полукровок тащатся. – Довольно продолжительное время спустя, в течение которого они пару раз менялись партнёршами и развлеклись на славу, заявил Савва, развалившись на сене и тонкой щепкой прочищая меж зубами. – Где ни появимся, и бабьё и девки так и вешаются!

– А тебе это в тягость? – Хмыкнул Гэбриэл. Савва засмеялся:

– Ещё чего?! Если сами дают, почему не взять?.. Я что, больной?

– Они ж от тебя могут родить.

– Да уж наверное! – Савва рассмеялся ещё самодовольнее. – Я их, поди, уже не один десяток настрогал…

– Они же кватронцы. – Чуть побледнев, сказал Гэбриэл.

– И что? – Удивился Савва.

– А тебе не всё равно, – тихо сказал Гэбриэл, – как им теперь живётся, и что с ними делают?

– Веришь, нет, – Савва даже чуть привстал, лицо ожесточилось. – Вообще по фигу. А тебе-то что?!

Гэбриэл стиснул зубы, отвернулся. Сказал:

– Спать давай. – Устроился на боку спиной к Савве. Тот полежал немного, и заговорил, словно оправдываясь:

– Я не насилую никого. А о том, что там с её помётом будет, баба сама должна думать. Что, я силой их сюда тащил?! Заставлял?! Принуждал?! А я тебе скажу: они шалавы, как все бабы, понятно?! Наши с тобой мамаши что, думали о нас, когда с эльфами е»лись?! Нет! Я …в детстве тоже хлебнул всего, ты не думай! И мне, ты понял, мне не стыдно! Мне не стыдно!!! И нечего тут… лежать и фигню всякую про меня думать!.. Сам тоже их трахал будь здоров!!!

– Спи давай! – Фыркнул Гэбриэл. – Скоро уже рассветёт. И ничего я не думаю. Устал просто.

– Слабак! – С облегчением ухмыльнулся Савва. – Да разве ж это трах был?.. Вот, помню, в Европе, нарвался я на кучу девок, которые бельё стирали… – И полился обычный мужской трёп. Гэбриэл слушал про подвиги своего приятеля вполуха. Он утолил голод, и ему стало стыдно. Алиса, её нежность, её ревность… Боже, он ведь ей поклялся!.. Гэбриэл даже разозлился на Савву: разсопелся здесь, разбрякался… Если бы не он, уж Гэбриэл бы ни за что… Но и разозлился как-то вяло: очень уж было комфортно и хорошо. Отдохнул, попарился в баньке, хорошо поел, лежит в тепле и на мягком, только что отлично провёл время с двумя горячими девчонками… О чём ещё мечтать?! Под бесконечные подвиги Саввы, который, судя по его словам, поимел женщин больше, чем их вообще живёт на Земле, и под умиротворяющий шум и плеск дождя Гэбриэл уснул.

И снилась ему Алиса. Она сидела в какой-то… арке?.. Окне?.. На ней было что-то симпатичное такое, светленькое, на коленях лежала открытая книга. Пальчики её были сплетены меж собой, под приспущенными ресницами горело золотое пламя. «Даже не думай, Гэбриэл! – Явственно услышал он её голос. – Даже не думай поменять меня на какую-нибудь… дуру!!!». «Солнышко! – Растерялся он. – Я никогда тебя ни на кого не променяю, ты что?! Да мне они на фиг не нужны! А ты представляешь, я думал, что тебя потерял!». «Даже не мечтай! – Вредным голосом возразила она. – Я от тебя никогда не отстану!».

– Эй, Гаврила! – Голос Саввы вырвал его из сладкого сна. – Просыпайся, лодырь, кобылу твою чистить пора!..

– Не нравится мне здесь. – Заметил один из пятнадцати человек, которые не так давно прошли через маленькую лесную деревеньку Торжок и скрылись в лесу, поднявшись по деревьям на заранее приготовленные настилы. Они были так удачно замаскированы ветками, что с тропы, ведущей в деревню, их разглядеть было совершенно нереально. И сами люди, вооружённые тяжёлыми боевыми луками, были одеты в зелёное и коричневое, что позволяло им уже с пары шагов сливаться с деревьями.

– Лес как лес. Папоротники интересные, я таких даже во Франции не видел. – Говорили они по-нордски, но второй – с сильным акцентом.

– Этот лес, – заметно нервничая, продолжал первый, – эльфийский, пакостный лес. – Его говор выдавал в нём далвеганца, уроженца Лав и его окрестностей. – Про него всяческие байки рассказывают…

– Байки – они и есть байки. – Засмеялся второй. Остальные лениво прислушивались к их беседе, но молчали. – Приходилось нам и ведьм ловить, про них тоже, знаешь, какие байки сказывали?.. А мы с ними делали, что хотели, и попы потом, после нас, резвились от души, и ничего, до сих пор живы и здоровы, а ведьм тех давно с дымом пустили… И эльфов твоих, вот погоди, мы тоже в оборот возьмём. Там и посмотрим, насколько они вечные!

Один из лучников фыркнул одобрительно.

– Я не знаю, – упорствовал далвеганец, – что там у вас за ведьмы, а здесь всё не так, как в Европе. Я сам из Болотного, это на Серебряных Озёрах, так там, в земле фей… – Он не договорил. С соседнего помоста подали знак, и все лучники мигом посерьёзнели, собрались и приготовились.

– В бой не вступать. – Сказал лучник с акцентом. – Только стрелы. Убивать всех, но первого – герцога. Этого – чтобы наверняка.

Но на тропе, откуда слышался мягкий перебор копыт и голоса, никто не появлялся. Было полное ощущение, что едет небольшой отряд, только самого отряда не было и не было. На лицах участников засады сначала отразилось нетерпение, затем – недоумение. Они начали переглядываться, нервничать. Потом главный, тот, что говорил про ведьм, приподнялся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел: ему в лоб с тошнотворным звуком вонзилась стрела, прилетевшая, казалось, из ниоткуда. Лучники повскакивали с мест, натягивая тетиву до онемения в руках и стремительно озираясь, выглядывая и выцеливая противника – но противника не было. Его просто не могло быть – прежде, чем устраивать засаду, эти люди, очень грамотные, очень опытные, всё проверили и провели разведку по всем правилам, оставили, помня об эльфах, растяжки и ловушки, которые даже лиса не смогла бы миновать незамеченной! Противника не было, а стрелы – были. Полтора десятка человек были расстреляны за пару минут, и никто из них так и не выстрелил, потому, что не увидел цели. В Торжке это событие обсуждали потом несколько лет, мало того: оно стало своеобразным мерилом времени. Жители Торжка говорили: «Это было через год после Побоища, или: Это ещё до Побоища было!». Никто в деревне так и не узнал, кто были эти люди, зачем пришли, кого ждали?.. Дрэду очень хотелось узнать, как так вышло, что такой отличный план не сработал; но ему так и пришлось довольствоваться домыслами и предположениями.

Организовав побег Чудилы Тима, староста Малой Кеми, деревеньки, где Гарет оставил своего пленника, не мог не нервничать. Шутка ли: герцог Элодисский! Тим ясно дал понять, что герцог из Торжка не вернётся, и старосте нужно задуматься о том, чтобы новые хозяева, ждать которых осталось всего ничего, были им довольны. Но – Хлоринг… почтение к древней королевской крови было у старосты в крови. Конечно, герцог – полукровка, чельфяк, и это грех, это неправильно, и неправедно. Но всё-таки – Хлоринг… И староста вздыхал, ворочался в постели и проклинал тот день и час, когда вообще встрял во всё это. Он искренне ненавидел полукровок, хотя спроси его кто, что они сделали ему лично, и ответить он бы не смог. Просто церковь, и знающие люди говорят: полукровки, чельфяки эти позорные, злобные, преступные, того, воруют, насилуют… как-то так. Не будут же говорить просто так! И староста исправно ненавидел и верил, что всё плохое в его жизни – от того, что его высочество болен, а герцогом стал молодой полукровка. Может, он и отца своего того, а это уже совсем погано, потому, что его высочество – он, всё-таки…

И, как оказалось, нервничал он не зря. Гарет ворвался в дом старосты на рассвете, когда служанки, позёвывая, выходили на утреннюю дойку. С пинка вынес дверь богатого дома, и за волосы выволок старосту из постели во двор. Швырнул его на землю с крыльца, ломая перила. Завизжали служанки, злобно залаял цепной кобель, единственный, кто рискнул заступиться за хозяина. Гарет, спрыгнув с крыльца, пнул старосту раз, другой – тот даже кричать не посмел, закрывая голову и лицо, и поджимая ноги к животу.

– Я тебе что сказал, сука?! – Прошипел Гарет, выпустив пар. – Я тебе что приказал, тварь?! Не слышу?!

– Милосердия… – Пролепетал староста. – Милосердия прошу… Умоляю…

– Милосердия?! – Рявкнул Гарет, и снова начал пинать несчастного, пока Марчелло не остановил его. Глаза Гарета горели красным, зубы оскалились в волчьем оскале. – Скажи спасибо, тварь, что не прирезал на месте!!! Что, думал, не вернусь уже, а?! – заорал он. – Говори!!! Ты тоже в этом участвовал?!

– Не… – Заскулил староста. – Не, не, смилуйтесь! На деньги польстился… на… деньги… Не знал ничего…

– К позорному столбу его! – Сплюнул Гарет. – И написать: «Иуда проклятый!». Н-на! – С силой швырнул ему окровавленную голову Чудилы Тима. – В Элодисском лесу затеяли мне ловушки ставить?! Здесь каждое дерево за меня, ты понял?!! Ты понял, Иуда?!! Больше ты не староста! – Его аж плющило от злости и разочарования. Труп Чудилы он обнаружил на околице, эльфийская стрела пригвоздила того к воротам. Узнать, кто организовал засаду, не осталось никакой возможности; но из слов Чудилы выходило, что тот видел Гэбриэла, знал про него что-то, и скорее всего, знал, где тот на самом деле! Усталость, разочарование и бессильное бешенство вывели Гарета из себя; напряжение последних дней взорвало его изнутри, как бомба. Слуга старосты сдал хозяина, сказав, что именно тот отпустил Тима. – К столбу, клеймо на лоб и ноздри вырвать… Заткнись!!! – Рявкнул герцог на беснующегося пса, и тот задом, рыча, отступил в будку. Староста – бывший староста, – всхлипывая, плакал в пыли, пытаясь отползти от страшной головы, глядевшей мимо него широко раскрытым мёртвым глазом.

На выезде из Июса, на мосту через ручей, ждал довольно хорошо одетый, даже франтоватый, господин на тяжёлом соловом бельгийце. Одежда и конь были великолепные, а вот внешность господина внушала безоговорочную неприязнь любому, даже самому непредвзятому и добродушному существу. Рыжий, краснорожий, с маленьким вздёрнутым носом и огромными губами, с маленькими, очень близко посаженными глазками, волосатый, бочкообразный, он выглядел, как какое-то отвратительное животное, ради смеха наряженное в человеческую одежду. Его толстые короткие пальцы были унизаны вызывающе огромными перстнями, на шее висела цепь, наверняка тоже золотая, хоть и плохо верилось в то, что золотая цепь может быть такого размера, с цеховым знаком элиотских мясников. Гэбриэл при виде него весь застыл изнутри, затем по телу медленно сошла волна шока, подняв дыбом даже самые мелкие волоски на всём теле. Это чудовище он помнил так хорошо, что узнал бы его и через тысячу лет! Это был Аякс, на его глазах страшно замучивший мальчишку в Галерее, и не менее страшно мучивший его самого. Гэбриэл уже не был подростком, но страх остался, чудовищный, бесивший его самого, подлый детский страх.

– Этот полукровка, – отвратительным дискантом заявил Аякс, – принадлежит мне. Я его забираю.

– Этого полукровку, – спокойно возразил Ставр, – я подрядился доставить до места живого и здорового. И я это сделаю. Ступай своей дорогой, человече. Не нравишься ты мне.

– По десять золотых дукатов тебе и вот этим святым отцам. – Предложил Аякс. – И по десять серебряных талеров твоим людям. И мы разойдёмся с миром.

Ставр молчал, и тут подал голос отец Михаил.

– Дорого нынче стоят полукровки. – Сказал он. – Христос был продан за тридцать серебряников, а ты нам предлагаешь сорок.

«Буду драться. – Отчаянно подумал Гэбриэл. – Он не получит меня живым, нет, только не он!».

– Репутация, человече, стоит куда как дороже золота. – Сказал Ставр, прервав напряжённое молчание. – Если меня можно перекупить, ни один честный человек мне больше свою жизнь не доверит, а это мой хлеб. Я сказал: ступай своей дорогой.

– Любой, – Аякс посмотрел на людей Ставра, – кто сдаст мне этого полукровку, получит всю сумму, о которой я говорил, целиком. Всего хорошего! Счастливого пути.

Никто ничего не сказал, но напряжение стало почти осязаемым, его, казалось, можно было потрогать руками. Савва чуть слышно выругался. Ставр подозвал Гэбриэла:

– Люди у меня надёжные, но и соблазн велик. – Сказал он нервно. – Уезжай от греха; деньги у тебя есть, кобыла тоже, меч при себе. Гранствилл вон там, – он указал рукой, – дороги я тебе посоветовал бы пока что избегать. Вон там Торжок, а из него, говорят, эльфийская тропа есть до самого Блумсберри.

– Я провожу! – С готовностью вызвался Савва. И после моста оба полукровки свернули на узкую боковую дорогу.

– Спасибо, что поехал со мной. – Благодарно сказал Гэбриэл. – Я не знаю… – Он осёкся, увидев выражение лица Саввы.

– Прости, Гаврила. – Пробормотал тот, обнажая меч. – Парень ты хороший, но таких денег мне в жизни не видать, если не сейчас…

Что-то свистнуло, и Савва замер с чем-то маленьким и чёрным во лбу, глаза быстро погасли, он тяжело повалился на шею заплясавшего коня. Гэбриэл смотрел на него, ничего не понимая, в шоке, пытаясь понять случившееся.

– Быстро за мной, если жить хочешь! – Крикнул, поднимая гнедого коня на дыбы, какой-то человек в чёрном, нагнувшись прямо из седла, ловко выхватил черный предмет изо лба Саввы. – Бегом, бегом, бегом! – И хлестнул коня. Гэбриэл, даже не пытаясь что-то сообразить, погнал Красавицу за ним.

Оказалось, что лошадка у него очень даже резвая. Промчавшись по каким-то зарослям, они вылетели на дамбу вдоль какого-то пруда, проскакали по ней, влетели в овраг. Это было не первое предательство в жизни Гэбриэла, но оно оказалось таким болезненным, что несколько минут он не мог прийти в себя, и только тупо следовал за странным человеком, появившимся так вовремя. Цены денег он до сих пор ещё по-настоящему не понял, и алчность была чужда его сердцу, потому это предательство было так ему непонятно, казалось таким бессмысленным и чудовищным.

Его спутник спешился перед узкой расселиной, взял коня под уздцы, скомандовал Гэбриэлу:

– Спешивайся, пойдём.

– Ты кто? – Упёрся немного пришедший в себя Гэбриэл. – Тебе чего от меня надо?

– Если бы мне что-то было надо, я сейчас с той рыжей образиной бы насчёт тебя торговался. – Сказал человек. – И я всё ещё колеблюсь, как мне быть. – Он был худощавый, довольно высокий, хоть и намного уступал в росте Гэбриэлу, со светлыми кудрявыми волосами и ангельским лицом, но с холодными волчьими глазами. И говорил с каким-то незнакомым Гэбриэлу акцентом. – Пока что я спасаю твою жизнь. – Гэбриэлу казалось, что он где-то этого человека уже видел… И голос его слышал. Вот только где?.. Он напрягся. Не в Садах ли Мечты?.. Если так…

– Жить хочешь? – Повернувшись, устало спросил человек. Гэбриэл спешился и повёл свою Красавицу вслед за ним.

Расщелина привела их в просторную и сухую естественную пещеру, в которой, судя по всему, часто бывали люди, здесь даже были котелок, своеобразный очаг, пара бочек и какие-то мешки. С противоположной стороны в пещере было естественное отверстие, довольно большое, частично заросшее кустарником, в которое видны были склон холма и дальний луг за живописным лесным озером. Человек привязал лошадей, присел на бочку, устремив на Гэбриэла внимательный холодный взгляд. Тот занервничал.

– Ну, и что ты уставился так на меня? – Спросил с вызовом. Тот пожал плечами:

– Странный ты парень. Я недавно из Европы; прежде никогда не видел эльфов и не верил в их реальность. Многие в Европе вообще считают, что эльфы – это крошечные человечки со стрекозьими крылышками, которые живут в цветах и питаются нектаром. Кстати, меня зовут Лодовико. А тебя, если я не ошибаюсь, Гэбриэл?

– Не ошибаешься.

– Расслабься, Гэбриэл. Нам нужно дождаться темноты.

– Зачем?

– За каждым твоим шагом следили. Я до сегодняшнего дня не мог понять, чем ты так насолил стольким людям… От королевы до мясника?.. Сегодня, кажется, понял. Но ты должен мне кое-что ещё рассказать.

– Чего рассказать? – Напрягся Гэбриэл.

– Что такое Сады Мечты.

Гэбриэл выпрямился, напрягшись и стиснув кулаки. Лодовико спокойно смотрел на него. Усмехнулся:

– Если бы я хотел твоей смерти, ты был бы уже мёртв. Если бы я хотел тебя выдать, выдал бы ещё в Элиоте. Кстати, именно благодаря мне ты смог беспрепятственно уйти из дома Райя, а сам Райя остался не при делах, и его никто не тронет.

– Женщина! – Воскликнул Гэбриэл. – Ты был женщиной… Которая продавала там всякое!

– У тебя глаз верный. И слух хороший. Ты ведь первым делом мой голос узнал, верно?

– Кто ты? – Повторил Гэбриэл. – И что тебе надо?!

– Что мне надо, – возразил Лодовико, – я ещё не решил. Ты чем-то мне понравился, и я решил тебе помочь. Как сказал один еврей, это заразно.

– Мне нужно в Гранствилл. – Упрямо произнёс Гэбриэл.

– Зачем?

– Меня там ждут… Ждали. Может, всё ещё ждут.

– Друг, с которым ты сбежал?..

– Да.

– Ты даже не представляешь, сколько народу в страшной панике из-за того, что ты движешься именно к Гранствиллу. Тебе просто не позволят туда пройти.

– Мне больше некуда идти. – Тихо сказал Гэбриэл. – И незачем. Я всё равно туда пойду.

– Я узнал, что сюда едет герцог Элодисский. – Сказал Лодовико. – Сам я его ещё не видел, но то, что слышал, позволяет надеяться, что он сможет взять тебя под свою опеку. Не бескорыстно, конечно. Он захочет знать кое-что о том, что происходит в его герцогстве, и очень тебе советую, рассказать ему всё, что только сможешь. Он ненавидит Хозяина Драйвера, и твой рассказ может ему пригодиться. И это, по большому счёту, для тебя единственный шанс остаться в живых. У герцога тебя никто уже не сможет ни купить, ни отнять. Так вот. К ночи, по моим расчётам, он будет в Июсе. Туда же к ночи придём мы. Осторожно придём, не показываясь никому на глаза. Ты меня понял?..

– Да. – Ответил Гэбриэл, как-то разом чувствуя, до чего же устал, и как всё это его измотало. Сел на камень возле очага, ссутулил широкие плечи, уронив руки на колени. Стоит ему только расслабиться и чему-нибудь обрадоваться, как жизнь тот час же бьёт его то под дых, то по морде… Когда же всё это кончится, когда в его жизни наступит, наконец, какая-то определённость?.. Не до хорошего – хоть какая-то?.. Прежде ему казалось, что как только он вырвется из Садов Мечты, как его жизнь тут же изменится, засияет новыми красками, станет просто волшебной. Но свобода доставалась невероятно дорогой ценой. И снова Гэбриэл с неприятным холодком в груди вспомнил слова женщины из сна. Часть вины он оплатил кровью, но осталось ещё… Да, он виноват. Гэбриэл даже не пытался лукавить с собой и перекладывать свою вину на Хэ. Он виноват. Он мог не становиться вожаком, и тогда весь груз вины ложился бы не на его плечи. Он хотел стать вожаком, он целенаправленно шёл к этому, он дотошно исполнял свои обязанности, и он виноват. Подумав об этом, Гэбриэл закрыл лицо руками, не притрагиваясь к пирогу, который протянул ему Лодо. В течение последних суток его то и дело начинал бить мандраж, какое-то волнение, непонятное, пугающее, тяжкое, ему даже хотелось заорать и начать крушить всё вокруг. Но держать на замке бушующие внутри эмоции ему было не впервой, и внешне Гэбриэл был неподвижен и спокоен. На все вопросы Лодо о Садах Мечты он отвечал скупо, неохотно и по большей части односложно.

– Значит, они в самом деле существуют?

– Да.

– И находятся в Редстоуне?

– Да.

– Я слышал, что принц Элодисский не раз обыскивал Красную Скалу, и ничего не нашёл?

– И никто не найдёт.

– Почему?

– Потому, что там один только вход, и он спрятан. В здоровой такой печке.

– А гостей там бывает много?

– По десять человек в день бывает. Когда меньше. Когда два или три. – Гэбриэл говорил глухо, не глядя на Лодо. Он упрямо смотрел в огонь.

– Нелепо спрашивать тебя, как они туда попадают.

– Да. Нелепо. Как-то попадают.

– Ты хоть понимаешь, что ты знаешь? Какая мина – твои знания? То, что ты можешь рассказать, да ещё если ты сможешь узнать кого-то из гостей, просто взорвёт этот Остров ко всем чертям.

– Я их всех узнаю. – Тихо сказал Гэбриэл. – Хоть они и в масках, но я их узнаю.

– Странно, что ты смог сбежать, и ещё более странно, что ты до сих пор жив. – Задумчиво сказал Лодо.

– Да. – Согласился Гэбриэл. – Сам удивляюсь.

– Тебе кто-то помогал?

– Нет.

– Я понимаю, что ты не хочешь выдавать своих друзей. Но без помощи ты не мог обойтись, в это просто невозможно поверить.

– Ну и не верь.

– Ладно. – Сказал Лодо, поняв, что многого он от Гэбриэла не добьётся. Но он и так узнал больше, чем рассчитывал узнать. И то, что он узнал, ему очень и очень не нравилось. Настолько, что он усомнился во многом… Очень во многом. И уже не в первый раз.

– Скажи мне ещё одно… Как ты думаешь, священников среди этих гостей было… много?

– До фига. Некоторые прямо в сутанах своих приходили. Один мне всё про грехи рассказывал. Мои. А сам при этом дрочил под сутаной. Думал, я не вижу.

– Понятно. – Сказал Лодо. Встал. – Я пойду, посмотрю, что там, снаружи. Сиди здесь. – Он взглянул на лошадей. – Или нет… Нарви травы для лошадей, пусть едят. Нам не нужно, чтобы они в неподходящий момент заржали, верно?..

Когда Гэбриэл занялся делом, ему стало полегче. Заботиться о Красавице по-прежнему было так приятно, что на какие-то минуты он забыл о своих переживаниях и вообще обо всём плохом.

– Когда мы с тобой найдём Алису, – шептал он, ласково поглаживая свою Красавицу по крутой шее, – ты её полюбишь. Её нельзя не полюбить. Она такая… прелестная! От неё так хорошо всегда пахнет. И голосок такой… просто слов нет. Господи! – Вырвалось у него, и он прижался лбом к лошадиному боку в полнейшем отчаянии, обращаясь к Богу, о котором узнал так недавно. – Я хочу её найти! Я должен её найти… Помоги мне, пожалуйста. Я не знаю, что мне ещё делать, на что ещё надеяться, на что надеяться ей! У неё есть только я, я один, а она, может быть, сейчас мучается где-то… Она такая хрупкая!.. Я бы не просил, если б не она… Я бы давно уже на всё плюнул…

Лодо, который только что вернулся, замер в тени, став невольным свидетелем этой мольбы. Несмотря на свою профессию, он не совсем был чужд подобным чувствам, и очень хорошо Гэбриэла здесь понимал.

Гарет приехал в Июс поздним вечером. Шёл маленький дождик, сильно пахло влагой, от реки тянуло свежестью. Управитель местного замка, принадлежащего Хлорингам, примчался встретить своего господина, не успел тот появиться у околицы; проезжая вместе с ним по улице, ведущей на холм, увенчанный небольшим, но очень красивым, как большинство замков Элодисского леса, замком Июс, Гарет замечал на себе странные взгляды, словно бы немного… шокированные. Люди переглядывались и перешёптывались.

– Что случилось? – Спросил он управителя. Тот пожал плечами.

– На Королевской Дороге произошла стычка; на делегацию русских священников в лесу южнее напали какие-то разбойники.

– Почему я ничего об этом не знаю?.. И почему эти люди так на меня пялятся?

– Так я вам докладываю, а в Хефлинуэлл я гонца уже отправил, вы с ним, видимо, разминулись. Руссы не захотели поднимать шум, разобрались сами, как они обычно делают. Все налётчики мертвы, тела сейчас в подвале ратуши, стража пытается выяснить, кто они и откуда. Никто пока не опознал ни одного из них, но некоторые считают, что среди них есть далвеганцы.

– Далвеганцы! – Гарет дёрнулся, словно от пощёчины, натянул поводья. – Поехали в ратушу!

– Сейчас?.. – Немного растерялся управляющий. – Но, милорд…

Гарет, не слушая, уже мчался к ратуше. Был немедленно вызван сторож, который безропотно открыл для герцога холодный подвал. Там ещё царила зима – даже стены были местами покрыты инеем, – и потому тела еще были свежими.

– Как живые. – Похвастал сторож. – Не провоняли ещё.

– Я смотрю, с них уже поснимали всё, что только можно. – Поморщился Гарет, разглядывая тела, некоторые из которых раздели аж до белья, в отличие от тел, крайне несвежего. – С чего взяли, что здесь есть далвеганцы?

– Так русы и сказали. – Сторож то и дело посматривал на Гарета с каким-то нездоровым любопытством. Гарет, который в последние сутки и так был на взводе, резко спросил:

– Ты чего так пялишься на меня, словно я сиськи святой Анны?!

– Прошу прощения у вашей светлости! – Низко поклонился сторож. – Ничего дурного… без злого умысла! Просто с руссами чель… полукровка был, прошу прощения, очень уж на вас похожий…

– Похожий на меня?! – Крикнул Гарет. Сторож побледнел, начиная оправдываться:

– Я ничего такого не хотел сказать… вроде и похожий, а вроде и нет… И даже, наверное, нет… И одёжа другая, и волосы по-другому лежат, и глаза, вроде, другие… И шрамик на губе такой был, знаете, вот тут…

– Шрамик… – Гарет забыл про тела, про нападение, про всё на свете. Шагнул прочь, опершись о стену.

– Куда поехали эти руссы?!

– Ну, известно, куда. К себе, на Русский Север. В Валену, кажись.

– Давно?..

– Ну… Вчера.

– Мне нужен свежий конь. – Обернулся к управляющему Гарет. – Сейчас же! – Он был так бледен, что даже Марчелло встревожился. – И покрепче, чтобы выдержал хорошую скачку. – Он стремительно пошёл к выходу. Да, конечно же! На руссов напали, потому, что с ними был его брат. Чёрт!!! Гарет обернулся к сторожу, который переглядывался с управляющим, всячески выражая свое недоумение.

– Этот полукровка, он не пострадал? – Спросил он с замиранием сердца. Сторож поспешно помотал головой:

– Не-не-не, ваша светлость! Совсем не пострадал! Так один из руссов, раненый, сейчас в гостинице, шибко его ранили, ехать дальше не мог, остался здесь, пока не поправится… – Последние слова он говорил уже в спину герцогу.

В гостинице Гарет бесцеремонно ворвался в комнату к раненому наёмнику, которого звали Жидятой. Тот так уставился на Гарета, что у герцога не осталось сомнений: тот тоже знаком уже с его лицом. А услышав голос нежданного посетителя, Жидята просто-напросто перекрестился, решив, что бредит:

– Чур меня… уйди, лихорадка!

– Полукровка, похожий на меня, он был с вами? – Нетерпеливо спросил Гарет.

– Чего?.. Да… Гаврила, что ли?.. Ну, был… Он и сейчас с князем…

– Какой Гаврила… А, да! – Гарет всё-таки сообразил, что так руссы на свой манер могли переиначить имя Гэбриэл. – Где он с вами встретился?

– В Элиоте. Его еврей привёл.

– Какой еврей?

– Из банка. Ну, где князь золото на хранение сдал. Еврей деньги за него заплатил, и спросил довести его до Блумсберри, живого и здорового, князь взял, а что? По пути же. Хороший парень этот Гаврила, князь ему даже предложил к нам присоединиться. Он под Элиотом впервые меч в руки взял, а в давешнем бою уже двух положил, а у самого – ни царапины! И веры он правильной, нашей, православной. Отец Михаил с ним часто беседовал.

– Веры он правильной! – Фыркнул Гарет. От сердца отлегло. Руссы Гэбриэла в обиду не дадут… До Блумсберри; ну, а там?..

Он идёт к своей девчонке! – Осенило Гарета. Она лжёт, конечно же, лжёт, они договорились встретиться именно там! Это какая-то интрига, затеянная банком Райя, известными интриганами и кукловодами. Пазл получался почти идеальный. Они используют Гэбриэла, чтобы повлиять на Элодисцев, на отца и на него, а девчонка – это приманка для брата, который, само собой, ничего в этом не понимает. Наверняка, евреечка: рыженькая, темноглазая, нежненькая… Такая скромница, а внутри – кремень. Ничего. Только бы найти брата, только бы успеть… В Блумсберри он останется без защиты, а там наверняка уже ждут. Найти, а там Гарет уже разберётся, что к чему. Благодарность – само собой, но играть с собой, да ещё используя брата, он всё равно никому не позволит!

– За Тальцами холмы и обрывистые склоны, – озабоченно говорил ему Марчелло, – там может оказаться ещё одна засада.

– Знаю. – Огрызнулся Гарет.

– Может, передохнёте? – Жалобно спросил с другой стороны управляющий. – Я стол накрыл, пирог сладкий с корицей моя хозяйка готовит…

– Нет! – Рявкнул Гарет. – Не до пирога! В другой раз… Я должен успеть, ясно, должен!

Лодо, как раз приблизившийся к нему, услышав голос герцога и увидев его лицо, замер и осторожно отступил назад, стараясь не попасться на глаза ни ему, ни его людям. Теперь он до конца понял, зачем так гоняются все, кому не лень, за этим полукровкой Гэбриэлом! Понял, что именно оказалось у него в руках. Теперь следовало не торопиться, и как следует разобраться, прежде чем решить, что делать.

Глава вторая Братья

«Дорогая моя племянница! С трудом выделила минутку на то, чтобы написать тебе письмо, но ради общения с тобой я готова пожертвовать не только временем, дорогая моя Габи. Брату я пишу регулярно, и он так же своевременно мне отвечает, но по его письмам трудно судить об истинном положении дел, не с па? (Знаю, у вас в Хефлинуэлле в моде итальянский язык, французского больше никто, кроме тебя, не знает, но я старомодна, увы! И прости мне этот грех, малыш!). Ты же знаешь, дорогая, что ближе тебя у меня никого нет, ты мой единственный дружочек. Только тебе я могу признаться в том, в чём не признаюсь больше никому! Сейчас у нас всё так зыбко, так неверно и опасно, что быть откровенной с кем либо, кроме тебя и бедного моего брата просто преступление, ведь на мне вся моя страна и весь мой несчастный народ. Как бы мне хотелось бежать из Сансет, который давно уж стал моей тюрьмой, куда-нибудь в глушь, в домик с садом и цветником, но так я предам Нордланд, а это грех! Одно греет мне сердце: что у меня есть ты, мой дружочек, и ты меня понимаешь! Обязательно напиши мне, как на самом деле чувствует себя Гарольд – мне кажется, они с Тиберием меня обманывают, и всё гораздо хуже, чем они стараются мне показать. Как болит о брате моё сердце, этого никто не понимает, Никто, никто! А теперь и Гарет нанёс мне новую обиду. Представь, он уже трижды минует устье Фьяллара, не нанеся мне визита – каково?! Отговаривается нездоровьем, но я, естественно, не верю ни единому слову. Я уверена, что это Стотенберг и Эльдебринки интригуют против меня. Они вознамерились женить его на своей бастардке, но это же катастрофа! Вот увидишь, став тестем наследника, Эльдебринк сразу же приберёт всё к рукам, а когда появится ребёнок, они избавятся и от Гарета, и от нас всех! Эльдебринки пятьсот лет мечтают о реванше, о нордландской короне. Ты, дружочек, выспроси как-нибудь Гарета насчёт его дальнейших планов, договорились? И надо что-то придумывать, как-то спасать его от Эльдебринков и кардинала! Гарет хороший мальчик, по крайней мере, не безнадёжный. Он прислал мне такие милые подарки! И среди них несколько итальянских гравюр с такими прелестными туалетами! С одной из них мне уже шьют платье из белого эльфийского шёлка с морозными узорами. Будет ещё золотая вышивка и отделка рубинами, а так же белоснежный лебяжий пух, посыпанный золотой пудрой. В этом платье я планирую встречать испанского посла с супругой. Они прибывают в июле. Для них уже готов дворец через квартал от Сансет, на площади Святого Аскольда, по соседству с особняком мастера Дрэда, и дворцами послов Дании и Ирландии. Хотела бы я, чтобы ты присутствовала со мной на этом приёме и на балу, который я собираюсь дать в честь нового посла! Я планирую украсить зал тысячами алых и белых роз, представь?! И я, в белом платье с рубинами! Это будет что-то невероятное. Тебе бы я сшила туалет с сапфирами, и мы с тобой выглядели бы двумя сестрёнками, двумя прекрасными двойняшками… Как было бы чудесно! Твоя преданность несчастному Гарольду выше всяких похвал, и я сама рада, что с ним есть хоть кто-то, кто искренне любит его. Но я так скучаю по тебе, моя драгоценная! Понимаю, что обязанности хозяйки дома, которые ты так мужественно взяла на себя, не позволяют тебе надолго покинуть Хефлинуэлл, но всё же: как мне хочется с тобой увидеться! Поболтать, посплетничать, просто обнять тебя, моя любимая племянница! И я очень соскучилась по Гарету. Как только он вернётся в Хефлинуэлл, передай ему, пожалуйста, что его королева им недовольна, а его тётя на него обижена! Но я прощу его немедленно, как только обниму его, даю слово. Ведь вы – вся моя семья, мои родные человечки! Передавай приветы Гарольду, Гарету и Тиберию, и обязательно напиши Алисе, что я не злюсь на неё за холодное письмо с отказом в моей просьбе – она знает, в какой. И передай, что я ни за что не стану прибегать к своей королевской власти и приказывать родной сестре. Я могу только благословить её и надеяться смиренно на то, что её сердце смягчится. Безумно рада, малыш, что ты любишь меня даже не смотря на то, что твоя мать пытается этому воспрепятствовать и настроить тебя против меня. Не бросай меня, милый мой дружочек, не иди в поводу тех, кто злословит обо мне! Я королева, я на самом верху, и многих раздражает моя власть, моя красота и мои успехи. Даже те, кого я сама люблю и уважаю, становятся жертвами предвзятости! Но только не ты, малыш, умоляю, только не ты! Я так одинока, если бы ты знала!».

Письмо это, насквозь лживое, Габи перечитывала несколько раз. Цели своей оно достигло: ещё сильнее настроило Габи против Эльдебринков и подогрело её мечту уехать в Сансет, к тётке. Ложь и лесть – самый лёгкий путь к цели, самый быстрый, но и самый ненадёжный. Лжец всегда ходит по грани разоблачения; впрочем, Изабелла, которая лгала всегда, с самого рождения, уже сама с трудом отделяла одно от другого, и уличить её во лжи было невероятно трудно, почти невозможно. И уж точно не Габи, девочке самовлюблённой, спесивой и, увы, не особо умной, было суждено сделать это!

Гэбриэл сидел в верхней комнате харчевни, в которой оставил его странный Лодовико, и нервничал. Он больше не доверял никому, и тем более – непонятно, откуда взявшемуся человеку, который так много о нём знал и так странно себя вёл. А что, если он сейчас договаривается с Аяксом, и тот вот-вот войдёт в эту дверь?.. Гэбриэл ненавидел Аякса и до сих пор боялся его. Этот человек – если он был человеком, – когда-то давно, очень давно, получил Гэбриэла в полное свое распоряжение в Галерею, где сначала на его глазах двое суток пытал и калечил другого мальчишку, делая с ним такое, что Гэбриэл сходил с ума, и сошёл бы, если б полукровки вообще были способны на сумасшествие. То, во что превратился на вторые сутки мальчик, потом несколько лет являлось Гэбриэлу в самых страшных кошмарах; не менее жуткими были те кошмары, в которых Аякс брался за него самого. После того, как Аякс ещё двое суток забавлялся с ним, у Гэбриэла не осталось, наверное, ни одного целого ребра, ни одного ногтя на руке, ни одного целого пальца… Ужас, отчаяние и ощущение полнейшей беспомощности до сих пор были для Гэбриэла самым страшным воспоминанием, самым большим страхом его жизни, вообще-то и так богатой на страшные воспоминания. Зная, что если Аякс доберётся до него, пощады не будет, и лёгкой смертью он не умрёт, Гэбриэл просто физически не мог сидеть и ждать, не попытавшись сделать хоть что-то. В конце концов, он больше не был подростком пятнадцати лет, связанным и измученным! Он вырос, стал сильнее, более того – у него были оружие и свобода! И если встретиться с Аяксом лицом к лицу, ещё не известно, кто возьмёт верх! Во всяком случае, у Гэбриэла будет шанс хотя бы умереть, не давшись этой твари! И он, решившись, стремительно пошёл наружу, хлопнул дверью, спустился по узкой лесенке, и нос к носу столкнулся с таким же высоким, как он сам, полукровкой, только очень богато, даже шикарно, одетым.

– Что за… – Начал Гарет, и замер. Перед ним стоял Гэбриэл. С его собственным лицом, но с тёмно-серыми глазами, со шрамом на губе, и даже с пресловутыми веснушками на переносице! Глаза у него были отцовские, настолько, что даже жутко стало, тот же цвет, тот же взгляд…

– Матерь Божья! – Воскликнула хозяйка харчевни, у которой Гарет потребовал холодного вина, роняя кувшин и глядя на них. По харчевне тут же распространился божественный аромат крыжовенного вина.

– Я это… – Гэбриэл покраснел, отступая, – прошу этого… прощения. – И чуть не наступил на хозяйку, которая нагнулась, чтобы собрать в фартук черепки кувшина. Снова извинился, нагнулся, чтобы ей помочь, так стремительно, что стукнулся с нею лбом, чертыхнулся. Всё это странный полукровка созерцал с совершенно неописуемым выражением глаз и лица. Хозяйка шёпотом попросила Гэбриэла не беспокоиться, и на полусогнутых шмыгнула куда-то, а Гэбриэл выпрямился с черепком в руках, который и крутил, не зная, как себя вести и что делать. Больше всего ему хотелось смыться поскорее, но роскошный полукровка загораживал ему дорогу, и Гэбриэл совершенно не понимал, что сделать и как быть. Чего от него вообще ждут?

– Что ж ты, гад, на месте-то не сидел? – Спросил полукровка. – Что ж ты меня гонял по всей дороге, как суку с хвостом намыленным?

– Господин? – Испуганно спросил Гэбриэл, с опаской глядя на него.

– Да знаю я, что ни хрена ты не понимаешь. – Вздохнул тот. – Ты дай мне в себя прийти, а то мне дышать нечем… Хозяйка, отдельная комната у тебя есть?

– Наверху. – Откуда-то сбоку сообщила хозяйка. – Откуда его милость спустились.

– Марчелло, – обернувшись куда-то назад, скомандовал полукровка, – чтобы ни одна пара ушей, ни кошки, ни мышки, нас не подслушивала! Гэбриэл, пошли.

И Гэбриэл безропотно двинулся вслед за странным полукровкой, гадая, откуда тот знает его имя?.. Но в то же самое время это было и не важно, потому, что он готов был следовать за ним куда угодно и как угодно. Он хотел понравиться ему и остаться при нём; слугой, конюхом, кем угодно!

– Тебя в самом деле Гэбриэл зовут? – Поинтересовался полукровка, едва за ними закрылась дверь. Гэбриэл кивнул.

– А дальше?

– Что – дальше?

– Гэбриэл… а дальше?

– Нету никакого дальше. Я просто Гэбриэл… Господин.

– И прозвища у тебя никакого нет?

– Нет. – Гэбриэл подумал, что Гором не назовётся ни за какие блага мира.

– Ну, я, например, Гарет Агловаль Хлоринг, герцог Элодисский. Слышал обо мне?

– да. – Лицо Гэбриэла было и холодным, и немного суровым, но в то же время простым и честным, а от взгляда его тёмно-серых глаз у Гарета мурашки бежали по коже, до того он походил на взгляд их отца! Прямой и пристальный, не оценивающий, а… сложно сказать. Гарету всегда казалось, что отец видит его насквозь, но не судит – никогда не судит. И точно такой же взгляд был у Гэбриэла, и от этого можно было сойти с ума. Гарет готовился снизойти к своему опозоренному, невежественному брату, и по сути, Гэбриэл таким и был. И в то же время – не был.

– И что же ты слышал?

– Немного. – Осторожно произнёс Гэбриэл. – Что ты… вы, – с этим… бароном Драйвером, да, – враги. А ещё я этих видел, ну, у Грачовника. Это его… слуги, как бы.

– Барон преследует тебя? За что?

Гэбриэл чуть побледнел.

– Он там слухи распускает, что я убийца, ограбил там кого, но это враньё. Я от него сбежал, да, но не грабил никого, и простых людей не это… не убивал.

– А кого убивал?

– Его стражников. – Ещё сильнее побледнев, признался Гэбриэл. – При побеге, двух, да. А остальное, что он говорит – враньё всё.

– И чёрт с ним. Хоть бы ты их всех поубивал, и его самого заодно, не важно. – Быстро сказал Гарет. – Тебе ничто не кажется странным?

Гэбриэл дрогнул, но промолчал, взгляд стал тревожным, даже чуть испуганным. Гарет прошёлся по комнате, комкая перчатку. И как же ему сказать, что они братья? В лоб? Или постепенно, подвести его к этой мысли… Гарет понятия не имел, как быть. Брат нравился ему, был такой… искренний, и в то же время держался с таким достоинством, какого не ожидаешь встретить в таком, как он! И страшно было, так страшно, что даже подташнивало, и хотелось схватить и тормошить его, кричать: Да отомри же ты, смотри на меня, ты что, не видишь, как мы похожи?!

– Ты себя в зеркале видел когда-нибудь? – Пришла ему в голову простая мысль.

– Нет. – Ответил Гэбриэл.

– Что ты знаешь о себе?

– В смысле?

– В прямом. Что ты о себе знаешь? Кто ты? Кто твои родители? Откуда ты родом?

– Я не знаю ничего. – Поколебавшись, ответил Гэбриэл. – Ну… рос на ферме, а откуда туда попал – не помню. Меня там Джоном называли, но я откуда-то знал, что я Гэбриэл, и на Джона ихнего отзываться не хотел. Потом привык… Джон, так Джон. Но про себя всё время помнил, что Гэбриэл. А родители… Какие родители у такого, как я?.. Какая-то курва перепихнулась с эльфом, вот я и получился.

– Это Драйвер тебе сказал? – Лицо Гарета потемнело.

– Он, вообще-то, врать мастер. – Признался Гэбриэл. – Но здесь, похоже, так и есть. – Он взглянул на перчатку в руке Гарета, и у него вдруг перехватило дыхание. Гарет перехватил его взгляд, и сердце его бешено забилось:

– Что случилось? – Спросил, аж подавшись весь к Гэбриэлу.

– Эти перчатки… – Гэбриэл протянул руку. – Я их… знаю.

– Откуда?

– На них ещё узор такой… меч и ещё хрень… какая-то.

– Лилия и грифон. – Гарет протянул Гэбриэлу перчатку. – Это мой герб. Где ты его видел?

– Ты не поверишь, господин. – Гэбриэл взглянул ему в глаза.

– А вдруг поверю?

– Во сне. Во снах. – Признался Гэбриэл. – И я… я когда с друзьями в детстве играл… требовал, чтобы моего друга как бы Гаретом… звали.

Сказать, что он ничего не чувствовал, было нельзя: Гэбриэл, несомненно, был переполнен эмоциями. Этот юноша, богатый, красивый, роскошный, нравился ему так, как никогда и никто не нравился; по силе это чувство не уступало тому, что он испытал при первой встрече с Алисой, хоть и имело другую природу. Гэбриэл безумно хотел понравиться ему, у него даже возникла дерзкая мысль: попроситься к нему на службу. Чистить его коня, подносить его вещи, к примеру, или дом его охранять…

– Значит, Гаретом звали? – Переспросил тот, глядя так странно! Но не зло, и не холодно, наоборот. В его глазах было столько чувства, что Гэбриэл решился и выпалил:

– Господин! Возьмите меня к себе!.. Вам бы я служил, как никому другому! И можете мне не платить ничего, просто позвольте быть с вами! – У Гарета увлажнились синие глаза, он смотрел на Гэбриэла с такой радостью, с таким облегчением, что Гэбриэл просто лишился дара речи. А тот прошептал:

– Я знал… Знал!!! – Тихо, но с таким торжеством, что у Гэбриэла мурашки побежали по коже. А потом, не говоря больше ни слова, Гарет шагнул к Гэбриэлу и обнял, крепко, так крепко, как обнимают только родного человека после долгой и мучительной разлуки. Гэбриэл почувствовал, как сильно тот напряжён и как сильно его чувство, которого он не понимал, но которое разделял в полной мере. От него и пахло, словно от родного, знакомо, соком ясеня, кожей, немного лошадью и дымом. Гэбриэл оцепенел от неожиданности, но ему было хорошо. Так хорошо, что хотелось стиснуть Гарета в ответ и остаться так навечно.

– Ты ведь не понимаешь ничего. – Отстранившись, но не отпуская плеч Гэбриэла, и пристально глядя ему в глаза, сказал Гарет, и тут же непоследовательно добавил:

– Надо же, и веснушки на месте!.. Бог ты мой! С рукой что?

– Собака… – С трудом выдавил Гэбриэл. – Того… схватила. Когда бежал. Нет, не понимаю,.. господин.

– Да прекрати ты господинкать мне… Жаль, здесь зеркала нет, а то ты мигом бы сам всё понял. Мы братья с тобой, Гэбриэл. Близнецы. Родились в один день, ты на час позже. Видишь? – Он показал ему свою перевязанную руку. – Меня тоже укусили… не собака, но почти. Уверен, что точно так же, как и тебя! Я во сне себя тобою видел много раз, и уверен, чёрт, уверен, что и ты меня видел!

– Видел… – Немеющими губами чуть слышно произнёс Гэбриэл. – Перчатки видел… и орла с короной… И руку мне… тебе… во сне прижгло!..

– Ага. Чтобы заражения не было, эльф Терновник её серебряным раскалённым кинжалом прижёг. – Гарет широко улыбался, а глаза плавились от невольных слёз. – Я искал тебя, Гэбриэл, как ненормальный, всё это время… Меня даже отец помешанным считал, все думали, что ты умер давным-давно. А я во сне видел огонь вдали, между скал, над морем, и знал, что это ты, ты на него смотришь… – Он говорил быстро, сильно сжимая плечи Гэбриэла и чуть потряхивая его. – Знал, что ты жив, знал, знал, знал… И искал, по всему Острову искал… Господи!!! И нашёл, совсем недавно нашёл – маяк тот увидел, и понял, что ты в Найнпорте… А мне не верил никто, даже отец не верил, даже Марчелло!!!

– Я смотрел… да. – Выдохнул Гэбриэл. – И всё время слышал: «Где ты, где ты…». Только я… не знал, где.

– Название забыл, да? – Засмеялся Гарет, вновь чуть нервно. Гэбриэл покачал головой:

– Нет, я тогда его и не знал. Я вообще не знал, где я.

– Потому я и не мог сообразить… Что ты сам не знал! – Озарило Гарета. – Боже, Гэбриэл!!! – Он вновь прижал его к себе, и Гэбриэл тоже обнял его, уже смелее. – Я не верю, не верю!!! Господи, столько поисков, столько страхов, столько надежд и столько обломов – и вот ты здесь, живой, только малость… – Он схватил ладонями щёки брата, глядя в глаза, жадно, восторженно и в то же время чуть ли не с испугом, – офигевший!.. – Засмеялся нервно, и Гэбриэл, отмирая, бледно улыбнулся ему. – Тебя зовут Гэбриэл Персиваль Хлоринг, ты принц крови, граф Валенский и Новоградский, барон Гармбургский, младший сын его высочества. Ты вообще ничего не помнишь?.. – Он вновь сжал его плечи, не переставая пожирать его лицо глазами, словно хотел изучить поскорее каждую его чёрточку и каждое пятнышко.

– Нет. – Прошептал Гэбриэл. – Я только… всегда имя Гарет любил. И злился, когда мне говорили, в детстве, что я не Гэбриэл, а Джон. А ещё мне сны снились, что я маленький-маленький, и кто-то обещает мне коня подарить, когда я вырасту… И ещё там… Всякое. Но я думал, что это так… приснилось когда-то.

– Значит, имя Гарет любил, да? – Гарет смотрел на него с нежностью и гордостью. – А я и не сомневался, что ты меня не забыл. Что невозможно это, просто невозможно!.. Мы ведь с тобой больше, чем братья, Гэбриэл! Каждый человек один в этот мир приходит, в одиночестве зреет, а нас с самого начала было двое, понимаешь?.. Мы даже там, откуда души приходят в мир, были вдвоём! И всегда нас было двое, даже тогда, когда нас разлучили, мы продолжали внутри, в сердце, чувствовать друг друга, верно?..

– Но почему, как вышло, что я был не здесь…

– Тебя и маму похитили. Наша мама – Лара Ол Таэр, эльфийка королевского рода, она вышла замуж за нашего отца за семь лет до нашего рождения. Когда нам исполнилось три года, тебя случайно ошпарило кипятком, и ты чуть не умер. Мама повезла тебя к нашей эльфийской родне, чтобы вылечить, и по дороге вы пропали. Бесследно. Отец искал вас, пока был здоров, и я искал, когда стал старше… Никто уже не верил, что ты жив. Никто, кроме меня. А я точно знал, что ты жив. Я так же, как ты, видел сны и чувствовал… Практически, всё. Я знаю… – Он спохватился. – Поехали домой. В наш замок. Здесь говорить я не хочу.

Они спустились вниз, и служанка, случайно попавшись им на пути, тихо ахнула, взглянув на Гарета и Гэбриэла, и перекрестилась. Они в самом деле были практически одинаковыми – если бы не разная одежда, разная стрижка и глаза, их невозможно было бы отличить друг от друга. Гэбриэл вздрогнул, и Гарет сказал с усмешкой:

– Сейчас город с ума сойдёт. Готовься.

Во дворе у коновязи стоял Лодо, улыбнулся им неуловимой улыбкой, не разжимая губ.

– Спасибо. – Сказал ему Гэбриэл, приостановившись. – Я… этого не забуду.

– Я надеюсь на это. – Сказал Лодо.

– Не забудешь чего? – Насторожился Гарет, кладя руку на рукоять меча.

– Он меня от Аякса спас. – Ответил Гэбриэл, улыбнувшись коротко, но ярко и так искренне, что Лодо смутился, подумав, что на самом-то деле намерения его в последние несколько минут отнюдь не заслуживали ни благодарности, ни такой улыбки. – Спас, и сюда, к тебе привёл.

– Сколько ты хочешь? – Высокомерно спросил Гарет.

– Я позже скажу. – Поклонился Лодо. – Сейчас я ещё не готов назвать цену.

– Не продешеви. – Гарет был не так доверчив, но радость от обретения брата, после стольких поисков, тревог, разочарований и страхов, была так сильна, что он сейчас был снисходителен ко всему миру разом. – Я не шучу. У тебя сейчас есть возможность стать богаче прежнего раз в двадцать. Когда я успокоюсь, я уже не буду так щедр.

– И всё-таки я подожду.

– Коня моему брату! – Приказал Гарет, и Гэбриэл встрепенулся:

– У меня лошадка есть, Красавица, я её не брошу!

– Ну, так где твоя Красавица, давай её.

– Я приведу. – Сказал Лодо и исчез, услышав, что лошадь нужно привести в Июсский замок. А Гарет велел брату сесть на коня, которого ему подвели слуги, и они наконец-то, к большому облегчению управляющего, поехали в замок. Гэбриэл ехал рядом с братом, и всё не мог поверить собственным чувствам. И что теперь?.. Больше не надо бояться, тревожиться, ждать нападения, думать о будущем?.. Что теперь?! Одно он знал совершенно точно: он наконец-то не один. Как всегда в минуты сильного волнения, Гэбриэл онемел; а хотелось ему сказать очень и очень многое. Хотелось бы рассказать, как всегда стремился заполнить пустое место в своей душе, и не знал, как и чем, не знал, что у него отняли, не помнил… Но в каждом своём приятеле искал брата, отдавал им слишком много себя, был слишком предан тем, кто этого от него не хотел и не ждал, и мучился своей невостребованной преданностью, думая, что с ним что-то не так. А с ним всё было так! Он просто тосковал по брату.

Они быстро поднялись на замковый холм, проехали в ворота, освещённые горящими светильниками с нефтью, спешились во дворе. Гэбриэл, словно во сне, прошёл вслед за братом в большой холл, ярко освещённый, с гербами и головами животных, оленей и медведей, с перекрещенными алебардами и топорами, и увидел большой накрытый стол. Люди, поспешившие приветствовать герцога, изумлённо уставились на его спутника. Это был тот случай, когда иные доказательства, кроме внешности, были уже не нужны. Братья, при всей их разности, были просто удивительно похожи. У них были одинаковые фигуры, не смотря на то, что Гарет был помассивнее и помускулистее, они одинаково двигались, одинаково держались, даже одинаково смотрели.

– Это мой брат, граф Валенский, – громко заявил Гарет, которого просто распирало от восторга. – Тащите вина, будем отмечать! Марчелло, музыку сюда! Гэбриэл, ты голодный?

– Не знаю. – Изумлённо оглядываясь вокруг, сказал Гэбриэл. – Наверное… Не помню.

– А я голодный! Я в последние дни, пока психовал и носился по Королевской Дороге, как сука с намыленным хвостом, почти не ел путём. Это мой младший брат! – Гордо сообщил он слуге, который с поклоном забрал у него перчатки и хлыст, и тот рассыпался в поздравлениях, пожирая Гэбриэла глазами. – Там сейчас приведут его лошадь, пусть о ней позаботятся, как подобает… Ты где лошадь раздобыл?

– Ну… как бы в бою добыл. – Не без гордости заявил Гэбриэл, и Гарет рассмеялся:

– Военный трофей?.. Уважаю! Марчелло! Помнишь, я говорил, что Хлоринги притягивают к себе золото, что все Хлоринги богаты?.. Не верил?.. Вот тебе мой брат: у него уже есть лошадь!

– И деньги есть. – Добавил Гэбриэл. – Почти два дуката.

– Ты слышал?! Два дуката! У тебя сейчас есть при себе два дуката?! Садись за стол, Младший, будем пить. Если я не выпью и не поем, меня порвёт изнутри, как ссаную тряпку… – Гарет шумел и болтал что попало, его в самом деле распирало от эмоций. С хор заиграла музыка, и Гэбриэл изумлённо поднял голову: это ещё откуда?.. А Гарет распоряжался:

– Дайте брату салат, вон тот, с огурцами и курицей… Мне нравится, значит, и ему понравится! И пирог с олениной, да побольше, и грибы!

Гэбриэл попробовал салат, и зажмурился. Он раньше думал, что в Приюте была отличная жратва! Простая, но вкусная еда Тильды и то понравилась ему больше; кухня герцогского стола развенчала последний его миф о Садах Мечты. Салат из свежих тепличных огурцов, яиц, жареной курицы и оливок, щедро приправленный укропом, зелёным луком и сметаной, показался ему райской пищей, но едва он попробовал пирог, как понял, что ничего о рае прежде не знал. Экономка Июса не зря гордилась своей кухней и славилась на всю округу: пирог из восхитительного теста с поджаристой корочкой, с нежнейшей мясной начинкой, истекающей соком, поверг его в транс. У Гэбриэла, как и его брата, всегда был хороший аппетит, они даже в раннем детстве, в отличие от многих своих ровесников, не отказывались ни от какой еды, особенно мяса, даже предпочитали котлеты сладостям. Гэбриэл не терял аппетита даже во время сильных душевных потрясений и болезни, напротив, начинал хотеть есть даже больше, чем обычно. Может быть, именно поэтому этот ужин больше и скорее, чем что бы то ни было, помог ему осознать перемену своего положения. Ему было странно, что еду ему подают другие люди, а заметив, какое свинство творится на столе перед ним, тогда как у его брата нет и крошки, он совсем стушевался. Они как раз прикончили основное блюдо – точнее, основные блюда, так как помимо пирога им подали тушёные грибы с овощами и сметаной, копчёного угря и копчёные же куриные желудки, – и служанка ловко убрала со стола перед Гэбриэлом, поставив ему чашу с водой, в которой плавали цветочные лепестки и кусочки лимона вместе с кожурой. Гэбриэл, слегка недоумевая, примерился уже это выпить, подивившись величине чаши, но Гарет со смехом остановил его:

– Это для рук! Сполосни руки… – И прикрыл глаза ладонью, когда Гэбриэл с готовностью погрузил руки в воду и тщательно, по-крестьянски, вымыл их, щедро полив стол и скатерть. Сам подал ему большую салфетку:

– Вытри, Младший. М-да. Тебя ещё обтёсывать, и шлифовать, и полировать…

– Я тут… – Гэбриэл мучительно покраснел, глядя на скатерть перед собой, – насвинячил… сам не знаю, как так…

– Забудь. – Похлопал его по плечу Гарет, и свирепо глянул на переглядывающихся слуг. Те тут же приняли нейтральное выражение лиц. – Сейчас подадут сладкий пирог с корицей, я на что хочешь поспорю, что ты такого сроду не ел!

– Да я и того, что уже было, не ел. – Признался Гэбриэл. – Я огурец свежий прежде только раз пробовал, случайно. А всё остальное… – Он с опаской посмотрел на блюдо с финиками и вяленым инжиром. – А это… чего?

– Еда. – Фыркнул Гарет. – Ням-ням. Попробуй, – он сунул ему финик. – Только учти, там внутри косточка. – И уставился ему прямо в рот, пока Гэбриэл пробовал. – Ну, как?..

– Сладко… – Гэбриэл замялся.

– Противно, да?! – Обрадовался Гарет. – Я их тоже терпеть не могу! Просто хотел убедиться, что мы с тобой во всём похожи. Инжир тогда и не пробуй, тоже не понравится. – Он махнул рукой, и служанка мгновенно убрала блюдо. – А вот марципаны люблю, – он предложил Гэбриэлу блюдо поменьше, наполненное кусочками засахаренных фруктов, изюмом и курагой. – Угощайся, я их обожаю, и тебе понравится.

Гэбриэл с удовольствием поглощал угощение, когда вошла розовая от гордости экономка с огромным сладким пирогом на большом блюде. Такого Гэбриэл уже точно и вообразить себе не мог! Пирог был пропитан ромом, щедро начинён изюмом и полит заварным сливочным кремом, а сверху посыпан корицей – пряностью, необычайно редкой и бешено дорогой в те времена. Позволить себе блюда с корицей в Северной Европе могли только самые богатые люди.

– Как только узнала, что вы будете в Июсе, – ещё сильнее розовея, призналась экономка, – как тот час же принялась готовить тесто. По нашему семейному рецепту, ещё от нашей прабабушки остался. Приятного вам аппетита, ваши светлости! – Она отступила, спрятав руки под фартук, вся в ожидании, трепеща от волнения. Гарет сам отрезал себе кусок пирога, сам положил такой же пирог на блюдо брата, и, ловко орудуя ножом, проглотил первый кусочек. И зааплодировал:

– Снимаю шляпу, госпожа Вэйл! Идеально! Как говорят итальянцы: браво! – И женщина, покраснев от радости, аж до слёз, поклонилась ему и выскочила вон, расплакавшись на кухне от полноты чувств. Сбылась её маленькая мечта: ей всё мечталось, что принц или герцог когда-нибудь заглянет в свой июсский замок, она подаст ему свой пирог, и он её похвалит… Только Хлоринги путешествовали по Фьяллару на «Единороге», и их местные владения совершенно не интересовали… И вот – как снег на голову! Как она боялась, что по какому-нибудь капризу судьбы-злодейки пирог выйдет не таким, как обычно, и она осрамится перед герцогом в этот, скорее всего, единственный раз! Но пирог оказался на славу: и пышный, и в меру румяный, и пропитался отменно, и с корицей не ошиблась… Все вокруг поздравляли и утешали её, а она рыдала и рыдала, и смеялась, и не могла остановиться. Для герцога что – крохотный эпизод, который он скоро забудет. А для неё это – вершина всей её жизни, её слава и триумф!

– А этот-то, – вернувшись из трапезной, сообщил слуга, – второй, граф, – он вообще в полном восторге, и сам признался нашему герцогу, что думал, такое только в раю едят-то!

– Святая Катарина, и где только герцог его нашёл?.. Такое ощущение, что в хлеву…

– Ну-ка, примолкни! – Строго велел повар. – Видели, как герцог счастлив, и как он на своего брата смотрит?.. Не дай вам Бог, чем-то ему не угодить!

– А может, и в хлеву. – Протирая тарелки, заметила ещё одна служанка. – Он ведь полукровка, и ежели там, где он был, не знали, что он граф, то в хлеву и держали, как Эдикт велит.

– Бедный. – Всхлипнув, заметила Вэйл. – Как хорошо-то, что мы его так угостили! Пусть побалует его брат, бедняжку, ведь прежде-то судьба к нему была, видать, не ласкова.

– Ещё бы. – Понизил голос прислуживающий герцогу слуга. – У него руки-то все в шрамах, и пальцы все изломанные. Сам заметил!

Гэбриэл съел весь пирог, и почувствовал, что объелся так, что сидеть стало неудобно. Он понятия не имел, что из-за него пирога не досталось спутникам Гарета – Марчелло и Матиасу. По этикету, блюдо первым подавали господину и его гостям, и только когда они наедались, остатки относили его оруженосцам и ближайшим соратникам. Ну, а то, что осталось от них, уже доставалось слугам. Гэбриэл же подумал, что если они не доедят пирог, это обидит милую женщину, которая его испекла, и трудился из последних сил, под тоскливыми взглядами итальянца и армигера. Экономка постаралась, испекла пирог в расчёте на нескольких человек, и чувствовал себя Гэбриэл не очень комфортно. Гарет, которого это скорее позабавило, чем рассердило, послал своим людям блюдо с марципанами и срочно запечённую на кухне яблочную шарлотку, тоже слегка посыпанную корицей, чтобы они не слишком переживали из-за пирога. С весёлой нежностью посмотрел на брата, который со слегка осовелым видом рассматривал и пробовал как-то незаметно очистить свои руки и одежду, залитые мясным соусом и заляпанные заварным кремом. Гарет не стыдился его, он злился из-за того, что остальные могут посмеяться над ним, и наверняка смеются у себя в кухне, а больше того – Гарет боялся, что брат это заметит или поймёт, пообещав себе, что шкуру спустит с любого, кто только посмеет как-то не так посмотреть на Гэбриэла. Его тайный страх, в котором он самому себе признаться боялся – что они с братом в самом деле окажутся чужими людьми, не найдут общего языка, и что он сам, Гарет, столько его искавший, не сможет его полюбить, – оказался напрасным. Он любил его, и то, что брат был таким неловким, таким уязвимым, рождало в нём нежность и желание защитить и опекать. Он сам отвёл Гэбриэла в спальню, старинную, общую для всей семьи хозяина, с огромной кроватью, где уже бушевал огонь в огромном камине – в каменном замке, с толстенными стенами и маленькими окнами, всё ещё было холодно, особенно по ночам, – и помог ему раздеться. Взглянул на его спину, и на какие-то секунды онемел. Гарет воевал с пятнадцати лет, сначала оруженосцем датского короля, своего деда, потом рыцарем в его войске, и видел всякое, в том числе и различные увечья. Но такого он не видел никогда, и даже не представлял себе, что такое бывает. Даже преступники, которых пороли плетьми, и которые выжили после этого, такими шрамами похвастать не могли. На спине Гэбриэла в буквальном смысле этого живого места не было. Шрамы уродовали даже плечи и кое-где руки. Были здесь и рубцы, и ожоги, и рваные раны… Гарет бережно погладил эту спину, и Гэбриэл вздрогнул, напрягшись.

– Да, Младший. – Сдавленным голосом произнёс Гарет. – Досталось же тебе. Я знал, что ты страдаешь, каждую твою рану чувствовал, но всё равно… Увидеть этого не ожидал.

– Я прежде об этом не задумывался. – Зябко повёл плечом Гэбриэл. – А теперь как-то стрёмно. Кто ни увидит, ужасается. Словно я урод какой-то.

– Урод тот, кто сделал это с тобой. – С ненавистью и угрозой сказал Гарет. – И я даже знаю, кто это. На вот, рубашку ночную, и ложись, не мёрзни.

– А ты? – Испугался Гэбриэл. Он здесь стеснялся всех и каждого, и боялся, что без брата просто не будет знать, что делать и как себя держать.

– Я схожу, узнаю, привели ли уже твою кобылку, и распоряжусь кое о чём. Я не хочу, чтобы нашему отцу рассказали, что ты нашёлся, раньше меня. Поэтому нужно отправить гонца в Хефлинуэлл, предупредить Тиберия, чтобы ни в коем случае не допустил до отца эту новость.

– Почему?..

– Я потом объясню. – Гарет откинул одеяло, убрал грелку. – Ложись, она тёплая. – Он всё ещё переживал, и голос его стал усталым и глухим, от бурлящего воодушевления следа не осталось. Гэбриэл утонул в тщательно взбитой перине, с непривычки почувствовав себя даже некомфортно, но ничего сказать не посмел. Гарет укрыл его и ушёл, а Гэбриэл какое-то время лежал неподвижно, глядя на огонь, с лёгким гулом пожирающий большие поленья. Камин был по последней моде инкрустирован глазированной плиткой, ещё очень редкой и очень дорогой, и покрыт резьбой; над камином висела голова лося с гигантскими рогами – трофей какого-то прежнего владельца. Гэбриэл хотел дождаться брата, но глаза слипались сами собой. Он так устал!.. С мыслью, что всё равно ни за что не уснёт, Гэбриэл крепко уснул.

Гарет убедился, что лошадь Гэбриэла привели и поставили в конюшню, отправил Матиаса в Блумсберри за «Единорогом», и дальше, с письмом к Тиберию, приказав во что бы то ни стало обогнать любого сплетника, и вернулся в спальню. Гэбриэл спал, и Гарет не стал его будить, хотя ему хотелось говорить, спрашивать, узнавать. Сидел в кресле у камина и смотрел на спящего брата, по лицу которого прыгали отсветы от огня. Рука Гэбриэла лежала поверх одеяла, тяжело придавив его, вторая спряталась под подушкой. Гарет сидел и тихо радовался тому, что его долгие поиски увенчались таким неожиданным успехом. Всё теперь будет правильно. Он перестанет жить наполовину, кончится его осознанное одиночество… Герцог сидел и мечтал о том, как будет знакомить брата с замком, расскажет ему всё, что хотел рассказать столько лет, будет охотиться с ним, купаться, научит его обращаться с оружием, подарит ему коня – он даже уже знал, какого. Не так давно в Хефлинуэлл пригнали молодых лошадей с Олджернона, среди которых был просто фантастический жеребец, мечта, а не конь, даже среди прочих великолепных олджернонов Хлорингов. Если брат любит лошадей так же, как сам Гарет – а теперь герцог в этом даже не сомневался, – он будет счастлив. И Гарету приятно было мечтать о том, как счастлив будет Гэбриэл.

Проснулся Гэбриэл от того, что за окном расшумелись ласточки. Потянулся, широко зевнул, и тут же услышал:

– Доброе утро, соня! – напротив него стоял Гарет, уже полностью одетый, весело усмехался чему-то. Гэбриэл быстро привык к его постоянной усмешке, и полюбил её. – Давай, поднимайся, «Единорог» уже в гавани, поплывём домой.

– А мы не дома? – Сонно спросил Гэбриэл. – Мне тут понравилось…

– Ты в Хефлинуэлле не был. – Гарет засмеялся. – Госпожа Вэйл ночь не спала, испекла тебе ещё один пирог, в дорогу.

Гэбриэл покраснел:

– Я вчера объелся, кажется…

– Да уж. Я догадываюсь, что это из самых лучших побуждений, но хочу тебя обрадовать: в следующий раз вовсе не нужно будет так напрягаться. То, что не доедим мы с тобой, доедают наши слуги.

– Мне надо в Гранствилл. – Сказал Гэбриэл. – Обязательно надо в Гранствилл.

– Туда мы путь и держим. Там наш дом. А зачем тебе в Гранствилл?

– Меня там должны ждать. Друзья.

– Ты мне ещё должен всё рассказать. Где ты был, как сбежал. Вообще всё. Но это не сейчас, а дома. А пока что вот, надень это. – Гарет дал ему тёмную рубашку, простроченную серебряной нитью, и чёрный, тоже простроченный серебром, жилет. – Больше ничего не нашёл. Дома у тебя полно одежды, я приказал шить по одной мерке два комплекта, один себе, один – тебе. Цвета Хлорингов – чёрный, белый и золотой, кроме того, у нас есть личные цвета. Мои цвета – индиго и золото, твои – маренго и серебро.

– Ма… Чего?..

– Маренго. Тёмно-серый, как твои глаза. Твоя одежда вся, как и моя, выдержана в твоих цветах. Очень, скажу я тебе, эффектно смотрится. А это ещё зачем? – Удивился он, глядя, как бережно Гэбриэл сворачивает вязаную фуфайку и рубашку. – Брось их в камин, всё равно для графа и Хлоринга это не подобающие тряпки.

– Мне их одна очень хорошая женщина сшила и связала. – Возразил Гэбриэл, чуть потемнев лицом. – Я не могу вот так взять, и подарок её в огонь швырнуть, это неправильно. Прежде у меня вообще ничего не было, и это первая моя нормальная одежда.

– Ну… оставь. – Пожал Гарет плечами. – Ты прямо как отец. Он тоже очень сильно привязан к сентиментальным уси-пуси всяческим… Для тренировок сойдёт, я думаю. Оделся?

– Мне бы это… – Гэбриэл понизил голос:

– В сортир.

– Вообще-то под твоей постелью есть ночной горшок. Но раз уж ты встал, пойдём, покажу сортир.

Сортир оказался за неприметной дверью, и представлял из себя весьма комфортный деревянный стульчак; тут же были салфетки для гигиенических целей, и даже чья-то потрёпанная книга. Стены были из голого кирпича, с узкой дыркой вместо окошка под самым потолком, и из дыры в стульчаке ощутимо тянуло холодом и не самыми приятными запахами. Зато были рукомойник, где Гэбриэл смог сполоснуть руки, и чистое полотенце.

– Жалко, – сказал он, выходя, – что нет ни бассейна, ни бани.

– Дома есть баня. – Пообещал Гарет. – И не одна. Поехали, пока рано и народу мало. Не хочу ажиотажа раньше времени. – Они спустились во двор, где слуги уже вывели и седлали лошадей.

– Это твоя Красавица? – Сразу же заметил незнакомую лошадь Гарет. Подошёл, погладил, посмотрел зубы – кобылка дёрнулась, перебирая ногами, задирая голову и выкатывая белки.

– Я поражён. – Похвалил Гарет, успокаивая лошадь ласковыми поглаживаниями и похлопываниями. – Хоть и не чистокровка, но и не какой-нибудь деревенский одр, можешь подарить армигеру.

– Я оставлю себе. – Гэбриэл ревниво следил за каждым движением слуги, седлавшего его лошадь. – Это мой трофей, я её в бою добыл.

– Красавчик! На этой кобылке явно не рядовой кнехт ездил. Но рыцарь и дворянин на кобыле ездить не может. Тебе нужен хороший жеребец. – Гарет потрепал по шее своего Грома. – А это мой красавец, чистокровный олджернон, по прямой происходит от Георга, коня Генриха Великого. Как тебе?

Гэбриэл только кивнул. Такого коня он не только не видел никогда, но и вообразить себе не мог в самых сладких грёзах. Высокий, мощный, но длинноногий и стройный, с широкой грудью, невероятно красивой головой, холёный, горячий, он бил копытом о камни, которыми был вымощен двор, изгибал шею и косил налитым кровью глазом, фыркая и встряхивая гривой. Гэбриэл погладил свою Красавицу, чувствуя даже какую-то ревность. Ну, и пусть она не чистокровная. Он тоже! И тоже уступает своему брату по всем статьям. Но разве это важно?..

– А я видел этот корабль! – Воскликнул он, увидев фигуру единорога на носу роскошного судна. – Он проплыл мимо нас, когда я в Элиот плыл… – И Гарет с чувством выругался, сообразив, что мог уже давным-давно найти брата и избежать многих проблем и тревог. Корабль отошёл от причала, величественно разворачиваясь носом на север, под крик речных чаек, скрип дерева, упругое хлопанье парусов и возгласы капитана и команды. Гэбриэл жадно смотрел на реку и её берега. Здесь было так красиво! Фьяллар здесь был очень широким, полноводным; начавшие таять в горах снега и льды добавили ему мощи. Острова, которых было много здесь, почти скрылись под водой, деревья стояли в воде. Среди них, по затонувшей траве, бродили аисты, манерно вскидывая ноги и что-то отыскивая клювом.

– Мир такой красивый. – Сказал Гэбриэл, восторженно глядя вокруг. – Уже ради одного этого стоило бежать.

– Я так понял, ты был в Найнпорте? – Спросил Гарет.

– В Редстоуне. Это я потом узнал, что это так называлось. До того я вообще ничего не знал. Не знал, что вот такие реки бывают, корабли, что города такие большие, что дома бывают вот такие большие… Столько цветов не видел, да вообще – почти ничего не видел.

– А где… – Гарет обернулся, и передумал расспрашивать. Его просто распирало от вопросов, но он не хотел, чтобы их разговор мог хоть кто-то услышать. Даже гипотетически. Поэтому он приобнял брата за плечи и начал рассказывать ему про места, мимо которых они проплывали, про Элодисский лес, про Далвеган… Гэбриэлу всё было интересно, он слушал, затаив дыхание. Брат нравился ему всё больше и больше, он буквально влюблялся в него, такого умного, такого блестящего, раскованного, властного. Гэбриэлу в своё время довелось пообщаться – если это можно так назвать, – с сильными мира сего, и он теперь ясно видел разницу между гостями Садов Мечты и своим братом, именно в том, что касалось природы их власти и уверенности в себе. Он пока что не смог бы выразить это в словах, но чувствовал и в самом деле совершенно безошибочно. Гарету Хлорингу не нужны были допинги в виде унижения кого-либо, глумления над кем-то, ему не нужно было даже кого-либо запугивать. Если он чего-то и боялся, то был хозяином своего страха и умел справляться с ним. Отец Михаил сказал как-то Гэбриэлу, что отец всякого греха и всякой лжи – страх. Гэбриэл возразил: а если я вру, чтобы кому-то не было больно? Или страшно? И тот ответил: «И это страх. Страх за того, кого любишь, страх благой, и всё же страх». Много думая над этим, Гэбриэл сам пришёл к выводу, что это правда. Все гости Садов Мечты, самые большие грешники, каких он знал, были трусами, и главным трусом был Хэ. Правда, насчёт Аякса Гэбриэл сомневался. Ему казалось, что это чудовище просто чудовище само по себе, и не боится никого и ничего. Ему хотелось рассказать про Аякса брату; раз эта тварь нашла его, значит, он где-то кружит рядом, и что, если сейчас его поганые красные глазки наблюдают за ними из леса на берегу?.. Но Гэбриэл заметил, что брат не хочет сейчас с ним обсуждать что-то важное, и даже понимал, почему. Он вообще понимал его так, словно между ними была какая-то мистическая связь; порой он думал о чём-то за секунду до того, как эту мысль озвучивал Гарет, а когда брат рассказывал ему про что-то, виденное далеко отсюда, в голове Гэбриэла мелькали яркие картинки, и он был уверен, что это именно то, о чём рассказывает ему Гарет, и что сам видит внутренним взором. Гэбриэл даже пару раз переспросил, чтобы подтвердить свою догадку: «Такой толстенький, с серой гривой?» – Когда Гарет рассказывал ему о своём пони, который был у него в детстве, или: «Такая зелёная дверь, с большим таким кольцом?». И каждый раз оказывался прав. Это переполняло его ощущением счастья и покоя. Словно он в самом деле вернулся домой, и больше, кроме Алисы, ему ничего уже не нужно… Но было ещё кое-что.

– Наш отец, – говорил Гарет, – он… Я безмерно им восхищаюсь, и так же сильно люблю. Он на самом деле блестящий человек, идеал человека, истинный человек Возрождения, как говорят в Европе, настоящий рыцарь, без страха и упрёка, как говорят в куртуазных романах. Он был блестящим турнирным бойцом, ни одного поражения ни в одном бою и ни в одном турнире; переписывался, да и сейчас переписывается, с лучшими умами Европы, учёный, и… да много, кто! Лучший в мире отец… Я боготворил и боготворю его. Но так получилось, понимаешь, после того, как пропали мама и ты, особенно после того, как он убедился, что тебя не найти, с ним случилось… Как бы сказать… Марчелло говорит, что он утратил способность радоваться жизни, наслаждаться её вкусом. Он живёт, словно исполняет некую обязанность, по принуждению, такое чувство, словно он давно и безнадёжно устал и уже ничего не хочет, кроме покоя. Страшно, Младший, видеть, как на твоих глазах тот, кто был для тебя образцом, идеалом, кого ты привык видеть сильным и безупречным, перестаёт таким быть. А потом начали появляться эти самозванцы. Меня рядом с ним не было, я бы сразу, с одного взгляда, определял бы, кто есть кто, ведь узнал же я тебя. И не во внешности, не в шраме дело… Даже если бы твоё лицо превратили в то же, что и твою спину, я всё равно бы тебя узнал. Как и ты меня, я прав?.. Но он отправил меня в Европу, надеялся, что там я перестану рваться на твои поиски, ведь я из дома сбегал, несколько раз, чтобы самому тебя искать. Мне всё время казалось, что я найду, что ты мне сам подскажешь, где ты. Я видел место: холмы, лошади… Я только не мог сообразить, где это, я тогда сопляком был и мало, где бывал. Но мои эльфийские дядьки, они, если б захотели, могли бы… – Гарет стиснул кулаки, и Гэбриэл ощутил его гнев, эхом отозвавшийся и в нём. – Ладно. Я сейчас не про них, я про отца. В общем, он к тому моменту поверил, что ты тоже мёртв. Он же не чувствовал того, что я чувствовал, не понимал меня тогда – меня никто не понимал. Эльфы могли бы ему объяснить… – Он вновь оборвал сам себя. – В общем, он отправил меня в Европу, и вернулся я только этой зимой. А пока меня не было, к нему потянулись разные подонки, выдавая себя за тебя – дескать, выжил, вырос в дальнем монастыре, бла-бла-бла. И одному из них отец поверил. Тиберий говорит, у него в самом деле были чёрные волосы, и черты лица очень похожи, только глаза голубые, но отец твердил, что с возрастом глаза у детей часто цвет меняют. Отец даже не хотел, чтобы этого мерзавца врач осматривал, но Тиберий всё-таки, тайком от отца, на осмотре настоял. И оказалось, что шраму на губе всего полгода, а треугольник из родинок на плече – татуировка. Ну, они взяли лже-Гэбриэла в оборот, и тот сознался, что это идея нашего бывшего мажордома, который решил погреть ручки свои липкие на горе и тоске отца. Отца от горя и разочарования хватил удар. Они даже мне об этом не написали! – Вырвалось у него. – Удар… это такая хрень… в общем, отец его пережил, и даже не остался парализованным, всё-таки ещё молодой, сильный мужик, и врачи хорошие, но удар, Младший, он бесследно не проходит. У отца теперь и реакция не та, и правый глаз почти не видит, и рука правая плохо слушается, оружие в руки он больше не берёт; соображает он медленнее, чем прежде, путается иногда. А самое страшное – теперь ему постоянно грозит новый удар, который может его убить, а может и приковать к постели, сделать овощем. Именно поэтому я так боюсь сейчас. Радость тоже может убить. Я хочу, чтобы отец узнал о тебе от меня, и хочу так ему это преподнести, чтобы… в общем, осторожно, очень осторожно. Конечно, с этим и Тиберий справился бы, но я хочу сам. Я мечтал об этом хрен знает, сколько лет. – Ему не нужно было долго что-то объяснять Гэбриэлу или оправдываться перед ним, и это было так здорово! – Он и так ослаб; ему чуть что, сразу врач кровь пускает, и отец теперь из замка вообще не выезжает, у него просто сил на это нет.

– Зачем кровь? – Насторожился Гэбриэл, перед глазами которого тут же пронеслась оргия в Садах Мечты, и Гарет дрогнул, глянул на него с сомнением и опаской.

– Чтобы удар предотвратить… Врачи считают, это от полнокровия, типа, она к голове приливает, и мозг не выдерживает, лопается… А то, что я сейчас увидел… Это твои воспоминания?..

– Наверное.

Они замолчали. Гарет пытался сообразить, что же мелькнуло перед его внутренним взором. Вроде как, люди, голые, в масках, лакают кровь из какой-то большой мраморной чаши, всё смутно, смазано, окрашено в какие-то серые цвета, и эмоция Гэбриэла: тяжесть, отвращение, ненависть, безнадёжность… Внезапно вспомнилась девушка, её большой зелёный глаз, широко открытый, полный ужаса и такой же безнадёжности. Тут же на это воспоминание наложилось другое: та же девушка, но живая, плачущая, вырывающаяся, с искажённым лицом и широко раскрытым в крике ртом. Быстро взглянул в глаза брату, и понял, что это уже ЕГО воспоминание, каким-то образом они обменялись ими. Гарет тряхнул головой, и тяжкая, мутная серость исчезла, отпустила, вернулись яркие краски, которые, оказывается, в эти мгновения словно померкли. «Единорог» быстро приближался к Блумсберри, впереди уже встал лесистый островок, разделивший здесь Фьяллар на две неравных протоки, в большую из которых и устремлялся сейчас корабль. Холмы на правом берегу стали круче, превратились в известняковые скалы, золотистые, местами позеленевшие от лишайника и мха, поросшие ещё одним эндемиком Нордланда: медвянником, ползучим кустарником с жёсткими и блестящими, словно лакированными, листьями, и обильно цветущим весной и в начале лета красно-белыми цветами, а к осени покрывающимся желто-красными лакированными твёрдыми ягодами, горькими, но необычайно полезными; из них готовились лекарства буквально от всех болезней. Название он получил из-за сладкого сильного аромата и из-за того, что его обожали пчёлы, а мёд, который получался в пору его цветения, ценился далеко за пределами Острова за свои вкусовые, а главное, лечебные свойства. Сейчас корабль плыл, окутанный этим ароматом, и все плохие и даже просто грустные мысли улетучились в один миг. Впереди справа из-за древесных крон высоко на скале уже показалась башня городской ратуши, как все башни городов и сёл течения Ригины, квадратная, с острым шпилем, сложенная из известняка и золотистая под полуденным солнцем, а с колоколен города уже доносился звон: звонили к обедне. Скоро Гэбриэл увидел и крыши города, покрытые где дорогой красной, а где и дешёвой серой черепицей, города, дома которого строились, подчиняясь изломам скалы, на которой он был построен, и от того необычайно живописного. В устье Ригины, впадавшей здесь во Фьяллар, реки тоже довольно широкой, образовалось достаточно места для большого порта, куда и входил теперь «Единорог», швартуясь к каменному причалу. Этот порт был меньше, чем в Элиоте, и как-то ярче, и в то же время спокойнее – или Гэбриэлу, попривыкшему, что ни говори, к людям и толпе, так казалось?.. С корабля сначала свели коней, потом сошли и их хозяева. Матиас ждал их на берегу, и Гарет приподнял бровь:

– Однако?

– Да я назад по воде, ваша светлость. – Объяснил Матиас. – Хотел встретить вас здесь, сказать, что всё сделал, Тиберию сказал всё, что нужно, тот обещал, что ни один таракан с новостями к его высочеству не подкрадётся. Он уж и башмак приготовил, давить их, гадов.

– Быстро ты обернулся. – С одобрением заметил Гарет. Бросил Матиасу выуженные из кармана пять талеров:

– Вот, на девок. – Засмеялся, когда Матиас, ловко поймав деньги, возразил:

– Девки мне и так теперь дают! Даже в очередь становятся.

– А ты для них соревнования устраивай. – Предложил Гарет. – Пусть соревнуются, которая быстрее вокруг Гранствилла обежит и ни разу не споткнётся, та и в дамках!

– Так что только по бегу-то? – Весело подхватил Матиас. – Пусть уже себя покажут во всей красе! Песни там поют, на дудке играют…

– Пляшут! – Веселился Гарет. – И пироги пекут, это обязательно, если девка готовить не умеет, а только бегает шустро, на хрена такая девка?! – Громко хохоча, они сели верхом и поехали по причалу в другую часть порта, где их поджидало судно поменьше, речное, способное ходить по широкой, но более мелкой, чем Фьяллар, реке. На борту Гарет рассказал Гэбриэлу, как Матиас стал его армигером, и заодно – про девушку, которая была кем-то превращена в чудовище.

Гэбриэл подтвердил: да, была такая девушка, он её видел в Редстоуне. И снова повисла пауза: они вновь подошли вплотную к тому, о чём говорить пока не решались. На речном судне места было ещё меньше, чем на «Единороге», рядом были Марчелло и Матиас, мимо то и дело проходили или пробегали матросы. Гэбриэл любовался Ригиной: река была красивой, какой-то женственной, если только это слово подходит к реке. Мягкие очертания берегов, пышные заросли ивняка по берегам, сейчас почти затонувшие, огромные вётлы, сейчас стоявшие по колено в воде и мочившие в ней свои нижние ветви. Течение Ригины, когда-то доставшееся в наследство от Дрейдре её потомкам, было обжитым: не проходило мили, чтобы не встретился домик, ферма, пасека, целая деревня, замок или целый городок, а между ними были покосы, поля, выпасы, на которых паслись местные коровы: не рыже-белые, как на юге, а чёрные или палевые, с белым ремнём по хребту, крупные, с тёмными глазами ланей. Гэбриэл привычно задерживал взгляд на лошадях, но теперь к его восхищению примешивалась и гордость собственника: его Красавица лучше всех! Ну, лучше тех коней, что паслись на берегу, уже точно. И наконец

настал момент, когда Гарет приобнял его и показал вперёд и чуть влево, где на скале возвышался замок, ещё словно бы чуть смазанный, тонущий в сиянии уходящего дня, но от того только ещё боле красивый и даже волшебный.

– Это Золотая Горка и Хефлинуэлл. – Сказал Гарет, гордясь впечатлением. – Наш дом.

– Весь?.. – Выдохнул Гэбриэл. На миг вспомнился силуэт другого замка, бывшего его тюрьмой целых десять лет, и тут же стёрся из памяти. Хефлинуэлл не зря считался самым красивым замком не то, что Нордланда – Европы. Даже Урт в Блэкбурге, замок величественный, мощный и торжественный, уступал творению эльфов и людей, цитадели Хлорингов, возведённой вокруг древней эльфийской Золотой Башни, единственной круглой башни в этом краю.

– Этот замок никогда не захватывали враги. – Говорил с гордостью Гарет. – А осаждали четырежды. Раз это были анвалонцы, которые пытались уничтожить маленького Аскольда, единственного на тот момент потомка Бъёрга Чёрного, законного короля Нордланда; дважды это были южные дикари, ненавидевшие норвежцев, и в последний раз это было во времена Ричарда Чёрного, или Ричарда Бешеного, нашего предка, деда Генриха Великого. Тогда на него пошли войной все соседи и собственные вассалы, так он их достал своими преступлениями и своей жестокостью. Но Ричард отбился и отомстил. Во времена Карла Третьего, или Карла Отважного, в Хефлинуэлл проникло предательство. Гости молодого короля, нашего предка, тайком, с помощью предателя-кастеляна, пронесли в замок, на пир, оружие, и во время пира устроили резню. Весь Рыцарский Зал был залит кровью и устлан телами… Но Карл отбился. Мы, Хлоринги, особый род, особая кровь. Наш предок, Бъёрг Чёрный, был сыном языческого бога войны, Тора, и смертной женщины, Рёксвы. Его сын, Карл Великий, женился на эльфийке, Перворожденной, и это единственный случай в тысячелетней эльфийской истории, когда Перворожденные смешали свою кровь с людьми. Эльфы были против, целая буря поднялась из-за этой женитьбы, даже Фанна, обычно миролюбивые и нейтральные, были возмущены – тем более что Хлоринги, как тогда считалось, были прокляты местным божеством, духом этого Острова, или Стражем, как его называют. Но Дрейдре любила Карла и стояла на своём. Этой бучей воспользовались драконы и попытались уничтожить эльфов и захватить Остров… Им это почти удалось, но Карл, муж Дрейдре, убил короля драконов, и тем прекратил войну, а заодно и примирил эльфов со своим браком. Мы с тобой сейчас почти в центре Элодисского леса, в земле, которую в качестве своего приданого принесла Хлорингам Дрейдре. В остальной лес людям ходу нет, эльфы Элодис на этот счёт компромиссов не признают.

Гэбриэл слушал, словно новую сказку, и вдруг в какой-то момент его осенило:

– Погоди… Ты говоришь: мы, наши… что: и я?.. Ну… эти все короли, эльфы – они и мне тоже родня?! – И Гарет от души рассмеялся:

– Ну, наконец-то дошло, Младший! Да, и ты, и ты, конечно же! Ты Хлоринг, ты потомок Хлориди и Дрейдре, принц крови, граф, сын его высочества Гарольда Хлоринга и племянник её величества Изабеллы. Брат герцога Гарета Элодисского. И ты нашёл дорогу домой. – Губы его улыбались, а глаза блестели и плавились от волнения. – Ты вернулся домой, Гэбриэл. Как предсказала когда-то Мириэль нашему отцу: «Вы его не найдёте. Он сам найдёт дорогу домой, когда придёт час». Вот он и пришёл, твой час.

– Я только поверить не могу. – Признался Гэбриэл, его чуть потряхивало от волнения. – Вчера ещё я никто был, как так?! И что, весь этот замок – наш? И мой тоже?

– Я тебе больше скажу, Младший. – С весёлой иронией, которую Гэбриэл уже обожал, тряхнул его Гарет. – Наше здесь всё.

– В смысле?..

– Всё. – Гарет широко повёл рукой. – Эти деревни, дома в них, люди на полях, поля, коровы, лошади, утки, деревья, олени в лесу, вон тот город, река, по которой мы плывём – это всё наше. Всё, Младший, ВСЁ. Буквально. Без нашего соизволения здесь даже дровосек не пёрнет. Дошло?..

– Нет. – Честно признался Гэбриэл. Из полной задницы без всякого перехода очутиться на самом верху – это и для него было через чур. – Я не… не понимаю. – Добавил он почти жалобно. – Как-то это всё… не реально, да. – Он взглянул на Марчелло, который тоже улыбался, глядя на них. Итальянец кивнул и учтиво поклонился ему. Гэбриэл посмотрел на город, стремительно вырастающий перед ним по мере того, как река делала небольшой плавный изгиб, огибая городской холм. Солнце садилось, и из-за его спины ярко освещало Гранствилл, Хефлинуэлл и тополиную рощу между ними. Эта картина была такой прекрасной, такой умиротворяющей, такой живой и манящей, что впечаталась в его память на всю оставшуюся жизнь. Он влюбился в этот город, в этот замок и в эту реку, они для него навсегда стали символом его новой жизни, нового себя. Да, он был дома.

Александра Барр вошла в грязноватое и дымное помещение маленького трактира в далвеганской деревне Топь, у паромной переправы в Элодис, в Блумсберри, и трактирный слуга почтительно поклонился ей. Её одежда, в целом не монашеская, очень сильно напоминала рясу, и вся она, постная, строгая, почти бесцветная, вызывала в людях ассоциацию с клиром, с постами, с молитвами и покаянием. А ещё – внушала почти неосознанную робость. Или даже страх.

Не ответив на поклон, даже не заметив слугу, она села на лучшее место у окна, и сидевший там мужчина в скромной, но добротной и чистой одежде цехового мастера, тут же пересел на другое место, и не подумав не то, чтобы спорить, но даже обидеться.

На него она тоже не глянула, а вот на мелькнувшую в дверях девочку, внучку трактирщика, метнула змеиный взгляд.

– Чего желает госпожа?

– Воды. – Сказала Барр своим негромким голосом. – Чистой, ключевой. Нарежь капусты, капни туда немного уксуса. И хлеб, черный, вчерашний. И пусть подаёт девчонка.

Трактирщик поклонился. Заказ вызвал уважение: пусть день был не постный, но женщина, видать, очень благочестивая! Пусть навар с неё небольшой, но само присутствие столь благочестивой особы – уже почёт. Барр склонила голову, перебирая чётки и прислушиваясь к голосам трактирщика и внучки.

– Деда, я её боюсь! – Ныла девчонка, и по губам Барр скользнула довольная усмешка. Она была злобной тварью, и наслаждалась страхом и даже отвращением тех, кого ненавидела – а ненавидела она почти всех и почти всё. Но особенно – девочек, и особенно – миловидных и любимых кем-либо. Угадав в светловолосой девчушке-сироте дедову любимицу, она испытала страстное желание причинить зло, разрушить эту жизнь, утвердить и здесь свою власть, как бы ни были малы и ничтожны эти люди, и как бы ни было ей безразлично это место.

За несколько мгновений до того, как хлопнула низкая входная дверь, Барр чуть скривилась и прикрыла глаза. В трактир ввалился такой персонаж, что притихли все, кто здесь находился, даже матросы с торговой баржи. Здоровенный, почти подпирающий потолок, массивный рыжий детина с уродливым лицом, обезьяньими глазками, весь поросший рыжей шерстью, длиннорукий и коротконогий, он походил на огромное уродливое животное, вырядившееся в богатую человеческую одежду. Даже золотая цепь с цеховым орденом главы гильдии и роскошные перстни не делали его хоть чуточку солиднее и привлекательнее. Он подошёл к Барр и бесцеремонно плюхнулся на скамью напротив неё. Заговорил – и вот странно: все вокруг слышали его слова, но никто не мог ни понять, ни запомнить их, хотя говорил он на нордском. Для Барр это было несложное и будничное колдовство; люди рядом вроде бы понимали каждое слово в отдельности, но смысл сказанного от них ускользал и не откладывался в памяти.

– Серой аж за милю воняет. – Сообщил Аякс. Он, единственный, не боялся Барр. Он даже в самом начале их знакомства угрожал ей и попытался хамить, но Барр, хоть в целом её колдовство на него не действовало, сумела нагадить: у Аякса, скажем так, потерял работоспособность очень нужный ему орган. С тех пор, вынужденный перед нею извиняться и отдариваться, Аякс не то, чтобы её опасался, но предпочёл сохранять нейтралитет. Хотя не удерживался от того, чтобы дать ей понять, кто она такая, и что он, Аякс, её нисколько не боится.

– Как ты ещё это почувствовал, – прошипела она, – сквозь собственную вонь?

– Собственное дерьмо приятно воняет. – Осклабился Аякс и демонстративно рыгнул, зная, что Барр не выносит всех этих естественных отправлений организма.

– Что, – удовлетворённо потупилась Барр, – не вышло схватить ублюдка?

– А может, вышло? – Разозлился Аякс. Он совершенно не умел владеть собой и раздражался на любой намёк на свои недостатки или неудачи.

– Нет. – Покачала головой Барр, даже не пытаясь скрыть удовольствие. – А я предупреждала тебя.

– В жопу твои предупреждения! – Аякс аж побагровел. – Ты же говорила, что меня эти сраные эльфы не увидят и не почуют!

– Тебя-то нет. – Сладко пропела она. – А вот щенка – да. Почуяли, увидели и позаботились. Это Элодисский Лес, животное. Я говорила тебе: есть только одна возможность схватить его. Выманить из леса. На живца, животное, на живца!

– На какого живца?! – Рассвирепел Аякс. – Что ты несёшь, ведьма?!

– Я сама его добуду. – Барр взглянула прямо на него своими холодными голубыми глазами. Они были неожиданно красивыми, с необычным, даже изящным, вырезом крупных век, с длинными ресницами. Но их взгляд полностью перечёркивал их необычную красоту. Холодный, даже ледяной, жестокий, циничный, тяжёлый, лишённый и тени женского кокетства или мягкости, пусть и напускной. Впрочем, ответом ей был взгляд ничуть не лучше. У Аякса был взгляд отморозка, оловянный, не имеющий и тени искры Божьей, тупой и злобный. Эти двое друг друга стоили во всех смыслах этого выражения. Аякс гнусно усмехнулся:

– Да?.. И зачем? Что ты с ним будешь делать?

– Больше не лезь впереди меня и не порти мне игру. Я знаю, что делаю, и справлюсь сама. В Элодисский лес больше не суйся. Эта проклятая эльфийская ведьма сильна, даже я её не одолею.

– Сучку Лару же одолела!

– Сучка Лара была не Перворожденной. Она была лишь дочерью и внучкой Перворожденных. И она боялась за своего выблядка… Выманить бы эту тварь из леса, но она никогда не покидает лес! За пределами Элодиса я бы рискнула… Повторяю, если хочешь победить, учись ждать.

– Чёрта с два я буду ждать. – Фыркнул Аякс. Дрожащая девочка принесла Барр только что нашинкованную и политую уксусом капусту, и ведьма с наслаждением, с чувством, с расстановкой, покуражилась над бедняжкой, не отпуская её от себя и буравя своими ужасными глазами, пока не довела её до слёз. Аякс, в этом деле солидарный с Барр полностью, добавлял ужаса бедной девочке, тоже буравя её своими оловянными глазёнками и плотоядно усмехаясь. Девочка боялась их до истерики. Она, в отличие от отца, никакой святоши не видела; она видела именно то, что и было перед нею: страшную злобную ведьму и людоеда из страшной сказки. Отпустив плачущую девочку, Барр наслала на неё порчу и, довольная собой, вновь взглянула на Аякса.

– Ты понял меня?.. Не лезь в Элодисский Лес. Эта ведьма Мириэль не по твоим зубам. Оставь её мне. Я возьму выродка, тогда и тебе хватит, и мне, и Хозяину останется.

– Кому хозяин, тому хозяин. – Презрительно бросил Аякс, ковыряясь в зубах – он заказал себе полусырой бараний окорок. Барр чуть заметно скривилась:

– Ты что, равняешь себя с ним?.. Даже не мечтай когда-либо сравняться с ним хоть в чём-то!

– Ну-ну. – Ещё веселее фыркнул Аякс. – Ну, вот что. Я подожду, так и быть. Не полезу вперёд тебя, хоть мне плевать, хоть ведьма эльфийская, хоть дракон, хоть сам архангел Михаил, мне всё едино. Я никого не боюсь! Даже тебя, хоть ты и та ещё тварь. – Он сжал перед её лицом огромный кулачище, весь покрытый рыжей шерстью. – Помни это. Надо будет, я и тебя порешу, не сомневайся.

Барр с презрением посмотрела на кулак, чуть сощурила глаза:

– Попробуй хотя бы эльфийку или эльдар мне добыть. И чем скорее ты это сделаешь, тем скорее мы заполучим Хлоринга.

– Не справишься, я справлюсь сам. – Аякс поднялся и швырнул полуобглоданную кость на пол. – Без тебя. – И пошёл к выходу, огромный, косолапый, страшный. А Барр с постным лицом принялась за свою капусту.

Появление герцога Элодисского на улицах города с братом стало такой сенсацией, что весь Гранствилл содрогнулся. Люди бежали к Ригстаунским воротам, чтобы своими глазами увидеть эту сенсацию, и рассказывать потом тем, кто не успел. Откуда он взялся, где был? – эти вопросы прямо-таки роились в воздухе. Гарет подгонял коня, не давая задерживать их, и вскоре они очутились на ригстаунской дороге, повернув налево у садов Твидла, вдоль огромной тополиной рощи промчались к мосту через Ригину, когда-то построенному эльфами.

У Гэбриэла были такие смятение и каша во всём его существе: и в уме, и в голове, и даже в теле, – что когда брат по дороге говорил ему про город, про дорогу, про какой-то хутор и даже про мост, про вид со скалы, по которой они поднимались к замку, он вроде и слушал Гарета, и в то же время ничегошеньки не запомнил и не увидел. Ему было страшно; он боялся того момента, когда придётся отвечать на вопрос: где он был всё это время?.. В голове его всё время вертелся вопрос: и где же он был?.. Гэбриэлу казалось, что если он расскажет брату правду, это навеки разделит их. Брат станет презирать его точно так же, как он сам себя презирает за всё, что делал в Садах Мечты, пока верил Хэ. И как же ему было страшно!.. Лишиться уважения и любви брата теперь, когда они вместе, казалось Гэбриэлу страшнее всего на свете. Страшно сказать, но в эти мгновения он забыл даже про Алису!

А между тем дорога, ровная, вымощенная местной известняковой плиткой, делая плавные изгибы по скале, подняла их на Золотую Горку, самую высокую точку в округе, с которой и в самом деле, открывался такой захватывающий дух вид, что даже Гэбриэл очнулся и огляделся, остановив лошадь подле брата, предложившего ему оглядеться. Отсюда видны были и Гранствилл, весь, словно на ладони, и Ригина, и Омки, и сады Твидла, и монастыри урсулинок и францисканцев, и соседняя Белая Горка, и бескрайние дали великого леса. Вдали виднелись даже шпили и красные крыши Блумсберри, находившегося отсюда почти в дне пути, а на севере, за лесом – призрачные очертания какого-то неведомого города, тоже стоявшего высоко на скале. Окрестности Гранствилла, где уже больше ста лет не было никаких войн или катаклизмов страшнее града или неурочных заморозков, поражали своей ухоженностью и добротностью; поля были ровные, словно по линеечке, пышно цвели сады, бело-розовой пеной кипели обширные владения Твидла, мужа кормилицы герцога, в деревнях хорошо видны были побеленные колокольни и церкви, крытые дорогой эльфийской синей черепицей, и дома зажиточных крестьян, под красными крышами. Насколько Гэбриэл помнил – а помнил он, вообще-то, не очень отчётливо, – владения Драйвера были поплоше.

– В Европе мне часто снилось, что я вернулся домой и смотрю с Золотой Горки. – Признался Гарет. – Так скучал по этому всему!.. Если, не дай Бог, придётся стать королём и жить в Элиоте, я ж с тоски сдохну! Там куда как унылее виды, и гор нет, и леса тоже нет, так, перелесочки убогие… это наш замок, младший. – Он как-то сразу прилепил Гэбриэлу это прозвище. Гарет вообще называл по имени или титулу только чужих и безразличных ему людей; если кто-то удостаивался от него прозвища, даже насмешливого, это означало, что он выделяет этого человека, и тот не безразличен ему. Марчелло, пока не понял эту особенность своего патрона, какое-то время сильно, хоть и молча, обижался на прозвище «Изя», данное ему не потому, что его звали Израилем, а потому, что он был на самом деле крещёным евреем, скрывающимся от инквизиции. Называл его герцог так, правда, только тогда, когда их никто не мог услышать, и вдобавок, когда они говорили по-итальянски. И лишь когда Марчелло понял, что прозвищами герцог награждает лишь избранных, и это не насмешка, а знак доверия, стал считать это едва ли не честью.

Гэбриэл, неохотно оторвавшись от созерцания прекрасного зрелища, взглянул на замок, и сглотнул. Тут уже никаких сомнений не было: Редстоун, по сравнению с Хефлинуэллом, был убогой хижиной, не смотря даже на все перестройки и улучшения! Один барбакан над гостеприимно опущенным мостом чего стоил! За время, пока Гарет отсутствовал и искал брата, Глэдис сумела-таки навести порядок: ворота были не только добротными и крепкими, но и чистыми, словно новыми, – их теперь мыли раз в неделю, – и знамёна Хлорингов с гербами рода, вышитыми золотом по чёрно-белому полю, казались чистыми и новыми. В центре был родовой герб: корона, орёл и меч, по краям гербы его высочества – белый единорог и золотая корона на голубом фоне, и Гарета – золотые грифон и меч на фоне цвета индиго. Увидев герб, Гэбриэл вновь ощутил уже знакомые мурашки: сколько раз он видел его во сне! Кони вошли в прохладную тень, и подковы гулко прогремели в замкнутом пространстве. Очутившись во дворе, Гэбриэл вновь приоткрыл рот, настолько его поразило то, что он увидел.

Когда-то Хефлинуэлл состоял из Золотой Башни и нескольких пристроек к ней, обнесённых крепостной стеной, без всякого плана и порядка, а город Гранствилл располагался там, где теперь были внешний двор и барбакан, прямо под стенами замка, и дорога к мосту была его главной – и единственной, улицей. Во времена Карла Второго город, по какой-то забытой ныне причине, перенесли на другой берег Ригины, а замок понемногу обрастал различными пристройками, без всякого плана и системы, пока дед и отец Генриха Великого, Ричард и Бьярне Хлоринги, не снесли всё, кроме башни, и не построили правильный квадрат нового замка, с Золотой Башней в центре: появились пристроенный к ней Рыцарский Зал, и сообщающиеся с ним Рыцарская и Девичья квадратные четырёхэтажные башни. Два другие угла квадрата образовывали Северная и Служебная башни, а между ними, напротив Рыцарского зала, по другую сторону Золотой Башни, была башня Военная, где располагались казармы и тюрьма. Внутри квадрата находились разные постройки: конюшни, псарни, кухни, мастерские, разные башенки, прилепившиеся к основным, словно ласточкины гнёзда, даже домики. Потом, уже во времена его величества Ричарда Первого, всё это было обнесено внешней капитальной стеной со сторожевыми башнями, в виде неправильного восьмиугольника. Из внутреннего замка убрали конюшни и другие хозяйственные постройки, и разбили сады с павильонами и беседками, а за Военной Башней появились большой хозяйственный двор с собственными воротами, куда подъезжали гружёные подводы с продуктами и материалами, Казарменный, Конюшенный и Парадный дворы, а к Рыцарскому Залу был пристроен холл.

Гэбриэл всего этого пока, конечно, не знал и знать не мог, пропустив мимо ушей и упоминание брата о Гранствилле, по бывшей улице которого они ехали к замку; он просто был потрясён строгой красотой Парадного двора. Сразу за барбаканом они с братом спешились, слуги забрали у них лошадей и повели куда-то направо, в высокую арку, а братья в сопровождении Марчелло и Матиаса пошли к широченному высокому крыльцу по чистым, без каких либо следов грязи, навоза и даже пыли плитам, тёмно-серым и цвета слоновой кости. По обе стороны стояли четыре мраморных контейнера, наполненные землёй, в которые были высажены розовые кусты, ухоженные и пышные, сбрызнутые водой, алые и белые, набравшие цвет, и кое-где начавшие распускаться. Их тонкий аромат уже чувствовался в воздухе, и этот аромат – хоть Гэбриэл никогда и нигде не видел роз, – был не просто знаком ему. Он будил в нём такие давние, глубинные воспоминания, что это были и не воспоминания вовсе, а тени воспоминаний, скользившие по границе сознания и подсознания, словно силуэты рыб в мутной воде. Его сны, в которых всё было огромным, а он хвастался кому-то новыми сапожками… Эхо, тень какого-то голоса, уже совершенно бесплотного: «Если мы с тобой отпустим сейчас эту гусеницу, она превратится в волшебную и прекрасную бабочку, а если ты её раздавишь, она так и умрёт чудовищем, а в мире станет чуточку менее красиво!», «Гари, посмотри, как сидит Гэри, и сядь так же, не балуйся!», «Если ты не станешь есть суп, я отдам его Марте!». Гэбриэл внутренне весь затаился, боясь спугнуть эти тени, которые все несли в себе ощущение мира, безопасности и простой и прекрасной детской любви… А брат говорил, показывая:

– Там за аркой Конюшенный и скотный дворы, а слева – псарня и кретчатня; но это я потом тебе всё покажу. Сейчас мы к себе, в Рыцарскую Башню. Пошли со двора войдём, чтобы слуг не нервировать. – Они, не поднимаясь на крыльцо, свернули в открытую галерею, в тень меж каменных колонн, объединённых арками, по которым к середине лета будет виться девичий виноград, а пока – только решётки для него. У каждой колонны тоже стояли вазоны с землёй и зеленью, будущими лианами и вьющейся розой, а внутри галереи стояли в нишах скамеечки, и было видно, что здесь частенько отдыхают – где-то лежали забытые книга и платок, где-то аж целая лютня, и деревянное блюдо с остатками какого-то печенья. Гэбриэл напрягся: к ним бросились две собаки, не волкодавы, вроде тех, что порвали его, но тоже большие, гладкие, тёмно-рыжая и пёстрая, с короткими хвостами и длинными красивыми мордами, начали радостно ластиться к Гарету. Гэбриэл застыл, инстинктивно прижимая к груди руку.

– Отомри, Младший! – Засмеялся Гарет. – Это Нора и Куш, мои любимцы. Особенно Нора… Красавица, девочка! – Он нагнулся и поцеловал собаку в розовый нос, и та поспешно, с радостным визгом, облизала его лицо. Гэбриэл непроизвольно поморщился: его знакомство с собаками не располагало к подобной фамильярной нежности.

– Они охотничьи. – Пояснил Гарет, трепля собак по спинам и тиская их уши. – Я только с ними и охочусь. Местная порода, выведены от английских биглей, местных овчарок и ирландских волкодавов; с ними можно и на оленя, и на зубра, и на кабана, и на медведя даже ходить. Ты что так застыл, боишься?

– Я… – Гэбриэл сглотнул. – Да. Я и хромаю из-за собаки.

– А своих собак у тебя не было?..

Гэбриэл только посмотрел, и Гарет перестал улыбаться. Оглянулся к Марчелло:

– Иди к Тиберию, предупреди его, что мы уже здесь, но отец пока не должен ничего знать. Я сам ему расскажу, а сначала подготовлю… Ну, и мы с братом обсудим, что и как отцу рассказать, и как всё представить.

Марчелло кивнул и пошёл к главному крыльцу, а братья пошли дальше, сопровождаемые собаками и Матиасом. Но Гэбриэл как-то вдруг заметил, что от арки Конюшенного двора на них пялится несколько человек, что-то оживлённо обсуждая, и почувствовал себя неловко и скованно.

У двери в конце галереи стояли два стражника с огромными алебардами, в чёрных вамсах с гербами его высочества, которые при виде герцога и его брата молодцевато вытянулись, но при том изо всех сил скосили на Гэбриэла изумлённые глаза. Гарет не обратил на них никакого внимания и не сделал никакого движения, чтобы открыть дверь, но та, словно по волшебству, сама распахнулась перед ними – Гэбриэл успел заметить чьи-то руки, прежде чем они прошли внутрь, и дверь так же словно сама по себе закрылась за ними.

– Ну, вот мы и дома. – Сказал Гарет, стаскивая перчатку. – Это Рыцарская башня, здесь всегда жили наследники хозяина Хефлинуэлла, сыновья. Дочери и жены жили в Девичьей Башне, там располагается Женский Двор, а здесь – Малый Двор, мы с тобой, наши рыцари, пажи, армигеры, придворные, слуги и прочая. Здесь всё, как в Золотой Башне, у отца… ну, почти всё. У нас своя приёмная есть, мы сейчас в ней, есть Малый Рыцарский зал, наши с тобой покои, мои на втором этаже, твои на третьем, покои для армигеров, библиотека, оружейная… Я тебе потом всё покажу и расскажу. Здесь, – он повёл рукой вокруг, – наши армигеры и пажи время коротают, пока нам не понадобятся. – Гэбриэл огляделся. Время коротали загадочные «армигеры» со всем возможным комфортом: помимо кресел-карл здесь был стол, заставленный печеньем, копчёностями, от одного запаха и вида которых Гэбриэл сглотнул слюну, вином, сидром и сладостями, стояли шкафы, лежали чьи-то книги, какие-то свитки, мандолина и лютня, несколько оселков, чтобы править оружие, какие-то ещё мелочи… Был здесь большой камин, а по стенам развешаны панно, изображающие птиц и цветы, оружие, щиты и головы кабанов и оленей. Большое чучело медведя стояло в углу, и какой-то шутник дал ему в лапы лютню и надел на голову шаперон, лихо сдвинув его набекрень. Гэбриэл и медведей не видел, и с опаской засмотрелся на его внушительные клыки – большие, да.

– Сейчас они все ужинают, – пояснил Гарет, опережая его вопрос, – в Малом Рыцарском, а мы с тобой поедим у тебя в покоях, там же и поговорим без лишних глаз и ушей… Матиас, понял меня?.. – И тот, коротко кивнув, куда-то направился.

– И Альберта мне! – Повысил ему в спину голос Гарет, увлекая брата к широким дверям, которые так же, словно по волшебству, распахнулись перед ними. Внутрь они не пошли, Гарет от дверей показал ему большой зал, красивый до того, что у Гэбриэла перехватило дыхание: да ну на фиг! Зал был высоченный, с потолка свисала огромная люстра с множеством светильников, заправленных нефтью, которую в Нордланде называли каменным маслом. Эту люстру, как потом видел Гэбриэл, слуги опускали вниз с помощью колеса, и зажигали вручную, и та ярко освещала огромный зал. Помимо люстры здесь были светильники на подставках, на несколько свечей каждый, два высоких кресла, стоявших рядом под двойным окном, в каждой из половинок которых были выложены из цветного стекла гербы Гарета и Гэбриэла, на стенах друг против друга висели два огромных гобелена, на одном из которых была вышита охота на единорога, а на другом, над огромным камином, инкрустированным эльфийской глазированной плиткой, – какая-то битва. Помимо того, на стенах висели небольшие эльфийские цветочные панно, вышитые шёлком и золотой нитью, головы медведя, зубра, рыси и лося, щиты с различным оружием, от меча до гизарды, и даже стояло чучело лошади со всадником в золочёном доспехе, в натуральную величину! Но больше всего Гэбриэла поразил пол. Он был из белой, бежевой и чёрной плитки, выложенной в виде розеток и геометрических фигур, и отполирован до зеркального блеска.

– Это сарацин. – Показал на всадника Гарет. – Доспехи какого-то сарацинского князя, наш прадед привёз из Иерусалима; а конь его – ахалтекинец, азиатская порода, считается красивейшей на земле… А полы видишь, какие?! Я ещё помню старые наши полы, простые каменные, посыпанные травой. А потом отец сделал такие. Их слуги моют каждый день, и дважды в месяц полируют специальной пастой, мы покупаем её в эльфийском квартале. Пол тоже изготовили эльфы. В приёмные дни от входа стелется дорожка, чтобы посетители нам не топтали полы почём зря… Пошли к себе. – Гарет увлёк брата к боковой двери, которая вывела их на лестницу. Там тоже стоял стражник, который при виде Гэбриэла так же остолбенел и крепче вцепился в алебарду.

– А он что не ест? – Спросил тихо Гэбриэл брата, когда они прошли мимо и начали подниматься наверх. Тот усмехнулся:

– Он на дежурстве. Не боись, после поест, голодным не останется. Мы очень богаты, Младший. Очень. Мы самая богатая семья на этом Острове, да и в Европе. Есть легенда, что Хлориди, бог, отец Бъёрга, наградил своих потомков способностью притягивать к себе золото и боевыми яростью и мастерством. И это, наверное, правда, потому, что все Хлоринги богаты…

– Это точно. – Усмехнулся Гэбриэл. – У меня тоже золото было. Ничего не было, а золото было. С его помощью я и сбежал…

– Расскажешь. – Коротко бросил Гарет, увлекая его за собой.

В городе и замке в эти часы царил настоящий ажиотаж. Кто видел, бежали рассказать взахлёб всем потрясающую новость, кто не видел – не мог поверить и только потрясённо ахал. И все гадали: что же теперь будет?! Очень многие считали, что Гарет, даже если брат найдётся в конце концов, не захочет делиться с ним ни богатством, ни влиянием. Дело в том, что старший брат, как предполагалось, унаследует корону, поэтому его владения включали в себя, помимо Гранствилла, юг герцогства, традиционно менее изобильный и более проблемный, нежели север – золотые земли Острова, междуречье Лав, Еи и Вопли, богатейшие угодья, серебряные рудники, леса, не охраняемые, как Элодис, эльфами, богатые города Гармбург, Лионес, Фьёсангервен, Новоград, Хорсвил, Валена, Винетта… Всё это отходило теперь младшему, в пожизненное владение, и никто не хотел верить, что Гарет уступит эти земли без всякого противодействия. О Гарете вообще сложилось мнение, будто он человек легкомысленный, высокомерный, занятый любовными интригами и турнирами; все знали, что он любит дорогое оружие, лошадей и драгоценные камни. Чтобы такой человек, и добровольно отдал такие богатства?.. И многие уже гадали, что это он не приказал потихоньку придушить своего брата, а открыто провёз его по городу и привёз в замок?

Гэбриэл не подозревал ни о чём подобном, когда вошёл вместе с братом в его покои. Стены здесь были обшиты дубовыми панелями, отштукатурены, окна были больше, чем в нижних помещениях, с венецианскими стёклами, в простенках висели зеркала. К одному из них Гарет сразу подвёл брата.

– Смотри. – Сказал, обняв его за плечо. – Сам смотри.

Гэбриэл в самом деле видел себя впервые – и не впервые, потому, что он действительно был на одно лицо с Гаретом. При внимательном взгляде видно было, что Гэбриэл худее, стройнее, бледнее и жёстче, взгляд у него был холоднее и мрачнее, но выражение губ напротив, было проще и мягче. Он не был таким холёным, высокомерным и снисходительным, как его брат, похожий на сытого льва; чувствовалось сразу, что у него за плечами гораздо больше всего и всякого. Самому Гэбриэлу показалось, что его брат намного красивее и интереснее, чем он сам. Одни глаза, синие, как драгоценные камни, чего стоили!

– Ты красивее. – Сказал он от всего сердца.

– Я ещё и старше, и умнее, и лучше одет. – Фыркнул Гарет. – Но это мы исправим очень скоро, практически, сейчас. Когда я вернулся из Европы, я приказал, чтобы твои покои всегда были готовы принять тебя, в любой момент. Там почти всё, как и у меня, чисто, постель готова, огонь горит. Я следил сам за их состоянием. Знаешь… мне приятно было это делать. Я когда заботился о них, мне легче было верить, что ты в самом деле найдёшься. И одежда там твоя – я распорядился, чтобы нам два комплекта шили, что мне, то и тебе. Только моя одежда в чёрном, индиго и золоте, а твоя – в чёрном, маренго и серебре… Ах, да, это я уже говорил. Пошли.

Они поднялись на верхний, четвёртый, этаж башни, по узкой лестнице бокового коридора, и вошли в покои Гэбриэла, ждавшие его больше двадцати лет. Они, как и у Гарета, состояли из гостиной, спальни, бани, комнат оруженосца, столовой и кабинета. В алькове стоял пюпитр с книгой, роскошным часословом, заказанным его высочеством в Италии к пятнадцатилетию сыновей – одним из двух, у Гарета был похожий. В гостиной висели два гобелена, так же вытканные в Италии, на одном было изображено стадо единорогов на водопое у скал, на втором – цветущие деревья и девушка, напомнившая Гэбриэлу Алису: тоненькая, большеглазая, изящная. Она была украшена цветами, держала в руках гроздья винограда, яблоки и какие-то ещё фрукты и цветы… Гэбриэл остановился возле неё.

– Кто это? – Спросил удивлённо.

– Лавви. – Ответил Гарет небрежно. – Фея цветов. Это легенда, их не существует. Но картинка красивая, правда?

– Почему их не существует? – Гэбриэл потрогал ткань. – Вот же она.

– Это фантазия. Считается, что фея цветов приносит счастье, здоровье и процветание туда, где живёт; были времена, когда на них охотились все, кому не лень. Если они и существовали, то их тогда всех уничтожили. Сейчас их на острове нет… А жаль. – Он вдруг тоже подумал, что лавви похожа на Алису. И сам удивился своей мысли. Провёл брата по покоям, показывая:

– Здесь спать будешь, полог – для тепла зимой и от насекомых летом; зимой, впрочем, у нас теперь почти и не холодно, не так, как прежде было, пока стены не обили деревянными панелями и не отштукатурили – после этого и сквозняков таких не стало, и теплее в сто раз, а заодно и уютнее, и красивее. Здесь будешь гостей принимать, меня, к примеру, отдыхать, читать – когда научишься, писать, короче, здесь большая часть твоей жизни и будет проходить, – работать будешь…

– Как работать? – Искренне удивился Гэбриэл, который наивно полагал, будто жизнь графа – это одни удовольствия. Гарет засмеялся:

– Как лошадь, младший! Особенно первый год. Поначалу со мной вместе, учиться будешь править, а потом – сам, сам… Владения у тебя огромные, самые большие на Острове, после моих, без хозяина они стояли долго, разгребать свои Авгиевы конюшни будешь ого-го, сколько!

– Конюшни?..

– Ох, младший… – Гарет перестал смеяться. – М-да. Ну, вот тебе пример. Ты – хозяин деревни… Нет, большого дома. Начнём с малого. У тебя есть жена, двое детей, управляющий, слуги, хозяйство, лошади, коровы, и масса всего ещё. И всем этим нужно управлять…

– Я знаю. – Резко ответил Гэбриэл. – Я управлял. Я понял. Порядок нужно поддерживать, контролировать всех, кормить, распределять обязанности, жратву, наказывать, если что, вся такая фигня. Я понял. Только там дом, а там – куча всего. Не думай, я понял. Я не дурак. – Сказал он почти просяще. – Ну, я дикий, я понимаю, и ничего не знаю, а не умею ещё больше, Алиса мне об этом иногда говорила, намекала, но я не дурак. Я быстро понимаю, что нужно, ты не думай.

– Я и не думаю. – Гарет даже не спросил, кто такая Алиса, а Гэбриэл в этот момент не придал этому значения. – Пошли дальше, раз про работу ты в целом понял. Здесь баня, – он открыл небольшую и очень толстую дверь, плотно пригнанную к косяку. – Это отец придумал сделать у нас бани, на вроде тех, что у руссов на севере, но, конечно, не такую, без парной. Парная нам в несколько лет все стены бы порушила, а прежде они бы отсырели и заплесневели. Здесь просто мыться можно не сидя в бадье, как на остальном Острове, а с комфортом, стоя, из ведра себя окатывая. Здесь печь, как видишь, при ней бак… в нём вода закипает, и ты её смешиваешь с холодной, как тебе нужно, намыливаешься, – он дал Гэбриэлу понюхать кусок мыла, – понюхай, византийское, розой пахнет, стоит десять дукатов кусок! А ещё бывает лавандовое и фиалковое, потом выберешь, какое вкуснее. Отец любит розы. Видел розовые кусты во дворе?.. Это мамины, за ними следят наши садовники, как за зеницей ока, вручную от насекомых обирают, листики моют… Но и красивые же они!.. Поэтому у нас много духов и мыла с запахом розы. И наша кузина, Габриэлла, тоже розовым маслом пользуется, причём немеряно, льёт его на себя столько, что задохнуться можно. А мне фиалковое мыло нравится, и фиалковые пастилки, чтобы жевать. Ну, от запаха изо рта.

– У полукровок не пахнет изо рта.

– Нет. – Согласился Гарет, и подмигнул брату:

– А пастилки всё равно прикольные. Про баню понял?..

– Да.

– Пошли дальше. Здесь столовая: здесь будешь завтракать и обедать с теми, с кем решил пообедать там, или поужинать без лишних глаз, чтобы перетереть что-то… или с любовницей. Для любовниц здесь есть отдельная лестница, чтобы твою даму никто не увидел и не спалил её мужу.

– Любовниц?..

– Любовниц. Женщин. Женщин, с которыми у тебя будет секс.

– У меня не будет женщин. – Сказал Гэбриэл. – У меня будет Алиса. Я поклялся ей, что ни одной женщины после нашего побега у меня не будет, только она.

– Кто такая Алиса? – Теперь Гарет спросил, и Гэбриэл вдруг сообразил, что в первый раз он не удивился… Напрягся.

– Моя невеста. – Сказал твёрдо, смутно чувствуя, что здесь кроется какой-то подводный камень.

– Младший, ты граф. И не просто граф, а сын принца, и сам можешь стать принцем, если только не дай Бог с твоими отцом и братом что-то случится. – Мягко, но мягкость эта обещала какой-то неприятный сюрприз, произнёс Гарет. – Твоей невестой может быть только благородная дама, не ниже баронессы.

– Алиса – благородная! – Убеждённо произнёс Гэбриэл. – Она не хуже принцессы умеет вести себя, разговаривать и всё такое…

– А кто она? Графиня, виконтесса? Может, принцесса?

– Она – моё солнышко. – Прямо глянул в глаза брату Гэбриэл. – Она – моя невеста, моё… моё всё. Я на всё готов ради тебя, это честно, но от Алисы я не откажусь даже ради… – Он обвёл глазами помещение, – ради всего этого. Даже ради тебя. Прости, если что, но я не сдамся. Я жизнь за неё уже раз отдавал, и снова на всё пойду.

– Никто не заставляет тебя от неё отказываться. – С тенью досады сказал Гарет, отворачиваясь. – Но жениться на ней ты не можешь. Ты можешь поселить свою Алису в замке, поблизости от себя, можешь сделать её своей официальной фавориткой, но жениться тебе придётся на благородной даме, которая укрепит наши связи с влиятельным домом… На Софии Эльдебринк, например.

– Я женюсь, – отчеканил Гэбриэл, – только на Алисе, или ни на ком.

– Младший… – Спасло их обоих появление такого роскошного и идеального господина, что Гэбриэл решил, будто это и есть его высочество и его родной отец, от одной мысли о котором ему делалось так страшно, охватывало такое волнение, что все мысли мигом вылетали пробкой из головы, а руки делались влажными и слабыми. Но господин сам поклонился им, изящно, с достоинством, так, что Гэбриэл вновь закомплексовал из-за своих внешности и неловкости. У господина было тонкое правильное лицо, неброское, с несколько бледной расцветкой бровей, ресниц и губ, какой-то… неопределённой, но приятной, по-модному побритые короткие усы и бородка, почти щетина, серые глаза, которые одни можно было бы назвать красивыми и яркими, если бы не выражение, бесстрастное и просто невыносимое, которое могло довести до бешенства. Короткие, модно подстриженные волосы лежали волосок к волоску так, словно он только что за дверью тщательно уложил их, и в таком же идеальном состоянии была вся его одежда, изысканно-простая, но очень дорогая даже с виду, и даже руки его, почти эльфийские, большие, с длинными красивыми пальцами и ухоженными и чистыми ногтями. Если все другие жители замка при виде Гэбриэла впадали в ступор, то этот господин и бровью не повёл, и даже глаза его так и остались бесстрастными и спокойными.

– Альберт, это мой брат. – Сказал Гарет, и господин поклонился Гэбриэлу с тем же вежливым уважением, от которого почему-то зубы заныли, и захотелось ущипнуть его, что ли, или выкинуть что-нибудь нарочито грубое и непристойное. – Мне нужно срочно к отцу, а моему брату нужно привести себя в порядок, переодеться, и кое-чему научиться, чтобы на первых порах не ударить в грязь лицом. Он, как видишь, у меня ещё совсем дикий, хоть и симпатичный, а по части этикета так и вовсе младенец. Жил в глуши, на севере, – он с усмешкой глянул на брата, обиженно насупившегося, – подробностей я ещё не выведал у него, но ты и сам лишних вопросов задавать не будешь, и другим не дашь, я тебя знаю, и потому оставляю его ненадолго в твоих надёжных руках.

– А ты?! – Испугался Гэбриэл, и Гарет дружески встряхнул его:

– Я к отцу, ненадолго. Не бойся, Альберт Ван Хармен не кусается, хоть и выглядит таким устрашающе-идеальным. Он за тобой присмотрит, быстренько натаскает, что необходимо хотя бы на первых порах, слуг пригласит надёжных. Они помогут тебе переодеться, покормят… – Гарет глянул на брата. – И подстригут. У тебя такой вид, словно ты сам себя стриг. Не глядя. – Он отошёл и придирчиво осмотрел Гэбриэла с ног до головы.

– Ты в отца. У тебя и цвет глаз в точности, как у него, и волосы. У меня больше в коричневое отдают, а у вас с отцом чёрные, как смоль. И ты часто говоришь и смотришь в точности, как он. Надо же. – Гарет ласково улыбнулся брату. – С младенчества его не видел, но столько от него взял… Ну, мойся, переодевайся…

– Гарет, это…

– Погоди, младший. Потом. Пора идти, боюсь, что кто-то успеет отца порадовать, надо подсуетиться. – Замер, разглядывая его со странной полуулыбкой…

– Поверить не могу. – Признался тихо. – Мой брат… Живой, настоящий! Ты не вздумай исчезнуть, слышал? Второй раз я этого не вынесу.

Оставшись один на один с безупречным Альбертом, Гэбриэл замкнулся, настороженно поглядывая на него. А тот, игнорируя и его враждебность, и его настороженность, и неловкую паузу, подошёл к двери и приказал кому-то невидимому:

– Мне нужны Ганс, Кевин и Максим. И очень быстро, со всем необходимым. – Вернулся к Гэбриэлу и осмотрел его с задумчивым видом мастера, изучающего сомнительный, но перспективный материал.

– На севере, – сказал спокойно, – раз уж вы решили быть северянином, не повторяют через слово «ЭТО», так говорят южане. И звук «ч» говорят чётко и с нажимом, не «што», как здесь и на юге, а «что». Так же, не добавляют ко многим словам частицу «то», типа, «а холодно-то», «А мы-то», и так далее, северная речь более близка к правильному нордскому. И северяне используют много русских и финских слов. Вам следует либо научиться им, либо придумать другую легенду.

Гэбриэл промолчал, но про себя решил, что ненавидит этого господина всеми фибрами души. За его бесстрастной вежливостью скрывалось такое хладнокровное высокомерие!.. Демонстративно сел в кресло:

– Валяй, учи меня, чему там надо. Про слова я понял, дальше что?

Альберт проигнорировал и демонстративность, и вызов, и принялся «валять».

– Прежде всего, милорд, вам придётся избегать в своей речи слова «.уй» и производных от него. Бранные слова допускаются лишь в обществе сверстников и равных по происхождению, но в присутствии старших, простонародья, слуг и женщин такие слова недопустимы. Так же я вам посоветовал бы избегать слов «жрать», «Срать», и тому подобных, это в обществе высокородных господ недопустимо, хоть вы можете себе их позволить в разговоре с теми из своих друзей, кого это не коробит. В данном замке, кроме вашего брата и его высочества господ, равных вам по происхождению, либо выше вас, нет, но есть рыцари и дамы, с которыми следует соблюдать этикет, или хотя бы, – он одарил Гэбриэла снисходительным взглядом, – известную сдержанность. На скорую руку я вас многому не научу, могу лишь дать совет. При простонародье и слугах вы должны обращаться и к своему отцу, и к брату, и к вашей благородной кузине на «вы» и по титулу, никаких «Эй, Гари», или каких-нибудь домашних прозвищ. К принцу следует обращаться «Ваше высочество», к герцогу – «ваша светлость», милорд или сэр Гарет, так как его светлость – рыцарь, к её сиятельству графине – миледи. От себя могу дать небольшой совет: старайтесь при людях копировать своего брата, больше молчать, и делать то же, что и он. Держитесь вы достойно, пока не открываете рта. А вашей внешностью мы займемся прямо сейчас.

– А к тебе как обращаться? – Нарочито грубо поинтересовался Гэбриэл.

– Можете называть меня Альбертом, как его сиятельство, а вообще-то я дворецкий его светлости. Как вам будет угодно, либо Альберт, либо Ван Хармен, это не принципиально. Я отзовусь и на «эй, ты», как это позволяют себе некоторые из придворных рыцарей, хотя мне это, конечно же, неприятно и сильно роняет их авторитет в моих глазах.

Он так и сказал: не «мой авторитет», а «их авторитет», и Гэбриэл мгновенно его понял, от чего испытал ещё большее желание его уесть – но не словами «эй, ты», а чем-нибудь… ну, важным таким, благородным. Вот только он пока не знал, как. А Альберт продолжал:

– При женском дворе, конечно, будет труднее. Я бы вообще советовал вам в ближайшие дни, пока не научитесь держаться, туда не показываться. Дамы – существа крайне привередливые, склонные к злословию и лишённые милосердия. Первое впечатление, которое вы там произведёте, останется на всю жизнь, как бы вы потом не изменились и какой бы лоск не приобрели. Если всё-таки пойдёте, чтобы быть представленным госпоже графине, как хозяйке дома, будьте очень осторожны, немногословны и во всём слушайте и копируйте своего брата. Теперь прошу вас, пройдите в баню, приведите себя в порядок, а когда вернётесь, я уже приготовлю вашу одежду, и слуги тоже будут здесь со всем необходимым.

Гэбриэл, чуть покраснев, рывком поднялся и «прошёл в баню». С наслаждением помылся. Не сравнить, конечно, с бассейном, но мыло и впрямь пахло изумительно, да и мыльная пена была неожиданно приятной, душистой, мягкой. Гэбриэл с удовольствием пропустил её между пальцами: прикольно, да. Мокрые горячие доски пола, чуть наклонного, по которому вода тут же стекала в отверстие в углу, были такие приятные для босой ноги! Уже чистый, он ещё пару раз намылил мочалку и прошёлся по телу, чтобы вновь испытать удовольствие от мытья и от водопада тёплой воды по всему телу, вытерся – тоже новое для него ощущение, – мягким полотенцем, и вышел в комнату, лишив дара речи трёх слуг, которые не привыкли к тому, чтобы кто-либо выходил к ним в чём мать родила. Один Альберт вновь и бровью не повёл, протянув Гэбриэлу белейшую рубашку из тонкого полотна:

– Наденьте, милорд.

Кто-то из слуг глухо вскрикнул при виде спины Гэбриэла, и даже в лице Альберта что-то дрогнуло, когда он увидел все эти рубцы и шрамы, в том числе и последние, на бедре, от собачьих зубов. Дворецкий предложил ему на выбор несколько штанов, тёмно-серых, – этот цвет Гарет называл «маренго», – чёрных, из тёмно-рыжей замши, со шнуровкой, и даже цветных, с каким-то нелепым чехлом на причинном месте. Гэбриэл взял чёрные, узкие, со шнуровкой, надел, и Альберт предложил ему сесть.

– Это Ганс, ваш цирюльник. – Представил он ему человека с какими-то инструментами – бритвами, ножницами… на которые Гэбриэл покосился с некоторой опаской.

– Я бы посоветовал, Ганс, – вежливо сказал Альберт, – подстричь их светлость по французской военной моде, для другой стрижки волосы их светлости слишком неровные.

– Это как? – С опаской поинтересовался Гэбриэл, косясь на бритвы.

– Это очень коротко. – Пояснил Альберт. – На затылке и висках волосы сбриваются, на макушке остаётся чуть более длинный волос, чтобы смягчать давление шлема.

– Какого шлема?

– Рыцарского.

– Я чё… что, – шлем надену?..

– Не сегодня. – Бесстрастно сказал Альберт, но Гэбриэл мигом понял, что вновь позабавил его, и стиснул зубы так, что желваки по скулам прошлись. Ганс ловко заработал над его волосами, действуя так осторожно и касаясь так легко, что Гэбриэл почти не чувствовал его прикосновений. В это время слуга, которого Альберт назвал Максимом, снял у него с ноги мерку и занялся выбранными Гэбриэлом короткими сапогами из рыжей кожи, короткими, домашними, очень мягкими, заметив, что ноги у них с герцогом одинаковые, только у Гэбриэла, большую часть жизни проходившего босиком, ступня шире, и пальцы сильнее растопырены. Третий, Кевин, поинтересовался у Гэбриэла, что накрывать на стол:

– Сэр Гарет приказал накрыть на стол по вашему выбору. – Поклонился Кевин. – Что бы вы хотели?

– А что есть? – Осторожно спросил Гэбриэл, подозревая уже, что и с едой может попасть впросак. Может, принцы и герцоги какую-то особую хрень жрут?..

– Салат из первой зелени, яиц и овощей, милорд, говяжий язык, пирог с олениной, рябчики с брусникой, капуста, тушёная со свиной рулькой, грибами и сметаной, козий сыр, виноград, апельсины из Кастилии, русинский мёд, пряное вино, сидр Твидлов…

– Ну… – Вот так он и знал, а?! – А что мой брат бы выбрал? Я буду то же самое.

– Апельсины почистить, милорд? – Позволил себе понимающе улыбнуться Кевин.

– Почистить. – За Гэбриэла, для которого слово «апельсины» было пока что набором непонятных звуков, ответил Альберт.

Пока две хорошенькие служанки, чёрненькая худышка и рыжая пышечка, накрывали на стол, поглядывая на него, перемигиваясь и хихикая, Ганс закончил стрижку и продемонстрировал Гэбриэлу с помощью двух зеркал, как он теперь выглядит. Отражение Гэбриэлу понравилось: он стал казаться ухоженнее, старше, жёстче, брутальнее – этого слова Гэбриэл, конечно, не знал, но суть его ощутил, глядя на своё новое отражение. Понравилась ему и сорочка, простая, но из очень дорогого материала и безупречно сшитая, без всяких кружев, с отложным воротом, гораздо лучше и красивее, чем то убожество, что носил он в Садах Мечты, и даже лучше, чем сшила ему Тильда из простого полотна. В рукавах сорочки оказалось по две прорези, и сами рукава, слишком длинные, почти до середины ладони, и широкие, Гэбриэла слегка смутили. Он хотел было их завернуть, как делал когда-то на ферме, но глянул на Альберта, на его руки, и не рискнул. А тот уже предложил ему тунику, чёрную, вышитую серебром, и камзол, тёмно-серый, того богатого, даже роскошного цвета, что Гарет назвал «маренго», и который сразу же полюбился Гэбриэлу, с чёрными полосами, серебряным шитьем и разрезами на широких рукавах, в которые видна была белая сорочка. Пока Гэбриэл с помощью Альберта облачался в него, вошёл Гарет, и Гэбриэл, страшно стесняющийся служанок и слуг, с облегчением повернулся к брату. Тот оценивающе оглядел его:

– Неплохо. Хорошая стрижка. Я носил такую же, когда воевал в Англии. И подумываю вернуться к ней снова. Слушай, а это отличная идея: проверять друг на друге, как нам пойдёт очередная стрижка… Только запонки нужны на сорочку, – Гарет высыпал на стол несколько побрякушек, и те засияли мягкими цветными огонёчками. Выбрал две запонки с синими камешками, сам закрепил ими рукава сорочки на запястьях Гэбриэла. Протянул ему перстень с таким же синим камнем:

– Это тебе. Синий топаз, мой любимый камень. Они всякие бывают, но в основном, жёлтые и золотистые, а синие – самые редкие и дорогие. Носи его ради меня, они – как мои глаза. Свободны, Альберт. Спасибо за брата, я доволен. Никого сюда не пускай. Нам с братом нужно поговорить наедине!

– Сначала поедим. – Он потёр руки, садясь за стол. – Рябчики с брусникой! Ха! И пирог с олениной… Отлично! Рябчиков попробуй, мне нравится, значит, тебе понравится тоже.

Гэбриэл, смущенно поглядывая на него, начал есть. Вздохнул. Это был просто взрыв всех его чувств: он видел роскошную еду, поданную затейливо и красиво, он её нюхал, он её ел. Сказать, что он не представлял себе прежде ничего подобного – значит, не сказать ничего. Только брат смотрел на него с насмешливой искрой в синих глазах, и Гэбриэл понял, что того смешит его неумение держать себя, на которое деликатно намекала ему Алиса…

– Мне нужно узнать здесь, в Гранствилле, про своего друга и невесту. – Осторожно сказал он, возвращаясь к прерванному Альбертом разговору, и Гарет с некоторой досадой взглянул на него – он-то надеялся, что Гэбриэл забыл! Ну, не знал он, как быть с этой Алисой! Гэбриэл просто представить себе не мог, насколько невозможна была его женитьба на этой девушке, по мнению Гарета! Тот даже думал, возвращаясь сюда, потихоньку приказать Марчелло увезти её в монастырь на озере Ригс, но побоялся. Кто-то наверняка заметил её появление, женщина в «Золотом драконе» отлично помнит, что девушку забрал герцог, в замке кое-кто знает… Всем рот не заткнёшь; а если Гэбриэл узнает, что Гарет спровадил его «невесту», простит ли он?.. И какими после этого будут их отношения?.. Дружбой с новообретённым братом Гарет рисковать не хотел, и оставил пока всё, как есть, решив, что сначала выслушает брата и его историю, и вновь попытается осторожно подвести его к мысли оставить Алису не более, чем фавориткой.

– Алису? – С деланной небрежностью уточнил он. И тут Гэбриэл поразил его до глубины души:

– Не притворяйся. Я заметил, что ты совершенно не удивился, когда я упомянул её в первый раз. Ты знаешь что-то о ней.

– Допустим, знаю. – Не стал отрицать Гарет. – Только я не знал, что эта девушка – твоя невеста.

– Ты не удивился. – Настойчиво повторил Гэбриэл. – Когда я её упомянул.

– Я догадывался, что вы как-то связаны. – С нажимом произнёс Гарет. – Но откуда мне было знать, что она тебе именно невеста?! Просто она услышала мой голос и бросилась ко мне с криком: «Гэбриэл!». Сам должен понять, как это на меня подействовало – после всех моих поисков! Только она мне так ничего и не рассказала. Упёрлась рогом и молчала, словно я страшный людоед и пытаю её с целью тебя поймать и сожрать… А что я мог с нею сделать?! Пытать её железом?! Запугивать?! Как вообще можно было обращаться грубо и жёстко с такой, как она?! Ты же понимаешь!

– Солнышко… – растрогался Гэбриэл. – Она просто… просто боялась, за меня боялась, понимаешь?! она ведь не знала, кто ты… Ты бы сказал ей, что мой брат…

– Пока я тебя не увидел, как я мог быть уверен, что это именно ты?..

– Где она?! – Воскликнул Гэбриэл, подавшись к брату. – Где она сейчас, здесь?! Гарет, пожалуйста, я тебя прошу… у меня сердце разорвётся, если я её потеряю, я не вынесу этого…

– Понимаю. – Помолчав, сказал Гарет. – ладно, разберёмся. Но сначала я хотел поговорить с тобой о том, где ты был, что с тобой происходило всё это время, и кто в этом виноват. Доедай, поговорим потом. Боюсь, когда мы начнём, аппетит исчезнет.

Гэбриэл помертвел. У него самого аппетит пропал моментально, хоть салат ему и понравился. Он так и не решил для себя, что именно и как рассказать брату. Пасть в его глазах было хуже смерти, но как врать?.. Не так уж и обширны его познания о реальности, чтобы что-то выдумывать, брат раскусит его ложь моментально, и это навсегда лишит Гэбриэла его доверия. Ему казалось – они оба никогда не смогут врать друг другу, так сильно чувствуя всё. Вот и кончилась сказка… Сейчас он всё расскажет, и отправится восвояси. Но рассказать было надо. Вспомнив, что отец всякого греха и всякой лжи – страх, Гэбриэл вдруг подумал, что это даже хорошо: что он ещё не успел привыкнуть ко всему этому, и отца не видел. Сказал хмуро, но решительно, словно в воду холодную бросился:

– Я должен был сразу тебе всё сказать. Пока ты не привёз меня сюда, пока не дали мне одежду эту. Теперь даже не знаю. Но ты не думай, я всё приму, как ты решишь. Я не обижусь на тебя, и зла не затаю. Только позволь нам с Алисой уйти куда-нибудь подальше, где я вас не опозорю.

– Ты думаешь, я не знаю?! А почему, как ты думаешь, я столько ждал этого разговора, не хотел, чтобы был риск, что нас услышат?! – Вспыхнул Гарет. – Я десять лет назад сам несколько раз с собой покончить пытался, отец чуть с ума не сошёл… Я даже знаю, когда это началось: десять лет назад, в наш с тобой день рожденья, двадцать седьмого декабря! – Гарет стукнул кулаком по столу:

– Неужели ты думаешь, что из-за этого я откажусь от тебя?! Что, ты тоже полагаешь, что я искал тебя для того, чтобы избавиться потихоньку?! Хорошо же ты обо мне думаешь! Я всю жизнь… всю жизнь тебя искал и ждал… у меня ни одного друга так и не появилось, кроме Марчелло, потому, что мне нужен был только ты! У меня кипа писем к тебе лежит, я их писал почти каждый день, тебе писал! Подарки тебе готовил, на Рождество и день рождения, они так и лежат у меня в покоях… А ты?! Неужели ты этого не понимаешь, не чувствуешь?!

– Чувствую. – Виновато посмотрел на него Гэбриэл. – Я, как только тебя увидел, понял, что ты мне нужен. Я слугой твоим стать хотел, разве не помнишь?.. И стал бы, и сапоги тебе чистил бы, и всё остальное…

– Тогда как ты мог усомниться во мне? – Спросил Гарет, остывая, но всё ещё обиженно. – Ты! Во мне!!!

– Я не то, чтобы сомневался… Только позорно мне, и я боюсь, что и тебе будет позорно. – Признался Гэбриэл, – просто хочу, чтобы без вранья и как… ну… честно всё было.

– Я тоже хочу. – Гарет, смиряя эмоции, налил себе и брату вина. – Поэтому расскажи мне всё, чего я ещё не знаю, а я потом тебе расскажу. Я не прошу тебя рассказывать подробности. Я сам бы не смог это рассказать. Но я хочу слышать то, чего я не знаю. Что с тобой было до этого? Где ты был? Отец ведь несколько раз был в Найнпорте и обыскивал Редстоун от подвала до чердака, каждую щель, с собаками и даже с колдуном. Тебя там не было!

– Я расскажу. Только раз, и только тебе.

– Само собой. – Гарет, зная, что разговор будет трудный, заранее приказал принести крепкого португальского вина, и сам налил себе и брату.

– Так где ты был первые годы?

– На ферме. – Гэбриэл, впервые пробующий крепкое вино, глотнул, поморщился, и Гарет молча сунул ему кусочек сыра.

– Что за ферма?

– На них нас всех растили и растят для Садов Мечты.

– Это бордель? – Прямо спросил Гарет, давая брату понять, что он и в самом деле знает.

– Я не знаю, что такое бордель. Сады Мечты – это такая башня… В ней гости Хозяина развлекаются, как хотят. По большей части, убивая полукровок, медленно и по-всякому. Жгут калёным железом, дробят кости, сдирают живьём кожу. Всяко делают. Я жил там десять лет, с того дня, как мне исполнилось тринадцать. Меня тогда с фермы привезли, с двенадцатью другими мальчишками. Я был старший, младшему, Каю, десять только исполнилось. Как нас везли, я не знаю; мы ехали в закрытой повозке, несколько дней, какое-то время плыли по воде, только в трюме – мы и тогда ничего не видели. Выпускали нас на воздух только изредка, и в темноте. Ни нас никто не видел, ни мы ничего не видели. Я никогда ни деревни, ни города не видел, людей никаких не видел, кроме тех, что жили с нами на ферме. Как я попал в Сады Мечты, я тоже не знаю; нас чем-то опоили, привезя в какой-то дом. Привезли ночью, я помню только, что дом был большой, в несколько этажей. Очнулся я уже в Садах Мечты. Без одежды, привязанный к кольцам в стене. На моих глазах люди в масках били и насиловали моих друзей… Страшно били. Это такой был ужас… такой шок… Я не понимал, как и они, что происходит, зачем, почему… за что. На всё это смотрел человек, черноволосый, в маске. Когда весь этот ужас кончился, и остальных пацанов уволокли, он подошёл и спросил: «Ты знаешь, что у тебя сегодня день рождения, эльфийский выблядок?» – И облапал меня. Я плюнул в него, и он ударил меня, так, что я потерял сознание… А когда начал приходить в себя, он уже меня…

– Я знаю. – Сдавленным голосом произнёс Гарет, закрывая лицо руками. – Я хотел умереть после этого. Мне казалось, что после такого нельзя жить.

– Мне тоже. С ним были ещё люди… двенадцать человек. Они вместе несколько часов меня… Такое со мной творили… Били, резали, жгли, ломали пальцы, сдирали ногти, прутья втыкали насквозь, – он показал запястья со страшными шрамами, – и в ноги тоже… – Гэбриэл говорил глухо, без эмоций, глядя на свои руки, тяжело лежавшие на столе. – Спицы раскалённые в тело вгоняли, медленно так. На собственной коже подвешивали. Я так кричал, что горло сорвал, и потом только сипел. Меня в чувство приводили, и снова… Пока я не отключился окончательно. Почему не сдох, не знаю. Кажется, от того, что Доктор – есть там такая тварь, – меня выходил тогда. И Хэ не добил, но этот – Наверное, потому, что я сам хотел умереть, а он по натуре тварь, ему нравится издеваться, мучить, наблюдать, как кто-то мучается. Он и мучил меня… Я не сдавался, не хотел делать то, что он от меня хотел, терпел всё… Мне пальцы ломали, по одному, медленно, ставили коленями на битое стекло и держали так по многу часов…

– Я знаю. – Прошептал Гарет.

– Мне жаль, что ты знаешь. – Взглянул на него Гэбриэл. – Я не знал, что кто-то мучается вместе со мной… Мне бы этого не хотелось. Хотя то, что я никому не нужен, что я совсем один, сильно меня мучило. Когда я валялся, в крови, избитый, связанный, и подыхал от жажды, самым страшным мне казалось, что на это всем плевать, что нет ни одной живой души, которая просто… хоть пожалела бы меня. А они ещё свежие раны мне солью присыпали…

Гарет глухо вскрикнул, вновь закрывая лицо руками. Потом, придя в себя, налил ещё вина себе и Гэбриэлу, жадно, залпом, выпил.

– Я могу не рассказывать дальше. – Сказал Гэбриэл, с жалостью глядя на него.

– Нет. – Выдохнул Гарет. – Говори. Не пропускай ничего. Я хочу знать. Прошу тебя.

– А что рассказывать?.. Это с год где-то продолжалось, пока Хэ не понял, что либо я всё-таки сдохну, либо ему придётся сменить обращение со мной. О, он хитрый, тварь! Я сидел в клетке в его покоях, а он меня потихоньку обрабатывал. Что, мол, зауважал меня, что я достоин быть среди избранных, а избранные – это Домашний Приют, его семья, его любимые сыновья, и что он мечтает когда-нибудь увидеть меня среди них. Лакомства мне совал сквозь прутья, говорил так сочувственно. Что, мол, всё это только для моего же блага, чтобы я смирился, потому, что непокорных полукровок люди сразу убивают, а он, мол, нас готовит к жизни в жестоком мире. Много ли мне было надо? – Усмехнулся он горько. – Я настолько к тому моменту был измучен… И душой даже больше, чем телом. Я устал, я устал бороться, мне так хотелось сочувствия… Помощи. Он, сука, это угадал. Но сначала он заставил меня выполнять всё, что хотел… Он для этого отправил меня в Галерею, где у меня на глазах мальчишку три дня убивали два урода, Нерон и Клавдий. Глаза ему выдавили, руки жерновами раздавили, по одной, не торопясь, потом, приведя в себя, жгли их… Насилуя при этом – один калечит, другой насилует, пока тот шевелится и кричит. Они его отпустили, только когда от него одна болванка осталась, без глаз, без кистей рук, без ступней, почти без кожи. Я думал, что я следующий… Меня трясло и рвало через раз, я почти помешался. Когда ко мне подошли, чтобы воды дать, я заорал и чуть не убился о прутья клетки… Я думал, что сейчас меня… Но не меня. Они Кая туда притащили. А Хэ, который тоже пришёл, сказал: или ты сейчас сдашься, или следующий – он. Я сломался. Он отправил меня на Конюшню, к другим пацанам, сказал, тварь, что я должен заслужить, чтобы меня повысили, и тогда, мол, я буду сам король над всеми Садами Мечты. И три года я прожил там. Сбежать пытался, трижды. Первый раз сказал Каю, мы вместе побег планировали, но он сдал меня Хэ, чтобы в Приют попасть… Не попал. Нас обоих выпороли так, что Кай умер сразу, под плетьми, а я выжил, хоть и валялся в бреду и в крови долго… Несколько дней. Меня бросили, связанного, наверху, лето было, я был в комнате без окон… Там жарко было, и мух – миллион. Они ползали по мне, по моим ранам, по лицу… Я выжил, и попытался сбежать во второй раз. И опять меня друг выдал. Но его не выпороли – только меня. А я всё равно вновь попытался бежать, в этот раз один, и в этот раз более удачно: я много дней прятался в коридорах этой проклятой башни, крыс ел, воду воровал по ночам, искал выход… И понял, что нет выхода. Меня снова поймали. Я думал, что мне конец – меня Аяксу отдали, в Галерею, на два дня. За эти два дня он мне грудь сжёг, пальцы снова переломал, в общем… Покуражился надо мной всласть. У меня рёбра и ключица были сломаны, я дышал через такую боль, что вспомнить страшно. Вообще-то, в Галерею навсегда отдают, оттуда никто не возвращался, но меня вернули. До сих пор не понимаю, почему. Помню, как валялся тогда один, прямо на каменном полу, ожоги болят, так, что аж глаза из орбит вылазят, пальцы и рёбра переломаны, пить хочется так, что глотка слипается, а кувшин с водой стоит у самой двери… Я сутки к нему полз. Чуть проползу и сознание теряю, и в бреду доползаю и начинаю пить, а вода в горло не проходит, и снова… А когда всё-таки добрался, то взять кувшин не могу – он тяжёлый, а у меня пальцы все сломаны. Я тогда аж заорал от отчаяния, лежу, ору, слёзы градом… И тут дверь открылась, и вошёл Гефест, тогдашний вожак Приюта. Он мне воды дал, велел Клизме меня лечить, а потом забрал в Приют.

– Я помню. – Гарет, бледный, надолго приложился прямо к бутылке, вытер рот. – Я помню эти сны. Я тогда проснулся, и что со мной было, это никому, кроме нас с тобой, не понять! Я тогда в Дании был… Выполз на крышу, упал на колени, и плакал и молился, криком кричал, требовал у Бога, чтобы он тебе помог… Надо же. Помог.

– Помог. – Кивнул Гэбриэл и тоже отхлебнул вина. – Не знаю, кто, но помог. В Приюте стало легче. Меня больше не продавали садистам, вообще почти никому не продавали. Я стал дорого стоить, у меня четыре своих гостя осталось… Меня почти больше не били. – Он рассказал про Приют, про порядки там, про Гефеста, про вскрытия, Девичник. Гарет слушал и то и дело прикладывался к бутылке – ему было так тяжко, так жутко, так невыносимо больно слушать Гэбриэла, что он едва сдерживал себя. У него не укладывалось в голове, что всё это – правда, что всё это происходило, когда он жил, обижался на отца из-за пустяков: коня не подарил, меч не тот; терял аппетит из-за дамы старше себя, да ещё замужней, прочие мелочи… А в это самое время… Да что там, это и сейчас всё происходит! Вот сейчас, в эту самую минуту происходит!

– Мне нравилось, представляешь? – Продолжал Гэбриэл. – Я ведь не знал больше ничего, только это всё. Мне казалось, что по-другому и не бывает, а значит, я хорошо устроился в жизни, добился многого. Думал о том, чтобы в страже очутиться и больше никогда никому не угождать. Ну, это мне казалось вообще чем-то запредельным! Но тут появилась Алиса, и я…

– Алиса?! – Содрогнулся Гарет. – Твоя невеста?! Она – там?!

– Да. – Смутился Гэбриэл. – Понимаешь, Хэ хочет наследника, мне Доктор рассказал. Ну, типа, он жениться на ровне не может, она его разоблачит, её родные могут вмешаться, как-то так. Вот он и отобрал четырёх девчонок на фермах, их воспитали, как принцесс, всему обучили, языкам там, манерам, музыке, всякое такое. Он их того… решил поиметь и ждать, которая понесёт – тогда бы он на ней женился, а при родах избавился.

– Но зачем четырёх?!

– Он ведь содомит… Он женщинами брезгует. Ему непременно нужно было, чтобы девственница, и чтобы мучилась и боялась, чтобы в ужасе была – по-другому он не возбуждается. Он специально настаивал, чтобы она вообще росла в полном, как его, неведении, да?.. Чтобы даже не знала, чем мужик от девушки отличается. Чтобы чистая и невинная была, как цыплёнок.

– И Алиса…

– Да, она – первая из них. Её привезли… Я её увидел, и всё. Не знаю, как сказать, чтобы всё, что я тогда почувствовал, объяснить. Она такая была… Её тоже опоили, как нас всех, она такая была… чистая. Маленькая, нежная, и вся светилась… Я стоял, смотрел на неё, и мне было… стыдно. Стыдно от того, что я смотрю на неё, когда она ничего не знает о нас, о том, что с нею сейчас сделают, не подозревает, что мы на неё пялимся. Стыдно от того, что я такой. Не знаю, как понятнее сказать?

– Я понимаю. – Тихо сказал Гарет. Он представил себе Алису – маленькую, трогательную, такую хрупкую. У него не укладывалось в голове, что она – она! – была там, с её невинным лицом, прекрасными глазами… – Но её же не…

– Если бы! – Горько взглянул на него Гэбриэл. – Он изнасиловал её, а я держал. Она настолько невинная была, что даже не поняла, что с нею сделали, в панике была – думала, мы сумасшедшие, и так решили её убить. А я с этого дня словно свихнулся. Она у меня постоянно была перед глазами, я только о ней мог думать. И становился… Другим. Всё возвращалось, я становился таким же, как был… Гордость вернулась, боль, стыд вернулся; я стал понимать, что делаю, во что превращаюсь, кто такой Хэ, и кем становлюсь я… Я ночью к ней приходил, смотрел на неё, как она спит, волосы украл… Нет, – перехватил он его взгляд на волосяной шнурочек на своём запястье, – это она сама мне сделала, а украл я маленький локон, короче… Прятал его, и когда мог, рассматривал, гладил. А потом и Хэ, и Клизма уехали, и я днём к ней пришёл. С вином и пирожными, за золотой купил у Марты, поварихи. Стеснялся, – он усмехнулся нежно, – жуть. Она ведь такая… ты не представляешь, как она отличалась от всего, что там было! Какая была нежная, какая… особенная! У неё и голос, и речь были совсем другими, такими чудесными! Как она ухитрилась меня, такого, как я был, не возненавидеть, не смеяться надо мной, а полюбить! Я до сих пор порой думаю, что может, она вовсе меня не любит, просто она такая добрая, и благородная, и такая… Ну, благодарная! Но я-то, Гарет, я её люблю, люблю так, что аж больно порой, но я ради этой боли на всё готов – даже больно, лишь бы с нею! Когда она со мной, всё сияет, когда её нет – всё меркнет. Она моё солнышко, без неё мне даже днём темно.

Он рассказал про оргию, и Гарет пришёл в негодование и ужас.

– Кровь пьют?! – Воскликнул с отвращением. – Боже мой! Вот… вот ублюдки… погоди! Ты сказал: сначала насилуют, потом протыкают жилу на шее и сливают кровь… А последняя их жертва, она не та зеленоглазая была, тёмненькая такая?

– Да? – насторожился Гэбриэл.

– О, Боже… – Гарет встал, прошёлся по комнате, не зная, что делать и куда себя деть. – О, Боже… – Остановился, закрыв глаза ладонью.

– Ты чего? – Не понял Гэбриэл.

– Они после смерти, – сказал Гарет, – в чудовищ превращаются. На нас в лесу напали твари, среди которых была одна, крылатая, самая страшная. После смерти она превратилась в девушку, и Марчелло, осматривая её, сказал, что над нею именно надругались, а потом проткнули артерию и выпустили всю кровь. Она вся была… истерзана, в синяках, страшно смотреть было…

– Точно. – Подтвердил Гэбриэл. – В Конюшне пацаны много говорили о том, что те, кто умер, превращаются потом в нечисть всякую и вечно по коридорам бродят.

– Это обычные байки подростков. – Возразил Гарет. – И не сами они превращаются, Младший. Их кто-то превращает. Кто-то, кто потом имеет над ними власть и науськивает их, на кого хочет. И я думаю, что это не кто-то, а Барр. Ведьма Барр, которая, возможно, служит нашему Драйверу. – Он поморщился. – С неё и начнём… Потом обсудим, с отцом и Марчелло, что нам с нею делать. А сейчас продолжай. Неужели твою Алису ждало именно это?.. Поверить не могу!

Гэбриэл подтвердил, и рассказал, как спас её от этого, но лишь для того, чтобы она стала временной игрушкой Приюта. Рассказал, как обещал спасти её, и пришлось думать, как…

– Мне пришлось по-другому уже обо всём этом думать, потому, что на кону её жизнь стояла, не моя уже. Она таяла, ты бы видел… Я знал, что если она достанется моим пацанам, она умрёт, и скоро умрёт, если я что-то не сделаю. А когда меня не было, и её избили… Я не могу, вспоминать больно до сих пор! Она чудом выжила, я на коленях перед этой Кирой стоял, помощницей Доктора, чтобы она спасла её, и всё равно, она чуть не умерла. А как её изуродовали… Рот чёрный, распухший, глаза… Нет, не могу. – Он прижал стиснутые кулаки к глазам. – Мне один… гость, – деньги давал, каждый раз один золотой. И в тот раз разговор такой странный начал – я до сих пор не понимаю, что он имел в виду, но это натолкнуло меня на мысль, за деньги купить помощь. У нас повариха приходила, выдавала жратву, она мне и помогла. Согласилась на деньги, рассказала мне много, помогла советами. – Он рассказал, что произошло, и Гарет слушал с напряжением, словно не о том, что уже случилось, а был свидетелем того, что происходит вот сейчас, и боялся, переживал, нервничал… Если в первые минуты, слушая Гэбриэла, он чувствовал стыд, отчаяние и горечь, то теперь стыд ушёл окончательно; он смотрел на брата с восхищением. У Гэбриэла не было ничего, даже нормальной одежды; и вот так, без поддержки, без плана, без опыта и практически, без какой-либо помощи, тот сумел выйти! Убил стражников, вытащил друга и девушку, да ещё и пожертвовал собой, чтобы они спаслись! Такого брата герцог не просто готов был принять в сердце и свою жизнь – он гордился им.

– Моисей говорит, – продолжал Гэбриэл, – что в бреду я постоянно Алису звал. И когда очнулся, думал и думаю только о ней. Пока я её не найду, мне ничто не нужно, ничто не поможет. Понимаешь?..

– Да. – Кивнул Гарет.

– Они беззащитные, как дети, они знают не больше меня, а может, и меньше. Я боюсь за них! И особенно – за неё. Она такая красивая, и такая хрупкая! Что она сможет, если попадёт в беду, как она защитится?! У меня сердце кровью обливается, каждый момент, даже сейчас, говорю с тобой, а во мне Алиса: в сердце, в голове, в крови. Если ты можешь мне сказать…

– Сейчас – нет. – Преодолевая сильное внутреннее сопротивление, произнёс Гарет. – Мне нужно поговорить со своими людьми. Если она вернулась в Блумсберри, или всё ещё в Гранствилле, завтра я буду это знать. И ты, естественно, тоже. Обещаю.

– Прошу тебя. – Гэбриэл смотрел на него с надеждой и такой мольбой, что Гарет едва не сказал сразу, что Алиса здесь – пусть бежит к ней, Бог с ними. Но он колебался. Как брат, как человек, он хотел помочь и брату, и Алисе. Но он был ещё и сыном принца, герцогом, и ответственность тормозила его. Он должен был решить для себя, как быть, но при этом, глядя на брата, чувствовал страшную душевную боль. Гэбриэл так сумел рассказать о своих чувствах к этой девушке, что Гарет поверил в них, хотя сам был далёк от подобных вещей – он относился к женщинам очень легко и просто. Любовь брата для него была не просто словами – он чувствовал большую часть того, что чувствовал Гэбриэл, и ощущал эхо его любви. Ему сложно было поверить, что Алиса, маленькая, изысканная, прелестная, прошла через то же, что и брат, и что её прелестное личико, её хрупкое тело были такими же ужасными, как у бедной Анжелики – но Гэбриэл описывал то, что с нею сделали, именно так, и Гарет чувствовал настоящую боль, сознавая это. Он специфически относился к женщинам, это верно, но, как и брат, был сильным человеком, и не только физически, и так же, как Гэбриэл, благоговел перед хрупкими и беззащитными созданиями. Он никогда не давил пауков, садил их на какую-нибудь щепку и выносил прочь, но не давил, в жизни не ударил ни собаку, ни женщину, а тех, кто способен был на подобное, искренне и безоговорочно презирал. Он сразу же заявил Гэбриэлу, что тот прав, убив Локи, и пусть даже не переживает на этот счёт.

– Я, как герцог, приговорил бы их к порке, позорному столбу и… Чёрт, к чему?.. Вообще-то, для насильников после позорного столба казнь простая: их топят в сортире, если изнасилована девица, и вешают, если изнасилована женщина. Но здесь были не только насилие, но и избиение, и глумление… Пожалуй, я бы остановился на четвертовании.

– Так что, это всё – преступление?! – Поразился Гэбриэл.

– И ещё какое! – Воскликнул Гарет. – Если на Острове узнают о забавах ваших гостей, им конец! Содомия – не просто грех, это преступление, и карается очень жёстко. И даже сильные мира сего избегнуть наказания не могут – про герцога Далвеганского когда-то только прошёл слух, что он извращенец, и всё, он до сих пор не женат! Знатные и сильные не хотят выдавать свою дочь за извращенца; на бедной ему самому жениться не резон, баба ему не нужна, ему нужны связи и приданое. Ему сорок два, а наследника нет. Он имел наглость даже к Габи свататься, но ему отец отказал, даже не пытаясь сделать это вежливо. Практически, прямым текстом напомнил ему, кто он есть. При всех своих богатствах и всей своей силе, Далвеганец – персона нон грата, о нём не вспоминают, приглашая гостей на пиры и балы, и к нему в Клойстергем никто не едет. У него даже друзей нет – кому захочется быть замаранным?.. А если слух подтвердится… Так что не просто так они боятся ваших побегов, не просто так Драйвер никого не продаёт из своих Садов Мечты. Малейшая утечка, и им конец. Потому такой шухер поднялся, когда ты сбежал; думаю, Драйверу от его гостей ещё достанется, если уже не досталось. Теперь понятно, зачем он поторопился меня в ловушку у Копьево заманить!.. Просто чудо какое-то, что мы с тобой оба не только живы, но и встретились. Я, как узнал, что от Драйвера кто-то сбежал, так и понял, что это ты. И ринулся на Королевскую Дорогу, как ненормальный, понимал, что ты в опасности. До меня всякие обрывки доходили: что ты с какими-то евреями связался, что с русами в Блумсберри идёшь… Грешным делом подумал, что это всё евреи и затеяли, с твоим побегом, чтобы на нас с отцом надавить, или продать нам тебя подороже… Бесился, ты бы видел, как! Меня же ещё в одну ловушку чуть не заманили, в Торжке, я после этого старосту Малой Кеми чуть не убил от бешенства. До сих пор неприятно, чёрт, погорячился я тогда… Мне ведь и в голову не могло прийти, что ты это всё сам! Но объясни мне, лопуху, почему ты своих друзей в Дуэ Сааре не направил?! Два часа пути, и они на эльфийской земле, а там их уже никакой Хэ бы не достал – кстати, подходящее прозвище для этой мрази! И сам бы потом так же добрался… Эльфы бы в тебе сразу же признали Ол Таэр, они кровь определяют на раз. Какими бы высокомерными ублюдками они ни были, но вреда бы тебе сами не причинили, и другим бы не выдали. Почему, Младший, Бога ради?!

– Но я же тебе говорил! – Изумлённо посмотрел на него Гэбриэл. – Я же ни одного названия, ни одного места не знал! Мне Марта сказала про Гранствилл, что там, дескать, меня Хэ не достанет, я и сказал единственное, что знал… Я и не подозревал даже, что этих самых городов так много, и что этот Гранствилл так далеко!

Несколько секунд Гарет смотрел на него, чувствуя столько всего сразу, что у него просто слов не было для своих эмоций и своего отношения к происходящему. А они-то с Марчелло какие коварные планы подозревали, какие схемы строили!.. Засмеялся, качая головой, увидел, что у брата нет вина, встал, принёс от камина ещё две бутылки, ему и себе. Открыл.

– А с руссами ты почему расстался?

Гэбриэл рассказал ему про Аякса.

– Жаль, мне это убоище не попалось. Значит, говоришь, этот Лодовико тебя спас? Ну, спасибо ему на этом. – Гарет чокнулся с братом бутылкой:

– За нас! – Выпил, не удержался, и обеими руками взлохматил брату короткие волосы:

– Ох, и дадим мы им жару, Младший! Тебя нужно срочно женить, я тебе и невесту… нет, погоди! Наш брак – это дело государственное, к любви отношения не имеет в принципе. Люби свою Алису, ради Бога, но если мы породнимся с Эльдебринками, это очень нам поможет в сложившейся ситуации. Мы в жопе, Младший, или настолько близко к ней, что вонь чувствуется уже довольно явственно. Нам нужны союзники, и Анвалонцы, как наша дальняя родня и могущественный северный клан, нам очень кстати. В Европе орда крестоносцев спит и видит, как режет эльфов, трахает дриад и грабит Лисс и Гранствилл – всё это, разумеется, под пение псалмов и с благословения Папы; о том же самом мечтают Далвеганцы, мерзкая жирная жаба герцог и его пакостный братец, граф Кенка, который корчит из себя такого святошу, что ему даже родство с извращенцем не в падлу. Междуреченцы вопят, что платят нам слишком большие налоги, в то время, как эльфы не платят ничего, и накручивают своим смердам хвосты истерикой по поводу полукровок и каких-то мифических планов эльфов возродить Дуэ Альвалар – я тебе потом расскажу об этом подробно. Схизматики на Севере, по слухам, собираются отделиться от нас и основать собственное королевство, или, как они говорят, княжество, но это ещё требует проверки. Королева сидит на своём троне, как крыса на сырной голове, и готова лизать любую жопу, которая поможет ей сидеть прочнее. То, что я полукровка, здорово мне мешает. Ты мне так нужен, Младший, Господи, как ты мне нужен!

– Но я тоже полукровка. – Гэбриэл старался понять брата изо всех сил, и в целом ему это удалось. – Да ещё вот такой… Ты же сам говорил: малейший слух…

– А здесь мы с Драйвером крепко держим друг друга за яйца. Если он проболтается, ему конец, и он это знает. Нам этот позор, конечно, совершенно не нужен, но он нас не свалит, только нагадит. А вот он… и его гости – о, они совсем в другом положении, куда как худшем. Я готов к террору, потому, что у нас нет выбора. Всё это зашло слишком далеко, и мирным путём это не разрулить. Я не знаю, что по этому поводу думают эльфы, и что на самом деле задумали схизматики; но и без этого всё плохо, Младший, всё плохо! На кону не просто наши шкуры, на кону весь этот, мать его, Остров и всё, что тут живёт и дышит. ПО легенде о Хлориди Остров он подарил своему сыну и его потомкам, и в этом что-то есть. В истории Нордланда был период, когда Хлоринги лишились трона, и за этот период всё чуть не скатилось в пропасть, не лучше, чем теперь. Я долго корчил из себя повесу, которому плевать на всё, кроме баб и оружия, делал вид, что проблемы герцогства и Острова мне до фени. Но я работал, как вол. Я изучил право всех европейских государств, составил проекты новых законов, наметил несколько реформ. Нам нужны союзники, нужна поддержка, нужна информация! Золото, слава Богу, у нас есть, а у тебя – и вовсе до хрена. Ты даже богаче нас с отцом, потому, что доходы с твоих земель мы не тратили, они все твои теперь, в целости и сохранности – все доходы за двадцать лет, Младший! Это огромные деньги.

– Так берите их! – Обрадовался Гэбриэл. – Мне-то они зачем?!

– Спасибо за предложение, – засмеялся Гарет, – и врать не стану, я на тебя сильно рассчитываю. Но ты не торопись швыряться золотом направо и налево, сначала узнай, как оно зарабатывается. Если ты полагаешь, что всё здесь для нас и ради нас, а мы можем сидеть на жопе, есть орешки и попёрдывать, то забудь об этом. С завтрашнего дня начнёшь учиться, и учиться прямо на ходу, без права на ошибку, потому, что времени у нас нет.

– А если я не смогу?

– Значит, мы проиграем. И так крупно, что лучше сразу сдохнуть, чем очутиться лицом к лицу с последствиями. Но я в тебе не сомневаюсь. Ты смог управлять этими погаными Садами, сможешь управлять и графством. Я не верю, когда мне рассказывают, как какой-то неудачник переехал, и всё у него срослось, и наоборот – тоже не верю. Всё, что помогает нам добиться успеха или мешает этому – здесь. – Он постучал себя указательным пальцем по голове. – А перемена места ничего не меняет. Ты сможешь, я уверен.

– А что… Отец? – Со страхом спросил Гэбриэл.

– Я сказал ему, что кажется, ты нашёлся, но это не точно. Тиберий, его сенешаль и друг, обещал, что не позволит никому из слуг проболтаться. Завтра всё станет ясно. Он ждёт… За ночь он подготовится, и вынесет завтра встречу с тобой, я уверен.

– А что с мамой? – Вспомнил Гэбриэл.

– Ты забыл? Она пропала вместе с тобой. Она мертва, мы точно знаем. У неё, как у всех Ол Таэр, была птица души. Птица души жива, пока жив её хозяин; дербник мамы умер через неделю после вашего исчезновения. Отец говорит, он умер с таким страшным криком, что у него волосы зашевелились на голове. Поэтому отец уверен, что умерла мама в муках.

– Погоди. – Гэбриэл вдруг сильно побледнел. – А мы с тобой… Похожи на маму?

– Отец говорит, что очень. – Тоже побледнел Гарет. – Что…

– Я… кажется… – Гэбриэл отошёл от стола, покачнулся, схватился за стену. – Я, кажется… Знаю…

– Что?! – Схватил его за плечо Гарет, тряхнул. – Чёрт, да говори же!!!

– У Хэ в его покоях висит картина. – Сказал Гэбриэл, губы его дрогнули и искривились. – На которой наша мама. Она там… умирает.

– Как? – Шепотом спросил Гарет. Гэбриэл покачал головой:

– Не могу… Сказать. – И внезапно побелев ещё больше, рухнул без чувств. Гарет бросился к нему, поднял – не без труда, не смотря на всю свою силу, и, крича Марчелло, уложил на постель. Марчелло примчался тут же, пустил Гэбриэлу кровь, и, мельком взглянув на его лицо, перекрестился, указал Гарету:

– Смотрите, патрон!..

Глянув, Гарет стиснул зубы, с трудом подавив короткий стон: в волосах брата, словно по волшебству, появились белые пряди.

Через полчаса, когда Марчелло заверил его, что Гэбриэл вне опасности, и что ему надо отдохнуть, Гарет вышел от него, спустился к себе и долго сидел за столом, размышляя. Подумать было, о чём; но, решив для себя, что следует разобраться сначала с главным, Гарет думал об Алисе. С одной стороны, она была ну, совершенно лишней; мало того, что сам Гэбриэл… как бы это сказать… Придётся здорово постараться, чтобы объяснить его отсутствие, его появление и его прискорбное невежество, (хотя кое-какие мысли у него уже есть); так ещё и с невестой, такой же… Или не такой? Гэбриэл утверждал, что она хорошо воспитана, но ему ли судить?.. А с другой стороны, как можно поступить так жестоко с братом, столько выстрадавшим ради этой девушки, и с нею самой, такой, какая она есть? И Гарет колебался, не зная, как быть. Рассудок подсказывал: отправить её тайком, с Марчелло, в монастырь в Ригстауне, а потом переправить к эльфам. И она в безопасности, и брат тоже. И проблемы нет. Он её обеспечит, купит ей дом в Лиссе, а лучше где-нибудь подальше, в Эльфгарде или Креоле… Это будет вполне милосердно. Гарет вставал, ходил по комнате, снова садился, тёр руками виски, пока не понял, что на самом деле гадает, как сделать так, чтобы брат и Алиса всё-таки были вместе. Он был, как ни крути, совсем не плохим молодым человеком, и с Гэбриэлом в этом смысле у них было много общего. Решив что-то для себя, он велел накрыть стол для двоих, позаботившись о том, чтобы в блюдах не было мяса, и приказал Марчелло привести Алису так, чтобы её никто не видел. Через несколько минут она вошла в его покои.

Теперь он смотрел на неё уже совсем иначе. В первые же часы она произвела на него впечатление; он даже думал, не попытаться ли… Но его останавливала её чистота. С девицами он дела не имел. Алиса же оказалась… мягко говоря, не девицей. Гарет в этом смысле был сыном своего времени и своей морали: девушка, потерявшая девственность не с законным супругом, была обесчещена, как бы это не произошло – с её согласия или без. Утратив чистоту, она становилась, как бы это поделикатнее сказать, вещью для общего пользования – кто захотел, тот и взял. Чего стесняться и что беречь? Но при взгляде на Алису все подобные мысли и намерения умирали без остатка. Едва она вошла, как Гарет понял: ни хрена он с нею не сделает и никуда не отправит. Брат прав: она чудо. Одна на весь мир. Простое платье смотрелось на ней прелестнее, чем самые роскошные наряды на иных дамах; даже короткие волосы её не портили, напротив, она казалась с кудрями вокруг тонкого личика ещё милее, а открытая шея казалась ещё изящнее. Гарет подошёл и церемонно подал ей руку:

– Прошу, сударыня, отужинать со мною. Составьте мне компанию, будьте добры.

Алиса, хоть вовсе не хотела есть, поклонилась и прошла с ним к столу. Села, поблагодарив его, сполоснула пальчики в чаше с водой. Гэбриэл вовсе не преувеличивал – она была великолепно воспитана. Ни скованности, ни развязности, такт, грация, скромность и достоинство – и всё это такое, что впору многим дамам из тех, что видел Гарет даже при королевском дворе, было поучиться этому у неё. Съела она ровно столько, чтобы не обидеть хозяина при полном отсутствии аппетита, вино пила осторожно, деликатно. На столе перед ней не было ни крошек, ни капель, пальчики были чистыми, изящно споласкивая их, она не брызгала водой по сторонам, в общем, была безупречна. Разговаривая с нею на самые отвлечённые темы, Гарет говорил то на латыни, то по-французски, то по-итальянски. Итальянского Алиса не знала, но на латыни и по-французски говорила свободно и даже красиво, знала Аристотеля, Овидия, Платона… Гарет был приятно удивлён и страшно рад: такую Алису он просто должен был оставить. От неё даже польза могла быть.

– Я получил огромное удовольствие, сударыня. – Он поцеловал её руку. – У меня к вам есть просьба…

Алиса дрогнула, с мольбой взглянула на него:

– Я ничего не могу вам рассказать, простите меня.

– Мне это уже не нужно. – Улыбнулся Гарет коварно. – Этот вопрос утратил свою актуальность. Твой Гэбриэл здесь.

– Гэбриэл!!! – Просияла Алиса, прижимая кулачки к груди, привстала. – Где он?! Скажите, где он?!

– Ты же не думаешь, что я позволю полукровке, так скандально похожему на меня, свободно разгуливать по улицам моего города или встречаться здесь, с кем ему вздумается?

Алиса похолодела, глаза расширились.

– Но вы же не…

– А это зависит от тебя. – Ещё коварнее улыбнулся Гарет. – Если будешь умницей…

– Чего вы хотите? – Побледнев, обречённо прошептала Алиса.

– У меня есть младший брат. – Сказал Гарет. – Мы его никому не показываем, больно он уродлив, и свиреп, как медведь. Наше семейное позорище. Но он мой брат, и я беспокоюсь о нём. Он мужчина, у него есть свои потребности… Я хочу, чтобы ты сейчас пошла к нему и сделала его счастливым. Ты меня понимаешь?

– Нет? – Глаза Алисы наполнились слезами, губы задрожали. – Не понимаю?..

– Это трудно для тебя?

– Что именно? – Но Гарет видел, что она его понимает, и что понимание это делает её несчастной. Это его порадовало: она по-прежнему была чиста, не смотря ни на что.

– Ты же хочешь, чтобы твоему Гэбриэлу было хорошо? Чтобы никто не причинил ему вреда?

– А если я откажусь?

– Он умрёт.

– Я не верю! – Вырвалось у Алисы. – Вы не такой! Вы не можете быть таким, вы ведь… вы на рыцаря похожи, и зовут вас сэр Гарет… Зачем…

– Я такой, каким должен быть герцог. – Сурово ответил Гарет. – И поступаю не так, как хочется, а так, как того требует благо моего народа и моей земли. Твой Гэбриэл слишком похож на меня, это может вызвать ненужные сплетни и смуту, и нам этого не нужно. Но я готов рискнуть и отпустить вас, если ты, во-первых, поклянёшься, что вы уйдёте из моего герцогства куда-нибудь на эльфийское побережье, и вас больше не увидит ни одна живая душа, а во-вторых, окажешь мне эту услугу.

– Но эта услуга… Для меня она хуже смерти! – Дрожащими губами прошептала Алиса.

– Вздор. Женщины постоянно это делают.

– Вы правда, его отпустите? – Алиса подняла на него свои дивные глаза, и мурашки побежали по коже Гарета от её взгляда. – Вы не обманываете?.. Я всё сделаю, что прикажете, если вы не причините ему вреда. И если обещаете отпустить его. Я… Вы только не говорите ему про меня. Я не хочу, чтобы он знал, что я… Пусть он меня не ищет.

– Почему же? – Гарет приподнял её лицо, взяв за подбородок. – Сделаешь, что надо, и…

– Нет. – Тихо сказала Алиса. – Я не смогу прикоснуться к нему после такого. Не смогу даже на него посмотреть…Вы не думайте об этом. Куда надо идти?

– Идём. Я тебя провожу.

Они поднялись по узкой лестнице, остановились у резной двери:

– Подожди меня здесь. – Коротко бросил Гарет, вошёл внутрь. Не было его минуты три; потом он вышел, ободряюще улыбнулся Алисе:

– Ну, кажется, он вполне готов заняться тобой. Ты дрожишь?

– Не мучайте меня. – Прошептала Алиса. – Я сделаю всё, что нужно. Вы только скажите ему, что я уехала на это побережье, и он отправится меня искать, и никогда не побеспокоит вас больше.

– Тогда иди. – Гарет приоткрыл дверь. – Готов поспорить, что когда я увижу тебя в следующий раз, ты скажешь мне спасибо.

Она ничего не сказала, только глянула, и молча пошла в комнату. Гарет с усмешкой прикрыл за нею дверь, но в тот же миг усмешка исчезла с его лица.

– Чёрт, – сказал он сам себе, – а ведь мне даже завидно!

Алиса вошла внутрь, чуть не плача. Ей было страшно. Сама мысль об измене Гэбриэлу, о том, что её будет касаться чужой человек, была ей нестерпима, а Гарет ещё нарочно описал ей такое чудовище… Она решила: сделает всё, что нужно, что потребует от неё брат этого… Добьётся, чтобы Гэбриэла отпустили, а потом бросится из окна. Ничьей игрушкой она больше не будет! Возврата в Сады Мечты не будет, она этого не переживёт. Пусть на миг, но она одержит над ними верх, сотрёт усмешку с лица Хлоринга. Он ещё поймёт, что поступил подло и жестоко, только не будет ему покоя, никогда!

Комната была такой же роскошной, как и та, где она ужинала с Гаретом. Только накрытого стола не было. Мужчина, к которому её привели, сидел в кресле, накрытом медвежьей шкурой, спиной к ней, рука бессильно свесилась с подлокотника, голова откинута на спинку – Алиса видела только очень коротко стриженый затылок, чёрные волосы с седыми прядями у висков, и острое ухо. Полукровка… Ухо короче, чем у эльфа, почти человеческое, только острое. Конечно, ведь Гарет тоже полукровка… И вовсе не похож на чудовище, всё, что видела Алиса, было вполне привлекательным. Интересно, а его брат тоже похож на Гэбриэла? И может быть, удастся воззвать к его доброму сердцу, и… С этой мыслью Алиса, бледна, покорна и горда, легонько постучала по косяку, чтобы дать знать о себе. Сидящий слегка качнул головой и спросил:

– Гарет? Это ты? – И от звука этого голоса Алиса вся оцепенела. Это не может быть, не может быть…

– Гэбриэл? – Спросила, шагнув в его сторону. Он повернулся, как ужаленный, Алиса встретила его взгляд – и бросилась к его ногам с отчаянным криком:

– Гэбриэл, прости меня, прости!!!

Он наклонился к ней, не веря своим глазам, губы шевелились в беззвучном: «Алиса…». Подняв на него взгляд, Алиса всё прочла на его лице, и, плача и смеясь, повисла у него на шее. Гэбриэл прижал её к себе так, что она вообще исчезла в его объятиях на какое-то время, но не слишком на долгое, потому, что Гэбриэлу необходимо было смотреть на неё, трогать, целовать, перебирать стриженые кудри, гладить лицо, снова целовать… Она тоже разглядывала его, удивляясь и восхищаясь, целовала, гладила…

– У тебя веснушки! – Хихикала сквозь счастливые слёзы. – Ты такой… красивый!!! Гэбриэл! Мой Гэбриэл… Живой!!!

– Солнышко! – Счастливо улыбался он, и Алиса впервые видела его улыбку. – Какая ты прекрасная… Ты снова светишься, маленькая моя!

– Прости меня! – Вновь просила она, и он возражал:

– Это ты меня прости, придурка, я совсем тогда развалился на куски, сам не понимал, что делаю… Сколько я думал о тебе, сколько я жалел, что не поцеловал тебя, ты бы только знала! – И тут же исправлял это упущение, всё жарче, всё настойчивее. Алиса помогла ему снять с себя платье – у него не было пока нужного навыка, он даже не знал, как оно держится, где расстёгивается, как развязывается, – и Гэбриэл совсем потерял голову, увидев её грудь. Алиса сама сходила с ума от его близости, его тепла, его запаха. Его короткие волосы на затылке, жёсткие и такие… мужские! Шептала, задыхаясь:

– Гэбриэл… Гэбриэл… – Падая на шкуру, постеленную поверх ковра у камина, обвивая его руками и ногами. Они так изголодались друг по другу, что им было не до ласк, не до игры. Они набросились друг на друга, дрожа в любовной лихорадке, беспорядочно целуя друг друга, шаря друг по другу руками, тяжко дыша со стонами и вскрикиваниями… Замерли, крепко прижавшись друг к другу с бурно бьющимися сердцами, пока дыхание не выровнялось и сердца не присмирели. И только после этого пришло время ласк, тихого шёпота, нежных поцелуев и любви.

– Мы можем не шептаться… – Шептал Гэбриэл, любуясь отсветами огня из камина на её лице и целуя её. – Мы теперь в безопасности и никто нас не тронет…

– Я привыкла. – Отвечала Алиса так же шёпотом. – Мне так хорошо с тобой. Я так счастлива… Я так по тебе тосковала, так тосковала! Я знаю, ты был ранен, ты меня звал… А я не знала, где ты, не могла тебя найти!

– Я тоже боялся за тебя. Я каждый день, каждую минуту за тебя боялся. У меня сейчас такое облегчение, ты не представляешь, у меня словно… камень свалился с души, мне так хорошо, так свободно… Иво бы ещё найти…

– С ним всё в порядке, он в Гранствилл поехал, ему Марта и Нэш поручения дали, и о тебе он хотел узнать… Он у сестры Марты, завтра ты его найдёшь!

– Слава Богу! – Смеялся тихо Гэбриэл, глаза сияли. Никогда Алиса не видела у него такого взгляда, никогда прежде не видела его улыбки! И как же она ей нравилась! Прежде, даже нежный, взгляд его был полон усталого и холодного напряжения; губы вздрагивали и слегка изгибались порой, но он не улыбался…

– Как хорошо… – Целовала его Алиса. – Как хорошо! – Они перевернулись так, что она очутилась сверху, и на время опять забыли обо всём на свете, кроме своей любви. В свете огня свечей и камина Алиса была так прекрасна, что у Гэбриэла сердце сжималось и рвалось из груди, он задыхался, не в силах сам поверить, что эта девушка принадлежит ему, что они наконец-то вместе, столько вытерпев, столько пройдя! Она выгибалась и запрокидывалась от наслаждения, стонала, лицо искажалось от страсти, становясь ещё прекраснее, если только это возможно. Он кричал с ней вместе, теряя чувство реальности, проваливаясь в пучину безумного наслаждения, и всплывая оттуда, мокрый, опустошённый, счастливый, улыбаясь чуть дрожащими губами, ловя её дрожащие губы, целуя влажные, дивно пахнущие плечи и ключицы, запуская дрожащие пальцы в мягкие волосы…

– Ты такая же ненасытная, как и я. – Сказал, когда за окном забрезжил рассвет. Они уже переместились в постель, и лежали поверх безнадёжно сбитого покрывала, на скомканных простынях, обессиленные, счастливые, переплетя пальцы.

– Я просто очень-очень тебя люблю. – В тысячный раз произнесла Алиса, с обожанием глядя на него.

– Я тоже люблю тебя. – В тысяча первый раз сообщил Гэбриэл, глядя на неё точно так же.

– А ты представляешь, – хихикнула Алиса, – сэр Гарет обманул меня. Сказал, что здесь меня ждёт его брат, и я должна ублажить его, чтобы они тебя не тронули!

– Ну… он не обманул. – Признался Гэбриэл. – Мы братья. Близнецы.

– Что?! – Глаза Алисы широко распахнулись, губы приоткрылись. – Гэбриэл, но он же такой знатный, и богатый, и…

– Ну, – довольно усмехнулся Гэбриэл, – типа того. Я тоже, этот, как его… граф. Теперь. – Добавил справедливости ради. Алиса села, прижав руки к груди.

– А я? – Спросила испуганно.

– А ты моя невеста.

– Но разве тебе позволят жениться на мне?! Я же никто… Ой! – До неё вдруг дошло. – Вот почему он заставил меня ужинать с ним, и говорил со мной так… Он проверял… проверял, достойна ли я… Я всё-таки сдала этот экзамен! – Она истерично засмеялась, слёзы хлынули из глаз. – Я всё-таки… Боже мой, это всё-таки случилось! После всего… всего… – Бурно зарыдала, и Гэбриэл, пока ещё не понимая, ласково прижал её к себе, успокаивая.

– Я ехала… ехала… – Вздрагивала она, крепко вцепившись в него, – и переживала, хорошо ли я всё выучила, смогу ли я… понравиться тому, к кому меня везут?.. А он взял, изнасиловал меня и… И я так страдала… Мне было так… больно, когда я думала про свои переживания… Мне казалось, что это так глупо было, так… жалко! А это всё-таки случилось! – Она подняла к Гэбриэлу заплаканное лицо. – Но как ты думаешь, я справилась?! Он ничего мне не сказал, просто привёл сюда, и так посмеялся надо мной! Нет, правда! Мне было так плохо, я думала, что мне придётся, как в Садах Мечты, кому-то… А он смеялся, сказал, что я спасибо ему скажу! Ох, Гэбриэл, и я ведь скажу! Я… я его стукну! – Воскликнула, вспыхнув. – Честное слово, хоть он твой брат, и такой знатный, я стукну его, честно-честно! Он… он… – Засмеялась, увидев улыбку Гэбриэла.

– Маленький мой храбрый человечек! – С нежностью поцеловал он её. – Я так счастлив! Я и не знал, не думал, что так скоро тебя увижу. А брат, значит, проверку тебе устроил? Как будто, если б ты её не прошла, это что-то изменило бы!

– Нет? – Спросила Алиса. – Не изменило бы? Ты бы всё равно не отказался от меня?

– Никогда. – Перестал он улыбаться. – Ты моя жизнь, моё сердце… Твоё тело – мой рай. Я живу и счастлив, только когда у меня есть ты. Тебя не было, и всё было наполовину: радость от свободы, радость первых дней под открытым небом. Я радовался, но и тосковал по тебе. Знаешь, чем мне было лучше, тем сильнее ты мне была нужна – разделить эту радость с тобой, показать тебе то, что меня так восхищало, просто посидеть с тобой на берегу речки, чтобы ты видела то же, что и я… Чтобы тоже была счастлива! И здесь всё это мне было бы не в радость, если б я не мог тебя порадовать. Всё, что ты хочешь, любые… вещи, которые женщины любят, и… Ой! – Он вскочил, зацепившись за покрывало, метнулся к своей одежде, стянув его на пол, стряхнул с ноги с досадливым возгласом, нашёл мешочек с кольцом, вытряхнул его на ладонь, протянул Алисе:

– Это тебе, солнышко.

Кольцо сияло мягким волшебным светом, бросая отсветы огня и крови на их руки и лица, искристые льдистые блики играли в этом сиянии, дробя его и делая ещё волшебнее.

– Ой… – Прошептала Алиса, нерешительно принимая кольцо. – Это… это так прекрасно, Гэбриэл! Где ты его взял?!

– Не поверишь – нашёл, в домике таком, там статуя ещё лежит, её зовут Мёртвая Королева. Оно такое простенькое было, а как я его в руки взял, оно засияло.

– Спасибо. – Шёпотом поблагодарила Алиса, ошеломлённая, счастливая – у неё никогда не было таких прекрасных вещей! – Оно волшебное, правда?

– Ну, я думаю, да. Я думаю, – смущённо признался он, – только ты не смейся, хорошо? – теперь вот думаю, что оно мне на тебя показывало, а я, дурачок деревенский, не понимал. Ну, понимаешь, оно как-то так вспыхнуло, когда я его взял, и того, погасло. А пока я с руссами сюда ехал, мне почудилось, что в нём огонёчек загорается, всё ярче и ярче. А здесь и вовсе, смотри, что происходит! Значит, мы с тобой никогда друг друга не потеряем больше, если ты его носить всё время будешь.

– Смотри, оно как раз для меня! – Обрадовалась Алиса: кольцо скользнуло на её тоненький пальчик, как будто было создано именно для неё. – Ой, как красиво… – Она отвела руку подальше, любуясь колечком и своими пальчиками так, словно поступала так всегда, и Гэбриэл с гордой нежностью наблюдал за этим.

– У тебя будет много таких. – Пообещал он. – У тебя всё-всё будет, чего пожелаешь. Я только одного хочу: чтобы ты была счастлива, хочу тебя баловать, хочу… всё-всё тебе дать. И ты даже не представляешь, какое счастье это будет для меня!

– Ты самый хороший, Гэбриэл. – Алиса потянулась и поцеловала его, вновь обвивая руками его шею и прижимаясь всем телом, трепет и жар которого мгновенно нашли отклик в его теле. Он отвык от такого долгого воздержания, как и Иво, вообще отвык отказывать себе в этом удовольствии, и теперь не мог насытиться. Он уже устал, уже с трудом открывал глаза, и всё равно хотел, всё равно сливался с Алисой в неторопливом, нежном слиянии. Какая ещё женщина могла быть такой для него? Она ничего не стыдилась, ничего не боялась, принимала его со всеми шрамами на теле и в душе, касалась любой части его тела и рукой, и губами без тени смущения, с готовностью откликалась на любое его желание… На рассвете пошёл спокойный дождик, и они, наконец-то почти насытившись друг другом, уснули, обнявшись, под его нежный шелест – впервые спокойно уснули вместе, без страха перед пробуждением.

Глава третья Принц Элодисский

В эту ночь не спали не только Гэбриэл и Алиса. Не спал его высочество, встревоженный рассказом сына. Он заметил, что тот говорит неправду, и мучился, не зная, с чем это связано, и какая весть ожидает его утром следующего дня. Тиберий тоже вёл себя странно, и принц чувствовал себя раздражённым. Именно поэтому, боясь в раздражении сказать или сделать лишнее, он и делал вид, будто верит всем и не замечает странностей, но внутри был страшно напряжён.

Не спала Мина Мерфи, изо всех сил придумывая оправдания для своего любовника. Конечно же, он не поторопился к ней только потому, что был с братом! Не в силах оставаться одна, она пришла в комнату к Авроре, которая тоже не спала, расчёсывая волосы – этим девушка могла заниматься много часов подряд, – и присела к ней прямо на постель, чтобы обсудить неслыханное происшествие. И они долго и увлечённо рассуждали о том, на самом ли деле это пропавший брат, или очередной самозванец, и может ли самозванец, даже самый искусный, обмануть брата – близнеца?.. В целом, во всём замке люди не спали ещё очень долго, гадая, расспрашивая тех, кто видел, как герцог вернулся в замок с братом, и с нетерпением ожидая утра. Не спала Глэдис, которая не смела помчаться без зова в покои герцога, но которая была просто сама не своя от волнения и нетерпения. И Гарет почти не спал. Его против воли волновали мысли о том, чем заняты брат и Алиса; он ломал голову над тем, как лучше поступить в их случае, но больше всего ему хотелось немедленно показать брату замок, похвастать своими трофеями, подарить ему коня – герцог уже выбрал ему этот подарок, молодого, всего пяти лет, отлично выезженного жеребца, самых чистых кровей и великолепной стати, – в общем, он был возбуждён, полон предвкушений, и спал плохо, и во сне продолжая разговаривать с братом. Проснувшись под шум дождя, он уснуть уже не смог, приказал накрыть стол для завтрака на три персоны и оставить его наедине с его гостями – чтобы ни одной души не было, – спустился в конюшню, приказал вычистить и приготовить коня для Гэбриэла, и, предвкушая радость и удивление брата, с радостью и удовлетворением сам какое-то время любовался конем: редкой мышастой масти, тёмным, но со светлыми гривой и хвостом, и с брызгами мелких светлых яблок по крупу, крупным, высоким в холке, способным нести высокого Гэбриэла, с изящной длинной мордой и длинными крепкими ногами. Гарет, вообще-то, выбирал его себе, но дарил брату с лёгким сердцем и искренней радостью в душе.

– Служи моему брату верно, Пепел. – Говорил, трепля его по гладкой крутой шее. – Сделай его счастливым, он это заслужил!

– Милорд, – рискнул подойти к нему с низким поклоном конюх, – так это правда, и ваш брат нашёлся? Весь замок только об этом и говорит!

– Да, Сэмюель, это чистая правда.

– Такая радость! – Прослезился конюх, прижимая к груди древко грабель. – Я ведь помню его, маленького, такой был хороший мальчик! Всюду хвостиком ходил за вами – вы-то, простите, милорд, были маленьким разбойником, заводилой, а он от вас ни на шаг не отставал, что вы, то и он… Что же с ним было, где он пропадал, милорд?!

Гарет за ночь сочинил для всех целую историю, и теперь решил обкатать её на конюхе.

– Вообще-то, Сэм, это не для всех. Он был членом банды на Севере. Кошек. Но всем мы скажем… что он просто попал к добрым людям на Севере и долго жил там, не помня своего дома.

– Конечно, милорд! – Просиял конюх. – Не стоит всем знать такие вещи… Вины-то его в этом нет, благослови его Бог, беднягу!

Гарет усмехнулся, когда конюх отошёл. Вот так. Сделать одну часть лжи тайной, прикрыв её вторым слоем лжи – и все охотно ей поверят. Если Сэм не разболтает, разболтает кто-то другой… Особенно, если устроить так, чтобы кто-то это подслушал. Или продал эту информацию за деньги любопытным. Банда – это, всё-таки, лучше, чем эти… Сады Мечты. Гарет вернулся в Рыцарскую башню, по главной, широкой, лестнице из Рыцарского зала поднялся в покои брата. Осторожно заглянул в приёмную. Он, конечно, не думал, что брат и Алиса расположились прямо у порога, на полу, но совсем исключать такую возможность было нельзя… К его огромному облегчению, приёмная, так же, как гостиная и столовая, были пусты. Гарет позвал слугу, велел прибрать, принести свежие цветы и лаванду с мятой и мелиссой – для аромата, поставить на столы вазы с апельсинами, виноградом и корицей, с теми же целями. Прогнал служанок, надеясь, что голоса и суета разбудили Гэбриэла и Алису. Это было эгоистично, но он уже не в силах был ждать, да и к отцу надо было скоро идти. Тот уже присылал спросить, не прибыл ли Гэбриэл. Расчёт Гарета оправдался: через несколько минут из спальни осторожно выглянул Гэбриэл, увидел брата, улыбнулся:

– Ну, и перепугал ты нас! Алиса стесняется показываться…

– И правильно делает. Никто пока не должен её видеть. Пусть одевается и спускается ко мне по чёрной лестнице, по которой я вчера её привёл, а ты одевайся, и спускайся по главной. Я её встречу внизу.

– Почему? – Лицо и взгляд Гэбриэла стали жёсткими, подозрительными.

– Я внизу объясню, пока мы все трое завтракаем. Давай, я жду. – Он подмигнул брату, позабавившись его подозрительностью, но и учтя её. Алиса была ахиллесовой пятой Гэбриэла; следовало быть очень острожным, имея дело с нею.

Спустилась она быстрее, чем Гарет ожидал, зная, как собираются другие дамы. Он встретил её у двери внизу, спросил весело:

– Ну, теперь-то признаешься, Рыжик, почему так упорно не хотела мне ничего про брата рассказывать?

Алиса густо покраснела:

– Я не знала… Думала, что вы его… что-нибудь с ним… сделаете.

– Но почему я должен был его обидеть?!

– Мы ведь сбежали… Тот человек был нашим господином, он…Наверное, имел право так с нами обращаться, ведь мы принадлежали ему. Я боялась, что, поймав нас, вы вернёте нас ему.

– Глупый ты Рыжик. – Серьёзно сказал Гарет. – Никто не имеет права так обращаться с разумным существом. Даже со скотиной не имеет. Узнав всю правду, я не только не отдал бы вас ему, я ещё и наказал бы его. Серьёзно наказал. Понимаешь?

Алиса с готовностью и облегчением кивнула. Гарет подал ей руку, и церемонно повёл к столу, у которого уже маялся Гэбриэл. Быстро вгляделся в лицо Алисы, брата, перевёл дух – вроде, всё хорошо… Алису Гарет усадил во главе стола, они с Гэбриэлом сели по обе стороны от неё, и она, слегка смутившись от такой чести, постаралась оправдать её.

– Ну, голубочки, – сказал Гарет, – будем обсуждать ваше будущее.

– А нечего обсуждать. – Гэбриэл взял руку Алисы в свою. – Она будет со мной, вот и всё. Если ей не найдётся здесь места, я тоже уйду, вот и всё.

– Рыжик, умоляю: заставь его немного помолчать и послушать меня. Ладно? – Взглянул на Алису Гарет. – Ты умница у нас, и…

– Я тоже не дурак! – Обиделся Гэбриэл. – Если ты собираешься убедить её бросить меня, якобы для моей же пользы, то знайте оба: я не отступлюсь! Даже если Алиса сама будет гнать меня, я зубами за неё буду держаться, но не отпущу и не отступлюсь! А если тайком сбежит…Пойду пешком её искать, она меня знает!

– Гэбриэл, – успокаивающе погладила его руку Алиса, – давай, послушаем?

– Спасибо. – Улыбнулся ей Гарет. – так вот. Сначала, уж простите меня, я не хотел даже, чтобы вы встретились. Хотел позаботиться о тебе, Алиса, устроить тебя в безопасности, но подальше от моего брата, а ему соврать, что ты умерла. Тихо, Младший! – Поднял он руку. – Это было до того, как я увидел твою спину и услышал твой рассказ. Я думал, что Алиса просто маленькая интриганка, которая вместе с евреями пытается играть на наших с отцом чувствах. Она же упёрлась рогом и ни в чём не сознавалась, а я вижу, когда мне лгут. Уже когда я увидел, что с тобой сделали, я подумал, что жена, которую мы с отцом тебе сосватаем, будет тебя презирать за то, что ты такой, как ты пока есть, и её оттолкнёт твоя спина, шрамы все эти. Что ты с нею вряд ли будешь счастлив. И с этих позиций Алиса для тебя была бы… скажем так: приемлемым вариантом. Если бы не одно «но». Будь ты, Гэбриэл, просто Джон из Белой Горки, а Алиса – Марта из Омок, всё было бы просто. Но ты не Джон, ты Гэбриэл Персиваль Хлоринг, второй сын его высочества, брат герцога Элодисского, племянник королевы, и у тебя есть ответственность и обязанности, одна из которых – служить примером для черни. Примером, младший! Мы являемся законом для наших подданных, но, чтобы они уважали наши законы, мы обязаны соблюдать их сами. И один из наших законов – это закон, запрещающий нам жениться на простолюдинках. Вплоть до изгнания.

– Так изгоняй, в чём проблема? – Фыркнул Гэбриэл.

– О, Господи. – Поднял глаза вверх Гарет. – Дай мне сил. Сначала скажи, ты намерен жениться на ней?

– Это не обязательно! – Встрепенулась Алиса. – Мы могли бы просто жить вместе…

– То есть, ты согласна быть просто постельной грелкой в его покоях? – Уточнил Гарет. Алиса покраснела, Гэбриэл гневно сверкнул глазами:

– Ты слова выбирай!

– Я-то выберу. В самом деле, это был бы самый простой выход: милорду полюбилась красивая кватроночка, он взял её к себе, это, в самом деле, нормально и часто происходит. Такие грелочки порой влиятельнее жён. Но сможешь ты терпеть презрение, которое будут выказывать Алисе даже простые служанки? Женская война, младший, это такая вещь, где мужчина проигрывает в первый же момент, по умолчанию, без вариантов. Это как с мечом против мух – толку ноль. А Алиса? Она формально не будет иметь прав ни на что, даже сидеть с тобой за одним столом. Ты, конечно, можешь, наплевав на всех, усадить её хоть на трон, но ей жестоко отплатят за это, и так хитро, что ничего не сделаешь ни ты, ни я, никто. Ты понимаешь?

– Нет.

– Я понимаю. – Сказала Алиса.

– Отлично. Я полюбил тебя, Рыжик, потому и затеял весь этот разговор здесь и сейчас. Ещё раз объясню тебе – потому, что младший безнадёжен, – что мною движет. Ты как раз такая жена, которая ему нужна. Он невежественный, неотёсанный, грубоватый, прости, младший, но ты сам знаешь, что я прав. Это не его вина, к тому же, это поправимо, но если сейчас его, такого, как есть, сосватать с нашей ровней, она будет презирать его. А он заслуживает уважения и любви, которые ты, Алиса, к нему питаешь – я прав?

– Да! – Воскликнула Алиса от всего сердца.

– Питаешь, не смотря на то, что сама обладаешь манерами и образованием, достойными любой принцессы, и это прекрасно и крайне полезно для него. Ты способна помочь ему избавиться от дурных манер, не оскорбляя его; и ты, я надеюсь, сделаешь это, и с этой позиции ты уже не просто приемлемый вариант – ты вариант идеальный. Ему не придётся скрывать от тебя своё прошлое, как неизбежно пришлось бы с другой женой, не придётся закрыть от тебя свою душу и сердце. Вот, я всё объяснил, и надеюсь, ты поняла меня и веришь мне.

– Я поняла. – Быстро кивнула она, ласково сжала руку Гэбриэла, который слегка оттаял, продолжив внимательно слушать брата.

– Отлично. Вот мы и подошли к самому сложному. Закон-то остаётся в силе. Ты – сирота, подкидыш неизвестного рода – племени, и к тому же неведомо, как попала в замок и уже ночуешь у Гэбриэла, то есть, узнай кто об этом, и твоей чести как ни бывало. А позволить брату жениться на обесчещенной девушке я не могу ни в каком случае.

– Но я уже… – Покраснев, опустила голову Алиса. – В Садах Мечты я…

– Забудь об этом. – Решительно произнёс Гарет. – Я видел вчера, чего тебе стоило согласиться, как ты думала, на новое бесчестье ради Гэбриэла. Я не издевался над тобой, как ты, может, подумала, я испытывал тебя, и испытание ты прошла с честью, я первый обнажу меч против любого, кто посмеет усомниться в твоих чистоте и целомудрии. Я говорю об общественном порицании, не о себе. В глазах всего мира ты должна быть безупречна, и вот тут у нас есть определённые трудности. Ты должна заново появиться в замке со всеми подобающими церемониями. Ты – сирота, бесприданница, но древнего обедневшего рода, твоим опекуном был барон Драйвер, который собирался бесчестно поступить с тобой, но ты сбежала от него и спряталась в монастыре, у моей молочной сестры, Герды – Герда добрая душа и сделает так, как надо, и скажет, если потребуется, всё, что надо.

– И мне придётся лгать? – Печально спросила Алиса.

– Нет. – Покачал головой Гарет. – Кроме побега и монастыря – ничего не придётся придумывать. Говори чистую правду: как воспитывалась в Ашфилде, как тебя всю жизнь кормили сказками про твоего доброго и великодушного опекуна. Про то, как он собирался поступить с тобой. Понимаешь?.. Говори, что не знаешь, кто твои родители, говори всё, как есть. Я подыщу тебе какую-нибудь обедневшую, но достойную семью, с норвежскими корнями, из тех, кто пришёл на Остров с Бъёргом Чёрным – пороюсь в архивах. Чтобы происхождение твоё было достаточно благородным и древним для того, чтобы стать супругой Хлоринга. Тиберия подключу – он человек надёжный и верный, так не бывает, но это так. А все древние семьи королевства, кто с кем в родстве, кто откуда, кто сейчас где, он знает назубок. Он тебе даже герб откопает. Ты молчи только об одном: что этот глист не только собирался, он и поступил с тобой бесчестно. Потому, что во втором случае твой брак с Гэбриэлом в глазах всех будет… Как бы это сказать… Во-первых, его собственная странная история, во-вторых – обесчещенная невеста…

– А мне плевать! – Вновь вскинулся Гэбриэл, и вновь Алиса остановила его:

– Гэбриэл, милый, он прав. – Глаза её увлажнились от слёз. – Я знаю, что не виновата, и всё-таки мне стыдно, мне так стыдно! Когда я о нём думаю, я чувствую себя грязной… Зло ведь не в том, что он сделал с моим телом, зло в том, что он меня унизил, понимаешь?!.. И если все вокруг будут знать, мне никогда не избавиться от чувства унижения, а я не хочу, чтобы тебе приходилось постоянно бороться с предвзятостью других людей, враждовать с кем-то из-за меня! Пусть всё будет так, как говорит твой брат. Он знает этот мир, а мы нет. Он хочет нам помочь, и лучше нас с тобой знает, как это сделать.

– Рыжик, – поцеловал ей руку Гарет, – ты просто чудо! Младший, ей-Богу, ты словно бык перед красной тряпкой, глаза кровью налились, и плевать на всё, затопчу и забодаю! Смотри на свою невесту, и послушай хотя бы её! Продолжим? – Алиса кивнула, вновь накрыв ладошкой руку Гэбриэла, который то и дело стискивал пальцы в кулак, но молчал.

– В монастыре Герда как бы убедила тебя обратиться к принцу Элодисскому, за помощью и убежищем. Отец примет тебя обязательно, он никогда не оставляет без внимания просьбы о помощи от сирот и бесприданниц. Мы в этом вообще никак замешаны не будем – мы о тебе ничего не знаем, всё должно произойти без нашего участия. От твоего лица Герда обратится к верному человеку… Я ещё не придумал, к какому…

– К Нэшу! – Воскликнула Алиса. – Это такой добрый и хороший человек! Он спас нас с Иво, привёл нас в Блумсберри, поселил у себя и защищал нас!

– Отлично! – Обрадовался Гарет. – То, что нужно! Старый друг твоего отца, качал тебя на руках, когда ты была малюткой, как-то так… Чёрт, это риск, но пойти на него придётся.

– Почему? – Гэбриэл слушал напряжённо, боясь пропустить хоть слово или чего-то не понять. Ведь решалась судьба его солнышка и их будущего!

– Доверив ему такую тайну, мы попадаем в зависимость от его порядочности и умения молчать… Но с этим справится наше золото, а если не поможет – то и меч. – Он засмеялся, увидев ужас в глазах Алисы:

– Не бойся, Рыжик, до этого вряд ли дойдёт. Что хорошо с этим Нэшем – он никак с нами не связан.

– А Хэ? – Продолжая напряжённо слушать и так же напряжённо думать, спросил Гэбриэл. – Он ведь может всё это опровергнуть?

– И окажется по уши в дерьме. – По-волчьи оскалился Гарет. – Пусть только вякнет что-то в опровержение, и мы возьмём его за жопу так, что он уже не соскочит. Опровергнет – мы вызовем его в суд, а суда ему не надо, он не идиот. Поверь, он предпочтёт отмазаться, соврёт что-нибудь типа: она что-то не так поняла, девичья истерика, то, сё… Худшее, что он может сказать – это что он не знает никакой Алисы, но это будет уже мой козырь. Получится слово благородной беззащитной сироты против его слова, и тогда я от её лица вызову его на Божий Суд и убью. И вы даже не представляете, с каким наслаждением я это сделаю!

– Что такое Божий Суд? – Спросил Гэбриэл. В глазах Алисы тоже был вопрос.

– Это единственная и последняя возможность для человека доказать свою правоту, если всё против него. – Сказал Гарет. – Допустим, вот эта ситуация: он обесчестил девушку, а потом отказался от всего, даже от того, что знает её, отмазался, и свидетелей подкупленных привёл, которые не только доказали, что он её никогда не видел, но даже поклялись на Библии, что сами с нею спали. Поверьте, и такое бывает. И единственное, что может в таком случае девушка – это потребовать Божьего Суда. Чтобы кто-нибудь от её лица выступил на ристалище, сразившись с обидчиком. Если Бог за неё, её представитель победит. И это не только девушки касается, теоретически, это кто угодно может потребовать, я имею в виду человека благородного происхождения. Я, например, если меня подставят и подтасуют показания и факты. Божий Суд только доминиканцы не признают, твари лицемерные, и их инквизиция, если речь о еретиках или кого они считают таковыми. Вообще-то, – усмехнулся он, – это не суд, и никакой справедливостью тут, конечно, не пахнет. Кто сильнее, тот и прав. Но в нашем случае, сильнее однозначно я, и Драйвер этого не понимать не может. Я с самого своего возвращения на Остров оскорблял его и прямо, и косвенно, не выбирал слов, когда о нём речь заходила, и что вы думаете?.. Он меня прощает. Трусливый ублюдок! Он в своё время дрался с нашим отцом, из-за мамы, и отец его победил… Так Драйвер, сука трусливая, в ногах у него валялся, прощение вымаливая, Тиберий рассказывал – слезами, соплями захлёбывался, чуть ли не землю жрал… Поэтому о нём не беспокойтесь. Если он хоть крупицу мозгов в головёнке своей имеет, он и не рыпнется. А если рыпнется – я его убью в тот же миг.

Гэбриэл нахмурился. Он давно понял, что Драйвер трус, но как же сейчас ему тошно было думать, что этот трус и червяк имел над ним такую власть! Алиса была права: наихудшим были не физические страдания. И даже не насилие само по себе. Худшим было унижение.

А Гарет продолжал:

– В монастырь тебя отвезёт Марчелло, а заберёт оттуда Нэш. Здесь ты войдёшь в свиту Габи, нашей кузины, познакомишься – формально, – с моим братом, он начнёт ухаживать за тобой, сделает тебе предложение, и вуаля: вы женаты, никто не пострадал, все формальности соблюдены. На всё это уйдёт не больше пары месяцев; не сверкай глазами, младший – это необходимо, чтобы потом жить долго и счастливо и не расстаться до самой смерти. Есть ещё одна опасность, но с нею мы как-нибудь… справимся.

– Какая? – напряжённо спросил Гэбриэл.

– Драйвер прямо выступить не посмеет, но сплетню какую-нибудь пустить способен. Надо будет так отточить её легенду, чтобы комар носа не просунул. Только самые надёжные люди в этом должны участвовать, мой Марчелло, Глэдис, сестра Герда… Ну, и Алиса должна быть безупречна и строго придерживаться нашей версии, вплоть до мельчайших деталей. Пока она будет ждать Нэша в монастыре, я какие-нибудь для неё документы сделаю, грамоту с печатями, в нашей сокровищнице какие-нибудь фамильные цацки подберу… Остальное – от тебя зависит. Справишься, Рыжик?

– Да. – Просто ответила Алиса. Гэбриэл растерянно взглянул на неё:

– Опять… Расстаться?!

– Он прав, Гэбриэл – так нужно. – Нежно произнесла она. – Всё будет хорошо. Я не боюсь.

– Умница. – Вновь поцеловал Гарет её руку, спрятал её, такую маленькую, в своих больших ладонях. – Глэдис купит тебе всё, что нужно бедной, но знатной девушке, и поможет со сборами.

– Уже? – Испугался Гэбриэл.

– Чем быстрее, тем меньше опасность, что кто-то пронюхает о ней, во-первых, и тем быстрее она вернётся, во-вторых.

– Я не умею верхом ездить. – Призналась Алиса.

– Поедешь с Марчелло. – Гарет встал. – Переоденешься мальчиком, мальчик из тебя отличный! Марчелло проследит, чтобы тебя никто не рассмотрел, и не узнал потом. Прощайтесь, только не тяните – нам с младшим идти к отцу. Пора, Гэри. Переодевайся.

– Я не хочу тебя отпускать. – Растерянно произнёс Гэбриэл, едва они остались одни.

– Гэбриэл, он прав: так надо! Так будет лучше. Я бы вытерпела и презрение ради тебя…

– Ну, уж нет! – тут решительно воспротивился Гэбриэл. – А я – нет! Пусть мухи, но хоть парочку, но я мечом бы посшибал!

– Вот поэтому надо сделать так, как говорит твой брат. Он хороший, почти, как ты. И ты слышал – он сказал, что я не уступлю принцессе!

– Но я опять тебя столько не увижу…

– Я тоже буду скучать. – Алиса погладила его лицо, коснулась пальчиками губ. – Но это для того, чтобы навсегда-навсегда быть вместе, и я потерплю. Я теперь знаю, что ты жив, что ты с братом… А ты знаешь, что жива я. Это же совсем другое дело, правда?.. И к тому же… – Бесёнком улыбнулась она, глаза блеснули золотой искрой, – в этот раз ты меня поцелуешь?..

– Тысячу раз! – Задохнулся он, – тысячу… миллион раз, солнышко моё!

Прощаясь, нужно было столько друг другу сказать! К тому же, Гэбриэлу нужно было переодеться, и Алиса с чисто женским восторгом рассматривала одежду Гэбриэла, ткани, каких и не видела никогда, примеряла на себя камзолы, в которых могла завернуться вся несколько раз, звонко хохоча и дурачась к безграничному восторгу Гэбриэла. В её непосредственности был шик, который не давал ей выглядеть при этом ни нелепой, ни смешной; она была такой очаровательной во всём!

– Я бы прямо щас тебе надарил всего-всего. – Говорил Гэбриэл, с нежностью глядя на неё. – Но Гарет говорит, что рано, что надо официально чтобы, да. Не знаю, на фига сложно так, но раз надо, так надо… – Он покорно позволил Алисе выбрать сорочку, жилет и сапоги, в которых он пойдёт знакомиться с отцом. – Я верю, что это для нас с тобой, иначе не согласился бы ни за что. – Задрал подбородок, позволяя Алисе колдовать над воротником его сорочки.

– …и вот так! – Алиса расправила воротник, отступила, любуясь им. – Ты такой красивый!

– Угу. – Скривился Гэбриэл. – Вот Гарет, он красивый. А я… Все, кто моё тело без одежды видит, в ужас приходят. Я уж как-то даже психовать начинаю.

Алиса даже порозовела от негодования:

– И ты переживаешь из-за этого?! Ты прекрасный, Гэбриэл, и не думай о всяких глупых людях!

– Ты правда так думаешь? – С надеждой взглянул на Алису Гэбриэл. – Мне, так-то, плевать на всех, но ты, солнышко, ты для меня всё, ты же знаешь. Тебе не стрёмно на меня смотреть?

– Ты иногда такой глупенький, Гэбриэл. – С видом такого превосходства вздохнула маленькая Алиса! – Ну, сколько можно тебе говорить, что ты прекрасный, ты самый лучший?! – Она обхватила его лицо руками, звонко расцеловала и затанцевала по комнате, давая Гэбриэлу возможность насладиться своей грацией:

– Как мне здесь нравится, ах, как мне здесь нравится! Гэбриэл! Здесь так красиво! Все эти вещи, – девушка, танцуя, касалась руками статуэток, панелей, мебели, – вся эта красота, ах, как это чудесно!

– И это всё будет твоё. – Пообещал Гэбриэл. – Чёрт, солнышко, не уезжай, а?!

– Гэбриэл! – Она остановилась перед ним. – Ну, если хочешь, я не уеду. Но ты же помнишь, что сказал твой брат – тогда мы не сможем пожениться!

– Сможем. – Упрямо возразил Гэбриэл. – А всех, кому это не понравится, я пошлю на… к чёрту пошлю, да.

– А твоя семья, – подняла тоненькие брови Алиса, – она тоже будет посылать всех к чёрту?.. Твой брат же говорил, что сейчас у вас очень сложное положение, а ты хочешь его ухудшить.

– Чёрт! – Гэбриэл хотел поворошить себе волосы, но наткнулся на непривычный ёжик, и снова чертыхнулся, а Алиса звонко рассмеялась. У неё было чудесное настроение, не смотря на разлуку с Гэбриэлом. Сбывалась её мечта: она вот-вот войдёт в этот чудесный мир, мир рыцарей, прекрасных и гордых дам, чудесных вещей. А разлука, теперь она была не такой ужасной. У Гэбриэла теперь есть семья, которая больше никогда не даст его в обиду, а о ней, разумеется, позаботятся люди Гарета Хлоринга… Пока её везли в Хефлинуэлл, Алиса имела возможность убедиться, как велика в этом краю власть Хлорингов, как велик их авторитет. И ещё. Девушке ужасно хотелось поехать, посмотреть округу, теперь уже спокойно, без тревог и нервов, насладиться путешествием. И она начала ластиться к Гэбриэлу:

– Ну, Гэбриэл, миленький, не расстраивайся! Время быстро пролетит, вот увидишь, тебе столько всего нужно теперь узнать и посмотреть, ты и не заметишь разлуки! И ты будешь с братом, он у тебя такой чудесный!

– Ты же его стукнуть хотела. – Хмыкнул Гэбриэл, отмирая.

– И стукну, обязательно стукну! – Вспыхнула Алиса. – Он сказал, что ты чудовище! Я ещё ему это при… – Оборвав её, в дверь со стуком вошла Глэдис, стиснула руки, увидев Гэбриэла. Её лицо, казавшееся Алисе таким суровым, сейчас было счастливым и взволнованным.

– Вы уж простите меня, – произнесла она, пожирая Гэбриэла глазами, – но я не могла уже сдерживаться, не могла терпеть… Гэри! Ты и в самом деле мой маленький Гэри! Святой Аскольд и все сорок мучеников!.. – И она бросилась на грудь Гэбриэлу, слегка остолбеневшему от такого проявления чувств.

– Я Глэдис, ваша кормилица, Глэдис, ты совсем меня не помнишь?

– Нет. – Признался Гэбриэл. – Я это… ну… ничего почти не помню.

– Худой какой! – Глэдис, плача и улыбаясь, осматривала и ощупывала его, к некоторому неудовольствию Алисы. – И глаза такие усталые! Сколько же ты вынес, мальчик мой, с тех пор, как покинул нас! Ты, как Гари, небось мясо любишь?.. Я сегодня прикажу на ужин приготовить олений окорок с корейкой, уверена, тебе понравится… – Она утёрла слёзы. – Как же я счастлива тебя видеть! Бедняга Тиберий так рвался на тебя посмотреть, вчера ещё, я еле уговорила его подождать. Здесь столько людей помнят и любят тебя, Гэри! Ты был маленьким чудесным мальчиком… А вырос такой же высокий и красивый, как Гари… И так же похож на вашу матушку, упокой, Господь, её душу! А глаза вашего отца, и голос его, но у вас обоих голоса одинаковые, правда, Алиса? – Она повернулась к девушке, стараясь взять себя в руки. – Ступай, Гэри, твой брат ждёт тебя у себя, вам пора идти к его высочеству. Я позабочусь о твоей Алисе, не бойся. Она в надёжных руках.

– Иди, Гэбриэл. – Кротко произнесла Алиса, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. – Не волнуйся за меня.

– Отец с утра ждёт тебя, уже сам не свой. – Говорил Гарет, когда Гэбриэл встретился с ним у двери, и они сразу же пошли в Золотую Башню. – Мы, конечно, скажем ему, что ты был в плену у Драйвера, но всего ему знать не надо. Дело не в позоре, как и я, он не оттолкнёт тебя из-за этого. Просто он очень уязвим из-за своей болезни. Он и так будет страдать, не надо усугублять его страдания. Мне подумать страшно, каким ударом для него это будет! Скажем, что Драйвер мучил тебя, истязал, но подробностей не надо.

– Я понимаю. – Кивнул Гэбриэл. – Я больше не животное, не бойся.

– Понимаешь, – говорил Гарет, пока они шли по галерее, соединяющей Рыцарскую башню и главный холл, – отец очень благородный и принципиальный человек. Он всегда верил, что поступать надо по закону и справедливости, верил в милосердие, совесть… Только эти уроды, наши подданные, оказались тварями неблагодарными. Они понимают только террор. Что ж, будет им террор! Отец передал дела и управление герцогством мне, а я уж верну им страх и уважение! Они у меня горькими слезами умоются и молиться на отца будут. Только ему не говори о моих планах. Незачем его расстраивать. – Они миновали холл и поднялись по нескольким широким ступеням к огромной двустворчатой двери, которую охраняли двое стражников с алебардами. Двери были украшены гербом Хлорингов. Гарет вновь придирчиво осмотрел брата, подмигнул:

– Ничего не бойся! Я пойду первым, скажу, что ты уже здесь, и что я его обманул – ты здесь уже со вчерашнего дня. Когда Тиберий откроет двери, входи. И не волнуйся ни о чём. Я знаю, кто ты, это главное.

– А если отец не поверит?..

– Поверит. Все верят, как только видят тебя. Смелей, младший!

– Ты тоже верь мне. – Сказал Гэбриэл. Гарет улыбнулся и вошёл к отцу.

Гэбриэлу было очень страшно. Страшила его не утрата окружающего богатства и великолепия – он не воспринимал пока его всерьёз, любовался им, но не верил в него, – страшно было, обретя брата, открыв ему сердце, вдруг лишиться его. Ему было почти так же страшно, как тогда, когда он думал, что его казнят. Руки вспотели, лицо горело, сердце колотилось… И тут дверь открылась, и слуга в богатой одежде сделал приглашающий жест. После полумрака лестницы Гэбриэлу показалось, что покои принца залиты ослепительным сиянием. Собрав всё своё мужество, Гэбриэл ступил в это сияние.

В Садах Мечты все их узники, разумеется, были страшно далеки от тех проблем и страстей, что бушевали снаружи, но их эхо отражалось и на их положении. С одной стороны, Хозяину было не до них, и это мигом почуяли стражники, которые теперь исполняли свои обязанности спустя рукава. А именно: вместо того, чтобы обходить время от времени коридоры и заглядывать во все помещения, они забирали к себе пару девочек из девичника, из тех, кого не купили гости, и на весь день запирались у себя, с вином и угощением. Это заметил Арес и тоже стал самым бессовестным образом пользоваться нежданной свободой, среди бела дня уединяясь в незанятых покоях для гостей, взяв с собой Трисс, если она не была занята, или Марию. В Приюте было целых три новичка, молодые, диковатые, как все, кто только-только покинул Конюшню, и голодные – во всех смыслах. Такое случилось, во всяком случае, на памяти Ареса, впервые, обычно новички появлялись в Приюте не чаще раза в год, и обтесывались сами, подстраиваясь под остальных. Теперь же приходилось с ними воевать, что ни день, снова и снова доказывая, что у Приюта есть свои традиции и законы, и нарушать их нельзя. Новички всё равно их нарушали каждый божий день. После того, как Арес поколотил старшего из них, получившего имя Тор, они присмирели, и в присутствии Ареса вели себя, как полагается, но стоило вожаку покинуть Приют, как они уходили в отрыв. Гор наверняка смог бы навести порядок и в такой ситуации, но Арес был другим. Он попробовал раз, попробовал другой, столкнулся с проблемами и отступил. Ему всё это было не интересно и не нужно.

Не замечал он и того, что с Ашуром происходит что-то неладное. Гор всегда отслеживал такие вещи и старался разобраться до конца, Аресу же было плевать. Он был по-своему неплохим парнем и даже по-своему порядочным и благородным, но не лидером и не вожаком. Да и Ашура недолюбливал. В итоге тот был предоставлен сам себе, один на один со своими проблемами. В чём они заключались, он сам долгое время не мог понять, но с того самого дня, как они с Локи едва не убили рыжую Чушку, с ним что-то произошло. В низу живота постоянно он чувствовал какое-то шевеление, какой-то зуд, ему казалось, что там что-то живое. Ашур холодел от ужаса и до смерти боялся, что это кто-то заметит. В Садах Мечты не церемонились с мясом, так или иначе утратившим хоть часть цены. То, что у них больше нет собственной Чухи и их не пускают в Девичник, Ашуру было только на руку, потому, что сексуальное желание пропало у него абсолютно. Ему было так страшно, что он стал взвинченным, злым, дёрганым, чуть что – кидался в драку, не желал ни с кем разговаривать, отказывался от любимой прежде игры в нарды, и то и дело скрывался или в стойле Чухи, или в нужнике, чтобы взглянуть на себя – ему всё время казалось, что из его мужского органа что-то, или кто-то лезет. Спасало его пока что только то, что Аресу было не до него, Янусу вообще всегда и на всё было плевать, он был сам по себе, а новички и вовсе ещё не освоились и сами до смерти боялись, что не пришлись ко двору и их погонят обратно.

И в один прекрасный день его самый жуткий страх стал явью: уединившись в очередной раз в нужнике, Ашур глянул вниз и заорал от ужаса: из него в самом деле вылезал, извиваясь, толстый серый червь.

Пока взрослые работали в поле, обрабатывая свои небольшие клочки земли, с трудом оберегаемые от болота близ далвеганского озера Коль, дети возились на лужайке под большой развесистой ветлой под присмотром девочки-подростка и старой бабки, глухой на оба уха и слепой на один глаз. Здесь, в Далвегане, и детей, и взрослых подстерегало столько опасностей, что люди как-то даже перестали бояться. Срабатывал, наверное, какой-то предохранитель; ведь жить, постоянно испытывая страх и постоянно ожидая нападения, удара, укуса – невозможно. Болота, в которые медленно, но неизбежно превращалась бывшая земля фей, кишели нечистью и всяческими ядовитыми и просто злобными тварями. Изгнав фей, люди полагали, что решили все свои проблемы, так как феи, в целом создания не злые и не агрессивные, часто без объяснения причин объявляли какие-то места запретными и довольно сурово обходились с теми, кто пытался нарушить этот запрет. А самое главное, что раздражало больше всего: относились к людям с пренебрежением, без уважения, не желали сходиться с ними и не отвечали ни на любовь, ни на посулы, ни на ласку, бывали даже оскорблены вниманием, которое сами люди считали лестным. Никто и подумать не мог, что именно феи держат под контролем всю болотную нечисть и сдерживают распространение болот! Что только благодаря феям озёра не зарастают тиной, а земля не отсыревает и не превращается в топь. Впрочем, это и теперь понимали далеко не все. Большинство считало это местью фей и ненавидело всех нелюдей скопом, виня их в своих проблемах. Феи твари, и эльфы тоже твари, а уж дриады и вовсе мерзость! И в этот весенний денёк, собравшись подле старухи, дети слушали, как она, шамкая беззубым ртом, рассказывает им страшную сказку про злую фею, безжалостных эльфов и бедных сироток, которых мачеха-полукровка, обманом вышедшая замуж за их туповатого безответного папашу, выгнала в дикий и опасный лес. Женщина в чёрном полумонашеском одеянии, с постным суровым лицом, приехавшая на чёрном, как ночь, кастильском жеребце, подойдя, какое-то время тоже слушала, пренебрежительно кривя тонкие губы. Девочка постарше, первой заметив её, вскочила, и, как это было принято в этом краю, вежливо поздоровалась и спросила, не заблудилась ли незнакомая гостья.

– Да, я немного сбилась с пути. Как называется эта деревня? – Спросила та немного утомлённым голосом.

– Коль, как озеро, сударыня.

– А! Тогда я знаю, где я. Спасибо. – Она взглянула на детишек. – Какие милые малыши. Надеюсь, все крещёные?

– Все, сударыня, кроме маленького Дика, ему ещё шести месяцев нет, у нас раньше не крестят.

– Да, – кивнула ведьма, – на всём Острове так. Где-то и до года не крестят, но это, конечно, грех… – Она впилась взглядом в малыша с грязной рожицей и голенькой попкой, который, сидя в подоле у бабки, сосал свой кулачок и таращился на детей поблизости. – Какой симпатичный малыш… – Щёлкнула пальцами, и все: бабка, девочка, дети – застыли, не в силах не то, что пошевелиться, но даже вздохнуть или моргнуть. А ведьма подхватила мальчика на руки и пошла к своему коню. Некрещёный младенец нужен был ей, чтобы сотворить колдовство, которое помогло бы ей проникнуть в Пойму Ригины, не встревожив лесную ведьму. Позади неё умирали от удушья дети и бабка, но ведьме это было кстати – никто не сможет рассказать, кто здесь побывал. Словно и не было.

Когда Алиса ехала сюда в первый раз, её состояние помешало ей хорошенько рассмотреть дорогу. Сейчас было иначе; ей даже нравилось, она воспринимала это, как приключение. Пока они ехали по довольно крутому спуску к мосту, она с восторгом оглядывалась вокруг. Это было безумно красивое место! Не случайно в незапамятные времена Перворожденные выбрали именно это место, чтобы возвести здесь свою Золотую Башню! Скалы из золотистого известняка выглядели светлыми и живописными, склоны поросли берёзой, сиренью, орешником, соснами и ясенями, всё пространство цвело миллионами весенних цветов всех возможных оттенков, но больше всего было белого и жёлтого. Алисе было необыкновенно легко здесь, словно это место создано было именно для неё. Ей здесь нравилось всё: деревья, река, светлая и чистая, камни, цветы…

– Как здесь красиво! – Воскликнула она, и Марчелло, чуть повернувшись, кивнул:

– О, да, сеньорита, здесь очень красиво! Я родился в Неаполе, там совсем по-другому, бене, я здесь, и научился любить эти места. Это холодная и суровая земля, но это щедрая и добрая земля. Я полюбил своего сеньора, он достойный человек, достойный рыцарь, настоящий мужчина. Верьте ему, сеньорита, он знает, чего стоит слово мужчины.

– Я очень рада, что буду здесь жить. – Мечтательно глядя вокруг, вздохнула Алиса. Кони Марчелло и свиты с грохотом проскакали по мосту, миновали развилку и поля хутора Твидлов, и окунулись в упоительный аромат, источаемый цветущими садами Твидлов – яблоневым, грушевым, вишнёвым, сливовым цветом… Алиса запрокидывала голову, глядя на нависающие местами над дорогой цветущие ветви, и сердце её пело от счастья. Вот бы погулять среди этих деревьев, пообщаться с ними, подышать и порадоваться! Но и так ей было хорошо. Её Гэбриэл нашёлся, он цел и любит её по-прежнему, и скоро они навсегда-навсегда будут вместе…

– Вы научите меня говорить по-итальянски? – Спросила она у Марчелло, и тот охотно согласился. Всё было просто здорово.

Принц Элодисский, хоть и был ниже ростом, чем его сыновья, но был могуч телом и статен даже сейчас. Сыновья унаследовали от него цвет волос, форму рта и рук, физическую силу и низкий приятный голос с ласкающими слух бархатистыми нотками. Цвет глаз, редчайший до странности, достался только Гэбриэлу; Гарету достались синие ирландские глаза Хлорингов. При появлении Гэбриэла принц встал, руки его дрожали, губы предательски кривились. Гэбриэл же, только взглянув на него, понял, что любит этого человека так же сильно, как Гарета и Алису; а может, даже сильнее.

– Господи! – Голос отца был знакомым и любимым; ощущение дежавю охватило Гэбриэла: он знал этот голос, глаза эти, взгляд их… – Это в самом деле ты, мой Гэбриэл… После стольких лет! Знаешь, эльфа Мириэль когда-то сказала, что я не найду тебя; но ты сам вернёшься, сам найдёшь дорогу домой… Я не поверил, сдался отчаянию… И вот ты вернулся! Как она и сказала, вернулся сам! – Он взял его за плечи, как Гарет, жадно разглядывая его лицо, – мальчик мой! Простишь ли ты меня, сможешь ли…

– Господин! – Гэбриэл, охваченный искренним чувством, опустился на колени, – мне нечего вам прощать! Я ваш, я с вами, если бы это было не так, разве я чувствовал бы к вам столько любви?!

– Ты не изменился! – Глаза принца увлажнились, он дрогнувшей рукой благословил его, потом нагнулся и поднял. – Как был добрым и любящим мальчиком, так и остался. Гарет был маленьким разбойником, а ты был таким нежным! Послушный, спокойный… – Он погладил его руки, заметил, как они покалечены, содрогнулся. – Гарет говорил, что Драйвер истязал тебя… Это правда?!

– Я только здесь узнал, как его зовут. – Признался Гэбриэл смущённо. – Он велел называть его Хозяином, и в маске всё время ходил. Да… Мне от него досталось.

– Но что он хотел от тебя? Зачем… он это всё делал?

– Сначала хотел, чтобы я ему подчинился. Делал всё, что он приказывал. Я не делал…

– И он пытал тебя?! – Глаза принца сверкнули гневом. – Пытал?!

– Вы посмотрите на его тело, отец. – Вмешался Гарет. – Просто посмотрите, и сами всё поймёте. Младший, покажи.

Гэбриэл смущённо взглянул на отца, на брата, на неподвижно стоявшего за креслом его высочества Тиберия, неохотно снял камзол и расстегнул сорочку. У принца вырвался глухой возглас, когда он увидел его грудь; когда же увидел спину, закрыл лицо руками. Тиберий тоже ступил вперёд, и тоже, побледнев, стиснул задрожавшие руки.

– Марчелло говорит, – продолжал Гарет, – что его били, жгли калёным железом, держали в кандалах столько, что остались рубцы, на шее следы от ошейника…

– Ошейника?! – Гневно воскликнул принц. – Хлоринга – в ошейнике?! Подонок… Боже! Неужели я должен раскаяться в своём милосердии?! Неужели я не прав?.. Да… ведь есть в Писании слова: «Не накажешь нечестивого, он ничего не поймёт…». Но… – Он коснулся волос Гэбриэла. – Ты вернулся. Как ты смог вырваться?!

– Сам не знаю. – Признался Гэбриэл. Говорить с отцом ему было легко, так же легко, как с братом. – Мне один… человек дал золото и сказал, что оно открывает любые двери. Я не очень-то знал, что это такое и как оно откроет эти двери; но рискнул, и… повариха наша мне помогла; правда, при побеге меня здорово покалечили, я со скалы упал, чуть не сдох. Моисей меня подобрал и спас; выходил меня, помог сюда добраться. Я не знал, что здесь мой дом, мне просто сказали, что Хозяин… Драйвер, – сюда ни за что не сунется. Я и отправился сюда.

– Благослови, Господь, Моисея и эту повариху! – От всего сердца произнёс принц, вновь обняв Гэбриэла и целуя его в лоб. – Каждый, кто был добр или жесток к моему сыну, получит по заслугам.

– Я обещал Моисею, – расхрабрился Гэбриэл, – что отблагодарю его, как только у меня появится такая возможность. Можно…

– Ну, разумеется! – Ласково улыбнулся принц. – Мы пригласим его сюда; хороший врач здесь не помешает.

– Я скажу Марчелло, чтобы отправил за ним людей, – сказал Гарет, – как только младший объяснит, где его искать. А что касается Драйвера…

– Что касается Драйвера, – жёстко сказал принц, – то к королеве мы обращаться не будем. К закону тоже. Мы разберёмся с ним сами. Я виноват во всём, только я и моё милосердие. Я породил этого монстра… Мне и уничтожить его.

– Я всю ночь думал об этом, отец. Я тоже не хочу обращаться к королеве. Во-первых, не хочется предавать гласности несчастья моего брата. Во-вторых, Драйвер может увернуться от правосудия. Скажет, что не знал, кого держит в плену, бла-бла-бла… А Гэйб никогда не видел его лица, тот всегда был в маске. Мы можем просто выставить себя дураками и опозориться, если попытаемся действовать по закону.

– Чего же хочешь ты?

– Спровоцировать его. Он мой вассал; я спровоцирую его на открытое неповиновение, пойду на него войной и уничтожу. Его самого я убью, а его поганый замок сожгу, сровняю с землёй и засыплю солью то место, где он стоял!!! А пока что я хочу выяснить, кто поддерживает его, откуда он черпает такую наглую уверенность, которая позволяет ему так глумиться над нами…

Принц побагровел, стискивая кулак, из горла вырвался гневный хрип… Братья бросились к нему наравне с Тиберием и врачом, но принц оттолкнул лекарство, сам справился с кашлем, произнёс яростно:

– Пусть он сам окатит себя грязью! Сделай так, чтобы он сам обосрался с ног до головы, а потом – огонь и меч! Огонь и меч!!! – Он вновь закашлялся, лицо посинело. – Пощады… никому!!!

На этот раз Тиберий и врач завладели его высочеством; ему пустили кровь, и пугающая синева отступила от его лица, он перестал хрипеть. Гарет уже не в первый раз был свидетелем такого приступа, а Гэбриэл, который видел это впервые, перепугался до полусмерти. Отец, которого он только что обрёл, умирал у него на глазах – после того, как всё обошлось, Гэбриэл сел в ближайшее кресло, почувствовав противную слабость и дрожь, бледный, как бумага. Гарет подошёл и успокаивающе обнял его за плечи:

– Привыкай, младший. – Прошептал сочувственно. – Это не первый и не последний раз. Теперь ты понимаешь?..

– Понимаю. – Прошептал Гэбриэл. Гарет потряс его:

– Пойдём. Пообедаем с отцом, когда он придёт в себя.

– Я хочу остаться с ним. – Возразил Гэбриэл. – Просто посижу вот тут… Я ему не помешаю!

Принц услышал – открыл глаза, ласково улыбнулся ему, сделал движение рукой: всё хорошо. В этот миг в двери заглянул слуга, делая знаки Гарету, и тот вышел за дверь.

– Милорд, вас спрашивает каноник Кейр. Говорит, что это очень срочно.

– Сам приехал? – Удивился Гарет. – Где он?

– В приёмной Рыцарской башни, милорд.

– Я сейчас приду. – Гарет вернулся к отцу и брату. Склонился над Гэбриэлом.

– Младший, у меня дела. Приехал каноник из Гранствилла, что-то срочное, раз сам приехал. Будешь с отцом?

– Да.

– Тогда я подойду позже, когда будете обедать. Давай. – Он похлопал брата по плечу и быстро вышел.

Каноник Марк Кейр был совсем молодым ещё – ему не было тридцати. Среднего роста, стройный, светловолосый, он мало походил на священника, и был уже очень популярен у прихожанок всех возрастов. Впрочем, Гарет знал, что Марк этой популярностью пока не пользуется, соблюдая свой обет довольно строго, и пристрастий епископа Гранствиллского тоже не разделял. (Гарету уже успели донести, что епископ очень нежно относится к мальчикам – подросткам, особенно рыжеволосым и темноглазым).

– Милорд! – Шагнул каноник к Гарету. Выглядел он удручённым и взволнованным. – Простите за ранний визит, но дело сложное и деликатное…

– Я не занимаюсь делами церкви.

– Но это дело не церковное… Точнее, не совсем. Видите ли… На днях я встретил в церкви юношу, полукровку, по имени Иво. Он выказал такое похвальное рвение в вере, что я заинтересовался им, заговорил, и увидел, что он искренен в своей любви к Богу, и в его лице…

– Ближе к делу, святой отец. – Гарет сразу насторожился при упоминании имени Иво.

– Конечно. Я исповедовал его, и он открыл мне такие ужасы, такое беззаконие, что я… Понимаете, тайна исповеди священна, и я не могу вам рассказать…

– Я сам угадаю. – Сказал Гарет. – Он рассказал вам о месте, называемом Сады Мечты, где молоденьких полукровок подвергают самым гнусным издевательствам и надругательствам?

– Милорд! – С ужасом воззрился на него каноник.

– Я сам буквально только что узнал об этом. Из другого источника. Но этот юноша мне нужен. Где он?

– Я к этому и веду. – Глубоко вздохнул, переводя дух, каноник. – Понимаете, я так смутился духом, так был потрясён, что мне самому пришлось исповедаться у епископа. И епископ… повёл себя странно. Он не был ни удивлён, ни возмущён. Нет, он выказал внешнее возмущение, но, милорд, когда столько имеешь дело с тайнами и истинными чувствами людей, начинаешь понимать, когда видишь истину, а когда – притворство. И потом, он даже не слишком притворился, а начал говорить, что то, что нам кажется злом, может оказаться благом, и что-то про демонов, которые, если не давать им пищи, растерзают своего хозяина… Он даже сказал, что Сады Мечты вовсе не так ужасны, как кажется, потому, что полукровки, которых там якобы истязают – порождение противоестественного блуда, позор нашего Острова, из-за которого Европа отворачивается от нас и истинная церковь осуждает. К тому же, они вне закона, так что никакого преступления, если вдуматься, здесь нет. И это не всё. Я переживал за Иво, так как он говорил мне, будто за ним была погоня, и что он в постоянной опасности. И узнал, что его задержали люди епископа, после чего юноша исчез. Я спросил епископа, но тот сказал, что не видел этого Иво, не интересуется им и ничего не знает. Говорил он это очень враждебно. Я не смирился… И выяснил, что недавно епископ отправил гонца в Найнпорт, откуда, по его словам, и бежал этот несчастный. Он же крещён, это же кощунство – так губить крещёную душу!

Гарет, который перед этим присел в кресло, порывисто встал.

– Когда его схватили?

– Вчера он не пришёл на службу, хотя очень хотел этого. Или вчера, или даже раньше, после моей исповеди, я не знаю, но очень боюсь за него! Может быть, я не прав, обращаясь к светской власти, не в Элиот, но я боюсь за него!

– Вы правильно поступили, святой отец. Я об этом не забуду! Оставайтесь на обед, вам накроют здесь.

– Благодарю…

– В Гранствилле вам лучше в ближайший час не показываться. Подождите лучше здесь. Ван Хармен о вас позаботится. Ван Хармен!

Дворецкий быстро, но красиво возник на пороге.

– Позаботься о моём госте, он отобедает в Малом Рыцарском зале. Брат у отца?

– Да, сэр.

– Я поеду в город, брат со мной. Пусть седлают Грома и Пепла, и Мартин со своими людьми едет с нами. Жаль, нет Марчелло, но ничего, справимся без него. – Гарет спустился в Золотую башню и поднялся к отцу. Тот что-то рассказывал Гэбриэлу, сидевшему с ним рядом; взглянул на Гарета:

– Что-то случилось, Гари?

– Да. – Коротко ответил Гарет. – Простите, отец, но Гэри я у вас на время заберу. Он нужен.

Гэбриэл встал, вопросительно глядя на него.

– Кажется, твой Иво нашёлся. – Сказал Гарет. – Его друг, отец, с которым он вместе сбежал, он в Гранствилле, и, возможно, в опасности.

– Иво?! – Воскликнул Гэбриэл.

– Да, Иво. Поехали.

– К обеду вернётесь? – Спросил принц, неохотно выпуская руку Гэбриэла.

– Постараемся, отец.

– Будьте осмотрительны, Гари.

– Всегда, отец. – Братья вышли на лестницу и стремительно спустились во двор, где слуги уже ждали их, держа под уздцы двух коней, вороного и серого. Гэбриэл засмотрелся на серого: таких красавцев он никогда в жизни не видел! Он любил лошадей, и считал их одними из самых прекрасных созданий в мире, после Алисы, но и представить себе не мог такой красоты! Явно одних кровей с Громом Гарета, похожий на него, словно родной брат, статью, из-за масти конь казался даже красивее и уж точно наряднее. Олджерноны были выведены в Нордланде, от английских шайров, андалузских и эльфийских лошадей, и потому конь был очень высокий, в самый раз для высоченных братьев, поджарый, длинноногий, с изящными очертаниями головы и тела. Лоснящийся, ухоженный, с расчёсанными и блестящими гривой и хвостом, модно подвязанным, что делало его очертания ещё изящнее, конь рыл копытом землю и приплясывал на месте от полноты сил.

– Это мой подарок. – Сказал Гарет, похлопав по шее Пепла. – Нравится?

– Мне?! – Задохнулся Гэбриэл. – Это… мой конь?!

– Твой. Один из самых лучших жеребцов из нашего табуна. Он, как и мой Гром, по прямой происходит от Георга, коня Генриха Великого, а мать его – одна из самых лучших андалузских кобылиц, которых подарил нашему отцу герцог Сфорца. Кстати, вместе с портретом своей племянницы, Лукреции. Красавец, правда?

Гэбриэл не мог ни слова произнести, от полноты чувств совершенно онемел, но глаза его самым настоящим образом сияли, когда он подошёл к своему коню и погладил его изящную длинную морду. Конь всхрапнул, выше подняв голову и разглядывая его, потянулся, понюхал, тряхнул головой, звякнув удилами.

– Красавец… – Прошептал Гэбриэл, – мальчик… Пепел?.. Красивый! – Взялся рукой за холку, миг – и очутился в седле, забрав у слуги поводья. Повинуясь сильной руке и коленям, конь с места взял в галоп и сделал круг по двору, картинно изогнув шею и пустив по ветру хвост. Остановился на месте, грызя удила и блестя белками глаз, ударил копытом о камни. Братья переглянулись, улыбаясь – им не надо было сговариваться; оба подхлестнули коней и галопом вылетели за ворота, не придерживая коней даже на крутом спуске. Наперегонки рванули к мосту, сопровождаемые собаками Гарета, далеко опередив свиту, промчались по нему, почти голова к голове, Гэбриэл чуть опережал. У развилки он первым осадил коня, Гарет промчался чуть дальше и тоже остановился, разворачивая пляшущего, роняющего пену вороного.

– Здорово ездишь! – Сказал брату.

– Я, пока на ферме жил, сутками из седла не вылезал. – Счастливо улыбаясь, признался Гэбриэл. – Обожаю лошадей, с детства! О таком коне я и мечтать не смел… – Похлопал приплясывающего Пепла по шее. – Куда?

– Направо.

– А что это за крест?

– Кто-то из наших предков поставил. Когда человек сильно согрешил – друга там убил, жену, или невиновного, – принято вот такой крест ставить, символ покаяния. На развилке дорог.

Гэбриэл внимательно посмотрел на крест.

– А где его берут? – Спросил заинтересованно.

– Заказывают мастерам. Те выточат, и поставишь. За Локи?

– Да.

– Позже этим займёмся. Здесь развилок много.

Свита почти догнала их, и они пустили коней уже лёгким галопом к городским воротам. По дороге Гарет рассказал всё, что услышал от каноника, и Гэбриэл быстро сказал:

– Епископ знает про Сады Мечты, да?

– Получается, так. И не просто знает, а тесно связан с Найнпортом и почти наверняка бывает в Садах Мечты, раз так говорит о них… Но если это так, помоги ему, Бог, потому, что я готов на любой грех! Ни его сан, ни сам Папа римский его не спасут. – Гарет скрипнул зубами. – Зарублю тварь прямо на улице!

– Если я его там видел, я узнаю.

– Ты говорил, что все они в масках.

– И всё же я любого из них узнаю. Из тех, что видел часто. – Мрачно сказал Гэбриэл. Они, не придерживая лошадей, миновали Ригстаунские ворота и очутились на Эльфийской улице, на которой находились лавки, палатки торговцев, два трактира, «Пескарики» и «Пьяный музыкант», и ворота Эльфийского квартала, у которых стояли два стражника-эльфа. Ворота были узорчатые, литые, и за ними видны были гладь Эльфийского пруда и пышная зелень. Гэбриэл даже придержал коня, заглядевшись на ворота и больше всего – на стражников. Ему понравился их лёгкий кожаный доспех, вообще внешний вид, спокойствие без напряжения, оружие…

– Ол Донна. – Сказал Гарет, заметив взгляд Гэбриэла. – Эльфы-воители, наша родня.

– Родня? – Удивился тот.

– Ну, в том смысле, что мы полукровки именно Ол Донна. Хотя здесь живут даже несколько Фанна. Здесь находится эльфийское посольство, Город Мёртвой Королевы они не жалуют.

– Наша мама отсюда была? – Гэбриэлу так невыносимо больно было думать о матери, что он даже слово это произносил через силу, с напряжением.

– Нет. – Ответил Гарет. – Из Лисса. – Он чувствовал то же напряжение, хоть Гэбриэл так и не рассказал ему, что именно изображено на картине в покоях Драйвера. Они даже чуть не поссорились. – Но здесь она бывала, здесь они и познакомились с отцом… И с Драйвером.

– Драйвер был знаком с отцом? – Гэбриэл был неприятно удивлён.

– Да. В юности Драйвера едва не казнили; отец был единственным, кто заступился за него, и Драйвер долгое время изображал, будто благодарен и предан ему. Поссорились они из-за мамы – Драйвер посватался к ней первым, а когда она публично высмеяла его, он так её оскорбил, что отец бросил ему вызов… Победил его, но пощадил. Не убил. Я люблю отца, и восхищаюсь им, но этот его жест осуждаю… Не могу не осуждать. Если бы тогда он его добил, мама была бы жива, а мы с тобой росли бы вместе! – Последние слова он произнёс с таким ожесточением, что кто-то из прохожих даже удивлённо взглянул на него. Вообще же, на них не таращился, наверное, только слепой и глухой. На площади перед ратушей, куда они выехали пару минут спустя, было столько народу, сколько не бывало в базарные дни – сюда сбежались все, кто не видел Гэбриэла вчера, и хотел восполнить этот пробел, а так же те, кто уже видел, но не мог отказать себе в удовольствии посмотреть ещё раз. Слух о том, что Гэбриэла уже принял принц и обласкал и принял брат, успел добраться до Гранствилла едва ли не раньше, чем всё это на самом деле произошло; теперь все могли полюбоваться братьями, ехавшими вместе так, словно не разлучались ни на день. Гэбриэл, помня совет Альберта, старался во всём подражать брату, и довольно успешно. У собора, к которому примыкал особняк епископа, братья спешились, причём Гэбриэл так успешно копировал брата, что казалось, они репетировали такую слаженность движений не один день. Походка у них была тоже почти одинаковая, Гэбриэл только сильнее гнулся в поясе и покачивал плечами при ходьбе. Приказав своим людям охранять все выходы из дома и собора, Гарет, гремя шпорами, решительно пошёл в дом, наступая на пятки слуге и не обременяя себя этикетом. В глубине души он понимал, что не имеет права так вести себя с епископом; тот был лицом, неподсудным светским властям, хоть бы даже и самой королеве. Гарет делал это сознательно; нарываясь, он хотел продемонстрировать свою решимость, и дать волю своей ненависти. Он всегда чувствовал какую-то инстинктивную неприязнь к епископу Олафу, хоть тот всегда демонстрировал самое тёплое расположение к Хлорингам.

Он и сейчас, не смотря на явную грубость визитёров, продемонстрировал прямо таки нечеловеческое расположение и кротость, приветствуя их… И Гэбриэл мгновенно его узнал. Он столько раз видел эти руки со шрамом в виде полумесяца на правом запястье, эти чёрные гладкие волосы с пробором посередине, эту стройную фигуру в сутане! Столько раз слышал этот голос, вызывающий у него тошноту! К чёрту маску, он узнал его всё равно.

И тот его узнал. Это видно было по паническому блеску в светло-серых глазах, по мгновенно изменившемуся выражению лица. Но держался он неплохо.

– Ваша светлость? – Изобразил вежливое удивление. – О, прошу прощения, ваши светлости! Чем обязан такой чести?

– До нас дошли сведения, – сказал Гарет, – что полуэльф Иво, которого мы разыскиваем, находится здесь. Он нужен мне немедленно.

– И лучше тебе не запираться, Гелиогабал. – Добавил Гэбриэл. – Богом клянусь, намного лучше.

– Как – нашёл брата?! – Выслушав гонца от графа Сандвикенского, аж задохнулся от ярости герцог Далвеганский. Кенка, гостивший у брата, привстал, сильно побледнев. – Какого, к чёрту, брата он нашёл?! Он же сдох! Дристун, он же сдох?!

– Драйвер клялся, что сдох… И ведьма подтвердила… Самозванец опять?

– Ты почему сам его не убил?! – В ярости Титус Сулстад был страшен так, что даже брат его боялся до чёртиков. – Я тебе что говорил, »»ный ты говнюк, сам, своими руками сучёнка придуши, только тогда будешь уверен!

– Драйвер…

– Что – Драйвер?! Что – Драйвер?! – Заорал герцог, ударив огромным кулачищем о стол. – Надёжного человека нашёл, придурок! Что теперь делать будешь, идиот, когда они возьмут за яйца Драйвера, а тот сдаст всех вас?! Этот дерьмохлёб засратый всё, как миленький, выложит!

– Он клялся, что мальчишка сдох. – Стоял на своём Кенка. – Это опять самозванец, не иначе! Не мог он выжить, Тит! Не мог, что хочешь, поставлю на кон! Ему руки ножами к столу прибивали, кости ломали, кожу…

– заткнись!!! – Герцог поднялся и заходил по комнате, жирный, грузный, страшный. – Заткнись, пока в е»ало не получил, извращенец херов! Срать… срать, что он брату наябедничает, кто эти пацаны против нас?! Но эльфы, мать их, эльфы! – Он на ходу бил кулаком о кулак. – Элодисская ведьма – их прабабка… И тут уже ничего не поделаешь, если она уже знает, то уже знает… А от неё узнают эти дьяволы Ол Таэр. Они обожали сестру, придурок, и прежде, чем трогать её, подумать надо было, крепко подумать!

– Что они нам сделают? – Кенка струхнул, но пытался храбриться. – Войной пойдут?!

– Нет, Дристун, не пойдут. И убивать вас они не станут. – Герцог остановился, утопив в жирных складках на груди тяжёлый подбородок. – Нет, они сделают так, что ты сам будешь смерти просить. Когда Рональд Райдегурд эльфу изнасиловал, они его прокляли, и знаешь, что с ним было? – Он засопел. – Он вонял, как яма с дерьмом, от него слуги убегали, из него лилось со всех дыр, гной и вонь, он опаршивел, не спал, ни сидеть, ни стоять не мог, и с собой покончить не мог тоже – ни яды его не брали, ни даже о камень не разбился насмерть, когда с башни сиганул. Валялся ещё полгода, смердел и криком орал, чтобы кто-нибудь его добил. Ты этого хочешь?! А?!

– Он не вспомнит. – Содрогнувшись, хмуро сказал Кенка. – Мы все в масках были…

– В ма-асках бы-ыли! – Передразнил его герцог. – Заткнись, придурок! Обосрался, так не спорь! Извращенец… Вот дал же Бог брата-придурка! Драйвер, сука, Драйвер тебя сдаст, ты что, не понимаешь этого?! Нет?!

– Он не посмеет. – Кенка, не смотря на уверенность тона, ослабил ворот, двинул шеей, словно при удушье. – Нас одиннадцать было, Драйвер двенадцатый. Это такие люди, Тит, такие люди… Хлоринги даже тронуть их не посмеют!

– Я ему об эльфах, он мне о Хлорингах! – Рассвирепел герцог. – Ты что, издеваешься?! Надо, чтобы этот Драйвер, этот засратый пердохер, рта не посмел открыть! Поезжай в Сандвикен, и запугай его так, чтобы он штаны обосрал, но не убивай, понял?.. Ни в коем случае не убивай!

– А не проще будет – проткнуть его, и того…

– Того-о! – Передразнил его брат. – И кто будет его наследником? А?! Если у него никакой родни нет?!

– Гарет Хлоринг… – Протянул, соображая, Кенка.

– Вот именно! – Вновь грохнул кулаком по столу герцог. – Войдёт в его замок, найдёт Сады Мечты…

– И что?! И пусть его… Мы-то ни при чём, как он нас свяжет?

– И пусть?! – Вновь рассвирепел герцог. – И ПУСТЬ?! Щенок не успел вернуться из Европы, как сразу нашёл потерянного братца, посадил на кол Дикую Охоту, по слухам, порядок наводит в Гранствилле, и притон извращенцев обнаружил и ликвидировал, а?! Каков?! Хлоринги опять спасли Остров – вот что «И»! После этого нам останется только слюной утереться и сесть на жопу, ожидая эльфийского проклятия. Потому, что этих Хлорингов будут носить на руках. Нет, Дристун… Драйвер должен оставаться в живых, пока мы не разберёмся с Хлорингами. Я буду думать, как нам быть, а ты срочно поезжай на встречу с этим пердохером. Пусть сядет в своём Редстоуне и сидит, не вылезая ни в Элиот, ни даже в Сандвикен, как мышь под метлой, и радуется, что жив! Хлоринги попытаются его выманить, чтобы расправиться, но он не должен ни на какую провокацию поддаваться, пусть сидит и не рыпается! – Герцог тяжело оперся о стол сжатой в кулак рукой. – Вали давай в Сандвикен, не теряй времени…

– Не забывай про ведьму. – Буркнул Кенка, вставая. – Она с Драйвером, и это сука страшная!

– Су-ука, стра-ашная! – Фыркнул герцог. – Ты с детства каждой карги боялся. Не смеши меня! Ведьма! Ха! – Герцог в самом деле не боялся ни чёрта, никого. А брату, пытавшемуся рассказать про Барр, просто не верил, зная, что тот с детства до чёртиков боялся уродливых старух. Ему предстояло думать, и герцог, человек, обладающий мощным умом, но страшно ленивый и праздный, заранее злился на весь свет и больше всего – на брата. Чтобы компенсировать себе затраты сил при мозговом штурме, он приказал накрыть стол, а пока слуги суетились, уставляя его блюдами и снедью на пятерых, герцог принялся морить червячка копчёными куриными желудками, блюдом, чрезвычайно распространённым на юге, практически, национальной нордландской едой. И думать.

Это было путешествие совсем иного рода, чем прежние. Алисе не о чём было беспокоиться и нечего бояться; ну, разве что немного печалила разлука с Гэбриэлом. Но мысль о том, что больше им нечего будет беспокоиться, и она вернётся к нему уже навсегда, смягчала печаль, и Алиса находила время любоваться дорогой, взбирающейся на холмы, ныряющей в ложбины, вьющейся по краям обрывов, под которыми весело струилась Ригина, деревнями, мельницами, садами, замками и полями, то и дело попадающимися им по пути. Марчелло, как истинный итальянец, был великолепным спутником: галантным, внимательным, весёлым, остроумным и темпераментным. Когда он ругался с трактирщиком, обзывая его канальей, бастардом и прочими итальянскими словами, Алиса едва сдерживала смех, настолько это было не страшно. Он называл Алису маленькой сеньоритой, бамбиной, смеялся над её нарядом мальчика, рассказывал про Италию, учил её итальянским словам. Его поражало, как быстро она учила язык – на второй день, когда они добрались до монастыря святой Бригитты близ Разъезжего, она уже сносно произносила простые фразы и многое понимала из того, что он (медленно) говорил ей.

Разъезжее оказалось маленьким городом, почти деревней. Чего здесь было много, так это леса и складов с товарами для отправки вниз по Ригине – здесь находились склады торговцев, которые покупали товары у эльфов Элодис. Порт и склады были едва ли не больше, чем сам город, вытянувшийся вдоль берега Ригины. Примечательностью Разъезжего был один из древнейших на Острове монастырей, обитель святой Бригитты, которая славилась благочестием монахинь и в то же время – мягкостью устава. Здесь была лучшая в Нордланде и в Европе женская школа, основанная матерью его высочества, леди Галисией Датской, женщиной образованной, даже, скажем так, высокообразованной, дочерью датского короля и племянницей венецианского дожа, красавицей, талантливой, властной, нежной и, увы, ранимой. Леди Галисия была второй женой Артура Хлоринга, внука Генриха Великого, первая жена, итальянка, умерла родами, произведя на свет Изабеллу. Артуру Хлорингу не везло – Галисия тоже умерла рано, родив болезненного и слабенького сына, и вполне здоровую и полную сил дочь – но вторые роды её убили. Она так и не оправилась от них, и зачахла за два года. И так и не узнала, что её сын, вопреки всем страхам и прогнозам, вырос нормальным, красивым и почти здоровым ребёнком… Почти – потому, что унаследовал порок сердца от своих нордландских предков. Мать свою его высочество не помнил, но чтил её память и поддерживал и монастырь, и школу. Сюда со всего Острова уходили женщины свободные, мыслящие, которым было тесно в рамках семьи и традиционной роли своей. Здесь они получали возможность заниматься науками – медициной, историей, философией, даже политикой, что в других монастырях, и уж тем более дома, было совершенно немыслимо, много читали, общались с лучшими умами Острова и переписывались с лучшими умами Европы. Здешние монахини изобрели собственную униформу, которая, в отличие от рясы монахинь других орденов, выглядела почти светской, весьма красивой и стильной, позволяли себе дорогие вещи и украшения, носили серьги и кольца. Строго говоря, это был даже не монастырь в полном смысле этого слова, а, скорее, женский университет; статус монастыря он имел для того, чтобы обезопасить себя и своих подопечных от неизбежных гонений и общества, нетерпимо относящегося к любым проявлениям женской свободы и женского образования, и церкви, относящейся к женщинам и того хуже. С точки зрения католической церкви, грехом было уже то, что она женщина; женское тело именовалось церковью адовыми вратами, и это было одно из наиболее мягких определений женской плоти и женской сути того времени. Элодисский монастырь святой Бригитты был для официальной церкви Нордланда, словно бельмо на глазу, давно уже в Элиоте звучали обвинения здешних монахинь в ереси, колдовстве, связях с эльфами, чтении бесовских книг и прочих страшных грехах, и клир Острова не раз уже поднимал вопрос об учреждении на Острове святой инквизиции. Но кардинал Стотенберг, по слухам – любовник настоятельницы монастыря, неизменно отстаивал иную позицию, да и принц Элодисский покровительствовал монахиням, поддерживал их и золотом, и своей властью, к тому же, среди них были представительницы знатнейших семей Острова, в том числе и самых древних, норвежских фамилий, потомков тех, кто пришёл в Нордланд с Бъёргом Хлорингом, и трогать их пока что было опасно. Если бы удалось свалить Хлорингов – иное дело.

Одной из монахинь этого монастыря была Герда, в монашестве – сестра Таис, молочная сестра Гарета и Гэбриэла, дочь их кормилицы, молодая женщина с безупречной кожей, тонкими чертами лица кватронки, очень стройная и лёгкая в движениях. На ней была нижняя сорочка из тончайшего батиста, сиреневая ряса из китайского шёлка, головной убор из накрахмаленных кружев, руки унизаны перстнями и кольцами, чётки в руках были выточены из малахита, чередующегося с жемчужинами. В отличие от монахинь других орденов, она не брила ни брови, ни волосы на лбу и висках, и походила скорее на знатную даму, чем на монахиню. Выйдя к ним в монастырский двор, она приветливо улыбнулась Алисе:

– Я сестра Таис, молочная сестра Гарета и Гэбриэла. У Гарета нет от меня секретов, Алиса, письмо его я уже получила, и всё знаю. Как мне хочется увидеть Гэбриэла! Я совсем его не помню, но его высочество и Гарет столько его искали, и так переживали за него. Он очень похож на Гарета?

– Одно лицо и даже голос. – Сказал Марчелло. – Только глаза тёмно-серые, как у его высочества.

– И веснушки. – Добавила Алиса. – На переносице, немножко.

– Какая моя Марта счастливая – она его увидит! – Вздохнула Таис, и пояснила Алисе:

– Марта – моя сестра-двойняшка. Мы родились за полгода до братьев Хлорингов, и маму взяли к ним в кормилицы, потому, что она была полукровка и тоже родила двойню! Мама замужем за Твидлом, но часто бывает в Хефлинуэлле, ты ещё с ней познакомишься, её зовут Глэдис. А Марта вышла замуж за ювелира в Гранствилле, у неё трое детей, хоть и не двойняшки. – Они, не торопясь, прогуливались по галерее, в тени. – У нас есть дом за оградой монастыря, там живут паломники и гостьи, они постоянно меняются, но сейчас там пусто, и тебе никто не помешает. Я убрала для тебя хорошенькую комнатку, там ты и подождёшь своего провожатого. Гарет просил присмотреть для тебя надёжную служанку, я ещё не нашла никого, кто подходил бы, но ты не переживай, я найду. А пока ты поживёшь одна. В монастырских угодьях нет мужчин, одни сёстры и послушницы монастыря, поэтому ты здесь в полной безопасности. Ты ходишь в церковь?

– Мне это не разрешалось. – Тихо сказала Алиса. – Меня воспитывали, не позволяя вообще выходить из дома, где я росла, и не учили молиться.

– Какое кощунство! – Возмутилась сестра Таис. – Но не переживай. Я займусь этим, пока ты здесь. – Они прошли под массивной стеной монастыря, через яблоневый сад и выгон, на котором паслись палевые телята, мимо пасеки, благоухающей цветами и мёдом, проследовали к довольно милому домику в два этажа, почти скрытому плющом и деревьями. На двери не было и намёка на замок, не было никакой ограды, и окна были большие – здесь явно не ждали никаких неприятных гостей. Внутри было чистенько, пахло воском, травами, сушёными яблоками. На подоконнике, куда падали солнечные лучи, в ящике сгрудились в пушистую кучку цыплята: два рыжих, чёрный и жёлтый. Рядом сидела и вылизывалась кошка, наградила их внимательным взглядом раскосых жёлтых глаз, увидела Алису, с приветственным криком бросилась к её ногам.

– Как ты ей понравилась! – Заулыбалась Таис. – Наша Мура очень придирчиво к людям относится. Ну, вот здесь ты будешь жить, пока за тобой не приедут. На втором этаже твоя комнатка, я там прибралась. Продукты будет приносить послушница, готовить… готовить ты умеешь?

– Нет.

– Тогда и готовить будет она. Ты не переживай! Ты будешь придворной дамой, зачем тебе кухня?

– Я не ем мяса, и яиц тоже.

– Умница. – Улыбнулась Таис. – Мы здесь часто постимся, рада, что наши посты тебе будут не в тягость. Ты читаешь?

– Да. На латыни, по-французски и по-нордски.

– В монастырской библиотеке много книг. Я подберу книги по закону Божию, которые тебе надо прочесть, и в первую очередь, святого Августина и Золотую Легенду. Обязательно прочти Апостола, особенно послания Павла, это лучшее, что может дать христианская мысль и христианское учение. – Она постояла, глядя на Алису, которая взяла на руки кошку, поглаживая её. Кошка извивалась от удовольствия, жмурилась, оглушительно мурлыкала, от избытка чувств прикусывала пальчики Алисы, в общем, всячески показывала, как ей нравится.

– Ты такая милая! – Произнесла Таис с чувством. – Обустраивайся, дорогая, я провожу сеньора Марчелло. Мужчинам здесь долго находиться нельзя.

– Спасибо вам. – Алиса протянула руку итальянцу, и тот галантно поцеловал её. – Мне было очень приятно ехать сюда с вами! Вы не передадите Гэбриэлу записочку от меня? – Получив согласие, она торопливо набросала несколько строк, отдала белый треугольничек письма Марчелло, и, когда они вышли, оставив её в новом доме, прильнула к окну. Марчелло что-то серьёзно говорил Таис, та кивала, шагая с ним рядом. Алиса проводила их взглядом, вернулась в комнату, огляделась. Здесь было просто, но чистенько и уютно. Алиса раскрыла створки окна, впустив в комнату ароматы сада и пчёл, которые садились на её пальчики, щекоча их. Улыбнулась и радостно, и печально: мир такой прекрасный! Столько хорошего, простого и доброго вокруг! А она столько лет прожила вдали от всего этого, и была обречена на гибель без всякой своей вины перед кем либо, просто потому, что так захотелось кому-то… Содрогнулась, вспомнив Сады Мечты, прошептала:

– Спасибо, Гэбриэл… Спасибо!!!

– Я не понимаю. – Епископ сильно побледнел, переменившись в лице, но изо всех сил сохранял достоинство. – Вы меня с кем-то путаете!

– Голос, фигура, манеры, шрам на руке – нет, не путаю. – Возразил Гэбриэл, с нескрываемым презрением глядя на него. – Я столько слушал твой словесный понос, что и хотел бы забыть, да не удастся.

Гарет мгновенно понял брата, и его охватило бешенство.

– Где Иво? – С угрозой спросил Гэбриэл.

– Я не знаю.

– А если мы сами его найдем?

– Вы не посмеете! – У епископа побелели даже губы.

– Я не посмею?! – Взвился Гарет. – Я?! – Выхватил меч, глаза его горели бешеным красным огнём. – Ты не понял?! Ты ещё не понял?!! Ты не видел нашего сходства?! Ты не знал о беде моего отца?! Ты предавался разврату с его сыном – и жрал и пил в его доме, и смеялся нам в лицо!

Епископ в ужасе рухнул на колени: таким страшным стало лицо Гарета с нечеловеческими глазами, таким хриплым и жутким сделался голос. Молодой человек, которого он видел спокойным, насмешливым и, казалось, занятым более женщинами и своими драгоценностями, чем чем-то ещё, в один миг превратился в совершенно иное существо, абсолютно иную личность.

– Вы думали, отец калека, а я никто?! – Гарет ткнул меч под кадык епископу так, что тот весь вытянулся, боясь сглотнуть, глаза вытаращились от ужаса. – Вы серьёзно думали, что вам всё сойдёт с рук?!! – Это он почти прошипел, но так было ещё страшнее, чем когда он кричал. – Я вырос!!! Я Хлоринг!!! Вы издевались над моим братом, наслаждались этим, и смеялись над нами – так, выродок вонючий?!!

– Нет! – Прохрипел епископ. – Клянусь Богом…

– Заткнись! – Дёрнулся Гарет. – Не марай Его имя своим поганым языком, грязный содомит! Поганый извращенец! – Он сплюнул, и епископ сломался. Он был совестливым грешником, и презрение Гарета добило его. Гарет убрал руку с мечом, и епископ низко нагнул голову, не в силах вынести взгляды братьев, одинаково брезгливые.

– Ты мне о грехе рассказывал каждый раз. – Скривился Гэбриэл, который гораздо лучше владел собой и говорил холодно и спокойно. – Мне вот интересно, дрочить под сутаной, говоря о грехе, это само по себе грех или нет? Я бы послушал мнение знающих людей на этот счёт! Может, у людей на площади спросить? А?

– Где Иво? – Повторил Гарет. – Ведь я прикажу обыскать твой дом, Олаф, и весь город сбежится сюда. И я назову причину, по которой я это делаю, небом клянусь, назову!

– Я покажу. – Прошептал епископ. – Но слуга… – Они совершенно забыли про слугу епископа, который стоял и смотрел на них полными ужаса глазами. Гарет удобнее перехватил в руке меч, и слуга рухнул на колени:

– Ваша светлость… Пощады! Умоляю… Я ни одной душе… У меня старики на руках, отец и… мать… Я ни слова!

– Он лжёт! – Простонал епископ. – Он из Найнпорта!

Гарет взмахнул мечом, и вопль слуги оборвался жутким всхлипом. Он тяжко завалился на бок, агонизируя, и Гэбриэл потемнел лицом, глядя на него. Брат перерезал ему горло до самых шейных позвонков, кровь потоком лилась из пореза и рта. Гарет тут же отвернулся, а Гэбриэл не мог отвести глаз – ему было жутко, но при том нельзя было не смотреть. В памяти всплыли убитые им Локи и стражники, затошнило.

– Младший! – Окрик брата привёл его в себя. – Пошли.

Епископ привёл их в подвал, где внутри винной бочки оказался вход в ещё один подвал, тёплый и сухой, но совершенно тёмный. Там, жмурясь на свет, к ним повернули лица Иво и знакомый Гэбриэлу рыжеволосый парнишка. Последний сразу же зашёлся в мучительном сухом кашле, а Иво шарахнулся к стене, сжимая в руках обломок доски.

– Да брось ты! – Воскликнул Гэбриэл, с радостным облегчением. – Ну же, Иво, это же я, глаза разуй!

– Гэбриэл? – Спросил Иво, усиленно моргая. – Гэбриэл… ты?!!

Они оба были голые, и Гэбриэл набросил на Иво свой камзол, крепко обнял. Тот сначала оцепенел, а потом расплакался.

– Всё хорошо. – Привычно взлохматив его белые волосы, уговаривал его Гэбриэл. – Всё хорошо!

– Он пытался заставить меня, – вздрагивая, указал на епископа Иво, – трахать этого мальчишку перед ним! Сегодня ночью приходил… Обещал, что не отправит меня обратно в Редстоун, если я соглашусь…

– Ложь! – Попытался возмутиться епископ, но Гэбриэл только взглянул, с нескрываемым презрением, и тот сник.

– Пацана кровью рвёт. – Сказал Иво. – Он говорит, у него всё горит внутри.

– Он не болен! – Воскликнул епископ. – Просто простыл! Господь не допустит…

Никто ничего не сказал.

Глава четвёртая Золотая башня

Епископ был так подавлен и расстроен, что даже не попытался спорить, когда Гарет сказал, что ему придётся поехать в Хефлинуэлл, попросил лишь, чтобы ему позволили ехать словно бы по своей воле, не подозревая, насколько самого Гарета устраивает такой вариант. Тот прекрасно отдавал себе отчёт в том, что не имеет никакого права обращаться так с епископом, тот был неподсуден светскому суду, и его делом в любом случае должны были заниматься власти церковные. Как только в Элиоте узнают, что он натворил, как сюда явится посол от кардинала, и у герцога возникнут серьёзные проблемы. Единственным выходом было – надавить на епископа так, чтобы тот сам во всём сознался и покаялся, раньше, чем из Элиота прискачет посыльный. Когда кардинал узнает, что епископ Олаф – содомит и посещает сомнительные притоны, он сам поспешит замять это дело. Если он, конечно, не в курсе… Но даже если и так, перед лицом огласки он тем более не посмеет поднимать шум.

Гэбриэла пока что подобные вещи не волновали даже в самой малой степени. Он притащил Иво к себе, и тот, очумев от неожиданности и роскоши места, в котором очутился, замер на пороге, оглядываясь в благоговейном ужасе: такого он не видел даже краем глаза! Он ведь даже в покоях Хозяина никогда не был! Роскошные гобелены, ковры и шкуры медведей и рысей на полу, камин с изразцами, венецианские стёкла с витражами, зеркала, люстры, светильники, канделябры, изысканная мебель, вазы… Гэбриэл тем временем заглянул в комнаты своего оруженосца, осмотрел там всё – не так роскошно, но тоже весьма недурно, – позвал Иво:

– Ну, чего встал столбом? Иди сюда!

– Гэбриэл… Простите – милорд…

– Эй, даже не вздумай! – Испугался Гэбриэл. – Этих «простите» и «милордов» всяких, понял?! Мы друзья! Иди, смотри – это твои комнаты, и их у тебя… – Он заглянул во все углы, – …две. Постель меньше моей, повезло! Но тоже с хренью этой, как её… а, неважно. – Он имел в виду балдахин. – Вся эта «уйня, – он обвёл рукой обстановку, – твоя, ты будешь здесь жить, чтобы всё время быть у меня под рукой. Ты мой оруженосец, или, как Гари говорит, армигер, тебе полагается одежда с моими гербами, и всё такое. Понял?

Иво покачал головой, влюблённо глядя на Гэбриэла.

– Я говорил, говорил, что ты рассуждаешь, и ведёшь себя, как рыцарь! Я был прав… Но, Гэри, Алиса…

– Алиса в монастыре, мы её не знаем и никогда не видели! Её скоро привезут, как бы впервые, понял? Я с нею как бы только что познакомлюсь, влюблюсь и сделаю предложение, всё по чести, ясно?

– Да. – Кивнул Иво, немного сбитый с толку.

– Жрать хочешь?

– Да! – Оживился Иво.

– Посмотри одежду в своих сундуках, там что-нибудь есть подходящее, а потом к тебе портной придёт. Помоешься в бане, а я прикажу на стол накрыть. И… это. Бабу хочешь?

Иво покраснел.

– А здесь что… есть?..

– Не как в Садах, – ухмыльнулся Гэбриэл, – обычные, но если хочешь, я отправлю тебе спинку потереть.

– Хочу. – Признался Иво. Даже щёки покраснели.

– Иди. – Гэбриэл открыл дверь бани, объяснил Иво, что и как. Выглянул на лестницу. В комнате внизу сидели двое слуг, играли в нарды. Гэбриэл, спросив, где брат, спустился к нему. Сказал, смущаясь:

– Мне бы это, стол накрыть, для Иво, и… Ты говорил, что если мне захочется, то я могу служанку… Ну… это.

– Не успела Рыжик за порог, а ты в разнос?! – Шутливо ужаснулся Гарет, и Гэбриэл покраснел:

– Это не мне.

– Ладно-ладно. – Гарет позвал слугу.

– Пошли Ким и Ингу накрыть стол на двоих для моего брата и его армигера. – Повернулся к брату. – Видишь? Это просто. Я так полагаю, нужны будут портной, сапожник и цирюльник? Да не красней ты, как красна девица, честное слово! Это твой дом и твои слуги. Мне не трудно покомандовать за двоих, но учись и сам это делать! А то ощущение такое, словно ты здесь гость. Да что там! Гости командуют смелее, чем ты! Давай!

– А…

– Служанка?.. Просто отправь её потереть спинку твоему армигеру, да и всё. Эти две – девчонки доступные, я сам ими порой пользуюсь… Ким такое умеет! Даже в рот… хм. Только смотри, младший, среди служанок есть и вполне приличные девчонки, их не трогай. Лучше спроси меня, если какая приглянется. Идёт?

Гэбриэл кивнул, сам не свой от смущения, поднялся к себе. Через пару минут вошли две девушки, молоденькие, и обе прехорошенькие: одна рыжая, как огонь, светлее Алисы, с голубыми бесстыжими глазами, пышненькая, с соблазнительной грудью, распиравшей корсаж, веснушчатая, как птичье яичко; вторая тоненькая, черноволосая и кареглазая, с узкими бёдрами и небольшой грудью, как раз во вкусе Иво.

– Как звать? – Чуть грубовато от смущения спросил Гэбриэл. Они присели:

– Ким. – Сказала рыженькая, поиграв ямочками и двусмысленно поправляя платье на груди.

– Инга. – Сверкнула карими глазами черненькая.

– Инга… Иди в баню, помоги моему оруженосцу, он там… не знает ничего. Ким, накрой стол на двоих. Мой армигер – Фанна, он не ест мясное, жирное, молоко и яйца, только овощи, грибы, рыбу и фрукты. Посмотри там… Что есть вкусного. И запомни это на будущее… Всё. – Он стеснялся, и поэтому возникали неловкие паузы. Ему показалось, что девушки насмехаются над ним, когда они переглянулись, и Инга фыркнула, ставя на стол блюдо с апельсинами. Виляя узкими бёдрами, прошла в баню, на ходу развязывая косынку. Ким хихикнула и скрылась за дверью…

Инга вошла, и застыла, увидев оруженосца. Она никак не ожидала, что это будет высокий, великолепно сложенный полукровка с белыми волнистыми волосами и синими, как васильки, глазами, вдобавок, великолепно… оснащённый. Она лишилась дара речи, не сводя очарованного взгляда с этого самого оснащения. Иво был приятно удивлён, что девушка в его вкусе: тоненькая, как подросток, – и это тут же сказалось на объекте внимания Инги. Чего Иво совершенно лишился в Садах Мечты, так это стыдливости и страха перед наготой. Он лишь прикрыл ладонью предателя, спросил:

– Тебя Гэбриэл прислал?

– Да, сударь… – Инга сглотнула. – Вам помощь нужна, он сказал. Я, наверное, сначала разденусь, а то намочу… одежду. – Не отводя очарованного взгляда от того, что почти не скрывала ладонь, она медленно начала снимать с себя корсаж, юбку… Иво задышал чаще. Он и не подозревал, как усиливает возбуждение процесс избавления от одежды! К тому же, Инга так откровенно смотрела ему в пах, то и дело облизывая пухлые губы, что ладонь его не могла уже скрыть абсолютно ничего. Тело Инги оказалось смуглым, точёным, как фигурка из кости, грудки высокие, маленькие, но круглые, с крохотными сосками. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Иво перебил её:

– Повернись. – Сказал хрипло. – И нагнись.

Не было их так долго, что даже Гэбриэлу надоело ждать. Пришли уже и скромно ждали в стороне портной и сапожник; Ким накрыла на стол и сунула горячее на каминную полку, маясь у стола. Наконец, из бани вышла, словно пьяная, Инга, чуть взъерошенная, с пьяными, шальными глазами, хихикнула, увидев их, покачнулась и пошла, пытаясь поправить растрёпанные волосы. За ней вышел Иво, совершенно нормальный, разве что глаза такие же пьяные, в шерстяных штанах со шнуровкой, сапогах оленьей кожи и вамсе с гербом Гэбриэла, сел за стол. Слуги смотрели на него с уважением – ни один из них не смог бы столько времени ублажать женщину и отпустить её в таком состоянии, но довольную! Даже Ким теперь стреляла глазками не в Гэбриэла, а в него, пытаясь всячески привлечь его внимание. Через несколько минут всё женское население замка знало, что у нового армигера сногсшибательное копьё, а работать им он может просто невероятно, сколько и как!

Ни Иво, ни тем более Гэбриэл, в эти минуты о популярности Иво и её последствиях не думали совершенно. Им нужно было поговорить о стольком, столько обсудить; Гэбриэлу столько надо было показать Иво, стольким похвастаться!

– Ты ешь, – счастливый, как ребёнок, он торопился угостить Иво всем самым лучшим. Именно в эти моменты его новое положение и богатство доставляли ему самое большое удовольствие – когда он мог поделиться этим с другом. Отослав слуг, Гэбриэл то и дело подсовывал Иво самые лакомые кусочки:

– Апельсин попробуй! Знаешь, как здорово?.. Салат, тоже шикарно… – Пока Иво не взмолился:

– Гэри, я лопну! Честно, обожрался я! Нет, ну, правда, я больше не могу. Апельсинов только ещё хочу, здоровские! – Он откинулся в кресле. – Я думал, у Нэша и Марты здорово, но тут… Слушай, вот здорово, а? И как ты сюда попал?

Гэбриэл начал рассказ. Иво реагировал, как он и ждал: переживал, сострадал и радовался благополучному исходу. Гэбриэл был счастлив. Приключения Иво и Алисы он знал со слов последней, не хватало только рассказа Иво про то, как он очутился в плену у епископа. Когда Гэбриэла пришли звать на ужин к его высочеству, они и половины не успели обсудить.

– В общем, – поднялся Гэбриэл, – я к отцу, а ты тут будь, как дома. Это ведь и есть теперь наш дом! Твои комнаты ты знаешь, там делай, что хочешь. И это… Про Алису – ни слова. Мы её не знаем пока! Да?

– Конечно. – Кивнул Иво. – Не волнуйся ты!

Гэбриэл ушёл. Иво достался на растерзание портному и сапожнику; потом, оставшись один, прошёл к себе. Выглянул в окно, посидел на постели, щупая перину и покрывала, подпрыгнул и повалился навзничь с восторженным воплем:

– Йя-ху!!!

Лучиано и светловолосая девушка играли на лютне и на флейте; слуги обносили стол, за которым ужинали принц и его сыновья, винами и фруктами. Его высочеству подавал блюда и наливал вино Тиберий, братьям – другие слуги, как и Тиберий, имеющие титул не ниже баронета. В промежутке между столами вовсю старались шуты: горбун Холкин, карлица Шмыга и хромой Шнюк, над проделками которых порой смеялись Тиберий и его высочество. Гэбриэлу вид такого уродства смешным не казался, он едва сдерживал себя – так ему было жаль этих людей, и он старался не смотреть в их сторону. Молочный поросёнок с гречневой кашей постепенно превращался в скелет молочного поросёнка, уменьшался пирог с кроличьими языками, потом пошли в ход копчёные угри и раки. Принц Элодисский уже давно не ужинал так – и аппетита не было, и желания. Ел у себя, без всяких церемоний… Сейчас он первым заговорил о пире в честь Гэбриэла, который должен был состояться через две недели – чтобы успели приехать гости.

– Отличная мысль, отец! – Обрадовался Гарет. – Сколько в Хефлинуэлле не было большого торжества? Уже лет пятнадцать!

– Драйверу обязательно пошли приглашение. – Сказал принц. – Я напишу ему письмо, предложу забыть все наши недоразумения и в знак примирения встретиться в Гранствилле, на пиру. И постарайся сделать так, Гари, чтобы он получил его, будучи в Элиоте, в присутствии королевы.

– Он откажется. – Сказал Гарет.

– И тем нанесёт мне оскорбление. Если же рискнёт согласиться, живым отсюда он не уедет.

– Да, отец.

– А почему он нас так ненавидит? – Спросил Гэбриэл.

– На то есть две причины. – Принц Элодисский пригубил вино. – Первая – Гармбург. Драйвер – потомок Оле Отважного, молочного брата и сподвижника Карла Второго. В благодарность за дружбу Карл подарил ему и его потомкам город Гармбург и окрестные земли, одни из самых лучших на Острове. Долгое время Драйверы были одними из самых преданных вассалов Хлорингов. Но во времена Генриха Великого у Драйвера была красавица-дочь, Мерилин, в которую Генрих влюбился, еще не будучи ни королём, ни даже принцем. Влюбился, сделал ей предложение и получил согласие. Но в момент свадьбы открылось, что Мерилин, оказывается, дарила свою благосклонность до свадьбы очень многим мужчинам, в том числе и старшему брату Генриха. Генрих отрёкся от невесты, Мерилин и её семья были опозорены. Драйвер этого Хлорингам не простил, и присоединился к герцогу Белых Скал, Райдегурду, восставшему против Хлорингов. Восстание было подавлено, Генрих стал королём. Герцогство Белых Скал исчезло; мужчины старше четырнадцати лет из восставших семей были казнены, женщины сосланы в монастыри на севере. Так получилось, что и из Райдегурдов, и из Драйверов уцелели только мальчики… Их правнуки – и были Рональд Райдегурд и Теодор Драйвер. Райдегурд был хозяином Старого Торхвилла, родового гнезда их проклятого рода. Тридцать лет назад… Нет, однако, – герцог вновь пригубил вино, – уже тридцать пять лет назад! – мы ворвались в его замок, так как его подданные, крестьяне, горожане и даже мелкие рыцари, жаловались королеве, будто Райдегурд колдун и чернокнижник, что похищает детей и девиц, и творит с ними жуткие вещи… Мы – это ваша мама, Тис Ол Таэр, ваш дядя, Аскольд Эльдебринк, Лайнел, граф Фьёсангервена, русинские князья из Хорсвилла, Пригорска и Сарыни, и я со своими людьми. Мне было тогда, как вам сейчас, да… Молодой болван. В замке Райдегурда и в самом деле творились жуткие вещи. Кругом человеческие кости, клетки с обезображенными трупами и ещё живыми, но безнадёжно покалеченными детьми, и лужи, целые… ручьи гниющей крови! Райдегурд оказался настоящим колдуном: он метал в нас шары огня, молнии и насылал живых мертвецов. Это была славная и страшная битва! Если бы не эльфы с их волшебством, не русины, которые бились, как дьяволы, и не боялись этих оживших трупов, нам бы не справиться… Но мы одолели его, захватили живьём, повесили за ноги в его собственной лаборатории, облили всё каменным маслом и сожгли.

Гэбриэл слушал, затаив дыхание. Принц вновь приложился к вину, помолчал.

– Там был Теодор. – Сказал, кивнув каким-то своим мыслям. – Сидел в клетке, голый, и ел сырую крысу, как зверь. Аскольд и князья настаивали, что следует сжечь и его… Оставить в клетке, пусть горит. Но я, молодой, глупый, ринулся на его защиту, как лев. Мол, он жертва, а что рычит и скалится, так не его это вина, над ним издевались, его мучили! Он жался к моим ногам и рычал, как пёс, на остальных. Его тщательно проверили на то, не колдун ли он, как его господин и мучитель… Оказалось, в нём нет ни капли колдовства. Я заботился о нём, хоть, честно скажу, он вызывал во мне отвращение, до тошноты. Но именно поэтому мне и жаль его было, я понимал, что остальные относятся к нему ещё хуже. Он даже… – принц поморщился, – предлагал мне… себя. Так мы узнали, что Райдегурд был ещё и содомитом. Теодор был очень красив, потому тот и не убивал его, держал для… нет, слишком мерзко. Я вернул ему один из городов, принадлежавших его матери, Найнпорт, и старый замок, Редстоун. Золото и все не сгоревшее имущество Райдегурда я тоже отдал ему. Он очень долго делал вид, что благодарен мне, клялся, что будет верен мне до самой смерти, говорил, что всё, связанное с Райдегурдом, для него ненавистно. Много времени гостил у меня в Хефлинуэлле. Я страшно тяготился им, он мне был… неприятен. Но я по-прежнему его жалел, и потом, такая рабская преданность, которую он демонстрировал мне, требовала, как я думал, какой-то благодарности с моей стороны. Странно, но я, спасший ему его поганую жизнь, тот, в чьём доме и за чей счёт он жил, скоро уже ощущал, что это я обязан ему чем-то. Думаю, всё это, вместе взятое – первая причина его ненависти ко мне. Родовая обида на Хлорингов, унижение, которое он сам на себя принял, но которое ненавидел… Думаю, он знал, что я презираю его. Вторая причина – это ваша мама. Когда-то она гостила в Гранствилле, у своей родни, узнала о моей болезни – я был болезненным ребёнком, часто простужался, постоянно чувствовал себя слабым, большую часть своего времени проводил в кресле, укутанный, – и пришла в Хефлинуэлл, чтобы помочь мне. Она меня вылечила, а я – я влюбился в неё. – Он мечтательно улыбнулся. – Как это у Данте… И шло такое от неё сиянье… Я даже не могу сказать, что это была любовь – это было такое чувство, что и сейчас, вспоминая те минуты, я чувствую, как сердце моё замирает. Ничего прекраснее я не могу себе и представить!.. Когда мы сражались с Райдегурдом, я увидел её во второй раз, и тогда уже понял, что люблю её всем сердцем и никогда не полюблю никакой другой женщины. Но тогда же её увидел и Драйвер. Он сразу же понял, что я погиб. И начал преследовать её. Она была эльфийка, знатного рода, королевского рода Ол Таэр; она смеялась над ним. Как-то публично она заявила ему, что уж лучше она согрешит сразу с козлом, нежели с ним. Она сразу поняла, кто он, и в отличие от меня не скрывала своего отвращения.

У Гэбриэла закружилась голова, он вцепился в край стола, низко нагнув голову. Кровь зашумела в ушах, он почти не слышал, как отец рассказывает о своих отношениях с прекрасной эльфийкой.

– Она согласилась выйти за меня. – Мечтательно и печально, глядя в свои воспоминания, говорил принц. – Я почти не надеялся на это, и вдруг она приехала, из Лисса, одна, и сказала, что согласна. Это был самый прекрасный день в моей жизни… Прекраснее него был лишь день, когда вы родились. Целых два мальчика! Два сына сразу!!! Драйвер был в таком бешенстве, что впервые показал всё, что было в его грязной душе. Он высказал мне и ей всё, что скопилось в его поганом сердце, обвинил меня в том, что я презираю и унижаю его, а Лару… О, этого я повторять не буду. Я тут же вызвал его на бой, и победил. И опять не добил. Как я жалею, что не ударил его!!! – Он покачал головой, рука задрожала, голос сорвался. – Он валялся у моих ног, и рыдал, и грыз землю… Мне стоило только ударить, один удар!!! Но я… плюнул, сказал: «Живи, дерьмо», и ушёл. Я ушёл!!! Я считал себя гордым, великодушным и благородным. Если б я знал, что моё благородство принесёт моей любимой и моему мальчику!.. Если б я только мог знать… Я прирезал бы его без тени сожаления, наплевав на всякие законы рыцарства и чести, только бы спасти вас… Но что теперь об этом?.. Думаю, Гэри, ты теперь знаешь его причины. Может, были и ещё, но я думаю, вполне хватило бы и этих. Вполне.

– Что ж. – Сказал Гэбриэл. – Я тоже сидел в клетке. И тоже жрал крыс. – Гарет быстро глянул на него, предостерегающе. – Он, я думаю, отомстил. Странно, что он не убил меня.

– К нему в замок трижды приезжали мои люди и люди королевы. Он ухмылялся и показывал свой замок, каждый уголок… Искали и маги, но ничего не нашли.

– Нас тогда там и не было. – Пояснил Гэбриэл. – Я рос до тринадцати лет на ферме где-то очень далеко – меня везли в Редстоун много дней, наверное, целую неделю.

– Я думал, что он где-то тебя прячет. – Задумчиво произнёс принц. – Мои шпионы много лет не спускали с него глаз. Если бы тебя привезли прямо в замок, это стало бы мне мгновенно известно.

– Нас привезли в какой-то дом в городе. – Вспомнил Гэбриэл. – Там чем-то одурманили…

– Он заплатит. – Сказал принц. – И теперь – никакой жалости, никакого сострадания! И я не хочу, чтобы он умер быстро. Нет! Он должен дохнуть долго. А перед тем, как он начнёт подыхать, он должен бояться. Я болен, но моё золото и моя власть ещё при мне. Гари, я хочу знать, на кого он опирается и почему. Далвеганец – само собой, без него не обошлось, и без этого мерзавца Кенки тоже, но я хочу знать, кто ещё поддерживает его. Хорошо бы поссорить их, но это ещё следует обдумать хорошенько. Я заставлю эту мразь поджариваться на медленном огне прежде, чем нанесу, наконец, этот удар! Удар, который задолжал ему так давно.

– Ну, младший, – когда они вышли от принца, сказал Гарет, – пошли, покажу тебе Золотую Башню. Пошли-пошли, пока время есть! – Гэбриэл засмотрелся на голову оленя, увенчанную такими роскошными рогами, что оторопь брала. Меж рогами красовался щит с гербом: белый волк и корона, – и скрещенные боевые топоры на длинных рукоятках.

– Это герб и топоры Аскольда Хлоринга. – Пояснил Гарет. – Аскольд был сыном Дрейдре, белой Волчицы Элодиса, эльфы-оборотня. Но то, что он был полукровкой, отнюдь не мешает нашей церкви считать его равноапостольным святым, поскольку он первым среди рыцарей и королей Нордланда принял христианство и всемерно поддерживал и насаждал его.

– А топоры настоящие? – Спросил Гэбриэл, благоговейно созерцая простые, но прекрасные в этой смертоносной простоте лезвия.

– Нет, блин, деревянные! Конечно, настоящие! Аскольд прежде, чем болезнь сердца – такая же, как у отца, кстати, – приковала его к Золотой Башне и к трону, сражался с анвалонцами и дикарями, как лев. Есть наша домашняя легенда, что жену свою, королеву Зуру, он добыл в бою. Она была дочерью вождя, и посчитала делом чести отомстить Аскольду за поражение своего племени и смерть отца, поэтому не пошла на ритуальный костёр, а сама пришла к Аскольду в шатёр, якобы смирившись с тем, что является военным трофеем. Спрятала в волосах – у неё были пышные кудрявые волосы, – женский кинжал… Я тебе потом покажу, у нас хранится такой, Дева Леса называется, наверняка тот самый. Представь: красавица входит в шатёр к воину, скидывает с себя всё, подходит к нему – а в пышных волосах нож, о котором он даже не подозревает…

– И?.. – Затаил дыхание Гэбриэл, охваченный романтичным напряжением.

– И не ударила, когда он её обнял.

– Почему?!

– Влюбилась. Без памяти, прямо, как ты в свою Алису. Отдалась ему и стала его женой. – Гарету, не смотря на кажущийся цинизм, история тоже нравилась. – Вместе с ним приняла христианство, и только после этого смогла родить ему сына, Карла Основателя. Нашего предка. – Они поднимались уже по широкой, плавно изгибающейся лестнице, освещённой изящными коваными светильниками с горящей нефтью.

– Красивая была, наверное. – Вздохнул Гэбриэл, чьё романтичное сердце продолжало любоваться красивой историей и смаковать её.

– Да уж. – Согласился Гарет. – Страшненькую, поди, Аскольд замуж бы не взял. Он ведь был полукровка, как и мы с тобой, и наверняка такой же красавец… Ну, почти, потому, что таким красавцем, как я, быть просто нереально, согласен? – Он весело рассмеялся, и Гэбриэл рассмеялся тоже. Он чувствовал, что в самолюбовании брата имеется значительная доля здоровой самоиронии, но в то же время тот искренне уверен в своей неотразимости. Впрочем, Гэбриэл тоже был в ней уверен – в отличие от собственной внешности, основательно, как он думал, изгаженной Садами Мечты.

Они прошли по третьему этажу, минуя двери в чьи-то покои, и остановились перед дубовой дверью, заколоченной почерневшими и рассохшимися от времени досками. Прочие двери на этом этаже были современными, легче, изящнее, с изысканной обивкой, эта же, старая, грубая и надёжная, могла, если надо, выдержать удары тяжёлых боевых топоров, но резко контрастировала с современными своими соседками.

– Эта дверь стоит заколоченной больше пятисот лет. – Сообщил Гарет, и Гэбриэл немедленно приник глазом к замочной скважине меж двух досок. Но там всё было так затянуто паутиной, что Гэбриэл увидел только какую-то серую муть и большого паука.

– Ни фига не рассмотришь. – Таинственно и гордо произнёс Гарет. – Там покои, вроде, спальня, вроде отцовской, что над нею. Эту дверь заколотил сам Карл Основатель, а вот почему, никто уже не знает. Говорят, что там, внутри, осталась его первая неверная жена, будто бы она изменяла ему, и он оставил её там, внутри, помирать от голода и жажды. А Карл женился на Юне, нашей прабабке.

– А почему дверь не открывают? – Дрогнувшим голосом спросил Гэбриэл, выпрямляясь. Выражение «подыхать от голода и жажды» для него было не фигурой речи – он и сам через это прошёл в своё время. Женщину, чьи останки, возможно, лежали там, внутри, до сих пор, ему было искренне жаль – пусть она и изменяла мужу.

– Потому, что нельзя. – Пожал Гарет плечами. – Считается, что тот, кто откроет эту дверь, навлечёт на себя страшное проклятие. А ещё – что призрак той ирландки обитает там по сей день, и в безлунную ночь порой можно услышать, как она укачивает ребёнка и напевает ему колыбельную. По-ирландски.

– А ты слышал? – По коже Гэбриэла брызнули мурашки так, что все волоски встали дыбом.

– Нет. А вот наша тётя Алиса слышала, и как раз перед тем, как она говорит, как пропали ты и мама. Я всё хотел покараулить у дверей и подслушать, но тебя ждал, хотел с тобой – с тобой мне ничего бы не было страшно. В детстве.

На следующем этаже были жилые покои его высочества и Тиберия, их кабинеты, гардеробные, большая библиотека и музей, в котором впоследствии Гэбриэл провёл не один час – здесь хранились древности, трофеи многочисленных предков Гарета и Гэбриэла, редкости, привезённые ими из Палестины, Европы и даже из Египта, реликвии, оружие и драгоценности, человеческие и эльфийские. В этот раз братья заглянули сюда на пару минут, Гарет сказал, что это такое, и они двинулись дальше, на следующий этаж, где жили дворяне, прислуживающие его высочеству, его повар, черноусый толстый венгр Иштван, которого все в Хефлинуэлле называли почему-то «мастер Ракуш», и горбун Холкин, который по сути являлся виконтом Лосадой, и только из-за своего физического недостатка служил шутом. Позже Гэбриэл не раз болтал с ним, поражаясь его уму, злости и невероятно острому, циничному, но необыкновенно притягательному юмору. Слуги всех этих господ, снующие из двери в дверь – дверей здесь было великое множество, – почтительно кланялись братьям. Гарет прихватил с блюда, которое несла миловидная служанка, две виноградные кисти, и отдал одну брату. На последнем, пятом этаже были обсерватория, ещё одна библиотека и лаборатория, пропахшая химическими реактивами, с пентаграммой на полу и множеством стеллажей, на которых стояли толстенные фолианты на разных языках: на латыни, на арабском, иврите; различные баночки, колбы, и прочие, самые разнообразные, сосуды. Сюда братья тоже заглянули лишь мельком. Гарет наконец-то выбрался с братом на крышу Золотой Башни.

Когда-то – и не так уж давно, – крыша была плоской, окружённой сдвоенными зубцами, и на ней всегда дежурили часовые, наблюдавшие за окрестностями. Прадед братьев, Ричард Первый, сын Генриха Великого – кстати, тоже полукровка, так как женой Генриха была эльфа Изелина, – увенчал башню высоким конусом крыши, крытой синей эльфийской черепицей, и огромным позолоченным флюгером в виде коронованного дракона. Для часовых между крышей и зубцами была оставлена небольшая дорожка, на которой, между зубцов, и устроились братья. Над их головами шелестел и порой хлопал на ветру флаг с короной Хлорингов, да поскрипывал, слегка покачиваясь, флюгер. Гарет протянул Гэбриэлу виноградную кисть, махнул рукой на юго-запад, куда сейчас указывал и язык пламени из пасти дракона:

– Смотри, здесь вся пойма Ригины, как на ладони. Вот там Блумсберри, – Гэбриэл и сам видел вдали, так далеко, что только глаза полуэльфа могли различить детали, красные и серые крыши города на меловом холме. Вокруг, сколько хватало глаз, простиралось зелёное море огромного леса, по которому бежали серебристые волны колышимой ветром листвы. Видел Гэбриэл ленты Ригины, по которой шли баржи, шхуны и лодки, под парусами и без, Ома, Ветлянки и Ивлинки; видел большой и нарядно-красивый отсюда, сверху, Гранствилл с его красными и синими крышами, колокольнями, золотисто-белыми крепостными стенами и сторожевыми башнями; видел деревню Омки, несколько укрывшихся в листве садов монастырей, голубые глаза искусственных прудов, в которых монахи разводили карпов, сазанов, линей и карасей, поля, покосы, пастбища, сады… Как у любого живого существа, забравшегося так высоко и увидевшего так много, у Гэбриэла дух перехватило от восторга.

– Как подумаю, – признался Гарет, – что сама Дрейдре стояла здесь когда-то и смотрела на Элодисский лес, у меня аж мурашки по шкуре! И каждый, представь только, Младший, каждый из наших предков в своё время забирался сюда и стоял там, где мы теперь с тобой стоим! И Аскольд, и его сын Карл, и герцог Артур Великолепный, и сам Генрих Великий, когда ещё был пацаном и звался просто Гарри… И наш отец сюда тайком от нашего деда забирался с маленькой тётей Алисой, держал её на руках – она совсем маленькая была, намного его младше, – и показывал своё герцогство… Теперь вот мы с тобой здесь стоим. А потом наши с тобой сыновья сюда поднимутся, а?..

Гэбриэл только кивнул, в горле стоял ком от приятного волнения, которое он в полной мере разделял сейчас с Гаретом. А тот признался:

– Я впервые здесь. Я многого в детстве не сделал потому, что ждал тебя. Мне казалось, что если я это сделаю один, я как бы признаю то, что тебя больше нет. Как бы узаконю это состояние и начну привыкать жить без тебя. А пока я жду и чего-то лишаю себя, то между нами остаётся связь, знаешь, нить такая невидимая, которую я берегу и не рву. Я столького сам себя лишил! Зря, не зря?.. Хочется верить, что это я тебя тащил из того поганого места, верой своей, упёртостью. Я не хвастаюсь, ты не думай!

– Да я знаю… – Преодолевая неловкость, поспешил помочь брату Гэбриэл. – И спасибо тебе за то, что… что говоришь мне это. Тому пацану, которым я был когда-то, именно от того так хреново было, что один был… Что не было никого. Я это… всегда чувствовал, что один, что никого нет… Мне всегда нужен был кто-то. Друзья – они так… я им предан был, как пёс, а они меня предали – все… Или сдохли. Всё было не то, понимаешь… все были не ты. Я не знал, не помнил в смысле, но видать в сердце – знал про тебя. Ты мне снился, часто. Я уж говорил. – Он напрягся, глядя на лес и не видя его. Как всегда в такие моменты, ему хотелось сказать много, сказать красиво, но слов как-то не находилось. Хотелось сказать, что он всегда чувствовал эту поддержку, что сердце его всегда рвалось к кому-то. Что сейчас слова Гарета были для его раненой и до сих пор больной души словно успокаивающий бальзам на старую незаживающую рану. Что кипящие в его душе гнев и боль стихают и пусть частичный, но приходит покой. Покой и уверенность, что наконец-то закончилась глава о позоре, боли и бессильной ярости, что в прошлом остались страхи, унижения, истязания и страх смерти, в прошлом остались одиночество и ненависть. Гарет закрыл своей рукой дверь в прошлое и изменил всю его жизнь. Гэбриэл не знал, как высказать всё это – но это было и неважно здесь и сейчас.

Как он обожал своего брата! Это тоже была своего рода влюблённость. Гарет был совершенство – с его, Гэбриэла, точки зрения. У него было всё, чего судьба лишила самого Гэбриэла; к счастью для обоих братьев, Гэбриэл был не завистлив и способен искренне радоваться чужим успехам и чужому совершенству. Брат был красив, весел, остроумен, образован, он был рыцарем из красивой книги, всё знал, всё умел, во всём разбирался. Его тело и душа не были изуродованы, и Гэбриэл от всего сердца гордился им.

Разумеется, Гарет это чувствовал, и разумеется, восторг и гордость брата грели ему душу и наполняли сердце благодарностью и ответным обожанием. Кто знает, как бы сложилось всё между ними, будь Гэбриэл хоть немного менее бескорыстен и щедр душой! Или будь на его месте сам Гарет, куда более тщеславный, амбициозный и самолюбивый! Начни Гэбриэл подсчитывать, чего ему не додали и насколько Гарет благополучнее его самого – и не бывать между братьями настоящей близости и хоть какой-то дружбы. К счастью для них обоих, в Гэбриэле не было ни капли эгоизма, спеси и зависти, он был искренним и очень простым. Но это относилось только к тем, кого он любил, или к тем, кто пробуждал в нем инстинкт защитника и покровителя; ко всем прочим Гэбриэл относился с недоверием и настороженностью того, кто с детства знал только плохое отношение и часто становился жертвой предательства. Те, кто совсем недавно помог ему, пока что не сумели вовсе излечить его предвзятость, а предательство Саввы, такого же полукровки, весёлого спутника, почти товарища, только усугубило его инстинктивное недоверие. Но тем сильнее была его привязанность к тем, кому он доверился: Алисе, брату, отцу. Что касается всего остального человечества, то здесь Гэбриэл не мог доверять даже себе: ошибся же он, доверившись Савве! И, ничтоже сумняшеся, переложил всю ответственность за отношение к незнакомцам на брата: Гарет-то уж разберётся! Впоследствии, когда им приходилось иметь дело с различными людьми, от рыцарей до бедняков, Гэбриэл просто был рядом с братом, молчал, смотрел, слушал и почти всегда безоговорочно принимал оценку и вердикт брата, даже если не совсем его одобрял. Совсем немного времени прошло, пока они не начали даже ссориться и спорить – но всегда наедине, на людях неизменно демонстрируя единство.

Торопясь воспользоваться отсутствием Алисы, пока брат целиком и полностью принадлежит ему одному, а Иво отсыпается после перенесенных невзгод и страхов, Гарет потащил Гэбриэла знакомиться с конюшнями, псарнями, кретчатней, тут же подарив брату двух молодых соколов, и перед ужином отправился с ним ко рву, искупаться. Там, где Ригина огибала Золотую Горку плавной петлёй, прадедом Генриха Великого был выкопан ров, соединивший Ригину и Ветлянку и превративший Золотую Горку в остров, а Хефлинуэлл, и без того неприступный, в изолированную от всего мира крепость. Здесь, в низине, на берегах рва, ухоженного, тщательно очищаемого от тины и грязи, слуги Хефлинуэлла разбили огороды и сад, а в самом укромном месте, там, где ров соединялся с Ветлянкой, был устроен песчаный пляж, укрытый от нескромных взглядов старыми вётлами и обрывистым берегом. Сюда Гарет и притащил брата, велев свите и даже верному Марчелло оставаться в замке, и сопровождаемый только любимыми собаками герцога. Оба отлично плавали, и вволю порезвились в уже по-летнему тёплой воде, завалившись затем на ярко-оранжевый песок пляжа, под заходящее, но ещё жаркое солнышко.

– А копьё у тебя не меньше моего. – Заметил Гарет, и Гэбриэл самодовольно фыркнул.

– И ты в самом деле не изменишь Алисе?..

– В самом деле.

– Ну, в бане со служанкой – это не измена! Это гигиеническая процедура!

– Алисе это скажи. – Вздохнул Гэбриэл.

– Что, ревнивая?

– Как… Как не знаю, кто! – Пожаловался Гэбриэл. – Ревёт, дерётся и обзывает меня по-всякому.

– А ты её что, боишься? – Весело подначил брата Гарет.

– Ну, не то, что бы… Просто не могу, когда она плачет. Мне легче в огонь руку сунуть, чем видеть, как она страдает. Она ведь… ну… нежная такая. Лучше уж перетерплю. Тем более, что так, как с нею, ни с кем в целом свете быть не может.

– Серьёзно?! А кажется такой скромницей!

– Она скромная!!! – Возмутился Гэбриэл. – Со мной у неё любовь, понял?! Я знаю разницу между грязью и любовью, ты не думай!!!

– Прямо грязью? – Гарет почувствовал себя задетым. – А промежуточных нюансов ты не признаёшь?

– Я их просто не видел. – Признался Гэбриэл. – Хотя… Ну… было у меня раз, в Июсе… Там, вроде, и не по-скотски было, не как в Садах Мечты, хотя…

– Ага! – Обрадовался Гарет. – Ну-ка, ну-ка! А как же Алиса?!

– А вот Алисе об этом знать незачем! – Испугался Гэбриэл. – Это случайно вышло, просто Савва там прямо, при мне, с одной девчонкой…

– И ты не удержался и завалил вторую?. И как?

– Как-как… трахнул её. Раз, наверное, шесть. И вторую. Потом. Столько же.

– Ого! Я однажды в Дании двух сестричек в грангии трахнул раз шестнадцать за ночь… Спал после этого двое суток, а мяса сожрал – чуть пузо не лопнуло. У меня до этого три месяца бабы не было, оголодал, как зверь. И девки-то были не то, чтобы очень… Белые, как моли, ресницы, и те белые. Близняшки, на то и купился. Плоские, что твоя доска, сиськи вообще больше на прыщи похожи, но заводные, я тебе скажу, с огоньком… Выдумщицы такие! – Он фыркнул. – У них там война шла уже года три, мужиков почти не осталось, вот бабам и пришлось фантазию включить, чтобы редкого мужика соблазнить и поиметь. А я обожаю баб с фантазией. Жаль, попадаются они редко. Большинство баб здесь считает, что если она на спину легла и ноги раздвинула, то большего от неё и не требуется, остальное уже – твои проблемы. Мои служаночки, Ким и Инга, как раз выдумщицы. Я их специально в Рыцарской Башне держу. А ещё монашек люблю – ох, и горячие штучки! Я у местных кларисок уже восемь штук поимел, включая настоятельницу. Они теперь, как в городе меня завидят, бледнеют, краснеют, чуть ли не в обморок падают, но всё равно летят ко мне, как жужелицы на кусок сахара. Это как в анекдоте, знаешь?.. Монашку в овраге рота кнехтов завалила и отодрала на славу. Она потом встала, отряхнулась, и говорит: «Спасибо тебе, святая Клара! И без греха, и досыта!» – Гарет захихикал, но Гэбриэл смеяться над историей с изнасилованием не мог. Для него это уже никогда не могло быть поводом для смеха.

– Что надулся? – Сразу же почуял неладное Гарет.

– Так. – Гэбриэл сел, стряхивая песок с высохшей кожи. – Вспомнилось.

– Ясно. – Гарет помрачнел. – Ты извини. – Тоже сел. – Это же просто анекдот.

– Я знаю. – Гэбриэл взглянул на него. – Знаешь, мы там никогда вот так не шутили. Вообще не шутили. Анекдотов не рассказывали. Я ни одного не знаю, русы рассказывали, ржали, а я… А смеялись над таким, что сейчас вспомню – и нутро словно кипятком ошпаривает. – Он вспомнил Мёртвую Королеву. – Я должен спасти их всех. – Повторил обречённо. – Они ведь и после смерти мучаются. Я о них каждую ночь молюсь перед сном. Встаю на колени, и молюсь, о каждой, которую помню – а я почти всех помню. Лицо представляю, и прощения у неё прошу, и молю Бога, чтобы он о них позаботился. И не простил меня – нет, я сам себе этого не прощу никогда, как я Его могу просить?.. – но дал бы мне их спасти. А для начала – поймать Госпожу, тварь пакостную, которая их в нежить превращает, которая над ними измывается, псу своему даёт на расправу…

– А эта Госпожа – не Александра Барр, случайно?

– Барр, точно! Доктор, мразь, её так называл!

– Поехали в замок. – Гарет подхватил одежду, оставленную на травке под старой ветлой. – Займёмся этой сукой прямо сейчас.

Они галопом примчались в замок, оставив лошадей, стремительно и одинаково, в ногу, шагая, вошли в приёмную Рыцарской Башни.

– Альберт!!! – На ходу рявкнул Гарет, и тот материализовался откуда-то почти сразу же, безупречный и невозмутимый, как всегда. Гарет упал на свой герцогский трон, сказал, как всегда в минуты раздумий, покусывая ноготь большого пальца:

– Нужен указ. Бывшая настоятельница монастыря святой Анны Кемской Александра Барр, девица, проживающая ныне в Найнпорте, обвиняется в ереси, некромантии, скотоложстве, непотребствах, творимых с невинными девицами, наложении порчи, клевете… нет, не клевете, а в государственной измене и злом умысле против королевской семьи. И за её голову объявляется награда… За живую – пятьсот золотых дукатов, за мёртвую – двести пятьдесят. Написать, именем герцога Элодисского объявить по всему королевству, в Элиоте – в том числе. Во всех населённых пунктах герцогства поместить рукописные копии с описанием примет преступницы. Марчелло! Скажешь писарю приметы. – Он встал. – А нам с тобой, Младший, пришла пора представить тебя нашей кузине. Официально она – хозяйка Хефлинуэлла, поскольку без хозяйки дому нельзя, отец вдовец, а я холост.

– Что такое «Кузина»? – Спросил Гэбриэл.

– Двоюродная сестра. Дочь нашей тёти Алисы, графини Маскарельской, сестры отца и королевы. Когда у меня будет сын, а у тебя, скажем, дочь, они будут кузенами.

– Понял. – Гэбриэл напрягся. – И она… тоже полукровка?

– Нет. Она дайкина… Необычная дайкина, поскольку Хлоринг, но всё же дайкина. Ужасно красивая, что есть, то есть. На королеву похожа, не на тётю Алису. Глупенькая, правда, но милая и добрая… Ну, местами. С нею трудно, если принимать её всерьёз; я к ней отношусь, как к маленькой, злющей, но безобидной собачке. Она тявкает, я угораю. Если относиться иначе, голова взорвётся. Она сама не знает, чего хочет на самом деле, и способна своими капризами и истериками святого в грех ввести. И всё же мы с отцом её любим. Ты тоже её полюбишь, когда увидишь. Она похожа на ангела, который попал в беду, но слишком горд, чтобы просить помощи.

– А мне обязательно это… знакомиться с нею?

– А как же?! Она же хозяйка Хефлинуэлла, и твоя сестрёнка, как без этого?! Женский двор просто изнывает от нетерпения, как только услышал о тебе.

– Что такое женский двор?

– Ах, младший! – Засмеялся Гарет. – Пошли, переоденешься, и по дороге я тебе расскажу…

– Переодеться? – Гэбриэл осмотрел себя. – Я что, уже грязный?!

– Просто для представления к женскому двору ты не достаточно элегантен. – Гарет потянул его за собой. – Пошли же!

– Женский двор, – объяснял он, – это свита Габи. Габи – ты ведь и этого не знаешь! – это сокращённо от Габриэллы. Тётя Алиса была твоей крёстной, и так тебя любила, что назвала дочку в память о тебе. Она даже не хотела выходить замуж, пока ты не найдёшься, но жених, граф Маскарельский, долго ждать не захотел. Отец, кстати, сообщил ей о тебе, и она наверняка скоро будет здесь…Так вот, у Габи, как это полагается хозяйке Хефлинуэлла, есть свита из благородных девиц, её придворных. И куча всякой прочей челяди, пажи, слуги, служанки, горничные, стража, короче, всё, что полагается такой важной особе. Знаешь, – продолжал Гарет, когда они поднялись к Гэбриэлу, и он принялся выбирать, в чём пойдёт ко двору Габи брат, – у меня такое чувство, что хоть мы, мужики, и хозяева жизни, но всё, что мы делаем, мы по большому счёту делаем ради баб. Понимаешь… – Он выбрал белоснежную сорочку с серебряным шитьём, бросил Гэбриэлу, – в Девичьей башне на самом деле собрано всё самое лучшее, что есть в Хефлинуэлле. Самые роскошные драгоценности и наряды, самые шикарные украшения, лучшие музыканты, прочая фигня… Увидишь, как они одеваются, эти стервы! Что мне надо, по большому счёту? Хороший конь, отличный меч и пара верных гончих. Но сколько надо Габи, это же с ума сойти! – Он протянул Гэбриэлу, надевшему сорочку, жилет, тёмно-серый, тоже с серебряным шитьём и глубоким треугольным вырезом, из очень дорогой ткани. – Сам посмотришь, сколько на них всего надето, наворочано и накручено… Рыцарского ордена тебе не положено, надень вот эту графскую цепь. Ну, вот! – Он отступил, оглядев брата. – Шикарно выглядишь! Держишься ты отлично, и пока не говоришь, ты идеален.

– А что, можно не разговаривать? – Хмуро спросил Гэбриэл.

– Можно. – Засмеялся вновь Гарет. – Держись вот так, как всегда держишься; когда к тебе будут обращаться, отвечай односложно, да или нет; если такой ответ явно не канает, загадочно усмехнись и пожми плечами. Сразу предупреждаю: они кажутся жеманными дурами, но многие из них далеко не дуры, это во-первых, а во-вторых, они страшные интриганки и умеют вертеть мужиками, которые из-за них теряют голову. Они вполне способны сделать твою жизнь здесь неприятной или невыносимой, настроить против тебя остальной двор, и даже к отцу подобраться. Они опасны, младший, и недооценивать их нельзя. Поэтому не расслабляйся. Рыжик, я думаю, не даст тебе связаться с какой-нибудь юбкой и натворить делов, но всё равно… лучше я за тобой сам присмотрю. Готов?..

– Нет!

– Всё равно пойдём. – Гарет ехидно ухмыльнулся.

Дворецкий Девичьей башни объявил их, и братья вошли в большой зал, где принимала Габи.

Первое, что пришло в голову Гэбриэлу, когда он увидел Габи, это: и правда, ангел в беде! У неё было такое необыкновенное, прекрасное, утончённое и притягательное лицо! Тонкая, гибкая, довольно высокая, она была такой, что её невозможно было не заметить, не восхититься ею, не любоваться. В своём роде она была не менее прекрасна, чем Алиса, хоть и не походила на неё нисколько. У неё были чёрные, с вороным отливом, волосы, белая кожа – не бледная, а именно белая, здоровая, нежная, чуть матовая, с россыпью золотистых веснушек на переносице, узкое овальное лицо идеальной формы, розовые губы, не узкие и не полные, словно цветочные лепестки, и глаза, глаза, при взгляде в которые можно было потерять голову. Голубые, как небо, как незабудки, большие, широко раскрытые, со стрелами длинных чёрных ресниц, они, как метко сравнил Гарет, были глазами ангела, попавшего в какую-то беду и умоляющие о помощи. Хотелось немедленно окружить её заботой, помочь и утешить… Гэбриэл глянул на брата, и опустил глаза. В Девичьей башне было, в самом деле, очень красиво и роскошно, не менее красиво и роскошно, чем в Золотой. Приёмная Габи была светлой, просторной, и всем бы была хороша, если бы не запахи, царившие здесь. Множество дайкин пахли именно так, как должны были пахнуть: почти невыносимо для полуэльфа. У кого-то из них явно были месячные, и от этого запаха не было никакого спасения, не помогали ни сильный аромат розового масла, который обожала Габи, ни запахи курений и цветов. Пожалуй, они только усугубляли проблему. Гэбриэл с трудом сдерживался, чтобы не морщиться и не выдавать своего отвращения, поражаясь, как это брат всё это терпит?.. Дамы окружили их, кланялись, улыбались. По-настоящему красивыми здесь Гэбриэлу показались, конечно же, сама Габи, и высокая статная блондинка с серо-голубыми глазами и роскошными волосами, которую звали Аврора – странное и непривычное для Гэбриэла имя. Остальные, на его вкус, едва тянули на миловидных, и то не все. Одеты они были роскошно, да. Его поразило изобилие и разнообразие головных уборов, драгоценностей и нарядов; больше всего драгоценностей было на самой Габи, которой явно не хватало вкуса, зато средств было хоть отбавляй. На ней были и сапфиры, и рубины, и алмазы, и турмалины, и аметисты… Её чёрные волосы, заплетённые в несколько виртуозно сложенных кос, покрывала сеточка с огромным сапфиром, каплей свисавшим на лоб, руки были унизаны перстнями и кольцами, по большей части совершенно не подходящими друг к другу и остальным украшениям, платье украшено таким множеством драгоценностей, что сверкало и переливалось в свете из двойного окна. Улыбнулась она как-то вымученно, глядела надменно и снисходительно, и приветствовала двоюродного брата немного свысока.

– Где же вы так долго пропадали, милорд? – Спросила чуть хрипловатым и странно и неприятно знакомым голосом. – Все мои дамы просто с ума меня свели вопросами на этот счёт.

Помня наставления брата, Гэбриэл пожал плечами и загадочно усмехнулся. Ну, он надеялся, что загадочно. За него ответил Гарет:

– Недалеко от Винетты, в русинской деревне. Представьте себе, он понятия не имел, кто его родители и родня, считал себя сиротой… Рыбу ловил!

– Рыбу?! – Фыркнула Габи, в голубых глазах замерцали весёлые искры. – Удочкой?!

– Сетью. – Рискнул подать голос Гэбриэл. – Как-то так.

– Как забавно! – Засмеялась Габи. Смеялась она некрасиво: хрипло, словно простолюдинка. Этот смех совершенно не шёл к её утончённой красоте, и сразу рушил образ ангела. Её дамы угодливо захихикали, вызвав у Гэбриэла ещё большую неприязнь. Не особенно красивая, но очаровательная маленькая брюнеточка, которую, кажется, звали Беатрис, с сахарной улыбочкой и жемчужными зубками, тут же оборвала смех и произнесла довольно мило:

– Не сердитесь на нас, милорд, мы, право же, не желали вас обидеть. Просто это, действительно, забавно: Хлоринг с сетью!

– Я не знал, что я Хлоринг. – Сказал Гэбриэл. Та маска, которую он носил в Садах Мечты, и которую почти неосознанно надел теперь, очень ему помогла. Он был каким угодно, только не смешным. Желание позабавиться за его счёт как-то сразу умирало под взглядом его холодных тёмных глаз.

– И как же вы вернулись к семье? – Спросила дама средних лет.

– Я в Гранствилл приехал. – Глянув на брата, рискнул сказать Гэбриэл. – С другом. А тут оказалось, что я на одно лицо с герцогом… Так и получилось.

– А где твой друг? – Спросила Габи.

– да тут, в замке. Его зовут Иво. Я его взял к себе… – Он посмотрел на Гарета, почувствовав, что увлёкся. Тот закончил за него:

– Иво станет армигером моего брата, я полагаю. Этот молодой человек, несомненно, заслуживает того, чтобы его наградить. Если бы не он, мы, возможно, никогда не нашли бы Гэбриэла.

– А как по-русски будет: «Вы очень привлекательная девушка?». – Мило стрельнув тёмными глазками, спросила одна из дам. Гэбриэл, выучивший от Саввы и других своих спутников несколько русских слов и выражений, ответил:

– А ты бабёнка, что надо. – Почти без акцента, и Гарет одобрительно и несколько удивлённо взглянул на него и украдкой показал большой палец.

Последующая болтовня показалась Гэбриэлу утомительной и неинтересной. Первая скованность прошла, он просто сидел и смотрел на Габи и на окружающих их дам. Брат был прав в одном: Габи была глупа, не сдержана и высокомерна, жуткое сочетание! А вот милой и безобидной она Гэбриэлу не показалась, тут Гарет явно был пристрастен и принимал желаемое за действительное. Аврора была надменна и язвительна, Беатрис навязчива и угодлива; в течение всего вечера она делила своё внимание поровну между госпожой, герцогом и Гэбриэлом, причём последнему – особое. Она явно старалась его очаровать. О чём и сообщил брату Гарет, едва они покинули Девичью башню.

– В смысле? – Нахмурился Гэбриэл.

– В прямом! – Засмеялся Гарет. – Она глаз на тебя положила, младший! Она и ко мне пыталась подкрасться, когда только появилась при дворе, но не на того напала! Не вздумай её трахнуть, даже если она сама будет предлагать!

– От неё течкой воняет за версту! – Скривился Гэбриэл. – И неужели ты думаешь, что я способен променять Алису на эту… Она ведь даже не красивая!

– Ты слишком привередливый… Но согласен: рядом с Рыжиком все наши дамы – никто. И всё же смотри! Всякое бывает. Бабы здорово умеют подкрасться к мужику, когда тот и не ждёт! Сам не поймёшь, как это получится… И тут же начнётся истерика: я была девицей, я благородная, ла-ла-ла… И придётся тебе или жениться на ней, или откупаться, и всё равно окажешься в дерьме по уши.

– Знаешь, – задумчиво произнёс Гэбриэл после небольшой паузы, – а Хэ был не так уж и неправ насчёт баб… Что-то в его порядках есть.

– Но как?! – Драйвер схватился руками за голову. – КАК?!! Как он смог очутиться там, как вы его просрали, уроды?! – Его трясло от бешенства. – Как он смог добраться до Гранствилла, и вы его нигде – НИГДЕ!!! – не перехватили?! Одни придурки поскакали аж в Лисс, другие не смогли устроить нормальной засады, остальные… Ах, чёрт!!! – Он содрал со стола скатерть вместе со всем, что на ней стояло, на полу очутились черепки от французской вазы и вода вместе с цветами, вперемешку с печеньем, миндалём и инжиром. Драйвер заколотил кулаком по столу, матерясь и брызгая пеной. На самом деле ему было страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Он должен был убить Хлоринга ещё семь лет назад, он почти сделал это – и не убил!!! Люди, от которых он зависел, всё ещё зависел, не смотря на близость к своей цели, требовали смерти Хлоринга уже давно, а он… протянул. И всё-таки он никак не мог поверить, что тот сумел добраться до дома. И снова и снова задавал себе вопрос: КАК?!! – как будто, найдя на него ответ, он что-то исправит… Ничего больше нельзя было исправить, ничего, следовало думать, как быть сейчас, как исправить ситуацию в свою пользу, как не допустить катастрофы… Но всё же: КАК?!! Ведь он всё предусмотрел, всё спланировал, у ублюдка не было ни единого шанса, он просто не мог никуда сбежать, никуда добраться!!! Он ничего не знал, нигде не был, полный придурок… Кто-то ему помог! – При мысли об этом у Драйвера сводило скулы. Как будто это могло хоть чему-то помочь, он приказал найти того или тех, кто помог Гэбриэлу бежать и добраться до Гранствилла, и привезти к нему. Позвал Шторма. Этот ублюдок хоть что-то узнал – он смог ответить на все вопросы, связанные с побегом и дал вполне дельные советы по поводу того, как избежать подобного впредь. Мозги у него варили… Смотреть на него было неприятно – он был практически чистокровный эльф, а Драйвер давным-давно испытывал ненависть к эльфам, особенно к их глазам, – но он был пока полезен. И Драйвер вымученно улыбнулся ему.

– Что ты смог узнать? – Спросил хмуро.

– Мало, господин. – Покаянно признался Шторм, искренне страдая от того, что не может ничем порадовать Хозяина. – Как он попал в Элиот, я так и не смог узнать. Ему наверняка кто-то помог, но кто – не ясно.

– Гелиогабал, мокрица в сутане, кто ещё. – Скривился Драйвер. – Или сам помог, или подкупил кого… Не зря же тварёныш сбежал сразу после его визита!

– Слуги говорили, что видели у уродки золотой. – Припомнил Шторм. – Мне кажется, Хозяин, это у неё от Гора, а Гору кто-то дал это золото для побега.

– Я же говорю, Гелиогабал!!! – Даже обрадовался Драйвер. – Мокрица, слизняк проклятый, выродок!!! Он ответит за предательство… Ответит!!! Значит, говоришь, щенок двигался в сторону Гранствилла с руссами… Это сколько же золота дал ему этот епископ недоделанный, а?! А вы?! Как вы могли сплоховать перед этими русскими дикарями?!

– Они хорошие воины. – Хмуро сказал Шторм, пряча глаза. – А мы – плохие.

– Кто бы сомневался! – Не сдержался молча слушавший всё это Гестен. – Они у тебя, – обратился он к барону, – вместо того, чтобы меч осваивать, пьют, жрут и девок лапают, вот и дохнут, как петухи на бойне, едва с серьёзными соперниками встречаются! Я давно говорил: дай им хорошего учителя, надери им жопы, чтобы за ум взялись! Сколько ты за последние две недели людей потерял, а?!

– Вот ты и займись ими! – Разозлился барон. – Вот тебе ученик, бери его и занимайся!!! А меня в покое оставь, ясно тебе?! Где эти уроды, что с Южной ушли?!! – И Драйвер рванул прочь, оставив Гестена и Шторма наедине друг с другом.

– Господин, – сказал Шторм, – если вы научите меня чему-нибудь, я буду вам вечно благодарен. Я не хочу вновь опозориться перед Хозяином.

Гестен несколько секунд смотрел на Шторма с сомнением. Он всегда его недолюбливал, и у него были на то причины, о которых Шторм не знал. Волю Драйвера Гестен мог исполнить, а мог и проигнорировать, он был дерзким и самоуверенным вассалом. Но Шторм смотрел мрачно, но искренне, ничего такого особенного, никакого подвоха Гестен не видел и не чувствовал. Потому сказал коротко:

– Пошли, эльф. Посмотрим, на что ты способен. Если не дерьмо – позанимаюсь с тобой. Но если ничего ты не стоишь, не обессудь, пошлю на хрен.

Приют всё это время оставался в немилости у Хозяина. Они сидели у себя тише воды, ниже травы, их даже не покупали. Арес один решался ходить за едой, но кормили плохо, хлебом и водой. Они не понимали, за что наказаны, но терпели… Пока в один прекрасный день всех их не вызвал общий гонг, но не на оргию. Доктор отправил их всех в Галерею, где Хозяин продемонстрировал им труп молодого, высокого, отлично сложенного мужчины. Ни скальпа, ни лица, ни срама у трупа не было; кисти рук были обожжены до кости, ноги раздроблены, кожа содрана широкими лоскутами с груди и полностью – со спины, живот вспорот. При виде трупа Борея вырвало; остальные сбились в кучу, пряча глаза. Вонь стояла невыносимая – труп уже начал портиться, пахло, помимо этого, требухой, мочой и рвотой.

– Вы ещё не соскучились по своему вожаку? Нет? – Хозяин стоял, поигрывая окровавленным тесаком. – Посмотрите на него в последний раз! Этот болван решил, что отсюда можно бежать! Что ж… Он свободен теперь. Можете с ним попрощаться. А кто хочет на волю вслед за ним – милости прошу! Есть добровольцы?

Все молчали. Арес низко склонил голову, Ашур жадно разглядывал труп, но при том весь дрожал, по лицу струился липкий пот. Остальные, испытывая те же позывы, что и Борей, переминались с ноги на ногу и крупно сглатывали. Хозяин разразился длинной тирадой о том, что относится к ним, как к своим детям, об их особой миссии и чудовищной неблагодарности тех, кто идёт против него, своего отца, и своего высокого предназначения. Ведь они носители высокой миссии, у их служения есть очистительная, высшая цель: лечить особенные души, души, оказавшиеся свободными, избранными, настолько особенные и тонкие, что человеческое быдло, бездушное, призванное лишь жрать и размножаться, их ненавидит. Быдлу нужно, чтобы все были одинаковыми, чтобы вокруг было только послушное и тупое стадо. Не дай Бог, – распалялся Хозяин, – кто-то выбился из толпы, поднимает голову и говорит: «Я – другой!». Его заклеймят позором, его распнут, и чернь закидает его тухлыми яйцами! И только здесь, в Садах Мечты, эти избранные, эти высокие и свободные души, могут быть самими собой; здесь им нечего стыдиться и некого бояться! И здесь их ждут они, его любимые дети, свободные, нагие и счастливые, лишённые лицемерной морали и ханжеского стыда, прекрасные, как жители Аркадии, не тронутые алчностью и женской похотью, коя губит мир. И всё это дал им он, Хозяин, не взирая на риск и расходы по их содержанию, на всё, что делает содержание Садов Мечты таким опасным. И что он хочет? Немного понимания. Немного, чёрт возьми, сочувствия!

– Ваши отцы-эльфы плюют на вас, ваши шлюхи-мамаши продают вас за флягу пива. Люди вас убивают и травят, как зверей! Только мне, одному мне вы нужны, я забочусь о вас, кормлю вас, содержу, защищаю от человеческого быдла! Неужели трудно иметь хоть немного благодарности за заботу, за еду, за кров над головой, за безопасность?! Гор преступил предел дозволенного…

Лишь когда вырвало и Януса, и Ашура, а Борей просто свалился в обморок, Хозяин отпустил их, велев Аресу задержаться.

– Я прощаю вас. – Сказал милостиво. – Надеюсь, вы всё осознали и поняли. С сегодняшнего дня вас снова будут кормить. И можешь прямо сейчас пойти в Девичник и выбрать там Чуху для вас.

– Спасибо, господин. – Арес стоял на коленях, не поднимая головы.

– Ступай. – Хозяин повернулся, и Арес поспешил прочь, прямиком в Девичник.

Мария, которую вслед за Гором Приют называл Длинной, невольно таким образом выделив её из общей массы Чух, упрямо цеплялась за жизнь, хоть уже и не знала, зачем. Трисс была мертва – умерла у неё на глазах, после того, как её принесли от очередного гостя избитую и истекающую кровью. Доктор осмотрел и прощупал её, и брезгливо скинул со стола, после чего несчастную Трисс, еще стонавшую, стражник отволок к колодцу и скинул туда. Это стало постоянным ночным кошмаром Марии, которая так тяжко восприняла смерть единственного близкого существа, что едва не сдалась. Те, кого привезли с ними вместе, постепенно впадали в тупое оцепенение, молча выполняя приказы и желая только одного: чтобы их покормили и оставили в покое. Мария – нет. Она постоянно напоминала себе своё имя, и строила планы… Она хотела убить Доктора. Гор исчез; он был первой её целью. Теперь остался Доктор, и она следила, думала… Ненависть и мечта убить была её спасением. Так она цеплялась за остатки себя, своей воли и личности, так спасала свою душу. Она была так красива, что её заказывали чаще остальных; и издевались над нею куда более жестоко – именно из-за её красоты, которая восхищала и одновременно вызывала ненависть в тех, кто уже не умел чувствовать, как нормальные люди. Ублюдки, посещающие Сады Мечты, испытывали извращённое удовольствие, надругаясь над её красотой, придумывая наиболее грязные и унизительные забавы с её телом. Это часто кончалось тем, что она лежала в бреду сутками, страдая от сильнейшей боли. А когда не лежала – над ней издевался Доктор. Он испытывал к ней иррациональную ненависть, видно, чуял в ней непокорённую душу. И куражился над нею всласть, но так ни разу и не смог добиться ни слёз, ни криков, ни мольбы. Это очень быстро убило бы её, но однажды в Девичник пришёл новый вожак, Арес, и сказал:

– Нам Хозяин позволил Чуху выбрать. Где эта, губастая?

– Сдохла. – Брезгливо скривился Доктор. – Ей в пипку бутылки пихали, и порвали ей там всё. Выбирай другую!

Арес посмотрел на девушек, скрывая разочарование. Трисс ему нравилась; он частенько думал о том, как бы забрать её в Приют и… но теперь это было уже не важно. Взгляд его упал на Марию, и он вспомнил Гора. Арес часто его вспоминал, не без зависти и уважения… И именно ради Гора, ради своего уважения к нему, сказал:

– Тогда я длинную хочу.

– Эй, она дорогая! – Возмутился Доктор. – Её каждый день покупают!

– Скажешь, что сдохла. – Арес прошёл в её стойло. – Я её хочу, и точка. Пошла! – Ухватил её за руку повыше локтя.

– Слышь, – попытался отстоять свою жертву Доктор, – я тебе другую дам!

– Я уже взял, что хотел. – Сплюнул Арес. – Жалуйся Хэ, если хочешь. Он сказал: любую, какую я хочу. Я хочу эту.

Мария не удержалась и бросила на Доктора горящий красным взгляд, прежде чем склонить голову и покорно пойти за Аресом. Ничего хорошего от перемены она не ждала, но неожиданно оказалось, что перемена эта – к лучшему. В Приюте было всего шестеро, и только один из них любил жёсткое насилие, со связыванием и причинением боли – Ашур. Остальные просто насиловали, как правило, группой, по двое-трое за раз, но ей к этому было не привыкать. Её не били, не жгли, не выламывали руки и пальцы, не душили, не мочились на неё… Это был просто курорт.

– Это был не Гор. – Сказал Арес утром следующего дня. Никто не переспросил и не удивился – все думали об одном и том же. – Гор, это, наверное, сбежал.

– С чего ты взял? – Спросил Ашур.

– А с того, – Арес, подчёркивая каждое слово, стучал кулаком о раскрытую ладонь, – если бы это был Гор, Хэ нас заставил бы смотреть на его казнь, от начала и до конца, по любому, Хэ, он же такой! А он нам готовый труп показал, и заметили? – ободраны были именно те места, по которым Гора опознать можно было.

– А кто это тогда, такой здоровый?

– Охранник, из тех, что Гора упустили. Они там многие здоровые. Гор сбежал, пацаны, отвечаю – Гор сбежал!

– Но как?! – Воскликнул Борей.

– Он всегда был парень башковитый, не нам чета. Но нам-то, точно, никто не расскажет, как. И по следам его не пойти – Хэ теперь сделает так, чтобы так же никто уже не выбрался. А всё же здорово, что он сумел. Что хоть ОН сумел! Вы как хотите, а я уважаю его за это, парни!

Мария, на которую никто не обращал внимания, почувствовала, как жаркая волна смешанных чувств затопила её. Значит, Гор сбежал, всё-таки сбежал! И Эрот с ним… Получается, что Эрот – и есть её Гэбриэл, её единственный друг! И пусть она по-прежнему не могла всерьёз надеяться на то, что Эрот сможет её вытащить, но думать о том, что он свободен и, может быть, не забыл её, было почти отрадно…

– Что с Алисой? – Был первый вопрос Гэбриэла, когда они вернулись в свою башню.

– Представь, некто Натаниэл Грей просит почтительно аудиенции у моей светлости. Полагаю, переживает за Алису, бесстыдно мною похищенную. Я назначил ему встречу в «Старом месте», завтра, после «Ангелос».

– И когда он приедет уже с Алисой?

– Дня через три. Если поторопится, то через два.

– Так долго? – Гэбриэл взял бокал, грел его в ладонях, нерешительно глядя на брата. – А мы не могли бы туда поехать, а? Ну, как бы случайно нам там что-то надо…

– Младший. – Гарет с усмешкой взял его за плечо. Тряхнул. – Это недолго. И не страшно, слышал?! У нас куча дел. Нет, правда, так будет лучше. Естественно. Никто и не подумает ничего. Я легенду придумал – пальчики оближешь. И к Алисе не подкопаешься, и Драйверу нагадим. Кстати, мне нравится, как вы его называли: Папа Хэ. Подходящее имя для такого ублюдка.

– Представь, – нахмурился Гэбриэл. – Он же сам через это прошёл… Сам знает, каково это: сидеть в клетке, всё такое. Не понимаю… Я никогда не смогу сделать то же самое с кем-то ещё, я знаю, как это, мне будет… стрёмно.

– А я не понимаю, – Гарет отошёл к окну, – почему отец не убил его. – Лицо его стало суровым. – Я люблю отца и восхищаюсь им… Ты не помнишь его во всей его силе, а я помню! Он был сильным человеком, и физически, и духовно, настоящим рыцарем, истинным принцем крови. Но духом отец по-прежнему силён, ты не думай!

– Я не думаю. – Просто сказал Гэбриэл. – Я тоже его люблю, и знаешь… Я понимаю, почему он его не убил. Я чувствовал всё так же, как отец, наверное, потому, что я знаю Хэ. Он… умеет нравиться. Умеет влезть в душу, даже после того, как сам же туда нагадил. В нём есть что-то такое… Привлекающее. Я тоже иногда его жалел. Смешно, да? Сидел, избитый им же, на цепи, слушал его понос, и жалел его!! Ненавижу себя за это…

– М-да. – Гарет поболтал остатки вина в бокале. – Это многое объясняет. – Помолчал. Неохотно признал:

– Я тоже… умом, – понимаю, почему. Но сердцем… Ты так мне был нужен!!! Я несколько раз сбегал из дома, чтобы тебя искать. Раз меня похитили, отец платил за меня выкуп. Мне тогда здорово от похитителей досталось – бандюги какие-то, даже не полукровки. Я сопротивлялся, и они меня поколотили так, что я кровью плевался.

– Я знаю.

– Ещё бы! – Усмехнулся Гарет. – А перед днём рождения… За месяц… когда нам должно было тринадцать исполниться, я словно с ума сошёл. Я был так уверен, что должно что-то страшное произойти, что в обморок упал, когда отец мне запретил ехать тебя искать. Я удрал, но умный же был уже – я поехал в Лисс, к нашей родне, братьям мамы. Добрался! Они меня выслушали. Я умолял их помочь мне найти тебя, я же знал, что они могут, что есть колдовство крови, я на колени перед ними бухнулся… Они смотрели так снисходительно… Объяснили мне, как маленькому, что всё, что можно было сделать, было сделано, давным-давно, ещё когда вы пропали. И что больше сделать ничего нельзя. Отправили сообщение к отцу, и заперли меня в своём доме, чтобы я не сбежал. А через месяц… это случилось. С-суки! Я их с тех пор… не переношу. – Он залпом допил вино. – Их спокойствие это эльфийское, взгляд… Столько высокомерия, мама моя! Словно таракашка какая-то явилась и прыгает перед ними, ножками сучит. Они звали меня недавно в Лисс, я им даже не ответил. Пошли они… – Он вновь налил себе вина. – Знаешь… я столько раз в мыслях с тобой разговаривал! Сейчас даже не знаю, что сказать. Столько всего! Я счастлив, да, но и растерян немножко.

– У нас вся жизнь впереди. – Улыбнулся Гэбриэл. – Я хочу с тобой говорить, о чём угодно. Мне самому только, боюсь, мало, что сказать. Только про Алису…

– О, это само собой! – рассмеялся Гарет, повернулся к нему. – Любовь болтлива! Я никогда никого не любил и не собираюсь. Я в целом крайне невысокого мнения о женщинах, знаешь ли. Но Алиса – тут я согласен с тобой, – случай особый. Я никогда в жизни не видел девушки, похожей на неё. Я уже молчу о её красоте, ты меня, боюсь, не так поймёшь… Но как она себя держит! Маленькая принцесса, честное слово! Мне подумать страшно, каково ей было, такой деликатной, такой нежной, в вашем кошмарном… мире.

– А мне и представлять не нужно. – Помрачнел Гэбриэл. – Я это видел. Она умирала. Таяла. Она на свою тень была похожа в последние дни.

– Невозможно даже в мыслях её в чём-то осудить… – Задумчиво произнёс Гарет. – Бедняжка. Бедный маленький ангел. Но другие… Понимаешь, Гэри, красота – это тоже своего рода… фетиш. Как объяснить? Мы, мужчины, рыцари, мы стремимся всегда к победе. Я должен быть лучшим, и всё у меня должно быть лучшее: великолепный конь, такой же меч. И женщина у меня должна быть тоже… лучшая. Как трофей. Чтобы другие смотрели и локти кусали. Алиса – она… лучшая. Она – как драгоценность, как реликвия, одна на весь мир. Готовься к тому, что её захотят все… Почти все. Тебе придётся постоянно быть начеку, охранять её, как святой Грааль, потому, что она и есть – святой Грааль, для тебя, по крайней мере. И станет такой для многих. Я помогу тебе, я на вашей стороне, целиком и полностью, но ты сам, внутренне, готовься к соперничеству.

– Алиса меня любит.

– О, я знаю! Видел бы ты этот свет в её глазах, когда она думала, что защищает тебя от меня, злого волка! – Засмеялся Гарет. – Я не это имел в виду. Я не думаю, что кто-то сможет похитить у тебя её сердечко. Но попытаться похитить её саму – вполне вероятно. Это не такой уж и редкий случай, когда девушку похищают и увозят, чтобы сделать своей женой. Особенно – девушку беззащитную, не имеющую сильных покровителей и мощного статуса. А если её вынудят к венчанию, то тебе останется только убить её мужа и сделать её вдовой.

– Ну, значит, убью. – Гэбриэл слушал брата с каменным лицом. Тот вздохнул.

– Да. Я не сомневаюсь. Нам нужно будет как можно скорее определить её статус, как твоей невесты, чтобы желающие сделать её своей невестой малость охладили пыл. Если будет надо, я устрою пару-тройку дуэлей, я, чтоб ты знал, лучший турнирный боец Острова; а дуэлей за мной – не счесть. И все с победным концом.

– Я сам хочу сражаться за Алису.

– Сначала научись держать меч. – Посерьёзнел Гарет. – Чёрт, младший, пока ты не сможешь выстоять против меня, я тебя к ристалищу близко не подпущу. Я предупреждаю! Я терял тебя и не собираюсь потерять снова. Ты и сам на моём месте не дал бы мне погибнуть или покалечиться по своей дури!

– Значит, учи меня. – Хладнокровно отреагировал Гэбриэл.

– Что касается твоего Иво. – Гарет зажёг свечу и поставил подсвечник на подоконник. – Чтоб ты знал, Младший, прислуживать королеве и нашему отцу могут только титулованные дворяне не ниже баронского звания; нам с тобой прислуживают тоже дворяне, не ниже баронета. Твой Кевин – дворянин, хоть и не рыцарь, Альберт, мой Джон – все они знатные люди, не простолюдины.

– И что? – насторожился Гэбриэл.

– Ну, зная, что ты ответишь, – вздохнул Гарет, – я ожидаемо предлагаю тебе выдать твоего Иво за бастарда знатного рода…

– Он и так не абы кто. – Обиделся Гэбриэл. – У его деда мельница была, он никакой не бастард, а очень даже законный, и крещёный!

– Да ну! – Приятно удивился Гарет. – А в эти… Сады Мечты он как попал?..

– У него дед умер. – Признался Гэбриэл. – А тётка, чтобы мельницу захапать, продала его. Ему уже восемь лет было! Он знаешь, как много помнил о нормальном мире?

– А где эта мельница находилась, он помнит? – Нахмурился Гарет.

– Вроде, какое-то название он знает. – С сомнением произнёс Гэбриэл. – Надо у него спросить.

– И всё равно. Внук мельника – даже самого богатого, – это не дворянин. Сделаем-как мы его… Внуком лесничего. Скажем, из окрестностей Винетты. А?.. То, что он Фанна – для нас огромная удача. Фанна – северный народ, и познакомиться и подружиться ты с ним мог только там. А историю свою пусть не меняет, только заменит мельника на лесничего, и насчёт того, куда его продала тётка – тоже ни звука. Как-нибудь расплывчато: выгнала, мол, из дома. Все будут думать, что вы оба с ним примкнули к какой-нибудь банде, а это нам и надо: такие слухи.

Ночь давно спустилась на замок; за открытым окном видны были часть густо-синего неба, лунный серп и часть Золотой башни с ярко светящимися узкими округлыми окнами. У братьев сна не было ни в одном глазу, они говорили и говорили, не в силах наговориться. Они в самом деле были нужны друг другу. Тот, кто не имеет своего близнеца, наверное, никогда не понял бы, как можно, столько не зная друг друга, встретиться без тени неловкости, нормальной для взрослых и разных людей, но они настолько сильно ощущали свою близость, что этих лет разлуки словно бы и не было – они понимали друг друга с полуслова. И нравились друг другу всё сильнее и сильнее. Гэбриэл, тот просто влюбился в своего брата; всё, что тот делал, было классно, всё, что он говорил, было понятно и фантастически важно, его ирония покоряла, его юмор внушал обожание и восторг, его манеры были верхом совершенства… То, что было в них разного, только сильнее притягивало их друг к другу. Гарет посмеивался над фанатичной любовью брата к Алисе, утверждая, что сам женщин никогда даже ухаживаниями не баловал – просто тыкал пальцем в одну из тех, кто бегал за ним, и говорил: раздевайся, – но на самом деле относился к любви брата очень трепетно, даже с нежностью. Гэбриэл восхищался блестящей раскованностью брата, его образованностью, смотрел влюблёнными глазами, слушал. Они и в первые годы своей жизни были в том же положении: Гарет был старшим, и не только на час, а вообще, по сути своей, был заводилой, лидером, организатором идей, а Гэбриэл восхищался им и во всём поддерживал… Но, если копнуть поглубже, то скорее Гэбриэл был защитником своего брата, чем наоборот. Он был его надёжным тылом, его опорой во всём. Гарет мог сколько угодно пробовать, рисковать, лихачить… Потому, что теперь с ним был брат, который по умолчанию был на его стороне, даже когда тот ошибался, когда был не прав и сам кругом виноват. Гэбриэл был тем, кто всегда прикроет, поддержит и поймёт… И исправит, по возможности, все косяки, а то и возьмёт вину на себя. Именно поэтому так нужен он был своему брату. Гарет всю жизнь ощущал эту пустоту рядом, словно жил наполовину; от Гэбриэла исходило ощущение тепла, так нужного ему! Присутствие Гэбриэла, его безоговорочное восхищение и поддержка придавали ему сил и уверенности в себе. Он и так не отличался робостью, но всё же… Гэбриэл был очень ему нужен. А Гэбриэлу нужны были его дерзость, лёгкость в отношении к жизни и происходящему, его опыт, знания, отвага и кураж – сам он был слишком серьёзен и много думал о последствиях, о том, как это отразится на окружающих, на тех, кого он любит… Он не был нерешительным, но часто не мог пойти на риск, боясь, что это повредит тому, другому, третьему… Гарет делал решительный шаг за него, увлекая брата за собой, не беспокоясь о последствиях. Вместе они составляли идеальное целое. Им было очень хорошо вместе. Только под утро они смогли расстаться, договорившись, что с утра Гарет покажет брату окрестности, а потом они вместе съездят в дом епископа, чтобы найти там какие-нибудь доказательства его связи с Редстоуном. Гэбриэл поднялся к себе, заглянул в комнату Иво – тот сладко спал, обняв подушку. Усмехнулся, прошёл в спальню. Прошлую ночь он провёл с Алисой и даже не заметил ничего, теперь же потрогал перину: мягко, да. Взбили её от души, пышно, пышнее, чем в Июсе… Гэбриэл опустился на колени перед альковом, в котором помещался триптих с Иоанном Крестителем, Спасителем и святым Аскольдом, и, сложив руки, как его научили, закрыл глаза. В такие минуты, пока что редкие, он оставался наедине со своей болью, которую по-эльфийски не мог ничем заглушить. Да, он был не виноват. Да, у него не было выбора – ему не оставили выбора. Да, если бы он поступил, как Гефест, он сохранил бы себя чистым, но при том – мёртвым. И у него не было бы возможности что-то исправить и кого-то спасти, не говоря уже о брате, который остался бы один навеки, об отце, об Алисе… И о тех девочках и парнях, которых – Гэбриэл поклялся себе в этом своей жизнью и кровью, – он спасёт. И всё-таки ему было больно… Боль была безнадёжной и жгучей, как свежий ожог. А он ещё намеренно растравлял в себе её, вспоминая лица – красивые, недоумевающие, испуганные и измученные. Глупенькая Роза, губастенькая Трисс, рыжеволосая безымянная девочка, умершая в первую же ночь в Садах Мечты, и та зеленоглазка, что умерла во время оргии – и другие, так много, так много!..

– Простите меня, девчонки, если сможете… – Шептал он, жмурясь и скалясь от невыносимой муки. – Я – не могу… Прости меня, Мария… Я обещал, что вытащу тебя, а сам пока и в ус не дую… Я не забыл, не забыл!!! И я вас вытащу, клянусь, вытащу!!!

Алиса встала рано утром, сразу после рассвета, привела в порядок свою постель, умылась во дворе, почистила платье. Служанка пришла, подсадить в коробку ещё одного цыплёнка, на вопрос Алисы разулыбалась:

– Да пока наседка остальных высиживает, они тут посидят. Я им яичко покрошила, надо покормить.

– Если хотите, я за ними присмотрю. Мне это будет приятно. – Сказала Алиса.

– Спасибо, милая. А ты сможешь?

– Смогу. – Уверенно ответила Алиса. Служанка сняла с коробки платок:

– Один хворенький был, поди… – Удивлённо хмыкнула: цыплята были бодрые, подвижные, попискивали в коробке, дружно набросились на еду. Алиса радостно улыбалась им, протянула руку, ощущая их живое тепло.

– Они не умрут. – Сказала уверенно. – Не бойтесь! Здесь никто не умрёт. Всё будет хорошо.

Позавтракала принесёнными служанкой оладьями с мёдом, и помогла убрать на столе. Зашла сестра Таис и ещё какая-то женщина, высокая, строгая, с ясными глазами, похожими на вьюнки: темный ободок радужки окружал очень светлую, почти белую сердцевину с точкой зрачка в центре. У этого взгляда, казалось, не было никакого выражения, настолько глаза эти были странными и пронзительными. Таис представила её, как настоятельницу, мать Адриану. Потом уже она рассказала Алисе, что в миру мать Адриану звали Камилла, графиня Карлфельдт, и она приходилась двоюродной сестрой, или кузиной, её величеству, но не его высочеству – у принца Элодисского и королевы были разные матери. Ей было около пятидесяти, но выглядела она моложе, была стройной, статной и очень гордой с виду. Ей следовало уже рассказать придуманную Гаретом историю, и Алиса страшно волновалась, но в грязь лицом не ударила. Как советовал Гарет, она говорила чистую правду, только до известного предела: что сирота, что её воспитывали в закрытом доме, в уединении, что она не покидала дом даже для того, чтобы побывать в церкви. Настоятельница поинтересовалась, чему её учили, что она читала, и вздохнула, услышав ответ:

– Стандартный выбор. Эти книги дают набор знаний и истин, которые не так уж необходимы, а то и совершенно бесполезны и в жизни, и в быту, и совершенно не развивают ум. К сожалению, это всё, что позволено знать женщине в наше время, и даже это считается хорошим образованием. Я не думаю, Таис, что девочке так уж нужна эта Золотая Легенда. Это чтиво для малообразованных людей, и содержит много абсурдных выдумок и откровенного фальсификата. Подумать только, назвать Понтия Пилата, знатного римлянина, из сословия всадников, сыном звездочёта и дочки мельника! Этот человек совершенно не знаком был с иерархией римского общества того времени… Почитать Золотую Легенду ты можешь, дитя моё, – обратилась она к Алисе, – когда получишь более обширное образование и разовьёшь свой ум настолько, что эти враки уже не смогут повлиять на него. Скажи, ты в самом деле любишь читать и стремишься к образованию?

– Да, – ответила Алиса, которой начала нравиться эта женщина, – мне очень хочется знать, как можно больше, и как можно больше понимать. Мне говорили, что это не нужно, и даже вредно…

– Чушь! – Глаза настоятельницы загорелись огнём внутреннего убеждения. – Человек невежественный – раб, если не по статусу, то по сути своей. Раб любого, кто сможет склонить его на свою сторону любой мало-мальски красивой ложью. Истинную свободу даёт только знание, только умение анализировать, сопоставлять и понимать. Вот, например, разговоры о конце света… Ты слышала их?

– Нет. – Покраснела Алиса.

– Ты не много потеряла! А в нашей среде, и особенно в среде обывателей эти эсхатологические ожидания очень популярны уже не одну сотню лет. Невежественные люди слушают бред всяческих сектантов о том, что наступают последние дни, и верят, и сходят с ума от страха… А ведь достаточно только вспомнить историю и понять, что мир отнюдь не скатывается к худшему, напротив, он медленно, но неуклонно идёт к свету, и с каждым годом становится немного лучше, чем было до этого… Но прости меня, – она улыбнулась неожиданно мягко и нежно, и её суровые гордые черты волшебно преобразились. – Я могу заговорить тебя совсем…

– Мне интересно! – Воскликнула Алиса, прижав кулачки к груди. – Я так рада, и польщена, и мне так хочется… – Она смутилась, – так хотелось бы…

– Поговорить? – Настоятельница взяла её за руку. – Не стесняйся. Сколько девочек, прибыв сюда, чувствовали то же, что и ты! Я и сама когда-то была точно такой же. Сколько душ пропадают, погибают, душ, которые могли бы способствовать развитию человеческой мысли, человеческому движению к свету! И всё из-за глупой предвзятости и косности… Конечно же, здесь ты найдёшь и собеседниц, и собеседников – да, дорогая, не все мужчины ограничены и полны ненависти ко всему женскому. Большинство священников логику подменяют казуистикой и нагромождают горы слов, чтобы скрыть зерно истины… Но есть и настоящие, просвещённые умы, есть люди, которым истина дороже традиций! – Она была, судя по всему, увлечённой и истово верующей натурой, и легко загоралась. – Ах, если бы ты осталась с нами, ты смогла бы поговорить с такими людьми, узнала бы столько нового и важного, перед тобой открылись бы такие дали!.. Но это мы ещё обсудим. Может быть, ты и не захочешь нас оставить – кто знает? – И она продолжила светским тоном:

– Чем ты занимаешься целый день?

– Я бы помогла вам, если можно, всем, чем могу. – Сказала Алиса. – Я умею вышивать гладью, плести кружева, играю на лютне…

– Довольно. Достаточно того, что умеешь плести кружева. Я бы советовала тебе посвятить часть твоего досуга чтению, часть – работе над кружевами, всё необходимое тебе принесут, и часть – работе в огороде. Надеюсь, ты не слишком горда для того, чтобы полоть грядки?

– Нет, вовсе нет!

– Хорошо. Сестра Таис сказала, что ты не ешь мяса. Это похвально. Но мне бы хотелось знать, почему. Это по религиозным соображениям?

– Просто я плохо чувствую себя от такой еды.

– И всё равно это похвально. – Настоятельница встала, кивнула сестре Таис. – Пусть девочка начнёт с Апостола, а там посмотрим…Надеюсь, Алиса, твоё пребывание под нашим кровом пойдёт тебе на пользу, а нам – в удовольствие.

Оставшись, наконец-то, одна, Алиса с облегчением открыла книгу, устроившись в нише узкого окна. Здесь было так мирно, так хорошо, так красиво… И ещё… Алиса протянула руку в сад, и на неё с тяжёлым гудением опустились, щекоча её, семь огромных шершней. Любой другой на месте Алисы, даже самый отважный рыцарь, обмер бы от ужаса: укусы этих чудовищ из мира насекомых были смертельны даже для взрослого мужчины. Но Алиса нежно улыбнулась им, как старым друзьям, губы её шевелились – она беззвучно разговаривала с ними. С этого момента эти семь летающих копьеносцев всегда были при Алисе – её свита, её охрана и её рыцари.

Гэбриэл проснулся, как и брат, поздно. Фыркнул на слугу, разбудившего его, отвернулся, пряча голову под подушку. Солнце светило прямо в окно, на кровать.

– Милорд, ваш брат ждёт вас завтракать. – Сказал Кевин вежливо. – Что вам подать?

– Дубину. – Пробормотал под подушкой Гэбриэл. – Чтобы я тебя огрел.

– Не согласен с вашим желанием, милорд. – Чуть усмехнулся Кевин. – Я имел в виду – из одежды.

– Давай что-нибудь. – Смирился Гэбриэл, переворачиваясь, стаскивая с лица подушку и слегка приоткрывая глаза. – Где Иво?

– Если вы имеете в виду вашего армигера, милорд, он давно встал, помылся, и ждёт вашего пробуждения.

Гэбриэл сел. Покрывало соскользнуло с его плеч, и слуга содрогнулся, увидев шрамы… Гэбриэл покраснел, вновь натягивая покрывало:

– Ты мне дай одеть что-то… ну, как вчера было. И иди.

– Простите, милорд, но эти шрамы… – Не выдержал слуга. – Что же с вами было?!

– Так. Всякое. – Буркнул Гэбриэл. – Давай одежду.

Оделся, вышел в гостиную. Там сидел в кресле Иво, листая огромную книгу с иллюстрациями. Как раз внимательно разглядывал миниатюры времён года; глянул на Гэбриэла:

– Ну, наконец-то! Ни хрена ты спать!

– Ты завтракал? – Спросил Гэбриэл, сладко потягиваясь.

– Тебя ждал.

– Ну и зря. Я к брату. Он меня ждёт. А ты пойдёшь на конюшню, прикажешь оседлать моего коня, его Пепел зовут. И это… Тебе тоже надо коня, сбрую, всё такое.

– У меня как бы есть конь… – Испугался Иво. – Он, конечно, не мой, я его оставил в Гранствилле…

– Такого коня, какого ты здесь будешь иметь, – фыркнул Гэбриэл, – ты не видал никогда. Забудь про ту клячу. Едешь со мной в Гранствилл, кстати, и со своим Нэшем встретишься. У нас встреча в «Старом месте». Только это, если будут слуги спрашивать, куда и зачем мы едем, говори: в Гранствилл, а зачем, не знаешь. Понял?

– Понял. – Иво мешкал. – А мне… самому надо туда идти?..

– Я тоже дорогу не помню. – Ухмыльнулся Гэбриэл. – На конюшню можно пройти прямо из нашей башни; если окажешься в главном этом, как его, холле, значит, не туда попал, возвращайся. Привыкай! Всё это теперь – твоя забота! И это… Короче, о том, кто ты, можешь рассказывать, что там дед у тебя был, только не мельник, а лесничий, понял?.. Моим слугой или армигером может быть только этот, дворянин. Всю правду говори и про деда, и про тётку, только поменяй мельника на лесничего. И про Сады Мечты не говори. О том, где ты был всё это время и где со мной подружился, можешь говорить уклончиво: все должны думать, что мы в банде вместе были. Этого не подтверждай, но… – Он с сомнением посмотрел на Иво. Искусству блефа он научился благодаря Хэ, и виртуозно умел сделать вид, будто лжёт или уклоняется от темы, чтобы напротив, подтвердить сомнения собеседника, но сможет ли это Иво?.. Добавил со вздохом:

– Но и шибко не отрицай. А теперь давай, на конюшню! – И, не слушая возражений Иво, потащил его за собой вниз; показал двери, через которые можно было попасть на конюшню и на хозяйственный двор. В передней сидели оруженосцы Гарета, слуги – все убивали время, ожидая, что господин позовёт их. Кто-то играл в кости, кто-то тренькал на расстроенной лютне, кто-то даже читал. Почтительно поклонились Гэбриэлу, с любопытством разглядывая Иво. Гэбриэл похлопал Иво по плечу, коварно усмехаясь, и вошёл к брату. Иво постоял, смущаясь и сердясь одновременно, потом сказал чуть хрипловато:

– Нужно коня оседлать для моего… милорда.

– Я уже распорядился. – Лениво сообщил молодой блондин. – Так и знал, что они вместе поедут. Пепла уже седлают. Садись, перекуси. Меня зовут Матиас, тебя Иво. Ты откуда?

– Из Блумсберри. – Буркнул Иво.

– Полукровка! Да ты не волнуйся, здесь к полукровкам нормально относятся. – Матиас присел рядом с Иво. – Да ты не переживай. Я смотрю, ты нас боишься? Правильно делаешь, мы – стая волков. – Он весело усмехнулся, забавно сморщив нос. – У нас отличное место, здесь здорово кормят, не унижают, почём зря, и здесь есть реальный шанс стать кем-то. То есть, при других господах, если ты армигер не шибко знатного рода, так и сдохнешь армигером, не смотря на то, что якобы можешь стать рыцарем. Здесь же шанс есть, понимаешь?.. И за этот шанс мы сожрём друг друга с какашками. Но всё равно, здесь здорово. Расскажешь про своего господина? Откуда он взялся, где был всё это время?

– Я не знаю. – Неискренне пожал плечами Иво. Матиас рассмеялся:

– Не так надо говорить. Я бы тебе наговорил с три короба совершеннейшей чуши, если б не

хотел говорить правды; и ты не смог бы ни обвинить меня в скрытности, ни повторить этой чуши без того, чтобы не прослыть идиотом.

– Я учту. – Иво почувствовал себя свободнее; оказалось, что говорить с другими армигерами довольно легко. – Как только придумаю достаточно интересную чушь, расскажу обязательно.

– Вот это наш парень! – Весело воскликнул Матиас, трепля его по плечу. – Тебе здесь понравится!

Гэбриэл и Гарет довольно весело позавтракали вместе, прошли к отцу, поприветствовать его и пожелать доброго утра, и спустились в конюшню. Конюшня оказалась вовсе не такой, как помнил по ферме Гэбриэл и как представлял себе её и здесь. Это было очень красивое, длинное, тёплое здание, каменное, больше похожее на дворец, чем на конюшню. У коней были не стойла, а отдельные просторные денники, очень чистые, тщательно выметенные и даже помытые, и пахло здесь хорошо: лошадью, сеном, но не навозом и не лошадиной мочой. Конюхов здесь было несколько, и все были заняты делом: кто чистил коней, кто мёл, кто носил воду. На каждом деннике была табличка с именем коня, и Гэбриэл, уже научившийся у Алисы писать и узнавать буквы своего имени, шевелил губами, пытаясь найти что-то знакомое.

– Это не все кони, – пояснил Гарет, гладя изящного вороного жеребчика с белой звездой во лбу. – Только наши, вот это Грачик Габи, её любимчик, андалузец, великолепная порода под дамское седло и для парадных выездов; а это, – он подошёл к мощному и белому, как облако, коню с длинной роскошной гривой, – олджернон, как и наши с тобой, Холг, на нём ездит отец. Холг – патриарх, ему уже тридцать лет. Другие кони – тоже породистые, кастильцы, олджерноны, шайры, бельгийцы. Андалузцы – они под дамское седло, наши дамы их любят за масть, особенно вот таких, – он погладил изящную морду кобылы цвета топлёного молока, со светлой, почти белой гривой, – называется масть «изабелла». Мы твоей невесте такую же подберём. Вот твоя Красавица, – они подошли к деннику, в который уже поставили кобылку Гэбриэла, и лошадь тихонько заржала, потянувшись к нему. Гэбриэл, довольный, что о ней не забыли, сунул ей одну из запасённых морковок. – А кони для армигеров в соседней конюшне, там лошади тоже отличные, но, конечно же, не сравнить с нашими, и денники у них поскромнее, хоть чистота там такая же, отец ненавидит грязь и неряшливость, и меня к тому же приучил.

– Я тоже не терплю.

– Да ты вообще весь в отца! – Засмеялся Гарет. – Пошли, выберем коняшку твоему Иво.

В соседней конюшне было не хуже, чем в первой, разве что денники и в самом деле были поменьше, и в некоторых кони стояли по двое и даже по трое. Сюда братья попали через крытый манеж, где конюхи гоняли на корде роскошную каштановую, в еле заметное мелкое яблочко, кобылу, и Гэбриэл полюбовался ею. Кобыла, почувствовав внимание, заиграла, «завыделывалась», по словам молодого конюха, тоже любующегося своей подопечной:

– Ох, и любит, когда на неё смотрят, ох, и любит! Кокетка!

– Красавица! – нежно произнёс Гэбриэл. Так и жил бы здесь! Не был бы графом – стал бы конюхом! Ему хотелось не просто владеть этими лошадьми, но ухаживать за ними, быть с ними, жить с ними. Для Иво он выбрал высокого каштанового мерина с белыми чулками на всех четырёх ногах, молодого и спокойного, зная, что друг ещё не очень уверенно сидит в седле. Выехали в сопровождении свиты в шесть человек; с моста Гэбриэл заметил башни, вроде той, в которой жили Моисей с Гансом и Тильдой, спросил у брата:

– А здесь кто живёт?

– Никто. В той, что на нашей стороне, располагается стража, а в той, что на том берегу, пусто. Раньше стража была в ней, но когда дед построил башню здесь, ту забросили.

– Я мечтал жить в такой. – Признался Гэбриэл. – С Алисой. Я бы охотился, работал, она бы готовила, убиралась… А вечером мы бы сидели вместе, читали какую-нибудь книгу… У нас есть книга про Гийома и Бьянку?

– Найдём. – Почему-то усмехнулся Гарет. – Гийом и Бьянка… Что-то знакомое. А ты откуда про них знаешь?

– Моисей читал по вечерам. Только не до конца. Там такой момент был, когда мы остановились, мне так интересно, что дальше будет!

– Узнаешь, раз интересно. – Гарет велел свите, в том числе и оруженосцам, ждать на развилке, а сам, кивнув брату, подхлестнул коня, и братья помчались по извилистой дороге на Белую Горку.

Это была маленькая, не больше десяти дворов, но очень зажиточная и красивая деревенька, с прекрасной церковью Марии Магдалины, с утопающими в кустах сирени и вишни дворами. Посреди деревенской площади рос огромный ясень, древний, как сам Остров, наверное, единственный настолько старый ясень в Нордланде, слегка корявый, дуплистый, но зелёный и крепкий, без единой сухой ветви. Деревенские считали, что это священное дерево живущих здесь прежде эльфов, очень его уважали и звали Наше Дерево. Лужайку вокруг него обнесли кованой оградкой, вдоль которой поставили скамейки, и по вечерам собирались под его ветвями, чтобы отдохнуть от дневных трудов, пообщаться и посплетничать. Гарет показал брату и ясень, и церковь; спешившись, они вошли в её прохладный полумрак, и Гарет подвёл брата к чаше со святой водой:

– Есть поверье, что эта вода – особенная. Что она из ключа между корней Нашего Дерева, и у неё, помимо святости, масса других удивительных качеств. Говорят так же, что здесь жила наша пра-пра-пра-бабка, Белая Волчица Дрейдре. В память о ней Хлоринги никогда не охотятся на волков. Но, не смотря на это, волки Элодисского леса людей не трогают и скот не режут. Мы с ними живём в мире. – Он зачерпнул серебряным кувшинчиком немного воды, протянул Гэбриэлу:

– Выпей. Это тоже примета. А потом умойся и вымой руки. Я тебе полью.

– И что будет? – Гэбриэл послушно выпил. Вода была приятно холодной и свежей, вкусной.

– Просто обычай такой у Хлорингов. – Светло улыбнулся Гарет. – Если долго не был дома, надо приехать сюда и выпить этой воды, а потом умыться ею и вымыть руки. Тогда всё зло прошлого уйдёт в землю вместе с водой, и вся грязь – тоже.

– Это хороший обычай. – Раздался рядом чей-то голос, и братья вздрогнули – им казалось, что здесь никого нет, но из полумрака выступил молодой человек, стройный, темноволосый и синеглазый – его глаза поблёскивали синим даже в полумраке. – Вода в самом деле может помочь. Люди даже не представляют себе, сколько в воде силы и сколько тайных возможностей!

– Кто ты? – надменно спросил Гарет, смерив незнакомца взглядом и пытаясь определить его статус. Не рыцарь, не горожанин, не священник, не крестьянин… Но кто?..

– Я путешественник. – Усмехнулся юноша, и Гарет вдруг подумал, что он старше, чем кажется. – Странник.

– Ты не похож на иностранца.

– А я не иностранец. Я родился на Острове, и с тех пор странствую по нему, наблюдаю, и не устаю удивляться.

– Бродяга?

– Странник. – Повторил человек, снова усмехнувшись, без обиды, без гнева, но Гарет почувствовал, что не хочет больше спрашивать. – Не спрашивай Странника об имени, ибо оно – тайна.

Гэбриэл чувствовал больше. У него при появлении странника мурашки побежали по коже, и так и продолжали бежать, приподнимая дыбом короткие волоски на шее. Сердце билось сильно-сильно, Гэбриэл смотрел на него во все глаза, и ему казалось, что того окружает словно бы голубоватое сияние, еле видное, мерцающее… прекрасное.

– Я герцог Элодисский. – Сказал Гарет. – Это мой брат, граф Валенский. Милости просим, странник, в наш замок. Ты сможешь там отдохнуть, а мы охотно послушаем твои рассказы.

– Благодарю. – Чуть нагнул голову странный странник. – Это щедрое предложение, и я тронут и даже растроган, но сейчас принять его не могу. Ещё не время.

– Но… – Гарет почувствовал себя задетым, и хотел высказать претензию, но Гэбриэл помешал: вдруг сильно стиснул его руку, и сказал:

– Воля ваша, господин.

– Рад был повидать тебя, Сетанта Ол Таэр. – Сказал тот. – Наконец-то. Поезжайте в Гранствилл; там вас ждёт нечто очень нужное вам.

Гарет возмущённо дёрнулся, но Гэбриэл дёрнул его за руку, и тот повернулся к брату, сверкая глазами:

– Да что ты… – В этот миг незнакомец отступил в тень и исчез, испарился, заставив Гэбриэла приоткрыть рот и вздрогнуть от внезапного и сильного озноба. Гарет развернулся обратно, и выругался, увидев, что странник исчез.

– И что это было?! – Воскликнул в спину брату, который поспешил наружу.

– Не знаю. – Сказал Гэбриэл. – Но это не человек. Или не просто человек.

– Почему?

– Смотри. – Гэбриэл показал ему руку, покрывшуюся «гусиной кожей». – Мне до сих пор холодно.

– Да ладно! – Воскликнул Гарет. – Молодой, синеглазый, темноволосый… ДА ЛАДНО!!!

– Что?

– По приметам это Страж. – Просто сказал Гарет. – Но этого быть не может! ОН не существует, это легенда! Эй, ты! – Он окликнул человека, робко стоявшего у забора, и не решающегося приблизиться к герцогу. – Ты кого здесь сейчас видел?

– Вас, милорд! – Поклонившись несколько раз, признался тот.

– А такого темноволосого типа в тёмной одежде – видел?

– Нет, никого не было, милорд! В деревне бы его не просмотрели, уж поверьте! А птицу видели!

– Какую птицу?

– Ястреба! С крыши Магдалины нашей взлетел сейчас, здоровый! Я думал, ваш…

– Кто такой Страж? – Спросил Гэбриэл брата, но тот шёл, почти бежал, к своему коню.

– Поехали в Гранствилл! – Крикнул тот на ходу. – Там нас ждёт что-то очень нужное!..

Для Гэбриэла эта неторопливая поездка стала настоящим знакомством с городом; в предыдущие разы он как-то пропустил его мимо себя, занятый совсем другим. Теперь он имел возможность ощутить приближение большого города: по оживлённому движению на этой дороге, где в сторону города и от него шли и ехали люди, тащились повозки, мчались всадники, толпились люди возле богатого придорожного трактира у развилки Брыльской дороги, попрошайничали нищие… Гарет рассказывал брату всё, что тот должен был знать об округе, по крайней мере, на первое время, показывал достопримечательности. Знаменитые Гранствиллские дубы, посаженные сыном Карла Основателя, Генрихом Кротким, вдоль Ригстаунской дороги, трактир «Пескарики», находившийся у развилки Брыльской дороги, лавку еврея Франтика, стоявшую у ворот вот уже без малого пятьдесят лет… В стороне от дороги, рядом с городом, звенел молот кузнеца, за дубами виден был стихийный рынок, как обычно, расположившийся на турнирной площадке, у ворот засуетилась при виде герцога кучка нищих… Проезжая мимо, Гарет небрежно бросил им горсть геллеров, и те кинулись подбирать их в пыли, отчаянно скандаля. В город братья въехали в отличном настроении, дав всем убедиться в том, что воссоединившиеся братья прекрасно понимают друг друга. Вместе с каноником вошли в дом епископа. Каноник переживал, даже нервничал, твердя, что не знает, имеет ли право рыться в вещах епископа; но согласился осмотреть его бумаги. Пока он рылся в его архивах, Гарет рассматривал гравюры и картины в доме епископа, фыркая то и дело:

– Ни одной симпатичной бабёнки, всё юноши и мальчики! Святой Себастьян, в шести различных вариантах, ну надо же! За версту содомятиной прёт, и как никто не обращал внимания? Смотри, рыженькие, как этот несчастный пацан из подвала. Вот… урод долбаный!

– Я кое-что нашёл… – К ним подошёл каноник с кипой свитков. – Не могу понять, что это, просто показалось странным, и связано с бароном Драйвером, как вы и хотели. Больше ничего, как-то связанного с Редстоуном, Драйвером и Найнпортом. Вообще ничего.

– Что это? – Гарет развернул маленький свиток со свисающими печатями, одной большой и двумя маленькими. – Вирсавия Энсли… – Взял другой:

– Евгения Тодд… Матильда Фокс… Алиса Манфред… Чёрте-что!

– Что там про Алису?! – Дрогнул Гэбриэл.

Гарет вновь развернул свиток:

– Алиса Манфред, дочь сэра Августа Манфреда из Трёхозёрок и полукровки Раисс из Элодиса, обвенчанных преподобным Титусом Мнихом… Ла-ла-ла… Крещена… Судя по датам, этой Алисе сейчас шестнадцать, и её опекун – Теодор Драйвер, барон Найнпортский… – Гарет быстро развернул другой свиток, потом ещё, и ещё…

– Как много было обвенчано полукровок и мелких рыцарей преподобным Титусом Мнихом! – Воскликнул, просмотрев все. – И у всех их дочек крёстный отец – Теодор Драйвер! Прямо слеза прошибает. Смотри, личные подписи епископа и Драйвера, документы – подлиннее некуда! Трёхозёрки… Это где-то недалеко от Сандвикена, на болотах…

– Это какое-то мошенничество? – Неуверенно спросил каноник.

– Не думаю. – Быстро сказал Гарет. – Скорее, это преступные замыслы в отношении этих девочек. В этом следует разобраться. Я забираю эти документы. – Он кивнул Матиасу, и тот сгрёб свитки в мешок. Гарет оставил себе только тот, что касался Алисы, и как только они вышли во двор, сунул его брату:

– Это тебе свадебный подарок от Хэ.

– Что это?! – Гэбриэл пока что ничего не понимал, и начал уже нервничать, так как здесь что-то касалось Алисы.

– Ты говорил, что он отобрал несколько девочек, на роль своей будущей жены. Он не просто их отобрал, он выправил им документы, самые, что ни на есть, подлинные, чтобы наследник получился абсолютно законный. Твоя Алиса – благородная леди, пусть из бедного, но достойного рода. Ничего не нужно придумывать, всё уже есть! И он даже пикнуть против не посмеет, потому, что он сам сюда свою печать тиснул и сам расписался, вместе с нашим епископом! Думаю, когда он узнает, какую услугу тебе оказал, он будет петь от счастья!

– Да он себе все волосёнки с причинного места повыдирает от радости! – Фыркнул Гэбриэл весело. – Он же так часто говорил, что заботится о нас, что он нам как отец! И ведь не врал, да. Я ему личное спасибо передам. Можно?

– Нужно, младший! – Воскликнул Гарет. – Вот и нечто, очень нужное нам… Поехали в «Старое место». Время есть, поехали через Южные ворота, покажу тебе город и Омки.

Пустив коней шагом, они поехали вниз по улице Монетной, и Гарет показывал брату шпили церквей и башни Нижнего города, хорошо видного с горы. Слева сразу бросались в глаза стены и башни Эльфийского квартала, не похожие на постройки людей, светлые, без единого прямого угла; крыши зданий внутри этих стен были крыты дорогой синей эльфийской черепицей, вокруг зданий кипели зелень и цветы. Хлоринги проехали мимо нарядного сквера с белой эльфийской скульптурой, пары фонтанов, выехали на улицу Полевую, где по правую руку шли богатые дома банкиров и меховщиков, а по левую – прилепившиеся к стенам Эльфийского квартала лавки тех же меховщиков и торговцев тканями и доспехами. Много было цветов, улица была широкая, чистая, спокойная, не смотря на то, что вела к воротам и объединяла их со Старым Городом. Гарет увлечённо рассказывал брату историю города и городских кварталов, и Гэбриэл не уставал удивляться его осведомлённости и обширности его познаний. Брат знал, сколько дохода приносят те или иные цеха и лавки, какие проблемы возникают перед цеховиками в тот или иной сезон, рассказывал, как придумал увеличить доход своих подданных и соответственно – свой.

– Некоторые придурки, – говорил он, – проехать мимо хозяйства своего крестьянина не могут спокойно – как только видят, что тот чем-то обзавёлся, как тут же тянут к его хозяйству ручонки свои загребущие… Поскорее отнять, хапнуть, сейчас, сию секунду – сегодняшним днём живут, болваны. Я же хочу, чтобы мои подданные процветали. Чем они богаче, тем полнее будут платить в казну и тем больше налог можно с них взять. И три шкуры драть – тоже глупо. Они, чтобы не платить, просто работать не станут. Нет у них ничего – и взять с них нечего. Нет, пусть у них будет дома погуще, побогаче, пусть им будет, что беречь и что терять. Тогда они и за тебя встанут грудью, если что – а точнее, не за тебя, а за своё добро, но это без разницы, поверь, – и платить будут. А с нас с тобой, младший – их покой и безопасность. Чтобы воры не борзели, чтобы безопасные дороги, улицы были, чтобы люди не боялись детей на улицу выпустить. Правосудие тоже на нас с тобой… Законы, порядок, стабильный завтрашний день… А ты говоришь: откуда я всё это знаю?.. Мне нельзя этого не знать. Я знаешь, что думаю?.. Надо ещё с отцом посоветоваться, он в этом плане на голову выше меня. – Они выехали за ворота и поехали мимо огороженных плетнями выгонов, где паслись коричневые и палевые телята с тёмными глазами ланей. – Я думаю: а что, если крепким, надёжным семьям давать деньги на то, чтобы они расширили своё хозяйство – вот, как отец дал Твидлу, когда тот женился на нашей кормилице… Он ему выделил землю под сады, дал денег и освободил от налогов на три года. И ты посмотри, во что Ганс Христиан превратил эту землю и эти деньги! Его сады, его сидр и джемы, его яблоки и варенья такой доход приносят в нашу казну, что любо-дорого! За его сидром и джемами приезжают из Анвалона, да что там! – их даже эльфы покупают! Я хочу попробовать с одним мужичком… Он сыровар от Бога, работает на хозяина… А если бы ему ссудить денег и дать землю в аренду, и помочь построить сыроварню, да со скотиной помочь… Сейчас мы к нему заедем, сам посмотришь.

Гэбриэлу отнюдь не было скучно – он всё это проглатывал на ура, завороженно глядя брату в рот. Он был умён и понимал даже то, чего брат не договаривал, у него даже появлялись собственные, пока осторожные, мысли на счёт всего этого. Они свернули в Омки, небольшую, но зажиточную деревню, с большой красивой церковью Троицы, с двухэтажными каменными домами под красной черепицей, с мощеной кирпичом центральной улицей. В дверях застыли опрятные хозяйки, пожирающие глазами братьев, кланялись низко-низко, когда на них падал их взгляд. Гэбриэл ревниво следил не за тем, как встречают его самого, а за тем, как смотрят люди на его брата, достаточное ли почтение ему выказывают?.. Видел, что Гарета уважают и даже слегка побаиваются, и был доволен.

Братья запросто вошли в сыроварню, чистенькую, выложенную плиткой, и работники, перепуганные, удивлённые, но и страшно польщённые, склонились в низких поклонах. В дверях и окнах тут же возникли любопытствующие лица, а оруженосцы братьев, включая и Иво, оставшиеся с лошадьми, посмеивались над деревенскими.

– Вот, граф, это Тобиас Шпак. – Сказал Гарет, представляя невысокого плотненького человека, лет тридцати с небольшим, светловолосого и светлоглазого, с щекастым и немножко несерьёзным, как у подростка, лицом, но очень внимательным и словно бы сердитым взглядом. Он и для человека-то был невысок, а рядом с рослыми полукровками выглядел и вовсе карликом, и возможно, ребячливо-сердитый его вид был вызван именно этим. Он словно хотел сказать: ну и что, что вы лбы такие здоровенные, ничего это не значит!!! Но поклонился он почтительно и с достоинством.

– Тобиас, – предложил Гарет, – угости его светлость своим сыром. Моим любимым, сливочным!

Гэбриэл, отнюдь не будучи знатоком сыров, послушно сжевал кусочек, поданный ему с почтительным поклоном. Вкусно, да. Все смотрели на него, и он, изобразив одобрение, молча кивнул. Он дико стеснялся и боялся, что опозорит брата, сделав или сказав что-то не то, но со стороны его смущение выглядело суровой и высокомерной сдержанностью.

– Я такого сыра, – пояснил Гарет, – даже в Голландии не ел. Тобиас его под маркой «Гранствиллского» делает, для хозяина этой вот сыроварни, но я хочу, чтобы он открыл собственную, и дал бы этому сыру – и другим своим сырам, – собственное название. Как вы смотрите, ваша светлость, чтобы новый сыр назвали, скажем, сыр «Валенский»? – Синие глаза Гарета смеялись. – В честь вашего возвращения в семью?

Гэбриэл осторожно пожал плечами.

– Его светлость не возражает. – Милостиво обратился Гарет к Тобиасу. – Мы с ним обсудили тут твоё прошение и решили его удовлетворить. Я отдаю тебе в аренду землю за ручьём, напротив Старого Места, под усадьбу и сыроварню, и пятерых дойных коров из нашего стада. Но есть и ещё кое-что. Граф Валенский выделяет тебе десять золотых дукатов на строительство и обзаведение. За деньгами зайдёшь в банк Райи, – Гарет дал ему лист бумаги, на котором размашисто черкнул что-то и тиснул печать перстнем, который бесцеремонно забрал у брата, – в качестве расплаты будешь два года поставлять свои сыры в Хефлинуэлл бесплатно, как положено, одну десятую часть. Обычно мы так не делаем, но больно уж они у тебя вкусные, так что плата будет адекватная. К тому же, на год я тебя освобождаю от налога – будет время встать на ноги, отстроиться и обжиться. – Он протянул руку, и Тобиас поцеловал её, вне себя от недоверчивого восторга: неужели?! Обращался-то он к принцу Элодисскому, ободрённый похвалами зажиточных горожан, но тот устами тошнотворно-идеального Ван Хармена ответил, что делами города и герцогства теперь занимается его сын. От герцога Тобиас такой щедрости и ждать не мог, и меньше всего надеялся, что Ван Хармен не забудет его посещение и действительно поговорит с герцогом. Но герцог заехал к нему, ещё до своего отъезда, перепробовал их сыры, похвалил, пообещал подумать, и уехал… Тобиас и мечтать себе запретил о том, что из этого что-то выйдет. Хозяин сыроварни, толстый немец, узнав откуда-то, что Тобиас хлопотал о собственной сыроварне, словно крысу проглотил. Терять ценного работника ему не хотелось, но и позволить ему что-то возомнить о себе хозяин не мог тоже, поэтому в последнее время только и делал, что гонял и шпынял Тобиаса, стремясь унизить и внушить ему мысль, что никакой он не ценный работник, напротив, растяпа, лодырь и всяческий негодяй. Он даже устроил так, что Тобиас оказался виновен в порче целой партии почти готовых сыров, чтобы повязать его долгом в целых полтора дуката. И вдруг такой неожиданный исход! Тобиас ещё долго после отъезда братьев не мог прийти в себя, руки тряслись, он сам себе не верил. Побежал к жене, рассказал, и та, такая же маленькая, но миниатюрная, тоненькая женщина, мать четырёх их сыновей, сначала всё не могла поверить, всё переспрашивала, а правильно ли он понял, а в самом деле ли так всё, долго рассматривала расписку герцога с печатью, а потом бросилась на шею мужу и расплакалась от счастья. И сразу же, как только она немного успокоилась, они вместе с детьми, не в силах дождаться завтрашнего утра, поспешили посмотреть свои новые владения. ПО пути их останавливали соседи, расспрашивали, дивились и поздравляли, кто искренне, а кто и с горечью зависти в сердце.

– Чего надулся? – Засмеялся Гарет, как только они покинули Омки. – Сыр не понравился, или денег жалко?..

– Да нет… Сыр вкусный, да. И денег мне не жалко. Я просто… Ну… десять дукатов – это много?

– Ну, если учесть, что крестьяне расплачиваются друг с другом почти исключительно геллерами и пенсами, а серебряный талер для них огромные деньги – да, дукат – это очень много. Он столько за десять лет не заработает, даже если тратить ни на что не будет. А что? Переживаешь, что так продешевил перед побегом?

– Нет. – Гэбриэл не мог объяснить, что именно его так поразило. – А почему ты меня к этому приплёл?

– Чтобы создать тебе с первых дней добрую славу. Это всегда пригодится. Эй! Ты что, против?!

– Нет.

– Ну, тогда и расслабься. Я хочу, чтобы ты как можно скорее вошёл во все наши дела и лучше стал понимать, кто мы и что делаем. Кстати: сегодня ты видел только венец всего дела, его итог. На самом деле работу мы с Ван Харменом проделали большую. В моё отсутствие он проверил этого Тобиаса так, что у того никаких тайн не осталось, ни одного скелета в шкафу. Прежде, чем давать ему деньги и землю и скот в аренду, мы выяснили, кто он, какой, чем дышит, отдаёт ли долги, не пьёт ли, не ходит ли в кабак и по девкам, любит ли семью, как работает, что о нём думают соседи… Нужно объяснять, зачем?..

– Нет. – Пожал плечами Гэбриэл. Они быстро доехали до «Старого места», вошли, велев армигерам ждать снаружи.

Нэш сидел в углу и пил пиво из здоровенной кружки. На блюде перед ним в зелени лежали раки, и Гарет потёр руки, подходя к нему:

– Раки! Ух, ты! Позволишь?

Нэш привстал, вытирая руки:

– Ваши светлости…

– Сиди. – Похлопал его по плечу Гарет, усаживаясь напротив. Гэбриэл стоял, удивлённо рассматривая наёмника. Алиса рассказала ему про Нэша, и он знал, что тот тоже очень высокого роста, и ещё мощнее и здоровее, но всё равно – Нэш производил сокрушительное впечатление на неподготовленного человека. Гэбриэл сроду не поверил бы, что в этой тяжёлой голове с приплюснутым теменем и крошечным лбом есть хоть какие-то мысли! Гарет тоже, при виде идиотской ухмылки и маленьких глазок, глубоко сидящих под тяжёлыми нависшими бровями, усомнился, а к тому ли человеку они хотят обратиться… Но брат сказал взволнованно:

– Меня зовут Гэбриэл, Гэбриэл Персиваль Хлоринг, ты, наверное, слышал обо мне…

– Само собой, слышал. – Добродушно усмехнулся Нэш, и Гарет увидел, что его маленькие серые глаза светятся умом и даже юмором. – Столько, сколько о вашей светлости, я ни об одном незнакомце прежде не слыхал. Как они, Иво и Алиса, они с вами? А то мы уже с Мартой извелись от беспокойства. Я сам поехал Иво искать, ваш гонец мне на полдороге повстречался.

– Они со мной… Точнее, Иво сейчас со мной, здесь, за порогом, он теперь мой армигер, а вот об Алисе…

– Садись, младший. – Гарет уже высасывал рака из панциря с аппетитом истинного гурмана. – Хозяин! Ещё раков, и пива тоже, мне и моему брату. Есть мясо?

– Есть копчёные колбаски…

– Давай, тащи колбаски. Что там у тебя ещё, рулька? Тащи и рульку. Короче, тащи всё лучшее. Посмотри на нас внимательно, что ты видишь?

– Господин… – Растерянно поклонился хозяин, боясь не угодить с ответом.

– Ты видишь трёх здоровенных мужчин. – Снисходительно бросил Гарет. – Которым пришло время перекусить. Понимаешь?.. Валяй!

– Короче, так, Натаниэл Грэй. Я буду звать тебя мастер Грэй, не возражаешь? – Спросил Гарет. Нэш кивнул.

– Ты вернулся из дальних стран, где служил наёмником, и решил навестить своего друга, Августа Манфреда, с которым пятнадцать лет назад воевал в Палестине.

– Старина Август… – Усмехнулся Нэш. – Да разве ж я мог его не навестить?

– Само собой. – Улыбнулся Гарет. – Жаль только, что оказалось – он уже тринадцать лет, как скончался, и его жена тоже. Осталась только их дочка, Алиса. Когда ты её видел в последний раз, она была годовалой малюткой… Да и та сбежала от своего опекуна, так как подвергалась с его стороны нечестивым домогательствам. Ты узнал, что она укрылась в монастыре, и поехал за ней, чтобы помочь, защитить, и обратиться к принцу Элодисскому, чтобы тот взял девушку под своё покровительство – ведь у бедняжки нет ни приданого, ни родных, ни крыши над головой. Понимаешь меня?

– Как не понять?.. И я привезу её обратно в Гранствилл. – Кивнул Нэш. – Я так понимаю, всё это потому, что у милорда Гэбриэла самые честные намерения относительно Алисы? Я прав?

– Я собираюсь жениться на ней. – Просто сказал Гэбриэл. – Я женюсь на ней в любом случае, но для моей семьи будет лучше, если всё будет обставлено именно так. И для Алисы так будет лучше. Она достойна самого лучшего, и я не допущу, чтобы кто-то даже подумал о ней скверно.

– Я понимаю. И уважаю, милорды, и подписываюсь. Дело доброе.

– Вот документ. – Гарет положил перед Нэшем свиток с печатями. – Он подлинный, печати Драйвера и епископа Гранствиллского настоящие, так же, как и их подписи. Береги его! Вот здесь, – он поставил на стол скромную, но изящную шкатулочку, – фамильные драгоценности Манфредов. Здесь, – положил приятно звякнувший мешочек, – деньги. Заберёшь её из монастыря святой Бригитты, в Разъезжем, и привезёшь сюда, как привёз бы дочь своего старинного друга – ты понимаешь меня? Не связываясь с кем-то из нас, испросишь аудиенции, как все, представишь его высочеству Алису, изложишь ваше дело, просьбу о покровительстве, всё, как положено. Думаю, говорить о том, что с тобой будет, если попытаешься обмануть наше доверие…

– Я понял, ваши светлости. Дело хорошее, правильное, и я ваш.

– Я хочу поблагодарить тебя. – Хозяин принёс рульку, распространяющую упоительный аромат, и Гэбриэл на миг запнулся, ласково поглядев на румяные бока, натёртые хреном и чесноком. – Ты спас их, без тебя они до Гранствилла бы не добрались… Я твой должник.

– Я не за награду это делал. Они ведь, как котята были, беспомощные… Особенно девочка – ведь такая маленькая, нежная, а ласковая какая! Обидеть-то желающих до хрена, а заступиться… Мне с ними веселее было, им со мной – безопасно, вот так как-то и путешествовали. А что они в трактире с нами жили, так ведь и польза от них была, тоже.

– И всё же позволь мне тебя отблагодарить. – Упрямо повторил Гэбриэл. – Ты не должен был этого делать, и всё же сделал.

– Ну, коли вы настаиваете, ваша светлость, – добродушно и хитро усмехнулся Нэш, – то дали бы мне лицензию на торговлю русинским мёдом у себя в трактире… А если бы вы позволили мне для Хефлинуэлла мёд поставлять, то я ваш раб навеки.

– Позволим. – Засмеялся Гарет. – Вот вернёшься из Разъезжего, и получишь лицензию.

– И ещё кое-что, ваши светлости. – Посерьёзнел Нэш. – Я замечаю с недавних пор движение какое-то нездоровое вокруг Блумсберри. Там, как я понимаю, застава была… Вот бы её снова открыть, потому, что там тропка есть через Черёмушки, и по ней, я вам скажу, в сторону Гранствилла какие-то странные… личности просачиваются. Не нравится мне это.

Гарет посуровел.

– Какие личности?

– Здоровые; кватронцы, а то и полукровки; на кастильцах, гнедых, либо вороных, и сами обычно в чёрном. Вамсы с гербом каким-то, прямо скажу, убогим: сине-белая клетка.

– Сине-белая клетка. – Усмехнулся Гарет. – Ясно. Много?

– Я лично насчитал двенадцать. Но думаю, их больше.

– Хорошо… что предупредил. – Задумчиво проговорил Гарет. – Идея насчёт заставы мне нравится. Вещь нужная… Я разберусь с этими личностями. И кстати, раз такой глазастый: про ведьму Барр слышал?.. Нам она нужна. Предпочтительно живой, но если не получится – можно и мёртвую.

– А это как изволите. – Усмехнулся Нэш. – За такую награду, она ваша будет не позже, чем через пару месяцев.

– Она настоящая ведьма. – Предупредил Гарет. – Очень опасная, будь осторожней.

Во дворе ещё состоялась встреча Нэша и Иво – великан с чувством сгрёб его в охапку, потряс:

– Ну, и напугал ты нас! Мы тебя потеряли, и сестра Марты сообщила, что ты до неё не добрался… Эх!

– Нэш, прости, я… ну, меня поймали здесь, в подвал сунули, собирались в Найнпорт отправить… Если бы Гэбриэл меня не нашёл, даже не знаю, где бы я был! Твой конь в конюшне у ворот, я его там оставил… А всё остальное…

– Да Бог с ним! – Нэш потрепал его по голове, взъерошив волосы:

– Разбойник, а?! Ты навещай нас с Мартой, как оказия выдастся, мы всегда тебе рады, и Гретель тоже – страдает девка. Скучает… – Он подмигнул.

Иво покраснел:

– Привет ей… И вот это. – Он поспешно снял с пальца подаренное Гэбриэлом кольцо с бирюзой. – Пусть не скучает. Если смогу, я вас навещу обязательно!

Глава пятая Терновник

Когда Нэш уехал, отправив к Марте посыльного, братья шагом поехали в сторону города.

– Я понял, – говорил Гарет, – что со мной творилось по дороге домой. Драйвер боялся, что мы с тобой встретимся, и постарался меня обложить… А то и избавиться без особого риска. Если б я погиб тогда от нечисти, то вроде и не виноват никто. Заблудился, забрёл в гнилое место… И эти кватронцы с невнятными гербами – это от него. Но что он задумал, тварь? Неужели собирается прикончить тебя прямо здесь?..

– Он тварь. – Ожесточённо произнёс Гэбриэл. – Тварь и беспредельщик. Он на всё способен.

– А сейчас он в опасности. – Кивнул Гарет. – И суетится, как мышь под метлой. Тебе нужно постеречься, младший. Не выезжай из замка один, и Иво своего не отпускай.

– Ты тоже не рискуй. – Мрачно сказал Гэбриэл. – Думаешь, он перед тобой остановится?

– Сейчас же начнём с тобой уроки. – Помолчав, признал Гарет. – Возьмёшь меч и будешь учиться.

– Здравая идея. – Наперерез им на дорогу неожиданно выехал из-за дуба эльф на высокой каурой лошади с длинной гривой.

– Терновник?.. – Слегка удивился Гарет. – Младший, это Терновник… Я рассказывал тебе, как он меня спас на юге.

– Добрый день… Господин. – Гэбриэл впервые видел так близко настоящего эльфа. Его комплекс насчёт эльфов, которые были чем-то виноваты перед ним, живущим в Садах Мечты, почти исчез, а жгучий интерес остался. Эльф был высокий, худощавый, стройный, длинные тёмные волосы, разделённые на прямой пробор, свободно лежали по плечам. Глаза у него были янтарные, как у рыжего кота, а правильные черты овального лица чем-то неуловимо, но вполне отчётливо напоминали лица Гарета и Гэбриэла. Одежда на нём была добротная, рыже-зелёно-коричневая, неуловимо меняющая цвет в зависимости от освещения, со скромным рунно-травяным узором; на пальцах – серебряные кольца. (Эльфы не признавали золото и никогда не носили украшения из него, если не считать знаменитых реликвий Фейри, но те, как считалось, были изготовлены из драконьего золота). За плечами у него висели знаменитый длинный тисовый лук Ол Донна, стрелы из которого пробивали любую человеческую броню, колчан со стрелами и две длинных эльфийских сабли с изящными рукоятками.

– Приглашение осталось в силе? – Поинтересовался он.

– Я хозяин своего слова. – Надменно ответил Гарет.

– Я рад. – Чуть улыбнулся эльф, пока Гэбриэл гадал, сколько ему может быть лет. – И в качестве благодарности предлагаю себя в качестве учителя для твоего брата. – Он чуть поклонился Гэбриэлу, и тот беспомощно посмотрел на брата, не зная, как отреагировать.

– Это честь. – Вежливо поклонился в ответ Гарет, и Гэбриэл скопировал его поклон.

– Я покажусь навязчивым, – продолжил эльф, – и вы можете меня неправильно понять, но я так же хочу… нет, даже настаиваю, что твоему брату нужен наставник и наперсник не только в обращении с мечом. И хочу стать этим наперсником.

– Я… – начал Гарет, но Терновник перебил его:

– Я знаю о твоей неприязни к эльфам, особенно к твоей родне. У меня с ними тоже сложные отношения, не стану объяснять, почему. Я веду кочевую жизнь, эльфийские города и земли Ол Донна для меня закрыты, и даже Элодис меня едва терпят. Я буду крайне полезен твоему брату, а у меня появится крыша над головой.

– Ещё один странник?.. А твоё эльфийское имя…

Эльф вновь перебил его:

– Оно пока будет скрыто. По разным причинам.

– А взять на себя заботу о моём брате тебя побудило только желание иметь крышу над головой?

– Не только. Собственно, он – настоящая моя цель. – Они поехали рядом, так же шагом. Эльф держался спокойно и непринуждённо, словно они вели простую светскую беседу. Гэбриэл слушал их и закипал.

– А меня кто-нибудь спросит? – Не выдержал наконец. – Речь, так-то, обо мне!

– Я давно жду этих слов. – Вновь сдержанно улыбнулся эльф. – Потому, что решающее слово, конечно, за тобой, Сетанта.

– Я хочу научиться владеть мечом. – Сказал Гэбриэл, помедлив. – Очень. И быстро. Ты в самом деле сможешь меня научить?

– Чемпионом за неделю я тебя не сделаю, но научу тебя быстрее и лучше, чем любой человек, каким бы он мастером ни был.

– А это… как его… наперсник – это что?

– Я буду постоянно при тебе. Учить, удовлетворять твоё любопытство. Наставлять тебя в сложных ситуациях… Где-то защищать, в общем, присматривать за тобой.

– Я что, дитё малое?

– Почти. – Теперь это сказал Гарет. – И ты сам это понимаешь, младший – мы говорили с тобой об этом. Отец уже говорил со мной, что тебе нужен наперсник, и мы гадали, кого приставить к тебе. Эльф, конечно, это… но лучше, чем полукровка, а с моей точки зрения, и вовсе хорошо.

– Ладно. – Гэбриэл чувствовал себя как-то… глупо. – Надо, так надо. Если отец так хочет…

– Послушный сын. – Улыбнулся эльф. – Надеюсь, со временем твоё отношение ко мне немного изменится. Не все эльфы одинаковы.

– Я с детства ничего хорошего о них не слышал. – Признался Гэбриэл. И сам же добавил:

– Но это, наверное, такое же враньё, как и всё остальное.

Гарет присматривался к эльфу со странным чувством: ему казалось, что он его знает. Большинству людей эльфы казались все практически на одно лицо, но Гарет и сам был полукровкой, и с эльфами общался чаще, чем простые жители Нордланда, и давно научился видеть их разными, как и людей. По поводу внешности и поведения Терновника у него было много вопросов, но, зная эльфов, он понимал, что ответов не будет, если эльф того не хочет. Предложение стать учителем и наперсником Гэбриэла следовало считать честью, и Гарет решил подождать с вопросами. Определить истинный возраст эльфа было практически невозможно, но Гарет всё же кое-что знал, и умел отличить Старших Эльфов от молодых. Это, несомненно, был Старший, из тех, кто помнил Остров ещё до войны с драконами, а то и до прихода сюда людей; ему могла быть не одна тысяча лет, и уж точно не меньше семисот. Но это был и не один из Ол Таэр – Ол Таэр были последними из рода эльфийских королей, королей Ол Донна, он знал их всех… Кажется. Был ещё кто-то… какой-то опальный эльф, о котором никто не говорил вслух. Уж не он ли?.. Но тогда тем более спрашивать не имело смысла. И Гарет промолчал.

Они ехали по городу, разговаривая. Гарет вновь показывал брату достопримечательности, они даже свернули на площадь святой Анны, чтобы Гэбриэл увидел церковь, небольшую, но безумно красивую, всю лёгкую, не смотря на немалые размеры, покрытую ажурной резьбой по камню, с великолепными цветочными витражами, исполненную изящества простоты, любимую церковь коренных гранствиллцев.

– Нас крестили в этой церкви. – Сообщил Гарет брату. – В Пойме считается, что детей надо обязательно крестить у святой Анны…

– Что поистине удивительно. – Усмехнулся Терновник. – Потому, что именно святая Анна указала вашей пра-пра-пра-бабке Мэг на дверь, когда та, с младенцем Александром на руках, прибежала к церкви, спасаясь от убийц. И младенца не пожалела.

– Но она же спаслась? – Дрогнул Гэбриэл.

– Нет. – Сказал эльф. – Её убили прямо там, на улице, недалеко от церкви. Ребёнка чудом спасла Юна, будущая королева. У тебя глаза Мэг. – Вдруг сказал он, взглянув на Гарета. – Синие, как небо осенью.

– Ты видел её? – Спросил Гарет.

– Видел. Один раз, в Лионесе, когда приезжал к вашему предку, Карлу Второму. Мы тогда не оправились ещё от войны с драконами, нас было всего три тысячи, и мы предложили ему свою помощь в войне за Междуречье; согласились даже уступить Хлорингам эти земли, если он оставит нам побережье с уцелевшими городами. Он согласился. Он был внук Дрейдре… Прекраснейшей эльфы на земле. Он не мог отказаться.

– Ты и Дрейдре видел?.. – Благоговейно спросил Гарет.

– О, да. – Мягко улыбнулся Терновник. – Я видел Дрейдре.

– Кто это? – Удивился Гэбриэл.

– Последняя Белая Волчица, эльфа – оборотень, Перворожденная, возникшая из небытия вместе с этим Островом. – Ответил эльф. – Та, кто спасла Хлорингов от проклятия, наложенного на вас Стражем, потому, что безумно полюбила Карла Великого. Она была так красива, что всякий, кто смотрел на неё, испытывал такие сильные чувства, которые невозможно было сдержать.

– Какая она была? – Спросил Гарет.

– Белокурая. Голубоглазая. Тонкая, как стальной клинок, гибкая, как вереск. Весёлая, как март, сильная, как вода. Ваша мать, Лара Ол Таэр, была почти так же прекрасна, хоть и не похожа на неё… Красота многолика и неповторима. Лара была другой – и всё же её свет был так же силён и ярок. Эльфы боготворили её… А она тоже выбрала Хлоринга. Это рок.

– Ты знал маму? – Спросил Гэбриэл. Настороженности не осталось и следа, он смотрел эльфу в рот, боясь пропустить хоть слово.

– Знал… – Кивнул эльф. – И многое отдал бы, чтобы узнать, как она умерла, и кто виновен в этом.

Гэбриэл тут же погрузился в глубокое и мрачное молчание, а Гарет пытливо взглянул на эльфа. Ему показалось, что он знает, зачем на самом деле Терновник приехал сюда.

– Расскажи про войну с драконами. – Попросил он. – Я же ничего о ней не знаю. Люди вообще о ней помнить не хотят, я ни одной книги не нашёл с упоминанием о ней, а эльфов… Не расспросишь путём. Мама бы рассказала, я уверен, но не судьба.

– Расскажу. – Кивнул Терновник. – Почему нет? Хотя это тяжёлое воспоминание для меня. У меня на глазах погиб мой мир… Мои близкие, друзья, наша слава, наше будущее. Мы, эльфы, не умеем забывать, как умеют люди, для нас боль так же сильна, как и в первый день. Мы не так бурно страдаем, зато страдаем вечно.

– Это как? – Спросил Гэбриэл.

– Чувства людей… – Эльф слегка шевельнул пальцами. – Более острые, более бурные. Они могут страстно возненавидеть, влюбиться без памяти, увлечься. Их горе и отчаяние может быть безгранично. Мы, эльфы, подобной пылкости чувств лишены, мы холоднее и сдержаннее, и внутри себя – тоже. Но люди наделены и способностью забывать, а мы – нет. Забыть любовь – печально, но забыть горе – благо. Мы этого блага лишены. Мы чувствуем всё так, словно в первый день.

– И любовь? – Спросил Гэбриэл.

– И любовь. – Глаза Терновника на миг стали печальными и тёмными, словно он подумал о чём-то очень горьком. Но тут же он и улыбнулся:

– Вам это не совсем чуждо. Полукровки по матери – больше эльфы, чем полукровки по отцу. Вы, практически, эльфийские кватронцы, тем более, что в вас течёт кровь многих эльфов: Дрейдре, Лаэда Ол Таэр, Изелины, которую считают вторым рождением Дрейдре, Лары…

– Лаэд Ол Таэр! – Воскликнул Гарет. – Вот о нём-то я ничего и не знаю! Скажи…

– Нет. – Резко отрезал Терновник. – Это запретное имя. О нём тебе не расскажет ни один эльф. И я не исключение.

– А почему? – Спросил Гэбриэл.

– Причина – и есть запрет. – Коротко ответил эльф, и братья больше не спрашивали. Гарет предложил брату проехаться до банкирского дома Райя, а потом посмотреть Танец ангелов.

– А к Райя зачем? – Спросил Гэбриэл немного скованно.

– Затем, что у тебя есть собственные средства, младший. Я не трогал доходы от твоих земель; ты просто неприлично богат. И банкиры должны знать тебя в лицо. Ты говоришь, Рыжик научила тебя нацарапать своё имя?.. Им не мешает знать твою подпись и твою печать.

– И я смогу покупать… всякое там? И подарки?

– О, да. Только я хотел бы, чтобы ты понимал цену денег. Видел, я бросил геллеры нищим? Это не от жадности. Я мог бы накормить их всех, и порой, по церковным праздникам, на Пасху, например, я так и делаю. Но если кормить их постоянно, они оборзеют и зажрутся. Отец жалел их, создал для них столовую при муниципалитете, и что? Они его благодарят?.. Как бы не так! Обижаются, что он не даёт им больше. А я их столовку закрыл и не даю почти ничего. Пусть сравнивают и помнят отца. Благотворительность – это прерогатива хозяйки Хефлинуэлла; но сейчас её роль исполняет наша кузина Габи, а ей на самом деле всё равно, знаешь ли. – Гарет придержал коня перед двумя монахами в опоясанных верёвками рясах, с оловянными кружками. – А вот им я всегда подаю. Это францисканцы. – Он бросил в кружку несколько талеров. – Они просят милостыню и тратят её на нищих и сирот. Хотя это ещё вопрос: что идёт сиротам, а что отцу настоятелю… Впрочем, это не моё дело. – Гарет свернул в тихую чистенькую улицу, где Гэбриэл уже бывал. Молоденький еврей в чёрной шапочке принял у них лошадей. Эльф не пошёл внутрь, присев на каменную скамеечку в тени увитого девичьим виноградом балкона, а братья поднялись на невысокое крыльцо. Внутри их встречали, улыбаясь и кланяясь, два еврея, старый и молодой.

– Какой день, какой день! – Пропел старый, отец знакомца Гэбриэла, Исаак Райя. – Счастливый день для Гранствилла, счастливый день для меня! Ведь я имею видеть младшего сына их высочества, графа Валенского?

– Имеешь, имеешь, Райя, старый ты пройдоха. – Засмеялся Гарет. – И запомни его хорошенько, а так же его печать, и его каракули. И выдай ему… – Он посмотрел на брата, прикидывая, – пятьдесят дукатов.

Гэбриэл старательно, прикусив кончик языка, нарисовал мало понятные ему пока значки, которым научила его Алиса, уверявшая, что это и есть его имя, и заверил их своей печатью, выбитой на перстне: орёл и меч. Райя посыпал бумагу песком, сдул его и бережно запер её в шкатулку, заверив Гэбриэла, что будет несказанно счастлив видеть его когда угодно. Гэбриэл получил деньги в дукатах, талерах, пенсах и геллерах, и Гарет вручил ему кошелёк для мелких монет, в которые ссыпал талеры, пенсы и геллеры, а дукаты велел спрятать в седельную сумку.

– Но пока не знаешь цены денег, без меня ничего не трать! – Предупредил, вручая брату кошелёк. – Золото – оно, как дорогая куртизанка. Если слишком ею увлечён, жизни без неё не мыслишь, угождаешь ей во всём, она ноги об тебя вытрет, душу вынет и выбросит. Но и пренебрегать ею и не уважать её нельзя, она тебя бросит, а то и отомстит. Так что не будь рабом золота, но и уважать не забывай, понял?.. Эти золотые не с неба падают. Их для нас зарабатывают наши подданные, зарабатывают трудом и солёным потом.

– Золотые слова, ваше высочество, – не удержался от комплимента Райя, – прямо-таки золотые слова!

– Скажи, – немного скованно, потому, что до сих пор стеснялся всех и вся и боялся как-то опозорить брата, спросил Гэбриэл, – а в… – Он хотел по привычке сказать «этом», но вспомнил Альберта и чуть запнулся, но проглотил привычное слово-паразит, – Элиоте, у тебя есть кто… родня какая?

– У нас большая семья, ваша светлость, – Райя прекрасно был осведомлён о том, что произошло – получил уже и почту, и даже гонца от племянника со всеми подробностями, – есть племянник, такой хороший мальчик!

– Я… – Он опять проглотил своё «Это», – ему обязан, очень. Он мне жизнь спас, и помог домой вернуться. Я бы хотел… Хотел, – он посмотрел на брата, и тот пришёл на помощь:

– Мой брат, и я, и его высочество – все мы хотели бы как-то отблагодарить твоего племянника за эту помощь, весьма своевременную. – Он усмехнулся. – В пределах разумного, конечно.

– А не будет ли большой дерзостью уточнить, – со всем возможным почтением всё же рискнул спросить Райя, – где таки пролегают эти пределы?

– Будет. – Ответил Гарет. – Но так и быть, услуга велика и один раз дерзость я тебе прощу.

– Я вас прекрасно понял, ваше высочество. – Райя склонился в поклоне. – Я свяжусь со своим племянником.

– Валяй. – Позволил Гарет и пошёл из дома. Гэбриэл – за ним, слегка недоумевая: брат держался с евреем, пожилым и очень почтенным на вид, чуть ли не с пренебрежением. Спросил об этом, когда они уже выехали с улицы, и Гарет ответил:

– Так принято. На самом деле я к ним с уважением отношусь – ну, к некоторым из них. Но евреи считаются преступным и презренным народом, из-за того, как они поступили с Иисусом Христом. Их по всему миру гонят и презирают, многие ненавидят. И в Европе – так, что там быть евреем – это смертельный риск и ежедневный подвиг.

– Мне Моисей рассказывал… – Пробормотал Гэбриэл. – Но ты же так к ним не относишься?

– Нет.

– Тогда почему…

– Потому, что так принято. – Отрезал Гарет. – И потому, что по-другому они и сами уже не поймут, на голову сядут и ноги свесят, приняв за слабость.

Гэбриэл промолчал, но – впервые за эти дни, – не вполне согласился с братом.

Они выехали на Соборную площадь в Старом городе, поднявшись по извилистой улочке к Бронзовым Воротам. Гэбриэл, как мальчишка, радовался тому, что он едет по настоящему городу, свободный, богатый, хорошо одетый, на великолепном коне, с братом, которым безумно гордился. Всё, что по пути ему рассказывали Гарет и эльф, который порой тоже вставлял пару слов, ему было по-настоящему интересно. Собор Иоанна Богослова его впечатлил: большой, да. – Но далеко не так, как Иво. Гораздо сильнее ему понравились танцующие ангелы и конная статуя Генриха Великого, на вытянутой руке которого сидели голуби и висели цветочные венки разной степени свежести. По преданию, Генрих Великий женился по большой любви, и венок, надетый на его руку, приносил счастье.

– Господа, – предложила им бойкая цветочница, – купите веночек на счастье!

– Мой брат и так счастлив. – Хмыкнул Гарет.

– Ах, не жадничайте! – Состроила хитрые глазки девчонка. – В жизни всякое бывает! А вдруг король Гарри обидится?

– Не обидится. Он мой прадед, разберёмся по-родственному.

– А вдруг?

– Дай венок. – Засмеялся Гэбриэл. – Анютины глазки есть?

– Конечно, есть! Десять пенсов.

– Чего-о-о?! – Воскликнул Гарет. – За повялую траву?!

– За счастье! – Фыркнула девчонка. Гэбриэл дал ей геллер, повернулся к брату:

– Правильно? – Тот кивнул, и Гэбриэл, подъехав к фонтану почти вплотную, примерился и красиво и точно закинул венок прямо на вытянутую руку. Девчонка и зеваки зааплодировали, и Гарет ревниво потребовал:

– Дай-ка мне!

Венок коснулся руки, соскользнул, но не упал, а повис на мече.

– И в чём же моё счастье? – Поинтересовался Гарет. – В военном трофее? Я добуду себе наложницу на войне, в бою?..

– Тут, в пруду, что, рыбки?! – Как ребёнок, обрадовался Гэбриэл, склоняясь к самой воде, и Гарет застонал.

У ворот Эльфийского квартала их поджидали оруженосцы и слуги; проезжая мимо ворот, Гэбриэл заметил, какими каменными стали лица эльфов-стражей. Они так демонстративно не увидели их спутника, что это бросилось в глаза. А тот… так же не увидел их. Отвернувшись, Гэбриэл погрузился в глубокую задумчивость, продолжая ехать рядом с братом и Терновником. Оруженосцы и слуги ехали на почтительном расстоянии позади них, чтобы не слышать бесед, не предназначенных для их ушей; Матиас болтал с Иво. У развилки перед хутором Твидлов их поджидал всадник – Марчелло. Снял шляпу, кланяясь.

– Что с ней?! – Оживился Гэбриэл. – Она…

– Всё в порядке, ваша светлость. – Расплылся в улыбке Марчелло. – Она здорова, счастлива, ей понравилось путешествие, она передаёт вам поклон и тысячу поцелуев, и ждёт-не дождётся возвращения. Сестра Таис взяла на себя заботу о ней, её поселили в домике за монастырской стеной, там безопасно и тихо. Вам совершенно не о чём волноваться. Здесь письмо для вас, – он с поклоном вручил Гэбриэлу белый треугольничек, – небольшая записочка, она скажет вам всё лучше, чем я, и гораздо более приятным образом.

– Дай, – забрал записку Гарет, – я прочту тебе её. Дома.

Эльф улыбнулся, весело глянув на Гэбриэла:

– Так твоё сердце уже занято?.. Как я сразу не заметил! Но… – Он вдруг перестал улыбаться, вглядевшись в Гэбриэла. – Но разве это возможно?.. Кто твоя возлюбленная? – Спросил резко.

– Не здесь. – Быстро сказал Гарет, оглянувшись по сторонам. – Дома. Если, конечно, это имеет значение.

Гэбриэл этого забывать не собирался. Для него всё, что хоть как-то касалось Алисы, было чрезвычайно важно, практически, жизненно важно, и странное поведение эльфа его напрягло.

Дальше дорога огибала огромную тополиную рощу, росшую на обрывистом берегу Ригины. В роще был большой овраг, по которому бежал ручей, впадающий в Ригину, и в глубине самой рощи было всегда сыро, потому дорога и огибала её так далеко; тополя были огромные, почти как дубы, и покрывали дорогу ажурными узорами теней и солнечных бликов; а справа было сплошное бело-розовое благоухающее жужжащее сияние.

– Мы как-нибудь с тобой заедем к Твидлам. – Говорил Гарет. – У них куча детей, все – мои крестники, нужно будет им подарки привезти. Когда отец подарил нашей кормилице эти земли, никто и помыслить не мог, что Твидл разобьёт здесь такую красотищу! За двадцать три года смотри, какие яблони вымахали! Отец заказал ему саженцы даже из Италии и Венгрии, здесь такие есть яблони, ум-м-м! Винный налив – просто сказка, они, когда спелые, аж светятся насквозь, а сок…

– Погоди! – Поднял руку Гэбриэл, останавливая коня. – Плачет кто-то… – И, не успел Гарет прислушаться и что-то сообразить, как Гэбриэл спешился и исчез в овраге.

Человеческое ухо не услышало бы этого слабого писка: крошечный белый котёнок отыскался в глубине оврага, в путанице веток, травы и тины, и Гэбриэлу пришлось вымокнуть по пояс, чтобы выудить его оттуда. Тот вцепился в его рукав крохотными, но цепкими коготками, и принялся выкрикивать ему жалобы, широко открывая розовый ротик с крохотными зубками.

– Мамма миа! – Воскликнул Гарет, увидев грязного и мокрого по пояс брата. – Ты всех утопленных котят будешь вылавливать?!

– Я его к себе хочу взять! – У Гэбриэла блестели глаза от детского энтузиазма. – Можно ведь?!

– Да ради Бога… – Гарет забрал у Гэбриэла котёнка и бесцеремонно задрал ему хвостик:

– Пацан! Как назовёшь?

– Не знаю. – Гэбриэл забрал котёнка, бережно сунул за пазуху. – Спрошу у Солнышка…

– Назови Утопликом. – Фыркнул Гарет. Гэбриэл мог теперь говорить и думать только о своём новом приобретении: как его кормить, и не простыл ли он, и не обидят ли его собаки, которых в замке было полно… Но слова эльфа о своей невесте не забыл, и в Рыцарской башне, вместо того, чтобы идти переодеваться для обеда с принцем, даже раньше, чем услышать послание Алисы от брата, он обратился к Терновнику:

– Что не так с моей девушкой?

– Я не знаю. – Терновник уже успел взять себя в руки. – Пока не увидел её – не знаю. Просто мне почудилось… Что на тебе есть особая… метка. Простым глазом её не увидеть. Что ты отмечен совершенно особым существом… Каких не существует больше в этом мире.

– Каким существом?

– Мне почудилось. – Повторил эльф. – Забудь.

– Тебе читать записку, или нет? – Спросил Гарет, и Гэбриэл, бросив на Терновника последний пристальный взгляд, обернулся к нему.

– «Милый Гэбриэл, – прочёл Гарет, – со мной всё хорошо, я спокойна и счастлива. Здесь очень красиво, и тихо, и безопасно. Я думаю о тебе и жду с нетерпением возвращения в Хефлинуэлл; нет времени, чтобы написать тебе обо всём, что я думаю и чувствую, просто: благослови тебя, Бог, и до встречи! Твоё Солнышко». Написано на прекрасной латыни, изящным почерком, ни одной ошибки или помарки. Она сокровище, истинное сокровище!

– Это всё… вот этими самыми значками здесь изображено? – Гэбриэл погладил листок с буквами. – Её слова, и всё такое?.. И я смогу, если что, ей свои слова и мысли вот так отправить, когда мы не вместе?..

– О, да! – Засмеялся Гарет. – Собственно, для того они и существуют.

– И про Бьянку так же написано?

– Точно.

– Ты обещал найти…

– Кевин! – Рявкнул Гарет. Вошёл слуга, поклонился.

– Моему брату нужна книга про Гийома и Бьянку.

– Слушаюсь, милорд. – Кевин снова поклонился. Гарет, скинув рубашку и натягивая свежую, фыркнул:

– Учись это делать сам, младший. Если в замке нет этой книги, Кевин раздобудет её в городе, или где угодно, и принесёт тебе. Ты – Хлоринг, ты – граф, хозяин трети Острова, племянник королевы. Не надо спрашивать неуверенным голоском: а нет ли у нас… Если тебе что-то нужно, просто зови слугу и говори: Я хочу. Понимаешь?

– А если я, к примеру… девушку захочу? Ну, к примеру. Не себе, а другу?

– Её к тебе приведут. – Сурово сказал Гарет, выпрямляясь в свободно висевшей рубашке. Эльф молча смотрел на них. – И ты сделаешь с нею, что пожелаешь, и никто – НИКТО, – тебя не накажет за это. Ты можешь её даже убить. Скажешь, что она у тебя колечко украла, или ножом на тебя замахнулась, и всё. Её родные поплачут, кто-то втихаря назовёт тебя подонком, но и всё. Ты можешь убить крестьянина, к примеру, в Омках, если он тебе что-то не так скажет. Формально не можешь – это грех, – но существует покаяние, крест на развилке, в конце концов. Если крестьянин не жак какой-нибудь, а крепкий хозяин, штраф его семье заплатишь. Мелочь, полтора дуката. Можешь приказать, и тебе каждый вечер девчонок с округи будут возить. Крестьянок можешь бесплатно, горожанок – трахнешь, десять талеров заплатишь, и пусть идёт и радуется, что разбогатела. За девственницу, правда, дукат выложишь, но это если она докажет каким-то чудесным образом, что была девственницей – кто это подтвердит? На крайний случай прикажешь своему армигеру сказать, что он с другом её драл уже неделю назад, и тогда ей не талеры полагаются, а позорный столб и десять плетей на шибенице, за разврат и клевету на милорда. Понравится чужая жена – тоже не проблема. Забрал в замок, развлёкся, сколько хотел, дал развлечься армигеру, и отпустил домой с теми же десятью талерами. Формально, правда, она может пожаловаться епископу, и тот тогда тебя жестоко покарает: назначит покаяние. Сто раз Отче наш, к примеру, прочитать. На коленях. Или мяса не есть до Пасхи.

– Ты это серьёзно? – Не выдержал Гэбриэл.

– Да. – Сказал Гарет. – Ты – власть. Ты – закон в этом уголке Ойкумены. Ты даже жену своего вассала можешь забрать. Тут, конечно, шума больше будет, но на шум ты можешь просто насрать, а от церкви, которая тоже вмешаться попытается, просто откупишься, и, поверь, не так уж и дорого. А что касается простолюдинов… Тут вообще никто тебе не судья, ТЫ – судья для них. Нет, конечно, если начнёшь им без разбора головы рубить и в крови девственниц купаться, в конце концов королеве придётся что-то с тобой сделать, чтобы не восстали все вокруг, но и там не факт. Что касаемо имущества твоих подданных, то и тут ты царь и бог: обвинил его в измене, свидетелей купленных предоставил, и всё: ему голову с плеч, его барахлишко – в свою казну.

– А если мне этого всего не хочется? – Подумав, спросил Гэбриэл.

– Мне тоже этого не хочется. – Одним уголком губ усмехнулся Гарет. – Мало того. Я боюсь этой вседозволенности, как чумы. Я даже правом господина не пользуюсь, хотя… не все девицы на выданье против. Наши законы – они не всегда справедливые, младший, и многие мне не по душе, но закон – это… Это всё. – Он заправил рубашку в штаны, надел тунику с золотым шитьём, такого насыщенного чёрного цвета и из такого богатого материала, явно эльфийского, что она отнюдь не казалась ни траурной, ни простой, подпоясался широким богатым ремнём. – Наши подданные верят в закон, верят, что мы сами первые соблюдаем его, верят нам. Поэтому в нашем герцогстве жить безопаснее и лучше, чем в том же Далвегане; поэтому казна наша полна, люди платят налоги, не боятся заводить хозяйство, расширять его, заниматься торговлей, строиться. К нам бегут из других частей Острова, и мы даём им землю на севере, и не берём с них налог первые три года – чтобы встали на ноги. Мне ничто не мешает плевать на закон, но именно поэтому я горжусь собой – я сам в себе закон. Понимаешь? Я, Я решаю; я выше любого моего вассала именно потому, что пусти его на моё место – и он оскотинится тут же, во все тяжкие пустится, будет грабить и глумиться над теми, кто беззащитен перед ним. Власть страха – дерьмовая власть. Такая власть есть у любой бешеной собаки, которая силачей на дерево загоняет. Я – не собака, не бугай, сорвавшийся с привязи, не волк даже. И власть у меня – иная. Настоящая. Я знаю, что мои люди и в моё отсутствие делают так, как надо, потому, что я так сказал. Они не за страх мне служат, и потому… ножа мне в спину не воткнут и не продадут при первой же оказии. Ты понимаешь меня?

– Да. – Сказал Гэбриэл. Подошёл, поправил брату цепь с рыцарским орденом. – Понимаю.

– Я рад. – Гарет взглянул на Терновника. – Прошу с нами, господин. Я представлю тебя своему отцу.

Иосиф Райя получил письмо своего дяди из Гранствилла ранним вечером, когда по городу, залитому жидким золотом предзакатного солнца, раздавался колокольный звон. Райя не был христианином, и к церквям и клиру у него было отношение своё, но звон колоколов ему нравился. Он сидел у открытого окна с видом на небольшую площадь, по которой шли нарядные горожане на церковную службу, и читал письмо дяди, написанное на иврите, но даже и в этом случае полное намёков и иносказаний – страх перед шпионами и инквизицией крепко въелся в плоть и кровь, стал второй натурой. Святой Официум имел и знатоков иврита, насчёт этого у Райи и его соплеменников иллюзий не было. Но он прекрасно понял всё, что хотел сообщить ему дядя, и усмехнулся, отпивая лёгкого вина из дорогого бокала:

– Надо же! Я думал, что совершаю худшую глупость своей жизни, а вышел мой самый лучший гешефт!

– Принесла?! – Чуть задыхаясь от страха, возбуждения и стыда, шёпотом спросила дама Элизабет.

– Деньги. – Без обычной сахарной улыбочки Беатрис становилась похожа на крыску со своей короткой верхней губой, маленьким ротиком и крупными передними зубами. Элизабет, красная от смущения, чуть дрожащими пальцами отсчитала ей в ладонь три талера, четвёртый уронила, подняла, ещё сильнее краснея, и тоже вложила в маленькую твёрдую ладонь. Беатрис сунула деньги в сумочку и достала спрятанные на груди листки картона размером с мужскую ладонь:

– Выбирай.

– Я же не себе!!! – Пролепетала несчастная Элизабет, выхватила один наугад, тоже спрятала на груди и бросилась прочь. Беатрис, аккуратно сложив рисунки, повернулась, чтобы уйти, и замерла, расширив чёрные глаза: перед нею стояла Габи. Требовательно протянула руку:

– Дай сюда!

– Что… что дай?! – Мертвея, пролепетала Беатрис.

– Покажи, говорю! – Повысила голос Габи. – Мне стражу звать, чтобы отняли силой?!

Ни жива, ни мертва, Беатрис отдала Габи рисунки, за которые минимум, что ей грозило – это позорный столб. Габи, морщась, перебрала их: на каждом обнажённые мужчина и женщина занимались сексом. Художник был не очень умелый и анатомию знал плоховато, но зато отлично знал сам процесс и строение половых органов, что и подчёркивал всячески. А большего от этих картинок и не ждали.

– Гадость какая! – Габи сунула картинки в свою сумочку. – Где ты их берёшь?

– Покупаю у одного сквайра по талеру. – Пролепетала Беатрис, которая рисовала их сама, а это уже грозило ей смертной казнью. – Продаю по… по… по четыре…

– А ты корыстная бесстыжая тварь, а, дама Беатрис?.. – Фыркнула Габи. – Не трясись, я никому не скажу. А ты за это будешь оказывать мне кое-какие маленькие услуги, идёт?

– Миледи! – Чуть не задохнулась от облегчения Беатрис. – Я и без этого для вас на всё пойду!!!

– С этим будет надёжнее. – Отрезала Габи, повернулась и пошла к себе, а Беатрис вынуждена была присесть, чтобы прийти в себя. Ноги и руки противно дрожали, в животе было пусто и холодно. И так стыдно! Вообще-то, Беатрис давным-давно была лишена всяческой скромности, не то, что девичьей, но на людях, что называется, «хранила лицо». Сирота и бедная родственница, она, сколько себя помнила, жила в доме своего дяди по матери на правах приживалки и практически прислуги «за всё». От природы не щепетильная и алчная, девушка мигом сообразила, как улучшить своё материальное положение и добыть средства на разные девичьи мелочи: ещё в детстве начала показывать мальчишкам и парням за особую плату самые пикантные части своего тела, за большую – и потрогать. Тщательно оберегая свое единственное сокровище: свою девственность, – Беатрис, становясь взрослее, начала брать в рот и давать в зад. Она мечтала собрать достаточно денег, чтобы купить себе приличный дом в Гранствилле и давать деньги в рост – занятие, называемое в то время симонией и считающееся одним из смертных грехов, но для Беатрис грех был понятием условным и малозначимым. Если делать все грамотно и тайно, никто не узнает, а значит, и говорить не о чём. Ради своей мечты Беатрис не брезговала ни единым геллером. Она рисовала и продавала пажам и девушкам срамные картинки, давала деньги в рост, оказывала интимные услуги – всё это жестоко каралось, но Беатрис была не только бесстыжей, но очень хитрой и изворотливой особой. Чтобы стать придворной дамой графини, она подставила свою кузину так, что та до сих пор отбывала наказание в дальнем северном монастыре, хоть и была невинна, как младенец. Отсутствие ума Беатрис с успехом заменяла природной хитростью, вот только хитрости было недостаточно для крупной игры и большого приза, а потому Беатрис клевала по зёрнышку: картинки, анальный секс, мелкие займы под проценты… Понимая, что ходит по грани, Беатрис всегда готова была врать, изворачиваться, подставлять и клеветать, потому, что все эти прегрешения в её время, при всей своей мелочности, карались очень сурово, вплоть до повешенья при совокупности вины. Она бы даже монастырём не отделалась.

Немного придя в себя и уговорив себя считать всё произошедшее досадной, но ни в коем случае не позорной случайностью, Беатрис поспешила к себе, чтобы принарядиться и приукраситься. Ей хотелось подкараулить Гэбриэла Хлоринга. Вот он идёт, – вся такая нарядная, разрумянившаяся, поглощённая приятными мечтами, торопилась во двор Беатрис, – а тут – она. Такая интересная из себя… Естественно, ему захочется спросить, что она здесь делает. Он спросит, и Беатрис ответит: «Я любуюсь розами вашей матушки! Они так прекрасны, что слов нет!». Ему, разумеется, будет приятно упоминание о матери, и он сразу почувствует симпатию к ней. Присядет, они поговорят о розах. В процессе беседы граф Валенский всё больше будет убеждаться в том, насколько Беатрис умна, мила и так далее, а главное – она обязательно даст ему понять, что в отличие от остальных вовсе не считает его невоспитанным и грубым, что он очень нравится ей такой, как есть. И тут уж он, преисполненный благодарности, и вовсе не устоит перед ней!.. Расчёт Беатрис был прост, как и все её мыслишки и расчёты: герцог, разумеется, для неё недосягаем, и максимум, что она могла бы здесь словить – это отдаться ему, а потом стребовать с него компенсацию за свою невинность, распутно им похищенную. План был не плох, и Беатрис до сих пор лелеяла его в сердце, так как компенсации вполне могло бы хватить на домик и первоначальный капитал. Но появление Гэбриэла Хлоринга придало её мечтам иной размах. Гэбриэл, хоть и граф, и Хлоринг, а всё-таки – как думалось Беатрис, – не его брат. Он явился неизвестно, откуда, вести себя не умеет, говорить не умеет, хмурый вечно, не улыбнётся, комплимента сказать не может даме приличного… При сомнительном своём прошлом он вряд ли найдёт себе невесту вроде той, какая достанется Гарету. Кто захочет позориться рядом с таким мужем?.. А она, Беатрис – хоть сейчас! Род у неё, правда, мелковат, но отец её был бароном, а в Уложении Ричарда Второго сказано, что супругом (супругой) особы королевских кровей не может быть особа ниже баронского звания. Значит, баронского-то может!!! А что бесприданница – так и что?.. Даст Гэбриэлу себя поиметь, и пусть потом попробует отвертеться! Беатрис до кардинала дойдёт, но заставит его жениться на беззащитной сироте! В наглой своей наивности Беатрис уже видела себя супругой удобного мужа, который будет своей более умной и светской жене в рот смотреть, и при том будет красивым, высоким, знатным и богатым… Умереть – не встать!!! Сказка о женском счастье!!! Добравшись, наконец, до галереи, Беатрис была неожиданно и весьма неприятно удивлена: полюбоваться эльфийскими розами кроме неё явилось ещё семеро прелестниц, расфуфыренных в пух и прах.

Информации и вообще всего нового на Алису обрушилось в монастыре море. Девушке, по сути, пришлось, как и Гэбриэлу, и Иво, постигать повседневную жизнь среди людей с азов, с нуля. И ей очень повезло, что это происходило именно здесь, где собрались люди образованные, свободные, в целом добросердечные и деликатные. Сестра Таис, прямо-таки влюбившись в свою прелестную и милую протеже, часами беседовала с нею, рассказывала, объясняла, отвечала на вопросы. Алиса рассказывала ей о своей жизни в Ашфилде, и по-новому начала смотреть на своё детство и юность. Таис сразу же, узнав все подробности и странности, решила, что с Алисой изначально собирались поступить бесчестно.

– Сама рассуди, – говорила она, когда они засиделись за этими разговорами за полночь, – тебя оберегали не только от людской скверны, как утверждали твои воспитательницы. Тебя намеренно лишили всякого знания о мире, чтобы ты не могла, если что, убежать, или указать на то, где жила, не могла даже ни одного имени назвать! Милая моя, да тебя легче легкого объявить лгуньей, обвинить в том, что ты всё выдумала!

– Но как же… – Испугалась и обиделась Алиса, – разве я могу, разве вы…

– О, я тебе верю! Ты слишком наивная, милая и откровенная, и так несведуща, что это только и доказывает, что ты росла вдали от мира и людей. Но своего опекуна ты обвинить не сможешь, бедняжка. Мужчины вообще имеют над нами слишком большую власть. Мы полностью зависим от них. Если нам повезло, и наши мужчины – люди чести и жалеют нас, то это одно… Но гораздо чаще случается так, что мы оказываемся во власти безжалостных или равнодушных мужчин. Для таких женщина – это в лучшем случае предмет для гордости, как новый конь или хорошее оружие. А в худшем… К рабыне отношение лучше, потому, что рабыня – это имущество, и стоит денег, а жена – не стоит ни гроша. Твой опекун может заявить, что тебе просто всё померещилось, месячные в голову ударили, или ты решила его оболгать, и всё! Ты и положенных трёх свидетелей найти и предоставить суду не сможешь… Вся надежда на его высочество, он человек справедливый и благородный!

– И что же мне делать? – Глаза Алисы наполнились слезами.

– Не волнуйся! Раз Гарет уже взял тебя под свою опеку, ты в безопасности. О, теперь я хорошо понимаю, зачем им понадобилась такая сложная история! Но будь уверена, я – могила. Я поддержу любое дело, которое затеял Гарет, потому, что он человек чести, и дурного бы не потребовал. Если будет нужно, я всегда в вашем распоряжении и готова подтвердить всё, что будет нужно.

– Спасибо вам! – Ответила Алиса, слёзы быстро исчезли из её глаз.

– А ты хорошо знаешь человека, который приедет за тобой?

– Да, очень хорошо! – Обрадовалась Алиса. – Он выручил меня в Копьево, когда люди там хотели… хотели… – Она смешалась, и Таис взяла её за руку и сжала её:

– Я понимаю. Можешь не продолжать. Красивая и одинокая девочка… Как же тебе повезло!.. Мне вот в своё время не повезло так.

– Что… – Испугалась Алиса. – Вы…

– Да. Потому я и здесь. – Вздохнула Таис. – Столько времени прошло… Мне двадцать три, как Гарету, а случилось это, когда мне было тринадцать. Их двое было. А я любила уходить из дома и гулять по полям и в роще… В роще они меня и поймали. Их потом нашли, его высочество в ярости был, и Гарет, он тогда так меня поддержал! Сутки просидел возле моей постели, держал за руки, чтобы я не сделала с собой ничего. Утешал… И уговаривал, и рассказывал, что с ними сделают, когда поймают. Их-то поймали, и в сортире утопили, как и положено… Но мне после этого жизни уже не было. Многие жалели, но даже мать называла порченой, в глаза. В пятнадцать я пошла к его высочеству, и попросилась в монастырь. Он предлагал выдать меня замуж, дать мне приданое, но я не захотела. Муж всё равно меня бы попрекал всю жизнь, если даже мать не считала нужным сдержаться… И его высочество устроил меня сюда. И как я ему за это благодарна! Здесь очень хорошо, и свободно, и дышится легче, чем в миру, уж поверь мне! Я и тебе советую хорошо подумать, может, захочешь к нам?..

– Я подумаю. – Кивнула Алиса. – Мне пока сложно решать… Сложно думать, столько всего…

– Не влюбись в Гарета. – Предостерегла напоследок Таис. – Он прекрасен, но влюбляться в него не стоит.

На следующий день с утра Алиса посетила службу в церкви, а потом с удовольствием возилась с цыплятами, козами, ухаживала за цветами, что никогда ей не надоедало, а потом пошла на пасеку и сидела в траве между ульев, подставляя ладошки пчёлам, которые смирно ползали по её тонким пальчикам, щекоча их. Алиса гладила их спинки, любовалась прозрачными крылышками… Солнышко грело, цветы благоухали, пчёлы жужжали… Алиса была почти счастлива, шёпотом рассказывая пчёлам про Гэбриэла. Пообщалась она и с птицами, особенно с любимыми дроздами, малиновками и нахальными воробьями; и с разными зверьками – белками, ежами, енотами… Как и в Блумсберри, место, где она поселилась, уже окутывали покой, пышность цветения и особенная умиротворённость. Куда-то исчезли гусеницы, комары и прочая вредная нечисть, кроты каким-то чудом не портили грядки, делая свои кучки там, где они никому не мешали. В полной тишине порой чудился слабый золотистый звон, и в ярком солнечном свете над цветами и деревьями переливалось золотистое мерцание, почти незаметное, и всё же иногда совершенно отчётливое. Его лучше всего видели дети и самые молодые послушницы; они и рассказали о странных и прекрасных, с их точки зрения, вещах настоятельнице. И та задумалась… Она интересовалась легендами и преданиями Острова, читала труд монаха Исайи Омбургского, посвящённый странным существам Нордланда, и теперь, сомневаясь, извлекла его на свет, стряхнула пыль и погрузилась в чтение.

Читала она всю ночь. К утру у неё не осталось сомнений: Алиса была не человек. Но и не эльф, не кватронка, не полукровка даже… Она была совершенно особенным созданием, отличным от всех иных не людских рас; она была более особенным существом, чем даже дриады, которых настоятельница видела и знала. Исайя Омбургский относил её к тем же тварям, что и волколаки, и истинные вампиры, то есть, носферату, и истинные драконы. Все они отличались тем, что в одной своей ипостаси были гуманоидами, то есть, выглядели, как люди, говорили, вели себя, как люди, и могли даже обмануть своей внешностью незнающих людей, но на самом деле являлись тварями совсем иного, враждебного людям, толка. В книге были и рисунки – и настоятельница содрогнулась, увидев рядом с изображением прелестной гибкой большеглазой девушки другое… Совсем другое. «Считается, – писал Исайя, – что это существо не злое по природе своей, и ничем не угрожает тем, кто приходит в место её обитания с миром. Но кто знает, что сия тварь примет, как угрозу, и от чего она придёт в ярость? Ибо и чувства, и мысли сей твари нечеловеческие, она понимает всё иначе. Поэтому, как и в случае с носферату, надобно, ежели сия тварь обнаружена, отсечь ей голову, а тело сжечь».

Освежив лицо и голову прохладной водой, настоятельница вновь перечитала те места из Исайи Омбургского, где рассказывалось о чудесных свойствах этого создания. Соблазн оказался так велик, что ей пришлось всерьёз помолиться и даже наложить на себя строгую епитимью. Процветание, здоровье, счастье и покой… В воображении настоятельницы возник волшебный уголок, где всегда будет царить покой и мир, где никто не будет болеть, никогда не будет неурожая или мора, где все будут довольны и счастливы… И разве же они этого не заслужили?! Люди будут узнавать о том, что существует такое волшебное место, и мечтать побывать здесь; а своим врагам она теперь сможет всегда говорить, будто сам Господь благословил их обитель, и это будет лучшим ответом всем ненавидящим их… Ведь она желает этого не для себя! Ради своих сестёр и послушниц, ради их общей идеи, ради блага, в конечном итоге, всех женщин, неправедно страдающих в этом мужском мире! Мужчины увидят, как процветает обитель, где живут одни женщины, и всей их предвзятости и злобы не достаточно будет, чтобы как-то опорочить их! А там, опираясь на свои успехи, они… Но это уже было слишком хорошо, настолько, что аж страшно было. Осталось только убедиться, что Алиса – то самое существо, и уговорить её остаться. Ну, или заставить её остаться. Настоятельница позвала к себе сестру Таис, и между ними состоялся непростой разговор. Сестра Таис прямо сказала, что Алису привезли по приказу Гарета Хлоринга, и что трогать её нельзя – гнев герцога обрушится на монастырь.

– Ты думаешь, герцог знает, кто она? – Усомнилась настоятельница. – Может быть, он просто очарован её красотой? Она, конечно, не человек, и для неё подобный статус не позор… Но разве ей это нужно?..

– Я уверена, что она сама не знает, кто она. Мы проговорили всю ночь, и она рассказала мне, что сирота, что никогда не знала своих родителей, и что все вокруг, в том числе и она сама, считают её эльфийской кватронкой.

– Тем более. Если она не знает, кто она, не понимает своей силы, ты представляешь, как опасно ей оставаться среди людей?!

– Но герцог вот-вот пришлёт человека за ней!

– А мы скажем, что её здесь нет. Что она… сбежала!

– Я… я в чём-то согласна с вами. – С сожалением проговорила сестра Таис. – Но я не могу лгать герцогу. Я очень люблю его, и многим ему обязана. Я предлагаю поговорить с Алисой и убедить её остаться. Она нежная, добрая и послушная девочка, я думаю, мы сможем её убедить… А против её воли герцог ничего не станет предпринимать, я его хорошо знаю, он слишком благороден для этого.

И она отправилась к Алисе, чтобы поговорить с нею. Ей казалось, что уговорить Алису будет легко, но девушка обнаружила непробиваемое упорство, не смотря на всю свою кажущуюся мягкость и нежность. Ничего не смогла добиться и настоятельница: Алиса стояла на своём. Настоятельница уже склонялась к тому, чтобы запереть Алису силой, а там будь что будет, но не успела: явился посланный от герцога, некий Натаниэл Грей…

– Нэш!!! – Просияв, закричала Алиса и бросилась прочь из дома, где настоятельница и сестра Таис вдвоём пытались промыть ей мозги, соблазняя покоем, безопасностью, учёными занятиями, прекрасным садом и океаном любви.

Нэша она увидела через ограду, снова закричала, и он живо развернулся к ней, расплылся в шикарной улыбке:

– А вот и малютка моя! Иди сюда, моя хорошая, как я соскучился по тебе!

– Я тоже соскучилась! – Алиса вся сияла, и Нэш едва не прослезился, тронутый её детской радостью. – Столько всего произошло! Столько всего!!! Мне кажется, это было целую вечность назад!..

– Да уж! А у меня хорошие новости для тебя, моя крошка. Я вчера видел твоего жениха и говорил с ним. Они раздобыли твои документы, да ещё и настоящие, которые твой опекун проклятый хранил у местного епископа… – Он дал Алисе свиток с печатями, и Алиса торопливо развернула его, быстро пробежала глазами:

– Значит, это мои настоящие родители?! – Воскликнула возбуждённо. – Август Манфред из Трёхозёрок и полукровка Раисс из Элодиса… – Прижала свиток к груди, глаза её сияли. – Я не подкидыш, не безродная, у меня были мама и отец?! И где они, что с ними?!

– Тут сказано, что ты сирота. – Напомнил Нэш. – А вот и ваши фамильные драгоценности, это тоже для тебя герцог Элодисский передал. Ты собирайся, поедем мы, наверное. Не спокойно мне как-то. – Он обернулся. – С утра чувство такое, словно шею и затылок что-то щекочет… Следит, что ли, кто-то.

– А как Гэбриэл? – Прошептала Алиса, потому, что к ним подходили настоятельница и сестра Таис. – Что с ним, какой он?!

– Ничуточки за три последних дня не изменился. – С лукавой улыбкой ответил Нэш. – Разве что очень кое-по кому скучает. У меня для тебя записочка, написал-то герцог, но со слов кое-кого другого… Прочитаешь на постоялом дворе, я там коней наших оставил и обед для нас заказал. Поедим и поедем.

Алиса трогательно поблагодарила настоятельницу и Таис за приют и заботу, и те, скрывая разочарование, нежно простились с нею.

Великан и маленькая, но дивно красивая девушка, идущие от монастыря, привлекли всеобщее внимание, едва появились на дороге. Они пришли на постоялый двор, где Нэш оставил лошадей, и устроились в отдельном эркере, за накрытым столом. Алиса, выхватив наконец-то у Нэша записку, прочла её взахлёб, потом ещё раз, медленнее, сияя глазами и шевеля радостно улыбающимися губами, и Нэш глаз от неё оторвать не мог: как, всё-таки, приятно смотреть на юное, счастливое, влюблённое существо! Сердце у него было большое и щедрое, и он не испытывал ни капли зависти или раздражения, только умиление и радость.

«Солнышко, посылаю тебе через Нэша привет. Скучаю так, что и сказать не могу. Только и радости, что думать о том, как скоро мы уже будем жить в одном замке и видеться каждый день. Я наконец-то встретился с отцом, и не знаю, как сказать о своей к нему любви, но ты у меня солнышко умненькое и сама меня поймёшь, когда его увидишь. Вернись ко мне, мой маленький ангел, поскорее, это всё, чего я сейчас хочу. Твой Гэбриэл». Алиса перечитала эту коротенькую записку раз десять, прежде, чем смогла оторваться от неё и прижать к губам, а потом к сердцу, и уставиться в пространство сияющими глазами. Это было так восхитительно: получить письмо от возлюбленного! Словно в романе… Нэш вернул её с небес на землю, предложив поесть и поскорее выехать, чтобы как можно скорее встретиться с автором счастливого послания, и Алиса, радостно рассмеявшись и обругав себя за рассеянность, с аппетитом поела овощного салата, оладьев с мёдом и орехового печенья. По дороге она продолжала щебетать, расспрашивала Нэша про Гэбриэла, рассказывала про него своё, перемежая восхваления Гэбриэла рассказами о том, какие были цыплята в монастыре, и какие там были вредные и смешные козы, и как там было хорошо… Она весело болтала, как девочка, а Нэш, слушая краем уха, зорко поглядывал по сторонам и прислушивался к лесным звукам. Но до самых Орешков – большой деревни с замком и двумя отличными трактирами, – ничего особенного не произошло. Здесь они остановились на ночь, сняв две комнаты в трактире «Весёлая свинка». Всю ночь Нэш не спал, чинил уздечку, и внимательно прислушивался к тишине в трактире. Но утром по нему нельзя было сказать, что он провёл бессонную ночь, – а что касается Алисы, она отлично выспалась. Они позавтракали и вновь пустились в дорогу, не смотря на маленький тёплый дождик. В обед они должны были быть в Гранствилле; и Алиса просто не могла дождаться, когда же она вновь увидит замок… И Гэбриэла.

Глава шестая Прелестное

Деревенька Прелестное, находившаяся почти на границе Пустошей и Элодисского леса, когда-то полностью оправдывала своё название: находясь в очень красивом месте, она и сама была хороша. Жители её были в основном зажиточными крестьянами, жившими в крепких и красивых домах; был у них общинный дом, тоже очень красивый, двухэтажный, с квадратной башней, где стояла стража, и прекрасная церковка святой равноапостольной Марии Магдалины. Но это было до того, как жители Прелестного на общем собрании решили пожаловаться его высочеству на произвол барона Драйвера и его приятелей. Кто-то из деревенских донёс, и на другой же после собрания день деревню спалили, жителей убили, детей забрали в Редстоун. И теперь от деревни остались медленно исчезающие под зарослями крапивы и лопухов руины, остов церкви, да общинный дом, выгоревший изнутри, но построенный так добротно, что уцелела даже крыша. В этом доме нынче состоялось необычное сборище, для которого приехавшие загодя слуги убрали из дома весь хлам, тщательно подмели выложенный каменной плиткой пол, положили на него ковры и поставили столы и лавки. Чтобы перебить до сих пор не выветрившийся запах прошлогодней гари, расставили везде кувшины с охапками полевых цветов и развесили пучки ароматных трав.

Чуть позже начали подъезжать вельможи, такие, каких эта несчастная деревенька не видала и в дни своего расцвета. С малой свитой, хмурые и сосредоточенные, входили в общинный дом, едва кивнув друг другу, приор доминиканцев Элиота, аббат Аксель Скоггланд, прямой потомок соратника Бъёрга Чёрного, Скальда Леворукого; братья Кюрманны, маршал королевы Изабеллы Фредерик и граф Ейсбургский Эдуард, потомки одного из ближайших соратников Бъёрга, Эрика Синеокого; граф Антон Бергстрем, сенешаль королевы, потомок побратима Бъёрга, Ингольфа Безумного; граф Кенка; епископ Клойстергемский Сигварт; граф Кемский Доминик Сен-Клер; междуреченский барон Иеремия Смайли; аббат Сюренсен; барон Хаврский Тилль Андерсен и Бьерн Юрсен, казначей герцога Далвеганского. Все они в своё время участвовали в нападении на герцогиню Лару Ол Таэр и в её убийстве, а так же – в издевательствах над её сыном. Все они были уверены, что этот сын тогда умер, и что та давняя история давно забыта и быльём поросла, что их преступление никто и никогда не раскроет. И все они были страшно шокированы, узнав, что мальчишка не только выжил, не только сбежал, но и вернулся в семью. Крепко надеясь на то, что мальчишка не знает никого из них и никогда не узнает – они все тогда были в масках и обращались друг к другу не по именам, а используя прозвища античных персонажей, как это принято было в Садах Мечты, – они, тем не менее, боялись. Не смотря на всё их могущество, на всю власть, они прекрасно понимали, что всплыви их причастность к убийству герцогини, сестры эльфийских князей, и от эльфов пощады не будет; но и это было не самое страшное. То, что они делали с мальчишкой, нет, не просто с мальчишкой – с принцем крови, с Хлорингом, – и то, что продолжали делать, посещая Сады Мечты, (а все они были гостями именно Галереи), – уничтожит их авторитет, их власть, и породит, открывшись, такую бурю, которая способна уничтожить сам Остров. Следовало обсудить, что делать и как, как обезопасить себя, что делать с Хлорингами, и что делать с Драйвером, в котором единственном они видели сейчас реальную угрозу для себя – он один знал их всех в лицо и знал их настоящие имена.

И Драйвер, который приехал позже всех в сопровождении Барр, прекрасно это понимал и трусил так, как не трусил никогда в жизни. Слыша гул голосов, доносившихся из общинного дома, он то и дело вытирал лицо, непрестанно покрывающееся липким потом, и не знал, как справиться с противной дрожью всех своих внутренностей и решиться войти внутрь. Что его может оправдать, что может спасти?! Что с ним сделают?!

– Не волнуйся. – Ласково сказала Барр. – Я с тобой. Пойдём. – И первая пошла к двери, гордо подняв голову и чуть изгибаясь на ходу длинным тонким телом, облачённом в чёрную одежду, напоминающую монашескую рясу. Драйвер, проглотив слюну, пошёл за ней, чуть ли не в обмороке от страха.

Встретила его, тем не менее, гробовая тишина. Вельможи, прервав разговор, уставились на него такими глазами, что Драйвер едва ли не осел на пол с жалобным писком: ну, всё, конец…

– А вот и наш герой. – Довольно спокойно констатировал Кенка. – Вот и наш, мать его, затраханный говнистый засранец, ошибка природы, называемая бароном Драйвером. Я не ошибаюсь – что-то какашечкой пахнуло? Не обделался ли ты, случаем?..

Граф Сен-Клер, томный белокурый красавчик, приложил к лицу надушенный платочек:

– Прекратите, граф, меня стошнит.

– Тазик подставь. – Скривился, не глядя на него, Кенка. – Не собираюсь я с этим говнюком церемониться.

– А что с ним церемониться? – Холодным баритоном поинтересовался сенешаль Бергстрем, осанистый красивый пожилой рыцарь, сидевший боком, отставив ногу и опершись о колено рукой в перчатке. – Он и сам этого не ждёт. А, Драйвер?.. Может, объяснишь нам, как так вышло, что мальчишка не умер? Ты же клялся, недопырок, что он сдох?

– ОН умер… почти… – Пролепетал Драйвер, мигом теряя остатки своего достоинства. – Он… умирал…

– Так что, – свирепея, всё ещё спокойно спросил Кенка, – к папочке и братцу вернулся кадавр? Оживший мертвяк?! Ходячий труп?!!

– Он… он выжил… я думал…

– Думают те, у кого есть всё необходимое для этого!!! – Рявкнул Кенка, грохнув о стол кулаком, и граф Сен-Клер вздрогнул и поморщился. – У кого есть мозги в голове!!! А ты, утырок, ты одним только местом думаешь, и то…

– Полагаю, – прогнусил Скоггланд, жирный, неопрятный, с носом сифилитика и гноящимися глазами, – нет смысла с ним вообще беседовать на эту тему. Это не та личность, которую необходимо принимать во внимание. Он никто. Надо решить, что делать и ним и с этой прискорбной ситуацией.

– А я всё-таки хочу знать, – кипятился Кенка, – как ты посмел, как посмел, мразь, держать мальчишку королевской крови в своём гнусном вертепе?! Как посмел давать Хлоринга на потеху быдлу, урод?!! Мы – это мы, мы ему равны во всём… Но ты, тварь, поскрёбыш больной шлюхи и неведомо, какого свинопаса, как в твоей больной головёнке сама мысль об этом возникла?!!

Драйвер, сжавшись, молчал, сатанея от оскорблений и умирая от страха. Да, о его матери ходили именно такие слухи: что она, после смерти отца, барона Драйвера, трахалась со всеми подряд, забыв всякий стыд. Да он и сам видел её забавы – она и сына не стеснялась, и маленький Теодор насмотрелся на всякое, пока играл на ковре подле постели, в которой резвилась его мамочка с одним, а то и с тремя и более мужиков разом… Пока его не забрал к себе Райдегурд. И что бы ни говорили о его повелителе, а Драйвер и теперь благодарен был ему за то, что тот наказал баронессу и положил конец её забавам, а его взял к себе! И почему позор мамаши до сих пор преследует его?! Что он мог поделать с этим, ему шесть лет всего было?! Украдкой глянул на Барр – та сидела в отдалении, у стены, прямая и спокойная, и вязала что-то, не поднимая глаз.

– Ему не понять. – Сплюнул на ковёр Бергстрем. – Он не рыцарь, он даже не дворянин. Выблядок, бастард, прижитый шлюхой от какого-то грязного жака…

– Или от роты кнехтов. – Подал голос, похабно ухмыляясь, барон Смайли, здоровый, похожий на бугая своими широким лицом с квадратной челюстью и мощным затылком. – Она по мелочи не разбрасывалась, Диана-во-все-дыры.

– Вы слова выбирайте. – Прошелестел от стены тихий голос, который, не смотря на тишину, заставил всех мгновенно услышать его и притихнуть. – Мне вас слушать противно.

– В самом деле. – Сладким, пасторским голосом пропел аббат Сюренсен. – Здесь же дама, господа.

– Ну и пусть заткнёт уши, дама, коли влезла в мужское общество и сидит здесь! – Покраснел от злости Кенка. – Нам здесь важные вещи обсудить и решить надо…

– Это насколько же важные? – Барр встала, вышла в центр, меж столами. – Сколько мужиков ублажила давно сдохшая баба?.. Это ваши важные мужские дела?.. – Говорила она тихо, но слушали её все, и слушали с напряжением. С неприязнью, с откровенной злостью, но слушали. – Я хочу вернуть вас к главной проблеме: Хлоринги. И сказать вам, что проблемы не вижу. Щенок не только не помнит никого из вас. Он ни за что не признается своей семье, где был и что делал. Никто из Хлорингов не узнает… А даже если и узнает, этот позор им не нужен.

– А ведь верно! – Прогундосил Скоггланд. – И можно этим даже воспользоваться! Припугнуть их разоблачением, и они как шёлковые у нас будут…

– А заодно зададутся вопросом: откуда вам всё известно. – Скривилась Барр. – Пожалуйста, действуйте, сударь, только не удивляйтесь потом удавке на шею или ножу из-за угла. А то и яду в вине.

Скоггланд гневно засопел.

– Они скорее будут врать всем, что мальчишка был в какой-нибудь северной банде – не зря же второй плавал в Анвалон. И по Королевской дороге мальчишка путешествовал с руссами.

– Хотел бы я знать, – тут же завёлся Кенка, которого бесила Барр, – почему ты сразу не сообщил нам о побеге?! Мы бы так обложили этого щенка…

– Да потому, что обосрался от страха, – возразил Смайли, презрительно скривившись, – и хотел всё втихую обделать, а не вышло…

– Хватит! – Тихо оборвала его Барр. – Ещё можно всё исправить.

– Нет уж. – Кенка встал и оперся обоими кулаками о стол. – Вы уже сделали всё, что могли. Дальше будем действовать мы. А ты, Драйвер, ты – сиди в своём Редстоуне и носа оттуда не кажи!!! Скажи нам спасибо, что не повесили тебя прямо здесь, на воротах, и затаись, как мышь! Из замка не выезжай, даже в Элиот. Ведьма права: мальчишка наверняка скрыл от родных свой позор. Но если только… если брат его знает – если брату он всё-таки проболтался, – тот попытается тебя достать. И если тебе дорога твоя поганая шкурка – не смей высовываться из своего замка, ты понял меня, Драйвер, ты меня понял?! Мы после решим, что с тобой делать, и если жить хочешь – сиди тихо и не рыпайся!!!

– А в искупление своей вины, – причмокивая толстыми губами, прогнусил Скоггланд, – дашь нам возможность развлекаться у тебя бесплатно. И не с полудохлыми затраханными ошмётками, а со свежим, живым мясом! На которое посмотреть приятно и потискать сладостно!

– Поддерживаю! – Живо отозвался Сен-Клер. – А то этих… даже трогать противно, зная, что их не меньше года пользовали все подряд… Я, знаете ли, несвежим мясом брезгую!

– А почему, господа, мы не пытаемся выяснить, – впервые подал голос маршал Кюрман, – как именно произошло так, что мальчишка сбежал? Насколько мне известно, Сады Мечты устроены так, что побег исключён начисто. Как он смог?!

– А тебе это зачем? – Насторожился Кенка.

– Сам он сбежать не мог, значит, ему помогли. Кто-то из гостей причастен к побегу, кто-то из нас, господа. Драйвер пустил в Сады Мечты предателя, и это уже – прямая угроза для всех нас! Он помог сбежать мальчишке, он и нас сможет выдать, я так думаю. Что, если эта гнида уже соловьём разливается, сдавая нас с потрохами?..

– А ведь верно! – Сообразил Кенка. – Ведь щенок не просто сбежал, он отправился прямиком в Гранствилл, а не в Таурин и не куда-то ещё! Ехал с руссами – стало быть, за него заплатили! Откуда у него такие деньги?! Ты хоть это-то выяснил, а? – С отвращением взглянул на потеющего Драйвера. Но тот не ответил – вновь заговорила Барр.

– Были две кандидатуры: Бель и епископ Гранствиллский. По совокупности последствий стало ясно, что это именно последний.

– Мокрица дрожащая! – Выругался Кенка, а Скоггланд сказал:

– Я не раз слышал о том, что он кается в каких-то страшных грехах. Он, насколько мне известно, даже обращался к Стотенбергу, чтобы тот снял с него сан и позволил уехать в северный монастырь на покаяние.

– А откуда он узнал, что щенок у тебя, если даже мы этого не знали?! – Прищурился на Драйвера Бергстрем, и тот еле устоял на ногах. Он отправлял Гора к епископу, чтобы поиздеваться над тем, наблюдая за его душевными терзаниями, но как это сказать?..

– Случайно… – Промямлил он, – это вышло случайно…

– Это уже не важно. – Выручила его Барр. – Епископ много знает. Но я беру его на себя.

– Ну, помоги ему тогда бог! – Фыркнул Кенка, и Барр посмотрела на него в упор, так, что Кенка ослабил ворот, двигая шеей и отводя глаза. Вот ведь тварь!!!

– А что Бель? – Не унимался Кюрман. – Она тоже в курсе?

– Нет, – сглотнув, смог выдавить Драйвер, – она не знает… не знала. Ей просто нравилось с ним… Он ей нравился. Он всегда был в маске…

– Так он что – трахал Бель?! – Воскликнул Бергстрем, и заржал, за ним заухмылялись остальные. – И ей нравилось?! Она трахалась – с ним?!!

– Да… И несколько раз предлагала мне большие суммы, чтобы купить его для себя. Но я не… не мог… не стал…

– А ты понимал, придурок, – мгновенно перестав ухмыляться, спросил Кенка, – что как только она встретится с его братом, и никакая маска ничего не даст, она всё поймёт?

– Я хотел его уничтожить… Уже приготовился… он сбежал в последний момент… – Пролепетал Драйвер, чувствуя себя скверно, как никогда. – Я же не ожидал…

– Ты придурок, опасный для окружающих!!! – Припечатал Кенка. – Ты говно, в которое мы вляпались по своей вине, и от которого лучше избавиться, как можно скорее, ради собственной безопасности – ты это понимаешь?! У тебя вообще никаких понятий нет, ты вообще берегов не видишь, утырок!!! Принца крови отдавал быдлу, позволил епископу узнать, что он у тебя, перед Бель открылся… Урод, выродок, ты что, совсем ничего не понимаешь, ты вообще дебил, а?!! – Остальные гневно зароптали, и Драйвер совсем ослабел от страха, трусливо ища глазами Барр, которая, может, его спасёт?..

– Я повторяю: – стукнул кулаком о стол Кенка, – сиди в Редстоуне и не рыпайся!!!

– Может, – причмокнув, спросил Скоггланд, – убить его? А? Отдать Хлорингам его голову… Сказать: вот убийца вашей герцогини, и мучитель вашего мальчишки… А?..

– Если бы всё так просто было. – Возразил Кюрман. – Чего бы лучше. Нужно будет и Сады Мечты Хлорингам показать. Не стоит пока. Ситуация такая, что Рим за это ухватится, как волк за мясной бок. Отдать его голову Хлорингам мы всегда успеем, но момент для этого должен быть подходящий. Я согласен с нашей дамой, мальчишка хвастать своими занятиями не станет, это ему ни к чему. А мы проглотим любую ложь, которую они нам представят, и сделаем вид, что в неё верим. Хорошо, что герцог оказался таким болваном, кобыле легче, как руссы говорят. Но его высочество способен на большую игру, здесь нужно быть очень осмотрительным, и не вспугнуть его раньше времени. Согласен с графом: – кивок в сторону Кенки, – Драйвер должен сидеть в Редстоуне и не рыпаться. А с епископом нужно что-то решать, и как можно скорее. Вы в самом деле сможете решить эту проблему, уважаемая? – Обернулся он к Барр, и та ответила ледяным тоном:

– А когда было иначе?

– Значит, полагаемся на вас. Лишь бы он не заговорил раньше времени! И не наболтал Хлорингам лишнего. Я что-то слышал в Блумсберри о том, что его забрали в Хефлинуэлл, так что стоит поспешить.

– Забрали? – Насторожился Бергстрем. – Или сам спрятался?

– Не имею ни малейшего понятия. – Пожал плечами Кюрман. – Слух есть слух, болтовня.

– Нужно поторопиться. – Решил Кенка. – Слышала, мадам?..

Барр только глянула презрительно. Дальше разговор пошёл по кругу – обсуждали Драйвера, его происхождение, его тупость, его будущее, будущее Острова, будущее королевы и её племянницы. Барр, внимательно прислушиваясь к этим разговорам, поняла главное: они уже приговорили Драйвера, и теперь решают судьбу его наследства. Наследником покойного, при неимении родных, является его сеньор, то есть, в данном случае – герцог Элодисский, Гарет Хлоринг. Но если не будет Гарета, наследует любой его родственник… Половине собравшихся довольно было, чтобы барону наследовала королева Изабелла, вторая половина не желала видеть Изабеллу на троне и требовала более радикальных мер. Бергстрем заговорил о Междуречье, и тут уж они так перелаялись, что забыли и о Драйвере. Лидером междуреченских мятежников был, судя по всему, молодой Андерс Бергстрем, сын сенешаля и граф Лавбургский, который готов был надеть герцогскую корону и объявить Междуречье самостоятельным герцогством. И не всем присутствующим это нравилось. Особенно бушевал Кенка, в мыслях своих уже видевший своего брата королём Нордланда, а себя – герцогом Элодисским, и соперник-герцог, да ещё хозяин такого богатого куска Элодиса, как Междуречье, ему вообще был ни к чему. Сенешаль яростно отстаивал права своего сына, остальные присутствующие дворяне поддерживали в основном Кенку, и страсти накалились до предела.

Но так как столы предусмотрительно не накрыли, господа рыцари и духовные лица проголодались и засобирались прочь, по дороге продолжая яростно переругиваться. Барр взяла Драйвера за руку и пожала успокаивающе. Удивительно, но даже такая тварь оказалась способна на нежные чувства: Барр в самом деле любила Драйвера. Любила платонически, скорее, как старшая сестра, чем как женщина; всё женственное в ней, что уцелело не смотря на черноту, затопившую её душу, обращено было на Драйвера, такого красивого, такого необыкновенного, и такого… слабого! Она служила ему бескорыстно и истово, готовая защитить от всего света – и от этих дворян в том числе.

– Не волнуйся. – Сказала заботливо, как только они очутились на постоялом дворе, заняв его целиком. – Не бойся их, они мне не соперники. Я любого из них могу уничтожить, как только придёт срок. А когда мы достигнем своей великой цели, от них и вовсе ничего не останется.

– Да? – Капризно огрызнулся Драйвер, которого до сих пор трясло так, что даже аппетит пропал напрочь. – Если раньше они не подарят мою голову Хлорингам!!!

– Не подарят. – Возразила Барр. – Не посмеют. Давай, – она зашла к нему со спины, – помассирую тебе плечи, ты слишком напряжён.

– Ты единственная женщина, которая может меня касаться. – Драйвер привычно расслабился, подавшись к ней и прикрыв глаза. – Самая чистая из всех.

– Да, дорогой. – Никто, знавший Барр, не поверил бы, что она способна так нежно мурлыкать! – Я тебя не позволю обидеть никому, не бойся ничего и никого! Успокойся… Мы с тобой всех перехитрим, а когда они спохватятся, будет поздно…

– Они меня прикончат! – Ныл Драйвер. – Прикончат!!!

– Не смогут. – Промурлыкала Барр. – Они дураки: сами велели тебе сидеть в замке. И это для нас не так уж и плохо. Там нас не достанут ни Хлоринги, ни эти спесивые болваны!

– И верно! – Расслабляясь, ухватился за эту мысль барон. – Не достанут, ты права!.. – И тут же стиснул зубы:

– Но ты слышала, а?! Ты слышала?!! Они отказываются платить!!!

В то время, как Кенка решал свои вопросы и проблемы в Прелестном, Вэл и Анастасия встречались в Лосином Углу, и были счастливы, как только могут быть счастливы влюблённые юноша и девушка. Кенка как-то упустил из вида такую возможность, а его расцветающая и похорошевшая дочь, и его красавчик-армигер не на шутку были влюблены. Оставляя оруженосца с дочерью, чтобы обделывать свои местные делишки, Кенка не задумывался, что именно происходит между молодыми людьми. Может, он по прежнему считал свою дочь слишком маленькой, глупой и неинтересной, может, будучи любителем мальчиков и испытывая, что бы он ни говорил брату, к Вэлу нежные чувства, он подсознательно уже определил мальчишку в «свои» и не думал о его возможной влюблённости в существо женского пола? Так или иначе, а он в самом деле не подозревал об их чувствах.

Вэл же никаких преград своей любви не видел – да, Анастасия была единственной наследницей обоих Сулстадов, но ведь и он не абы кто! Пусть восьмой сын герцога Анвалонского, но ведь Эльдебринк! А с его подачи, этих преград не видела и Анастасия. Девушка была впервые в жизни так счастлива, что счастье это преобразило её из посредственной блёклой девицы в настоящую красавицу, с сияющими глазами, румяными щеками и томным взором. Переживая лучшие дни своей жизни, она жила от визита до визита своего возлюбленного, и не видела большого греха в том, что их отношения, скажем так, стали слишком близкими. Уверенная, что всё равно станет супругой Вэла, Анастасия не особенно переживала по поводу возникшей близости. Всё равно ведь они будут принадлежать друг другу, так что, спрашивается, зря время терять?.. Строгий монашеский устав монастыря и отцовское самодурство сыграли с нею злую шутку, как это часто происходило с девицами из благородных семей, которых с детства отдавали в монастыри на воспитание и лишали общения с противоположным полом: мужчина для таких девиц был всё равно, что единорог или другой диковинный зверь. Они совершенно не умели ни общаться с ним, ни правильно оценивать его, ни понимать его, ни распознать обман. Потому так многочисленны и печальны были истории соблазнения и предательства… Впрочем, Вэл свою прекрасную даму предавать не собирался. Она ведь была дочерью обожаемого кумира! Он был искренне влюблён… ну, или думал, что влюблён, ведь в его глазах Анастасия сияла отраженным светом его звезды; но в этом случае это было всё равно. Соблазнение произошло слишком легко и быстро именно потому, что Анастасия понятия не имела, что происходит и не попыталась остановить своего возлюбленного, сомлев от жарких поцелуев и ласк; и была искренне удивлена, узнав от него же, что то приятное и волнительное, что между ними произошло, и является тем самым грехопадением, о котором ей так сурово толковали настоятельницы и отец. Девушка отца боялась, а настоятельницу ненавидела, и нарушить их правила ей было даже приятно. Давало сладкую, хоть и слегка пугающую, радость некоей мести, что ли. Анастасию с детства именно запугивали, а не воспитывали, и понятия правильного и неправильного у неё вообще, как таковых, не было. Было наказуемое и ненаказуемое. То есть, попросту говоря, она придерживалась единственного правила: не пойман – не вор. И, пережив первый испуг, она с радостью отдалась своей первой страсти, получая удовольствие от своей влюблённости и своих интимных переживаний. Вэл написал матери о своих чувствах к Анастасии Кенка, и просил её благословения, а так же – чтобы она похлопотала перед отцом, которого Вэл побаивался; не ожидая сурового отказа, он тоже наслаждался довольно частыми в последнее время свиданиями с предметом своих чувств. Они бродили по городу и его окрестностям, болтая, целуясь, счастливые, влюблённые и беззаботные, строя планы и мечтая о своём доме и о детях. Анастасия хотела только мальчиков, Вэл, поддразнивая её, утверждал, что у них будет две девочки. «У нас в семье и так полно пацанов, – говорил он, – нужно ведь какое-то равновесие! А мама как рада будет!». Они даже затевали шуточные потасовки, толкаясь и хохоча. Им было очень хорошо вместе в эти счастливые весенние дни.

Гэбриэл пришёл в тренировочный зал после завтрака с отцом. Терновник был уже там, рассматривал оружие, которым были увешаны стены и заставлены стойки: топоры, секиры, копья, алебарды, палаши, сабли, мечи… Здесь было и устаревшее трофейное оружие, и современные образцы, и всё это вместе стоило баснословных денег, целое состояние. На стойках красовалось боевое оружие, отлично ухоженное, блестящее. Было даже эльфийское, и Терновник как раз разглядывал длинный клинок, украшенный рунами из алмазной пыли. Повернулся к Гэбриэлу и Иво:

– Когда-нибудь случалось сражаться?

– Да. – Сказал Гэбриэл.

– Нет. – Сказал Иво.

– Каким оружием пользовался? – Спросил Терновник у Гэбриэла.

– Палкой железной. И мечом. Меня руссы мечу учили, недолго, правда.

– Меч – благородное оружие, но с твоей силой ты мог бы попробовать и другое. Меч быстр, но топор или секира – гораздо тяжелее и мощнее.

– А сам ты что предпочитаешь? – Коварно спросил Гэбриэл.

– Я могу сражаться чем угодно. – Усмехнулся Терновник. – У меня была вечность для тренировок. У тебя её нет. Ты будешь жить дольше, чем люди, и всё же меньше, чем я. Так что советую посвятить себя какому-то одному…

Гэбриэл взял один меч, другой, взвесил их в руке, махнул пару раз, и примерился к здоровенному двуручнику. Взял он его одной рукой, легко взмахнул и ткнул в манекен.

– Вот это сила… – Эльф произнёс это почти уважительно. – Это же двуручный меч.

– В смысле, вот так? – Гэбриэл взялся за рукоять двумя руками. – Неудобно как-то. Лучше так… – Вновь взял меч одной рукой. – Ловчее, да.

– Что ж. – Эльф взял два длинных клинка. – Начнём.

– Кладбища людей, – говорил он, виртуозно поигрывая оружием, – полны неудачливыми мечниками. С самого начала запомните несколько простых вещей. Первая: главное – это напор. Не останавливайтесь в бою, ни в коем случае, но всегда следите за тем, чтобы не выбиться из сил; не теряйте головы, иначе её мигом снесут. Соизмеряйте свои силы, не выкладывайтесь в первый же удар. Смотрите противнику не на руки, а в глаза – это ещё один важный урок. Никогда не смотрите туда, куда собираетесь ударить! Постоянно двигайтесь! Не давайте остановить себя, загнать в угол. Деритесь не только мечом, деритесь ногами, щитом, если он есть, второй рукой, если она свободна, деритесь всем, что есть, всеми собою, даже головой! Пинайте врага, кусайте, если получится, толкайте, бейте кулаком по зубам и мечом по печени, и не давайте ему возможности сделать то же самое с вами. Используйте всё, что попадается под руку, песок, траву, камни… Получив преимущество, не теряйте его, усильте натиск, бейте врага, не давая опомниться, добивайте, если упал – нечего разводить слюни, он вас не пощадит. И не забывайте о защите! Отбивайте его удары – пропущенный удар будет стоить вам нужной части тела, а то и жизни. Запомнили?.. Ты, Фанна, что выбрал?

– Лук. – Сказа Иво. – Не могу даже представить себе, что ударю живое существо и раню его!

– Владеть кинжалом и мечом всё же придётся. – Покачал головой эльф. – Ты армигер знатного лорда, это тебя ко многому обязывает.

– Я понимаю. – Иво нерешительно поднял длинную эльфийскую саблю. – Она, хотя бы, красивая…

Занимались они около двух часов, но Гэбриэл не чувствовал усталости – только азарт. К концу занятий эльфу уже не удавалось так легко и играючи разоружать его в первые же секунды, Гэбриэл ухитрялся держаться против него довольно успешно… Хоть и понимал, что Терновник поддаётся. У Иво неплохо получалось защищаться и парировать, но нападения он упорно избегал. Зато Гэбриэл рвался в бой, не боясь ни ударов, ни синяков. У него была великолепная реакция, он был гибким, не смотря на рост, очень быстрым и абсолютно бесстрашным. Терновник с самого начала отметил это бесстрашие, и даже сделал ему комплимент, сказав, что при его силе, росте и быстроте он очень скоро, даже скорее, чем можно было ожидать, станет для многих страшным противником. Гэбриэл даже слегка возгордился, но тут пришёл Гарет, посмотреть, как идут дела. Он Гэбриэла сразу же спустил с небес на землю, начав ехидничать и зубоскалить.

– А ты покажи класс. – Вытирая лицо влажным полотенцем, предложил Гэбриэл. – Чтобы мне было с кого пример брать.

– А что. – Гарет лениво отвалился от стены, на которую только что опирался. – Почему нет?

Герцог сражался длинным, почти таким же большим, как двуручный, мечом – он был почти так же силён, как Гэбриэл. В левой руке Гарет сжимал уже виденный Гэбриэлом и Иво мечелом: он тоже был быстр и ловок, а длина его рук и меча позволяла ему щегольство с двумя клинками; вместо щита он использовал наручи, усиленные стальным плетением, со щитком на тыльной стороне запястья, с острым, как шило, лезвием. Эльф был ещё быстрее, но Гарет успевал: какие бы сложные и скоростные приёмы не применял Терновник, его всегда встречали клинок и холодный взгляд синих внимательных глаз. Гарет мгновенно преобразился: вместо ироничного, даже слегка ленивого и насмешливого вельможи, занятого, казалось, только своей внешностью, возник умелый, быстрый и жёсткий воин.

– Неплохо, Виоль. – Одобрил Терновник. – Для человека ты – вне конкуренции.

– У меня и с эльфом неплохо получается. – Дерзко ответил Гарет.

– Смотри. – Усмехнулся Терновник, и вдруг вихрем налетел на Гарета в сверкании клинков. Минута – и они замерли: один клинок Терновника был прижат к горлу Гарета, другой – к животу. Гэбриэл выдохнул: он даже не понял, как это произошло.

– Ты меня подловил. – Хладнокровно заметил Гарет. – Второй раз тебе это не удастся.

– Второго раза жизнь обычно не даёт. – Терновник убрал клинки. – Не переживай. У меня было на добрую тысячу лет больше для тренировок.

– Я не переживаю. – Гарет оскалился на ухмыляющегося мокрого Гэбриэла. – Хватит на первый раз. Продолжите перед ужином.

Когда схлынуло возбуждение, Гэбриэл ощутил все свои синяки и ушибы. Из бани он выполз, охая и демонстративно потирая больные места. Но Гарет над ним не сжалился: графу Валенскому пришлось идти и прослушать лекцию Альберта Ван Хармена о геральдике. Гэбриэл откровенно скучал и томился, пока не ухватил суть. Переспросил Альберта:

– Так что… если я буду знать всю эту хрень, то, к примеру, встречу я незнакомого рыцаря, и по его гербу пойму, кто он и откуда?

– Я рад, что вы наконец-то меня услышали, милорд. – Вежливо склонил голову Альберт, сильно смутив этим Гэбриэла. Смущение тот прятал за наглой холодностью, поэтому небрежно бросил:

– Ну, тогда дело нужное. Валяй, рассказывай.

– Благодарю. – Просто сокрушительно вежливо поклонился Альберт. Наглость Гэбриэла его ни капельки не тронула.

– А скажи мне, – вспомнил Гэбриэл, – почему отец… его высочество – принц, Гарет – герцог, а я – граф?

– Все Хлоринги до единого – принцы и принцессы. И его высочество, и герцог Элодисский, и вы, и графиня Маскарельская. В вашем случае титулы «герцог» и «граф» означают лишь размер ваших владений. В Нордланде титула «маркиз» нет, тогда как в Европе этот титул идёт сразу за герцогским, и в Европе вы были бы маркизом Валенским. Нордландские титулы восходят к рангам скандинавских вождей, и граф в Нордланде – это то же, что ярл в скандинавских странах. На севере, особенно в Анвалоне, так и говорят: эрл Валенский, а не граф Валенский. А на Русском севере вас будут титуловать князем Валенским.

– То есть, у меня, типа, земель меньше, чем у брата?

– Типа да. – Чуть улыбнулся Альберт. – Вы – вассал вашего брата, как и все остальные дворяне Элодиса. Но ваши вассалы – это уже только ваши вассалы, и ваш брат не имеет над ними власти.

– А я имею? – нахмурился Гэбриэл.

– Да. – Просто ответил Альберт. – И со временем вам придётся досконально разобраться во всём, чтобы знать, где начинается ваша власть и где заканчивается.

Гэбриэл нахмурился сильнее. Ему не очень всё это нравилось… Зато Иво геральдика понравилась гораздо больше, чем уроки Терновника. Он просто в рот смотрел Альберту, а потом признался Гэбриэлу, что мечтает хоть чуть-чуть походить на него… Гэбриэл только фыркнул. Он точно знал, что никогда на него походить не будет. А так как он всё воспринимал через своё чувство к Алисе, то и мысли его всё время были с нею и о ней. И он вновь, но уже совсем с другим чувством, задумался о том, что Алиса-то была всегда такая – ЕЙ Альберт не посмел бы улыбаться и кланяться с таким видом! Она с детства была воспитанной, деликатной, утончённой… Как же она ухитрилась полюбить его?! За что?! Гэбриэл сам понимал, что ему ещё до этикета и куртуазного поведения, как до неба – а может, и вообще никогда он так не сможет. За ужином, сидя по левую руку от отца, он мрачно наблюдал за Гаретом: у того не было ни луж, ни крошек на столе, он не разбрызгивал воду, когда споласкивал пальцы в специальной чаше, он не проливал подливку с мяса или пирогов, когда макал их туда и отправлял в рот… Гэбриэл же, чем больше старался, тем больше свинячил, и страшно переживал по этому поводу. Ему казалось, что все слуги потешаются над ним, и он зло косился на них, подозревая, что они хихикают и перемигиваются, пока он не видит.

– М-да. – Сказал Гарет, когда Гэбриэл поздно вечером признался ему в этом. – Манеры у тебя оставляют желать лучшего… Завтра я уже жду твою Алису. И очень надеюсь, что она научит тебя нужным вещам, в частности, вести себя за столом. Она в этом смысле безупречна, но при том относится к тебе без того превосходства, с которым относилась бы любая другая из свиты Габи.

– А ей обязательно становиться придворной дамой Габи?

– Для начала – да. Иначе как мы её примем? На каком основании она здесь останется?.. Я же тебе, по-моему, говорил. Ты не переживай, младший. Ты же видишь: я за вас. Я женю тебя на ней, обязательно женю, не сомневайся!

– И как это будет? Ну, как это: жениться?

– Вас обвенчает лично кардинал Стотенберг. Ты ведь не абы кто, ты Хлоринг! Будет красивая церемония в церкви, я думаю, в Богослове, весь город будет праздновать, главные улицы украсятся коврами, цветами, зеленью. Красиво будет. Но до свадьбы будет кошмар. Я помню свадьбу тёти Алисы, это страх и ужас. Она постоянно ревела и истерила, куча баб с ножницами, иголками, в мыле и истерике, портные, сапожники… Но мальчишник у дяди Вильяма был – класс! Меня не пустили, но я подглядывал. Тебе я тоже мальчишник устрою такой, что его ещё лет пятьдесят помнить будут!

– Что такое мальчишник?

– Это последняя холостая вечеринка у жениха. По нашему, Нордландскому обычаю, нужно бить посуду, как можно больше, и с каждой разбитой тарелкой или кувшином желать жениху чего-нибудь, чаще такого, что животы надорвёшь. Я самых лучших музыкантов найду, мы с тобой так зажжем!.. Эх… Слушай! – Встрепенулся он. – Ты танцевать-то хоть умеешь?!

Подумав про Хеллехавнен и Найтвич, Гарет вспомнил о так и не прочитанном письме Софии, и слегка потемнел лицом. Читать письмо девушки ему было… страшно. И стыдно, чего уж там.

Но надо.

Танцевать Гэбриэлу понравилось. Первая неловкость быстро прошла, и он с удовольствием отдался музыке. Найтвич вызывал у Гарета сложные чувства, и музыка была другой, но такой же лихой и зажигательной. Через несколько минут братья уже двигались совершенно одинаково, и это вызывало восхищение у всех, кто их видел, им аплодировали даже музыканты.

– Это почти как сражаться! – Возбуждённо сообщил Гэбриэл Гарету, когда их отвлёк Марчелло, который сделал своему патрону знак: есть разговор.

– А то! – Согласился Гарет. Возразил, когда Гэбриэл попытался смыться:

– Нет, Младший, пошли со мной. Привыкай. У нас теперь нет ничего отдельного друг от друга… кроме женщин, само собой!

Мина не находила себе места. Она оправдывала невнимательность герцога тем, что у него сейчас столько дел, столько забот, брат, свалившееся на него герцогство… Но он мог хоть привет ей передать! Ладно, во время визита к Женскому Двору он не послал ей никаких сигналов – при их дворе это обязательно заметили бы, и из этой скудной искры могло разгореться такое пламя, что мало никому не покажется… Но время шло, она изнывала от волнения, ожидания, растущей обиды – а ему, видно, было плевать. Вспомнил ли он в эти дни о ней вообще?! Страдая, она искала общества, и всё больше времени проводила с Авророй, которая ничего не имела против. Зато Габи, ревниво следящая за всеми, кто общался с неугодными ей людьми, сделалась придирчивой и раздражённой сверх всякой меры. Она тоже в последние дни очень нервничала. Кузен дал ей понять, чтобы она и не мечтала о Европе. Её выдадут замуж здесь, на Острове, за Эльдебринка или Конрада Лефтера, Гарет ещё не решил. Попытка получить поддержку дяди провалилась: тот сказал, что это необходимо. И даже мать, которой, скорее всего, наябедничал кузен или Тиберий, написала Габи письмо с категоричным: сделаешь, как скажут, и дело с концом!.. Отношения Габи с матерью с самого детства как-то не задались. Леди Алиса Маскарельская, урождённая Хлоринг, умом не блистала, зато была очень властной, настоящей собственницей. Дочь она обожала, опекала со страстью матери-волчицы, и сначала нереально избаловала, потакая ей во всём, а после – так же сильно на неё рассердилась, когда младенческие капризы, вызывавшие у неё умиление, превратились в несносность растущего подростка. Чем старше становилась Габи, тем сильнее отдалялись они с матерью друг от друга. Габи, внешне похожая не на мать, а на королеву-тётю, даже втайне лелеяла мечту, будто на самом деле она дочь королевы, внебрачная, почему её и отдали тётке, которая ей вовсе не мать. А графиня Маскарельская считала, что дочь – избалованная, несносная, капризная, вздорная девчонка, которую слишком балует через чур добрый брат, но забирать её домой не спешила, зная, что дома они будут только ссориться и раздражать друг друга. Так что со стороны матери Габи поддержки даже не ждала и не искала. Ей казалось: всё против неё. Никто, кроме тёти, её не понимает, даже дядя в последнее время – как только нашёлся этот… двоюродный братец! – словно бы вообще о ней забыл, только и слышно: Гэбриэл, Гэбриэл… чудище лесное, а не граф! Держится, правда, слава Богу, не слишком позорно, и пока рта не открывает, и не начинает есть, то вполне даже ничего, но как только что-то начинает делать… Габи было так стыдно в его обществе, что она чуть не плакала злыми слезами. Она знала, что её дамы между собой перемывают ему косточки и смеются над его манерами, и её бесило это. Пришёл на приём в перчатках!!! А потом, стоя рядом с братом, их снял и в комок скатал – ну, вот что это такое?! И Гарет хорош – не объяснил ему, что перчатка должна быть на одной руке, а вторую нужно держать в этой же руке; на обе руки перчатки надевают во время верховой езды, а полностью снимают за столом и в церкви!!! Ну, как можно было не знать таких мелочей?!! И как Гарет мог притащить его к ней, не объяснив таких важных вещей?!! И так таращиться на дам тоже не принято, словно мерку с них снимает… короче, всё было плохо, всё!.. Когда ещё его обтешут – за это время позора не оберёшься. Когда её дамы начинали о чём-то тихонько беседовать между собой, Габи считала, что они обсуждают её кузена и сразу же начинала злиться; Аврору она и так не любила, а тут ещё её постоянные шушуканья с дамой Мерфи…

– Вам кто-нибудь говорил, дама Мерфи, – раздражённо заметила она, – что шептаться в присутствии других дам и вашей госпожи – невежливо?! Заметили пятно на моём носу?! Или перемываете косточки другим дамам?! Занимайтесь своими сплетнями в других местах!!!

– Но мы… – Расстроилась Мина, но Аврора тихо одёрнула её:

– Не спорь с нею, хуже будет! – И только вежливо поклонилась графине, и Мина скопировала её поклон. Но стало вообще ужасно. И зачем только она уступила герцогу?! Зачем согласилась на эту связь… Да и связь ли это?! Может, он просто попользовался ею, пока нет другой игрушки, и думать о ней забыл?!

– Я проследил за Ван Харменом по вашему приказу, патрон. – Сообщил Марчелло. – В наше отсутствие за ним следили мои знакомые, и особо ничего за ним нет. Единственно, что он раз в неделю, обычно в среду, отправляется в Гранствилл, и идёт на Гороховую улицу, своим ключом открывает калитку и заходит во двор. Этот двор общий с тремя домами; в одном живёт какая-то старуха, за которой присматривает симпатичная особа, в другом живёт семья лавочника, лавка которого находится в том же доме, а в третьем живут две сестры-золотошвейки. Никто из них не признался, к кому ходит наш управляющий, но даже если он навещает одну из швей, я особого греха в том не вижу.

– Да даже если и обеих, – фыркнул Гарет, – я тоже ничего особенного в этом не вижу, честно то сказать. Даже хорошо: всё-таки он у нас живой человек, нормальный мужик, а? – Он подмигнул брату. – Что ещё?

– Настроение в городе в целом нормальное. К вам люди ещё присматриваются, но уже появились разговоры о том, как вы расправились с Дикой Охотой, и людям это понравилось. Уличные музыканты уже поют об этом песенки, и я заплатил парочке самых толковых из них, чтобы они пели погромче и восхваляли вас пожарче. Продал одному субъекту «достоверные» сведения о графе Валенском: что он был в северной банде, его якобы видели с Кошками, но он поссорился с их атаманшей Манул и перебрался в Валену, где нанялся в охрану местного князя, с которым и прибыл сюда. В Июсе, после стычки, о которой здесь уже говорят, был легко ранен, отстал от своего князя, и там и встретился случайно с вами, а остальное уже сделало ваше сходство, которое бесспорно и двойных толкований ни у кого не вызывает.

– Дорого продал?

– Очень, патрон. – Ухмыльнулся Марчелло. – Если вы меня однажды прогоните, мне будет, на что доживать свой век. Но тем эти сведения ценнее и правдивее.

– Райя знает, что это ложь. Он наверняка знает от племянника, как Гэбриэл попал к нему, и что к руссам пристроил его именно он.

– Это не важно. Во-первых, он знает только то, что графа прислал к нему Моисей. В самом крайнем случае, он выдаст только это. А во-вторых, я уверен, что Райя никому не скажет. Это подставит и его самого – графа искали в Элиоте, и если ваши враги узнают, кто помог ему ускользнуть у них из-под носа, Райе не поздоровится. И подставит того еврея, Мойше Левина, а его они боготворят, и не выдадут ни за что.

– Мы с братом хотим, чтобы этот Мойше был доставлен сюда. – Сказал Гарет, и Гэбриэл, встрепенувшийся при упоминании о своём спасителе, добавил:

– И Тильду, и Ганса тоже! Они там в опасности, а здесь я бы им дом купил, или эту, башню напротив моста – ты же мне сказал, она наша и там не живёт никто? – Обратился он к брату.

– Она давно заброшена, и ремонтировать её надо, но ты прав – можно и там их поселить. Если он любит уединение, и при том такой хороший врач, то лучше места не придумать. К замку близко, от города их тополиная роща будет отделять, там тихо, вид шикарный. По соседству Белая Горка и Твидлы. Мамма миа, да я бы сам там жил!

– Может, поедем, посмотрим на башню?! – Подорвался Гэбриэл, который, как мальчишка, до сих пор не наигрался с Пеплом и своей свободой.

– Можно и поехать. – Пожал Гарет плечами. – Попозже, перед ужином. Пусть сначала Марчелло расскажет самое важное, что напоследок приберёг.

– Патрон! – Марчелло поклонился ему. – Снимаю шляпу!

– Да ладно, я же тебя знаю. Говори.

– Епископ Гранствиллский раз в три месяца уезжал к своей бывшей кормилице, живущей, как это ни странно, в Найнпорте. Якобы, старушка осталась совсем одна, больна, он и навещает её, чтобы скрасить её последние дни, она ведь в нём души не чает.

– Какое милосердие! Прям слеза прошибает. – Фыркнул Гарет. – Целый епископ – и старушку больную навещает, я щас расплачусь. Ясно, куда он ездил и зачем; дальше?

– Он часто сообщается с Найнпортом, посылает письма, получает письма оттуда. Тоже, якобы, от старушки. Беспокоится о её здоровье. К нему приезжает какой-то молодчик оттуда, которому епископ даёт деньги.

– Для старушки.

– Разумеется.

– Но никаких писем из Найнпорта мы не… понял! – Воскликнул Гарет. – Мы от бабушки-кормилицы писем и не искали! Марчелло…

– Уже, патрон. – Марчелло с довольной усмешкой протянул ему пачку писем, перевязанных тесьмой. – Писано, кстати, и в самом деле, старческой рукой, видите, почерк?..

– Прочитал?

– Си… – Марчелло попытался изобразить смущение, но это ему плохо удалось. Гарет похлопал пачкой по ладони:

– И?..

– В замке есть информатор, патрон. – Марчелло перестал ухмыляться. – Они в переписке называют его Сокол, и он, судя по всему, держит в курсе наших дел барона Драйвера. И не только. – Марчелло отделил от пачки писем верхнее. – Это последнее письмо, пришло уже после того, как вы забрали епископа, прочтите, патрон.

Гарет развернул письмо, написанное в самом деле дрожащей старческой рукой. «И передай нашему Соколу, – говорилось там между прочим, – что болезный наш может неожиданно преставиться, и ежели такое произойдёт, не дай Господь, то сын его может пострадать от людской молвы, как бы не он ли ему и помог». Некоторое время молча смотрел прямо перед собой, потом воскликнул, вскакивая:

– Тиберия зови, быстро!!!

– Что? – Насторожился Гэбриэл, тоже вставая.

– Они хотят убить отца. – Глаза Гарета сверкнули красным. – И свалить это на меня. Марчелло, мы едем к Мириэль, в Элодис; ты будь здесь и следи за всем, что отец ест и пьёт. Ты разбираешься в ядах, как никто…

– Патрон…

– С нами поедет эльф, как его, Терновник, и в Элодисе мы всё равно в безопасности! – Он ткнул пальцем в грудь итальянцу:

– Глаз с отца не спускай!!! Никаких новых вещей, никаких книг, никаких безделушек и подарков… Сам понимаешь!!! А я, как вернусь, из этого епископа жилы выну, но заставлю сказать, кто есть наш Сокол!!!

– Могу я…

– Нет! Он епископ. Нельзя его пытать, не так, понятно?.. Я не хочу ссориться с клиром, и со Стотенбергом ссориться тем более не хочу. Пальцем его не трогать! Я сам с ним разберусь.

– Что случилось-то? – Успевая за братом, встревоженно спрашивал Гэбриэл, – что там написано?

– Они хотят убить отца. Сделать так, чтобы он умер. – Коротко отвечал Гарет. – И сделать так, чтобы виновным в этом оказался я. Или ты, как вариант. Отца любят все, уважают даже враги, нам не простят его смерти. Даже те, кто поддерживает нас, обернутся против. Даже мои европейские родственники и друзья, они мне отца не простят тоже.

– Но как они это сделают?

– Сделать можно всё, что хочешь. Если кто-то решил убить кого-то, он убьёт всё равно, подкупит слугу. Подсыплет яд. Есть такие яды, которые можно нанести на цветы – понюхал розочку, и кранты; есть яды, которыми пропитывают бумагу, или кожу, или наносят на вещи, на посуду…

– Тогда куда мы едем?!

– К нашей прабабке, Мириэль. Вот эти наши колечки, – он показал брату своё, точно такое же, какое в первый же вечер отдал и Гэбриэлу, – защищают нас от яда, стрел и болтов. Я хочу что-то такое же, для отца. Ему нужна защита, обязательно! – Они вошли в покои Гарета, – срочно, немедленно! Не важно, чья это интрига, Драйвера, или его друзей – а я всё равно уверен, что за ним стоит кто-то гораздо более влиятельный, чем эта мокрица! – сейчас главное – защитить отца. И Мириэль это может, я уверен. Матиас!!! – Зычно крикнул он, и оруженосец через минуту появился в дверях.

– Эльфийские латы для графа Валенского готовы?

– Да, милорд. Я как раз их показывал Иво, объяснял, что и как.

– Тащите их сюда. Мы едем в Элодисский лес. Срочно! Вели седлать коней. Ты и Иво едете с нами, ещё едет эльф Терновник, больше никого.

– Но, милорд…

– Ты меня слышал?!

– Будет исполнено, милорд. – Матиас тут же исчез.

– надевай вот эту куртку, – Гарет бросил Гэбриэлу тёмную шерстяную куртку, подбитую ватой, – Матиас сейчас принесёт эльфийский доспех. Он лёгкий, кожаный, в дороге и в седле не помешает, и в бою, если что, не стеснит и не утяжелит. Сапоги… – Он глянул на ноги брата, крикнул Кевина и приказал ему принести графу сапоги для верховой езды. Гэбриэл молча переодевался. Он заразился от брата волнением; за отца стало так страшно, что озноб бежал по коже.

– Я выясню, кто нас предаёт. – Сквозь зубы пообещал Гарет. – И когда выясню, поймаю эту мразь… и не-ет, лёгкой смертью он у меня не умрёт!!!

Кемь была довольно большим городом, находившимся почти в самой середине Пустошей, на пересечении двух больших дорог, перед входом в Кемское ущелье, ведущее на побережье, к городам Ашфилд и Найнпорт. Других дорог на побережье не было, только тропы, охотничьи и тропы контрабандистов, доставлявших в Сандвикен и Элиот эльфийские товары и товары с Русского Севера. Как почти все города Пустошей, Кемь была городом неопрятным, небогатым и не очень красивым; единственное, что поддерживало её в относительно приличном состоянии и кормило графа Сен-Клера, хозяина Кеми, так это большой рынок, куда свозились не только товары со всех Пустошей, но и рыба и морепродукты из Ашфилда, соль с южных отмелей и овечьи шерсть, шкуры, мясо, сыры, войлок и каракуль, а так же легальные эльфийские товары из Таурина и Зурбагана. За всем этим приезжали купцы со всего Острова, даже из Анвалона, чтобы закупить по оптовым ценам и продавать у себя втридорога. Так что торговцы и владельцы постоялых дворов и гостиниц в Кеми процветали.

– Очень надеюсь, что здесь нет блох. – Вздохнул Дрэд, ожидая в одной из Кемских гостиниц барона Драйвера, которому отправил короткую записку, отлично зная, откуда тот сейчас едет и зачем там был. Записка была с намёком, который Драйвер проигнорировать не мог. Секретарь-доминиканец кивнул:

– Все говорят, что блох здесь в самом деле нет. И дружно советуют вам попробовать местную выпечку.

– Изжога у меня от свежей выпечки, – вздохнул Дрэд, – да, да… Возраст, грехи, заботы… Когда-то отдохну, наконец? Бросить бы всё, поселиться в Таормине, собственный виноградник, птички… Эх, эх, да кто ж мне позволит?.. – Он врал, так как ни за что на свете не бросил бы своё занятие, интриги, игры в человеческие шахматы, так как упивался своей закулисной властью, и секретарь прекрасно знал, что он лжёт, и Дрэд знал, что тот знает. И всё равно говорил это раз, примерно, пять в сутки.

Он пил местный сидр и закусывал его домашними колбасками и вчерашним хлебом, когда появился Драйвер в сопровождении высокой мрачной женщины. Дрэд прекрасно знал, кто она, но, как всякий нормальный европейский инквизитор, в её колдовство не верил. Сколько он в своё время видел этих страшных могущественных ведьм и колдунов! И никто из них и пальцем не мог шевельнуть в свою защиту и избавить себя от страшных пыток и костра. Посмеиваясь про себя над глупостью местных, Дрэд довольно радушно приветствовал Драйвера и предложил разделить с ним его скромную трапезу. Тот отказался. Он явно нервничал и выглядел бледно, но это шло к его артистичной красоте и делало его весьма интересным. Барр, не говоря ни слова, устроилась на стуле в углу и, скромно потупившись, принялась перебирать чётки.

– Как прошла встреча в Прелестном? – Мягко поинтересовался Дрэд, и Драйвер вздрогнул, серые его глаза впились в лицо Дрэда, благодушное, безмятежное.

– Какая… встреча? – Чуть задохнувшись, неубедительно поинтересовался он и ослабил ворот.

– Полноте, барон! – Ласково усмехнулся Дрэд. – К чему это?.. Тем более, что я хочу помочь, да, да… Ваши бывшие друзья отреклись от вас, как только возникли какие-то проблемы, и вы теперь в большой опасности. Не говорите ничего, я знаю, что прав. У нас с вами один враг, барон. Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество. Мне нужно, чтобы в Пойме Ригины люди разочаровались в Хлорингах. Сейчас они безоговорочно на стороне своего принца и его детей, и это следует изменить. Людям нужно открыть глаза, показать им истинное положение вещей. И вы можете мне в этом помочь, а я помогу вам. У меня есть средства и силы, чтобы держать ваших бывших друзей в узде, не давая им вас в обиду, да, да… Так что мы решим?

– Что я должен делать? – Хрипло спросил Драйвер.

Шторм появился в Гранствилле под вечер. Клонившееся к горизонту солнце золотило крыши и стекла, улицы казались такими мирными и красивыми! Его проводник, бронник из Орешков, тайно шпионивший для Драйвера и помогавший его людям из какой-то давней обиды на Хлорингов, довел его до площади Принцессы в Старом Городе, где Шторм встретился с каким-то ювелиром, маленьким толстячком в роскошных и слишком тёплых для летней поры одеждах, даже мехом отороченных. При том незаметно было, чтобы человечку было жарко.

Вид у него был невероятно спесивый. При виде бронника и Шторма он прикрыл нос и рот надушенным платочком, от чего Шторма слегка покоробило: делает вид, вонючий дайкин, будто брезгует! Между тем, от самого, как бы ни облился он духами, потом разит за версту, а в смеси с духами запах вообще получился чудовищный. Но эльдар промолчал и даже не нахмурился. Его бесстрастность ничего не имела общего с ледяной невозмутимостью Гэбриэла. Глаза Шторма выдавали натуру страстную, горячую, до бешенства, и его сдержанность никого не обманывала и внушала, по меньшей мере, опасения, а то и страх. Слишком тёмные, почти чёрные, глаза эти одни отличали его от эльфа, все остальное в нём, от гибкого и стройного тела до длинных сильных пальцев, было эльфийское, человеческой крови в нём практически не ощущалось. Ювелир, которого звали господин Гакст, заметил, поглядывая на него:

– Это хорошо, что ты эльф, э-э… как тебя?

– Я не эльф. – Своим мрачным, очень низким, голосом возразил Шторм. – И как меня зовут, не важно.

– И в самом деле. – Гакст вновь прикрыл платочком нос. – И не важно, на самом деле, эльф ты или нет… А хорошо потому, что на тебя в Гранствилле никто не обратит внимания, эльфов здесь много, и не все они селятся в Эльфийском квартале. Некоторые из них держат ювелирные и оружейные лавки и живут в городе… Ох, проклятая мигрень!.. Тут такое событие произошло намедни! – Пожаловался капризным тоном, неприятным у женщины и втройне противным у мужчины. – Вернулся сын его высочества, который пропал давным-давно. Мало нам было одного ублюдочного полукровки, теперь их стало двое… Просто какой-то кошмар. Это правда, что он сбежал из Редстоуна? – Он посмотрел на Шторма, и от взгляда мрачных тёмных глаз последнего его передёрнуло. Шторм промолчал.

– Хлорингов давно пора поставить на место. – Продолжил Гакст. – Зажравшиеся высокомерные твари… Я рад, что наш дорогой барон наконец-то хоть что-то решил предпринять, перешёл, так сказать, от слов к делу… Нет, какая ужасная мигрень! – Он томно вздохнул, приложив холёные, но толстенькие и некрасивые пальцы ко лбу. – О чём я… ах, да! – Он выпил вина из изящного бокала, и не подумав предложить выпить своим собеседникам. – Значит, я снял для тебя дом на улице Вязов, по соседству с домом Хлорингов… Кто-нибудь из них обязательно там появится, а то и останется на ночь. Это будет очень хороший шанс. Мой слуга отдаст тебе ключ и проводит тебя туда. Что касается твоих… ох! – людей… Здесь в округе очень много заброшенных лесопилок. Эти проклятые эльфы требуют, чтобы долго на одном месте лес не заготавливали… И Хлоринги безропотно этому подчиняются! Просто возмутительно! Ох, грехи наши тяжкие… И за что мне эта мигрень, право?.. – Он посмотрел на бронника, и скривился. – Может, из-за запаха?.. Я совершенно не переношу посторонних запахов… Вот бы удалиться в пустыню, питаться акридами и диким мёдом… Но нельзя, нельзя… суета сует и всяческая суета… Ах! Никто не знает, как тяжело жертвовать собой. Но Хлорингов нужно свалить. Иначе это герцогство погибнет, повергнутое в пучину бед. Они ведь совершенно не в состоянии постоять за нас! И что делать, что делать, ума не приложу… Ах, я опять забыл про тебя. Так вот. Я бы советовал твоим людям избрать для своих стоянок эти лесопилки и простаивающие водяные мельницы, их в округе пять, мой слуга вас проводит и покажет их все. Ну, что ж? – Он не скрывал своего облегчения. – Не смею вас задерживать, не смею, вы же так заняты… А я останусь со своей мигренью, увы… Оливер, скажи Морису, чтобы окурил здесь помещение, и проводи этого эльфа на улицу Вязов… Ох, грехи мои тяжкие!..

– Сударь… – Посмел подать голос бронник. – Я ведь мастерскую оставил, два дня потерял.

– Сочувствую. – Скривился Гакст.

– Мне бы… компенсировать как-то?

Гакст посмотрел на Шторма, но тот не шелохнулся. Он презирал и бронника, и Гакста, к тому же, последний взбесил его демонстративной брезгливостью. И ювелир, тяжко вздохнув, дал броннику несколько геллеров… Которые больше разозлили того, чем удовлетворили, но настаивать на увеличении суммы он не посмел.

Дом, в котором следовало поселиться Шторму, находился в глубине затенённого вязами двора, и был удобен тем, что позади него, в зарослях лопухов и крапивы, был сквозной пролом в стене, через который можно было попасть в соседний район, минуя ворота со стражниками. Дом стоял необитаемым так давно, что пришел в запустение, был полон хлама, пыли и паутины. Шторм порядок наводить не стал, только освободил от хлама комнату наверху, Вымел на лестницу мусор, бросил на доски старой кровати тюфяк, в очаг поставил фонарь, а на стул – ведро с водой, вот и вся меблировка. Парадный вход, выходящий на улицу, он открывать не стал, убирать доски, которыми были заколочены окна первого этажа и окна второго, выходящие на улицу – тоже. Зато из окна его комнаты, выходящего на соседний дом, были видны окна дома Хлорингов. Там жили сторож и служанка, которые присматривали за ним, но сами Хлоринги пока что и не думали там появляться. Но Шторм не собирался пока переживать по этому поводу. У него было много дел. Они сутками мотались по округе, запоминая, разыскивая места, где можно было спрятаться, куда уйти после удачной акции. Задачей Шторма было: разозлить подданных Хлорингов, внушить им ненависть к Хлорингам, которые не могут оградить их от бесчинства банды полукровок. Гакст и Госпожа должны были пустить в городе слух, будто братья и не собираются прекращать эти бесчинства, так как благоволят полукровкам и получают от них долю с грабежей. Шторм не был дураком, но Хозяин так основательно засрал ему мозги, что тот откровенной и довольно подлой подставы здесь не видел. Он верил, что совершает нужное и даже где-то благородное дело. Драйвер ухитрился сделать Хлорингов, богатых, презирающих всё, что не составляет для них интереса и ценности, виновными во всех бедах юга, во всех бедах полукровок и даже в том, что он вынужден продавать мальчиков в Садах Мечты гостям – якобы, у него нет иного выхода, так как содержание их стоит дорого, а он, благодаря Хлорингам, которые выкачивают из него и других своих подданных безумные налоги, чтобы оплатить свою роскошь, еле сводит концы с концами. «Вот увидишь, – говорил он Шторму, – насколько у них жизнь богаче и роскошнее, чем у нас!». И Шторм увидел, и проникся к ним ненавистью. Он нашёл виноватых в том, что сам в своё время подвергался насилию и издевательствам со стороны извращенцев! Откуда ему было знать, что Драйвер даже не помнил его имени – Штормом тот назвал себя сам, – впрочем, он вообще имён своих рабов, как правило, не запоминал, называя их всех «сынок», чтобы не заморачиваться и не путаться. Шторм оказался образцовым цепным псом, отличился после побега Гора, и Драйвер отправил его в Элодисский лес, отлично понимая, что отправляет его и сорок других своих выкормышей на убой, но не переживая по этому поводу. У него были ещё, и постоянно подрастали новые; самых ценных из них, рослых кватронцев, он оставлял при себе, создав из них что-то вроде личной гвардии, а остальные были расходным материалом, который он охотно и безжалостно подставлял и расходовал. Правда, потеря Дикой Охоты, в которую как раз и входило ядро его любимцев, его самых ценных и любовно выпестованных «гвардейцев», Драйвера взбесила, но и здесь он был уверен, что быстро наберёт замену. А Шторм зря надеялся, что со временем войдёт в эту элиту – он был эльдар, ненавистное Драйверу существо, а потому так же, как и все его люди, предназначался на убой. Их одежда и оружие были закуплены в Междуречье и в Анвалоне, и ничто в них не указывало на Юг и лично на него; а если они и укажут, скажем, под пытками, что их послал именно он, то Драйвер всегда может отказаться от них, заявив, что это происки Хлорингов, которые спят и видят, как бы избавиться от него, верного и несчастного вассала, чтобы завладеть всеми его землями. Вот и подучили своих полукровок…

А Шторм, и не подозревая ни о чём подобном, свято верил в свою миссию. Верил в то, что местные рыцари, возмущённые неспособностью Хлорингов защитить их, в конце концов поднимутся против них, и обожаемый Хозяин возглавит этот подъём и победителем войдёт в Хефлинуэлл, вернув себе всё, что так подло отняли Хлоринги у его семьи. Верил, что Хозяин первым делом отменит позорный эдикт, вернёт полукровкам свободу и возможность жить нормальной жизнью, верил, что поможет ему, Шторму, отыскать тех, кто убил его семью. И не удивится тому, что это окажутся люди Хлорингов…

Свою семью Шторм помнил очень смутно. Просто помнил, что она была. Что у него были отец и мать, что они жили где-то в лесу, помнил озеро, запруду, и страшную ночь, когда на их дом напали. Подробности расправы над его семьёй из его памяти совершенно стёрлись, но он знал, что эта расправа была, и что это были люди – он до сих пор не мог совершенно выносить их вонь, вонь людского пота, смешанную с запахом спиртного и конским потом, и не выносил плача младенцев. Людей он ненавидел, ненавидел и презирал, и не испытывал ни капли сострадания или жалости, убивая их по приказу Хозяина. Единственно, что он, как эльф, не испытывал и потребности их мучить, и убивал быстро и чисто, но своим людям не мешал и развлечься. И никогда не насиловал женщин. Он даже в Сады Мечты ходил только в полнолуния, когда зов луны брал своё, но при том ни разу не ударил свою партнёршу, правда, и лишний раз прикасаться к ней, и смотреть ей в лицо не хотел. Он просто не знал, что можно иначе, что бывает какой-то другой секс; но и этот ему не нравился. Он думал, что это потому, что он холодный и равнодушный, и в тайне гордился этим.

Уже вечерело, когда братья покинули замок и помчались к Брыльскому перекрёстку, чтобы через этот большой лесной посёлок углубиться дальше в лес. За Омками дорога поднялась на холм, с которого Гэбриэл, на несколько мгновений обернувшись, увидел мягкие огни Гранствилла и Хефлинуэлла, и гаснущий на западе небесный пожар. Лесная свежесть усилилась, пробовали голоса ночные существа: цикады, совы, лягушки. В зарослях бузины и шиповника распевались соловьи. Копыта дробно стучали по мощёной плитняком дороге. Ехавший впереди Матиас зажёг факел, освещая дорогу: они спустились с холма и очутились в лесном сумраке, но скорости не сбавили. Гарет всерьёз собирался мчаться всю ночь! Но доехали они только до Брыля, большого лесного посёлка, прилепившегося к южному склону Брыльской горки. На околице их встретили двое эльфов Элодис. Гэбриэл видел их впервые: темнокожие, рыжеволосые, с яркими кошачьими глазами на узких лицах, гибкие и стройные. Один из них поднял руку ладонью вперёд, произнеся повелительно:

– Даро! – И Гарет первым натянул поводья, за ним остановились и Гэбриэл с Матиасом и Иво. Тот же эльф заговорил с Гаретом на своём языке, которого, кроме Терновника и Гарета, никто не понимал. Последний попытался возражать, но вскоре замолчал, выслушал до конца и повернулся к спутникам:

– Поехали в гостиницу. – А эльфы мгновенно и бесшумно растворились во тьме.

– Что они сказали?

– Что нам и нашему спутнику, – Гарет кивнул на Терновника, – нечего делать в лесу. Но Мириэль знает, что нам нужно, и завтра пришлёт это нам. Чёртовы лесовики!..

– Лес – это живой организм, единое целое. – Безмятежно сообщил Терновник. – Эльфы берегут его покой, и они абсолютно правы.

– А ты, похоже, не удивлён. – Заметил Гарет. – И ничуть не расстроен.

– А чему расстраиваться?.. Я уже говорил тебе, что я изгой, и веду бродяжническую жизнь. Я знал, что меня ждёт, ещё до того, как делал свой выбор, и не удивляюсь и не расстраиваюсь.

– А предупредить мог?..

– О чём? О том, что Элодис не пустят нас в лес?.. Но ты же получишь то, что тебе нужно, верно? Разве не это было твоей целью?

– Ладно. – Отмахнулся Гарет. – Спорить с эльфом – это всё равно, что воду в ступе толочь. Максимум усилий и ноль результата.

Они ввалились в полупустую гостиницу, всполошив хозяина и его домочадцев – такие гости здесь появились впервые. Дальше Брыля никакой дороги не было, и останавливались здесь лишь дровосеки, камнетёсы и охотники, да торговцы мехом и прочими плодами охотничьего промысла. Женщины забегали, вытряхивая из сундуков новейшее и чистейшее бельё, чтобы застелить постели знатным гостям, хозяин тащил из погреба колбасы, окорок, сыр, всё самое лучшее, его сын споро накрывал выскобленный до белизны стол крахмальной праздничной скатертью, служанки взбивали перины и подушки. И все жадно таращились на Гэбриэла, стоило братьям отвернуться. «Похож, истинно похож! – Шелестело в воздухе, – как горошины в одном стручке!.. Только волосы другие… и глаза тёмные… А что он так поседел-то?.. Видать, жизнь побила хорошо, даром, что граф…». Даже в Брыле уже знали, что младший сын его высочества был членом самой опасной в Нордланде банды, и домочадцы хозяина, особенно женщины, посматривали на опасного бандита с опаской и жгучим любопытством. Суровый, сразу видно: душегуб! Но красивый… А потом появился Иво, привязавший во дворе вместе с Матиасом лошадей, и для женщин в гостинице словно солнце вернулось: таким красивым показался им этот юноша! Он разом затмил красавцев-Хлорингов, приковав к себе все взоры и заставив томно сжиматься женские сердца. Белые волнистые волосы, тонкий стан, широкие плечи, черные брови, голубые очи… Ласковый взгляд, скромная и нежная улыбка… Воплощая в жизнь свою мечту: достичь совершенства, подобно Альберту Ван Хармену, Иво уже приоделся, получив от Гэбриэла в подарок дорогую и красивую сорочку, роскошный вамс с его гербом, вышитым серебром, медальон на золотой цепи, так же с гербом графа Валенского, и прочие необходимые и очень стильные мелочи. Всё это сидело на красавце-полукровке так ловко, что глаз было не отвести! «С графом с Севера приехал… – шелестело повсюду. – Тоже в банде… Да не может быть! Такой милый… Ах!». Три зрелые девы: две дочери хозяина и их служанка, – метали на прекрасного юношу томные, с поволокой, взоры, краснели и смущались, не в силах удалиться от обеденного зала и то и дело появляясь там с тем или иным совершенно ненужным предметом. Даже строгие шиканья хозяина не действовали! Иво, который уже начал входить во вкус, мигом высмотрел служаночку, в отличие от хозяйских дочек, тоненькую и щуплую, то есть, в его вкусе, и порой дарил ей многообещающий взгляд, от которого она вся вспыхивала, как пион.

Окорок оказался вкусным и сочным, колбасы – отменными, сидр – твидловским, и этим всё было сказано. Гэбриэл сидел и крутил на пальце кольцо, которое, оказывается, каким-то чудесным образом могло спасти его от стрел. Каким?.. О волшебстве он имел самые смутные понятия.

– Мы проверяли с Марчелло. – Пояснил Гарет. – Он накапал в кубок с вином яд, и поднёс мне. В тот же момент вино в кубке почернело, забурлило и задымилось. И какой бы яд мы не испробовали, результат был один и тот же: он чернел и начинал дымиться, что в еде, что в вине, что на одежде.

– А стрелы?

– Не знаю. Подозреваю, что тот, кто рискнёт в нас стрелять, будет просто-напросто мазать.

– А она – ну, королева эльфов, – она в самом деле сделает то же самое для отца? А может, я ему своё отдам?..

– Такие артефакты делаются на конкретного субъекта. Эти кольца – для меня и для тебя, для отца будет что-то ещё. И с чего ты взял, что мы с отцом оставим без защиты тебя?!

Гэбриэл пожал плечами. Он слышал перешёптывания слуг и хозяев, и рад был, что почти все они теперь переключились на Иво. И очень переживал за отца… И только теперь сообразил, что Алиса завтра приедет в замок – а его, возможно, не будет на месте. И как быть?!

Сердце Алисы бурно билось: они проехали сады Твидлов, мост, и поднимались в гору, к замку! Там, внутри, её ждал Гэбриэл, которого она должна была увидеть буквально через несколько минут! И для них начнётся новая, совершенно другая, счастливая, замечательная жизнь… Въехали во двор, проехав в тени барбакана, под надзором равнодушных стражников – они оживились лишь, увидев нежное лицо Алисы. Во дворе, под солнцем, Нэш первым спешился, помог спешиться Алисе, подал ей руку. Она огляделась, уверенная, что Гэбриэл смотрит на неё из какого-то из окон, только она не знала – какого. Парадный двор был огромный, вымощенный голубовато-серыми гранитными плитами, привезёнными по реке с севера – здесь такого камня не было, – и золотисто-белыми плитами из местного известняка; из такого же камня была сложена лестница к парадному арочному входу, над которым, как и над барбаканом, висели штандарты Хлорингов. Позади парадного холла высилась огромная круглая Золотая Башня, самое древнее из уцелевших каменных сооружений Нордланда, стоявшая здесь задолго до того, как люди пришли на этот Остров, сложенная из известняковых плит разного размера, сияющих под солнцем золотистым сиянием. Окружающие её постройки были более современными и, хоть и сложенные из того же местного камня, сияния не источали. Но и без сияния они впечатляли: к постройке Хефлинуэлла в своё время приложили руку эльфы Ол Донна, и он носил почти неуловимый отпечаток эльфийской архитектуры: чуть более изящные очертания, чуть более вытянутые, чуть больше лёгкости в массивных формах, ажурные каменные орнаменты на карнизах. Сдвоенные стрельчатые окна галерей, большие окна верхних этажей, эльфийская розетка над парадным входом. Искусная резьба по камню превращала его в кружево… Алиса с восхищением рассматривала всё это, ожидая во дворе, когда их встретят и пригласят. У конюшенных ворот стояло трое шикарно одетых мужчин, которые рассматривали лошадей и с тем же интересом уставились на Алису. Не стесняясь, они рассуждали, кто бы она могла быть, обсуждали её скромненькое платье, её лошадь, её фигуру… Она отчётливо услышала: «Очередная попрошайка к его высочеству! Но на рожицу хорошенькая, и фигурка аппетитная…» – И мучительно покраснела. Ей вдруг вспомнился первый день в Домашнем Приюте, оглядывание и ощупывание – она чувствовала себя почти такой же униженной. Один из щёголей, о чём-то тихо пошептавшись с остальными, подошёл к Алисе, но путь ему заступил Нэш.

– Вы извините! – Развёл руки щёголь. – У меня нет ничего дурного на уме! Я просто хотел спросить, не могу ли я чем-то помочь. Позвольте представиться: Конрад фон Зальце, рыцарь его высочества, хозяин Белого Яра.

– Нам бы к хозяевам на приём, – сказал Нэш. – К кому здесь обратиться?

– К дворецкому. – Махнул рукой Конрад. – Альберту Ван Хармену, страшному зануде. Вот тебе, здоровяк, целый талер, ступай, поищи его, а я, так и быть, пригляжу за твоей прекрасной…

– Я сам пригляжу. – Довольно спокойно отрезал Нэш. – А деньги, сударь, оставь себе. Пригодятся – бантик там купить, или помаду для губ.

– Что ты сказал?! – Вспыхнул Конрад. – Ты, мужик…

– Прошу прощения. – К ним подошёл высокий человек в такой же богатой одежде и странном головном уборе: при дворе его высочества как раз вошли в моду скрученные наподобие тюрбана шапероны. – Вы на приём к его высочеству?

– Ну, можно бы и к его сыну… – Сказал Нэш.

– Их светлостей ещё нет в замке. – Чопорно произнёс человек, которого Алиса приняла за большого вельможу. – Я провожу вас к дворецкому его светлости, Альберту Ван Хармену. Он выслушает ваше дело и решит, стоит ли оно аудиенции у их светлости или его высочества. Прошу.

– Мы с тобой не закончили, деревенщина! – Прошипел в спину Нэшу Конрад. Алиса чувствовала себя потерянной; почему нет Гарета и Гэбриэла?! Они ведь знали, что она сегодня приедет! Или что-то напутали?! И что ей делать? Алиса по-настоящему испугалась.

Альберт Ван Хармен принял их в роскошном помещении, и выглядел и вёл себя так, что Алиса приняла бы его не то, что за герцога, но и за самого короля – легко. Нэш представил её, назвав Алисой Манфред, сказал, что она – сирота, дочь его старого друга, попавшая в сложную ситуацию: домогательства со стороны опекуна, отсутствие защиты… Альберт слушал молча, с приятным и ничего не значащим выражением лица, мельком посмотрел документ.

– Это действительно сложная ситуация. – Сказал он, выслушав всё. – Юридически, по крайней мере. Но есть пара нюансов, которые весьма заинтересуют его высочество. Поэтому я похлопочу о том, чтобы он принял вас прямо сейчас. Благодарности не нужно!

Алисе безумно хотелось узнать, где сейчас Гэбриэл, и почему они с братом не смогли встретить её, но помнила, что ничего не знает о них, что они не знакомы… Она ждала, что спросит Нэш, но он тоже молчал. Альберт удалился, а им слуга принёс печенье, лёгкое вино и апельсины в вазе.

– Почему его нет?! – Прошептала Алиса, едва слуга ушёл. – Почему?!

– Скушай. – Нэш дал ей апельсиновую дольку. – И не волнуйся. Если подумать, то так даже лучше будет. А почему их нет… Они – хозяева этих земель. Случилось что-то, ехать срочно понадобилось, разбираться. Привыкай, теперь часто такое будет. Где-то что-то произойдёт, и они помчались, если без них – никак.

– А что, например? – Испуганно взглянула на него Алиса.

– Да хоть что. Но скорее всего, преступление, или там, болезнь какая, или кража крупная… Или пожар большой.

– И он в опасности?.. – Испугалась Алиса.

– Нет. Уж точно, нет. С ним стражники, и слуги, и оруженосцы… И брат. Про сэра Гарета говорят, что он лучший рубака на всём Острове.

Ван Хармен вернулся довольно быстро. Сказал:

– Его высочество примет вас прямо сейчас, как я и говорил. Прошу за мной.

Вслед за Альбертом они поднялись по самой шикарной лестнице, какая только могла быть, по мнению Алисы; и вошли в приёмный зал принца Элодисского. Когда-то здесь был рыцарский и пиршественный зал Хефлинуэлла – когда весь замок, в сущности, располагался в Золотой башне. С тех пор здесь многое поменялось: расширились окна, в них появилось дорогое венецианское стекло, витражи, изображающие героев-Хлорингов (Карла Первого, Карла Второго, святого Аскольда, Генриха Великого…). Самый большой витраж, на фоне которого стоял герцогский трон, изображал золотого орла Хлорингов с мечом и короной. Пол был выложен плиткой, отполированной до блеска, прямоугольной, треугольной и ромбовидной, серых, чёрных тонов и цвета слоновой кости. По стенам висели щиты с мечами, топорами, пиками, алебардами и прочими трофеями, стояли доспехи разных веков, разных стран и народов, витрины с артефактами. Алиса, правда, пока видела только принца. Это был отец Гэбриэла! Она волновалась страшно. Её давнишняя мечта стала явью: она приехала, чтобы показать себя перед знатным вельможей, понравиться ему и изменить свою судьбу… Собрав всё своё мужество, она изящно поклонилась его высочеству, как её учила мадмуазель, и произнесла слова приветствия скромно, но вполне владея собой. Принц протянул ей левую, здоровую руку, и она учтиво поцеловала её. Отступила на шаг.

– Мне уже известно, для чего вы здесь. – Сказал принц Элодисский. – В целом. Я хотел бы знать подробности.

– Меня зовут Алиса Манфред. – Сказала Алиса, и Нэш с поклоном протянул ему документ. – Я сирота. Я никогда не видела своих родителей, и других близких родственников у меня нет. Я выросла в богатом доме в Ашфилде, где меня воспитывали… Три женщины. Они учили меня всему, что прилично девушке, я говорю по-французски, на латыни, вышиваю, плету кружево, знаю риторику, немного – историю, играю на лютне… Я жила в этом доме до шестнадцати лет, и никуда оттуда не выходила. Я знала, что у меня есть благодетель, который заботится обо мне, но не видела его и не знала, кто он. Мне… ничего о нём не рассказывали, говорили только, что я должна быть ему благодарна. И я была… Я клянусь – я была! – Она против воли почувствовала, как старая обида и страх вновь овладевают её сердцем. Глаза её заблестели от слёз. – А он так жестоко… так жестоко… так цинично со мной…

– Не плачь, девочка. – Мягко перебил её принц. – Успокойся. Присядь. – Он указал на скамеечку подле себя. Кивнул Нэшу:

– Что произошло?

– Старая история, ваше высочество. – Поклонился Нэш. – Мерзкая и старая, как мир. Беззащитная, красивая, одинокая девочка… Эти курицы, что воспитывали её, даже имён своих ей не называли, приказали звать их Матушка, Мадмуазель, и так далее. Из дома её не выпускали даже в церковь. Я так понимаю, что у её господина изначально на неё виды имелись не самые гуманные. У неё даже наперсницы не было, женщины, которая бы за неё заступилась. А её воспитательницы, я так понял, полностью преданы барону Драйверу и…

– Он хотел, – не выдержала Алиса, – изнасиловать меня, и если я… я… понесу от него, жениться, а потом сделать так, чтобы я умерла родами!!! – Выпалив это, вся красная от стыда, она закрыла лицо руками и заплакала.

– Но как девочка узнала об этом? – Удивился принц, глядя на неё с жалостью и делая знак Тиберию, который поднёс Алисе бокал вина. Та, вздрагивая, всё же взяла себя в руки и, забирая обеими руками бокал, чуть слышно поблагодарила Тиберия.

– Когда меня привезли… – Мучительно краснея от того, что теперь приходилось лгать, сказала она, – привезли в Редстоун, за мной ухаживала девушка, горбунья, Марта. Она оказалась такой доброй. Она мне всё и рассказала. Мы сбежали с нею вместе. Без неё я бы не добралась до Блумсберри… У неё были деньги, она хотела уехать в Лисс, чтобы завести себе там лавку. А я хотела в монастырь, чтобы барон не поймал меня и не вернул… себе. Но в монастыре святой Бригитты сёстры мне объяснили, что у меня нет никаких доказательств, что я не смогу назвать ни дом, в котором росла, ни имён моих воспитательниц, и не смогу доказать, что мой опекун собирался бесчестно поступить со мной. И что если я не обращусь к вам за помощью и защитой, то меня могут вернуть ему… Но я не могу! – Она с отчаянием взглянула в лицо принцу. – Я не могу к нему вернуться! Я не могу доказать, что я не лгу, – она вновь густо покраснела, – я в самом деле не смогу узнать дом, в котором выросла, я уехала из него ночью, и даже дороги не видела… Я могу только поклясться, что я… что мне… – Она вновь закрыла лицо руками.

– Теодору нужен наследник. – Криво усмехнулся принц. – И способ он избрал, вполне достойный себя. Никто в здравом уме не отдаст за него ни дочь, ни сестру. Но он даже на сироте не захотел жениться, не убедившись предварительно, что она… Каков подонок! Не волнуйся, бедная девочка. Ты даже у себя дома, в Трёхозёрках, никогда не была?

– Нет, ваше высочество. Я и Ашфилд совсем не знаю. Видела только дорогу в Блумсберри и потом сюда. Единственный, кого я вспомнила, это Натаниэл Грэй, он был другом моего батюшки… Сестра Таис помогла мне написать к нему, и он приехал, чтобы мне помочь.

Принц задумчиво смотрел на Алису. Он прекрасно видел, что девочка не вполне искренна с ним, – Гарет говорил Алисе, что она не умеет лгать, – и не мог сообразить, с чем связана эта неискренность, но кое-какое подозрение у него появилось почти сразу. Он был образован и начитан не меньше, чем настоятельница монастыря святой Бригитты, и тоже очень хорошо знал легенды и мифы Нордланда. Если он был прав, то перед ним сидело редкое, очень редкое ныне существо; считалось, что на Острове их нет вовсе. И оно, это существо, отчаянно нуждалось в защите и убежище… Знает ли она, кто такая, или в самом деле искренне считает себя Алисой Манфред, кватронкой из Трёхозёрок?.. Но грамота была подлинной, и стыд и горе девочки были настоящими, уж это-то он видел. Может быть, насилие всё же произошло, и именно этого она так стыдится и боится?..

– Я беру тебя под своё покровительство. – Решил он. – Твоему опекуну я пошлю письмо… С предложением приехать и разобраться в этой ситуации. Он, конечно же, не приедет. А тебе здесь совершенно нечего бояться. Тебя зовут Натаниэл Грэй, не так ли? – Обратился он к Нэшу. – Ты поступил благородно, защитив эту девочку и сопроводив сюда, и я благодарен тебе. Алиса будет жить здесь, в Хефлинуэлле, она поступает под мою опеку. Будь уверена, – он ласково погладил Алису по голове, – твои испытания кончились, всё будет хорошо. – И Алиса вновь поцеловала его руку… Не выдержала и тихо заплакала, качая головой:

– Простите… простите меня… я так боялась! Мне было больно, обидно и страшно… Очень страшно! Я не сделала никому ничего плохого, я даже…

– Успокойся. – Повторил принц. – Успокойся! Всё хорошо. Тебя уже никто не посмеет обидеть, пока ты под моей защитой. Подожди пока в приёмной, тебя проводят, а я поговорю с твоим другом.

Алиса вышла, вся трепеща от волнения, а Нэш остался, почтительно стоя перед принцем Элодисским.

– Ты знаешь, кто она? – Спросил тот, и Нэш, только пару секунд поколебавшись, кивнул:

– Знаю, ваше высочество. Но она не знает, и искренне считает себя обыкновенной девушкой. Она не врёт.

– Я догадался. – Принц побарабанил пальцами по подлокотнику. – Это… странная ситуация, но она нуждается в защите и убежище, как никто на этом Острове. Ты же знаешь, какая на них шла охота, и как безжалостны к ним были и люди, и даже эльфы.

– Знаю. – Вздохнул Нэш. – О вас говорят, что вы – самый благородный человек на этом Острове, и если уж кому доверить такое чудо, так только вам. Она малышка совсем, ей шестнадцати ещё нет.

– Это Адриана придумала отправить её ко мне? – Спросил принц. Нэш поколебался… И ответил:

– Нет, ваше высочество. Ваши сыновья.

– Мои… сыновья?! – Поразился и нахмурился принц. – Но как?..

– Ваш младший сын, граф Валенский, он-то и спас эту девочку от барона, ваше высочество. Собой пожертвовал, чтобы она и повариха та сбежали, считай, жизнь за них отдал. А я её в Копьево подобрал, где она чуть в беду не попала. Довел до Блумсберри, в трактире поселил. Мы её под мальчика одевали… – И он рассказал принцу почти всё. Тот продолжал хмуриться, трогая подбородок.

– Но почему они мне… Ладно. Я поговорю с ними сам.

– А на неё не сердитесь. Она боготворит графа, и что угодно скажет, если ей внушили, что так для него лучше. Она ведь такая благодарная! Она и мне благодарна уж не знаю, как, а я ведь по большому счёту ничего особенного-то и не сделал. А вот она… видели бы вы, ваше высочество, как преобразился Золотой Дракон! А она ведь пожила у нас всего ничего.

– Это плохо. – Нахмурился принц. – Это могут заметить не те глаза…

– Я всё списал на святую землю – дескать, привёз её из Иерусалима, вот всё и зацвело. Люди верят.

– Ты понимаешь, в какой она опасности даже здесь, верно?.. Это хорошо. Прошу тебя, это должно оставаться тайной от всех, я даже сыновьям не рискну рассказать вот так, сразу. Пусть она остаётся у нас, мы позаботимся о ней и защитим. Я ещё подумаю, как мне…

– Его светлость, герцог Элодисский, и его сиятельство, граф Валенский! – Войдя, торжественно объявил сенешаль, и братья вошли к отцу. Гэбриэл, увидев Нэша, вздрогнул, и это не укрылось от глаз его высочества, так же, как и то, что его младший сын быстро рыскнул глазами по залу, словно искал кого-то.

– Это мастер Натаниэл Грэй. – Сказал его высочество, представляя Нэша. – Я не ошибаюсь, вы знакомы?

Гарет замешкался, бросив на Нэша тяжёлый и недовольный взгляд, а Гэбриэл, только на миг растерявшись, порывисто шагнул к отцу и опустился на одно колено:

– Ваше высочество! Простите меня! Я должен был сразу всё вам рассказать, но я так запутался, всё такое новое для меня, такое сложное, столько непонятного… Эта девушка, Алиса… Я знаю её; это я… ну… – Он покраснел. – Это я её… вытащил из Редстоуна. Это та самая повариха, Марта, о которой я говорил… Она нам помогла. Они сбежали одни, а я подставился, чтобы их не поймали… Вот и расстались. Я долго не знал, что с ними, как они… Алиса не лгала вам, что бы она ни говорила, мы с Гаретом просто сказали ей, что так надо, чтобы все думали, что она с Юга, а я с Севера…Но я не хотел обманывать вас!!!

– Но то, что она рассказала про Драйвера…

– Всё чистая правда! Мне это рассказал один подонок там, в Редстоуне, и про то, что тот хочет наследника, и про то, что собирается получить от Алисы ребёнка, а её убить. Я не смог это допустить. Она ведь такая, такая… чистая! Я столько раз пытался бежать, но не получалось у меня; а вот Алиса… Ну… У меня просто выбора не осталось, понимаете?! Если бы я не смог, она бы умерла, а перед смертью с нею бы такое сотворили… Я не мог это позволить!!!

– Значит, вы уже прежде встретились с нею?

– Простите МЕНЯ, отец. – Покаянно склонил голову и Гарет. – Всё это придумал я. Я нашёл Алису в Блумсберри, она приняла меня за Гэбриэла, ну, я и вцепился в неё… А она боялась, что я верну её и Гэбриэла в Редстоун, и храбро молчала, прямо как маленький стойкий герой. Я так не хотел, чтобы кто-то знал, что Гэбриэл был в Редстоуне, что придумал всю эту историю, но брат прав: от вас вовсе незачем было это скрывать. Перемудрил я с достоверностью. А они ведь совсем не понимают в нашей жизни ничего, слушают меня, как дети. Эта девочка и не на такое готова для нашего Гэбриэла, он ведь ей больше, чем жизнь спас!

– Гарет, Гарет! – Покачал головой принц, протянул руку Гэбриэлу, призывая его встать. – Я ведь во многом в рассказе вашей девочки усомнился. Откуда бы простой поварихе знать о планах Драйвера, тем более, о таких?.. И ещё кое-что… Но теперь всё встало на свои места. Ты настоящий рыцарь, мой Гэбриэл, – он сжал его руку, глядя с гордостью и нежностью ему в лицо. – Ты спас одинокую и беззащитную девушку, жертвуя собой ради неё, а на это способны только великие духом. Конечно, эта девушка остаётся здесь. Я ещё не решил, как поступлю с нею, но теперь, после того, как всё разъяснилось и не осталось никаких подозрений, я могу сделать её придворной дамой в свите Габриэллы. Вы правы: то, что они с Гэри были знакомы прежде, следует тщательно скрывать. Хотя и жаль: такое благородное деяние следовало бы сделать достоянием гласности…

– Я уверен: – вмешался Тиберий, – что граф совершит ещё не один подвиг, так как благородство – это не разовая добродетель.

– Я тоже в этом уверен. – Согласился принц. – Тиберий, скажи Альберту, что отныне дама Алиса Манфред является придворной дамой Габриэллы и будет получать от меня содержание в размере ста дукатов в год… – Он лукаво взглянул на Гэбриэла:

– Если, конечно, в течение этого года её статус не изменится!.. – Перевёл взгляд на Нэша, который стоял в сторонке, помалкивая и поглядывая на всех собравшихся.

– Спасибо тебе, мастер Грэй, что не утаил от меня правды. Так вышло, что ты знаешь нашу тайну: что мой сын не с севера вернулся к нам, а с юга, и был в плену в некоем замке. Не дай нам пожалеть об этом. К верным людям я щедр и милостив, но предатели должны получать по заслугам.

– Какую тайну? – Удивился Нэш. – Я знаю только то, что и все: что их сиятельство ехали с руссами по Королевской Дороге, и случайно в Июсе с братом встретились, по благословению Господа и святого Аскольда. Вам это любая сплетница в округе расскажет.

– Вот и хорошо. – Улыбнулся принц. – Тиберий, награди мастера Грэя за его доброту и благородство. А Алису я приглашаю сегодня на ужин. Она призналась, что играет на лютне и поёт, и я хочу её послушать, а заодно представить её официально.

– Я правильно понял, – замер Тиберий, – это будет официальный ужин?!

– Да, Тиберий. – Принц глубоко вздохнул, расправив лёгкие, и повёл шеей:

– Хватит уже жить упырём каким-то. Пора вернуться к моим подданным.

Просиявший Тиберий поклонился, бросил на Гарета ликующий взгляд, и исчез, с ним вышел и Нэш. Гарет подошёл к отцу и вручил ему кольцо из белого драконьего золота, украшенное переливающимся александритом:

– Мириэль просила передать его тебе. – Сказал коротко. – Она передала так же, что это кольцо сделала мама, когда была совсем юной, и заклинала его тоже она.

Принц взял кольцо дрогнувшей рукой:

– Почему вдруг… почему она… – Зажмурился, сжав кольцо в кулаке, справился с собой, произнёс увереннее:

– Она ведь очень сильно злилась на меня за то, что я не отказался от Лары. Она считала, что я мог отказаться от союза с нею ради неё же самой, и может, даже была и права. Лару погубил я.

– Маму погубил Драйвер. – Мрачно возразил Гарет. – Он всё равно бы это сделал, ты сам говорил, что он стал одержим ею до вашей свадьбы, как только увидел и понял, что её любишь ты. Он всё равно что-нибудь сделал бы, отец, назло тебе, из ненависти к ней. Не казни себя, не надо.

– Да. – Тряхнув головой, согласился принц. – Как я могу жалеть о том, что подарило мне вас? – Он взглянул на сыновей, улыбнулся. – Гордыня – грех, но как же я вами горжусь!..

Глава шестая Девичья башня

Алиса ждала на лавочке под окном, чувствуя на себе взгляды двух стражников в цветах его высочества, и нервно переплетая пальцы и заламывая руки. Она чувствовала, что была не очень хороша, догадывалась, что принц ей не поверил, и жестоко страдала от того, что отец Гэбриэла считает её лгуньей. Когда вышли Тиберий и Нэш, она взглянула на них так печально, и так трогательно, что Тиберий счёл нужным ласково улыбнуться ей и, остановившись перед нею, сообщить:

– Хочу вас порадовать, леди Алиса, его высочество принял решение относительно вас. Вы становитесь придворной дамой графини Маскарельской, получаете содержание в размере ста дукатов в год и небольшое разовое вознаграждение для того, чтобы приобрести необходимые наряды и украшения. Вашим опекуном отныне является его высочество лично, он позаботится о вашей безопасности, и том, чтобы вы ни в чём не нуждались и чувствовали себя спокойно. Поверьте, ему можно доверять! Ваше будущее отныне безоблачно, дорогая леди Алиса, поверьте!

– Я знаю! – Алиса прослезилась от радости. – Ах, как я это понимаю! Я так благодарна его высочеству, так благодарна! Он такой чудесный… Мне бы хотелось…

– Вы приглашены сегодня на ужин. – Перебил её Тиберий. – Его высочество надеется услышать ваше пение. А сейчас вас проводят в ваши новые покои, где вы будете отныне жить, к вам приставят служанку и она поможет вам обустроиться на новом месте. На этом позвольте откланяться, – он церемонно поклонился, и Алиса, порозовев, ответила изящным поклоном. И бросилась на грудь Нэшу, едва Тиберий ушёл:

– Нэш, как хорошо, как хорошо!!! Я так счастлива, я задохнусь сейчас от счастья!!! Я буду жить в этом замке, и гулять в саду, и всё такое… ах, как это прекрасно!!! Спасибо тебе, ты такой замечательный!!! Ты столько для меня сделал!!! – Она запрокинула голову, глядя ему в глаза сияющими влажными глазами. – У вас с Мартой всё будет чудесно, всегда-всегда, Нэш, я обещаю!..

– Дама Алиса Манфред? – Подле них остановилась высокая статная женщина лет тридцати с небольшим, прекрасно одетая. – Я дама Карлотта Ульвен. Позвольте проводить вас в Девичью Башню, в ваши новые покои, и ознакомить с вашими обязанностями и нашими правилами.

– Ступай, девочка. – Ласково пожал её руки Нэш. – Ступай, и будь счастлива!

– А когда я могу её увидеть?! – Спросил Гэбриэл, едва они с братом покинули покои принца Элодисского.

– Младший. – Гарет повернулся к нему, взял за плечи. – В идеале – вам до свадьбы бы видеться поменьше. Но я знаю, что ты не сможешь и не захочешь этого. Поэтому я вам устрою свидание сегодня ночью. А теперь уймись, иди в баню, и ложись спать. Хорошо?..

– Я не усну. – Признался Гэбриэл. – Меня всего трясёт. Я хочу увидеть её, как ты не понимаешь?! Хочу убедиться, что с нею всё в порядке, что она довольна. Ведь всё это на самом-то деле ради неё, понимаешь?!

– Понимаю. – Гарет вздохнул. – Понимаю… Младший, если вдуматься – ты сделал для неё больше, чем вообще в силах сделать мужчина для женщины. Ты не только её спас, не только вытащил из жуткой ямы. Ты устроил её судьбу так, как и не могла мечтать девушка без роду-племени, без родственников, имени, приданого, наконец! Она – придворная дама принцессы крови, без пяти минут невеста принца крови и невестка королевы!

– И что, мне теперь плату с неё потребовать?! – Возмутился Гэбриэл.

– При чём тут плата? И при чём тут благодарность?! Я ведь не к тому это тебе говорю!.. Я говорю это тебе для того, чтобы ты перестал париться о пустяках теперь, когда ты обеспечил её главным!..

– Счастье Алисы – это не пустяк. – Со священным негодованием в глазах отчеканил Гэбриэл. – И что бы я для неё ни сделал, всего будет мало, такая она есть!

Гарет только вздохнул.

Алису проводили на женскую половину, в Девичью Башню, такую же, как Рыцарская, но куда более населённую. В башне братьев, помимо их самих, жили их армигеры, рыцари свиты Гарета – у Гэбриэла собственных рыцарей пока не было, – пажи и личные слуги. Стража жила в казармах при Тюремной Башне, а прислуга на всё жила в собственном дворе при Южной башне. В Девичьей Башне и прилегающих к ней галерее, башенках, гнёздами прилепившихся к ней, и домиках, пристроенных к стенам в саду и к самой башне изнутри Женского двора, жило множество народу, в основном, женщины – дамы, горничные, служанки, камеристки, портнихи, белошвейки, и масса прочего, страшно нужного, живого инвентаря. Здесь же жили музыканты, без которых женский двор просто жизни своей не мыслил, какие-то странные личности, занимающиеся гаданием и составлением гороскопов всем и вся, художники, рисующие день и ночь туалеты и драгоценности, которые потом заказывали – или не заказывали, – Габи и её дамы, копирующие платья и головные уборы с портретов и картин, и создающие личные часословы и молитвенники для графини и её придворных дам, на которые сейчас была бешеная мода в Нордланде. Молитвенник должен был быть непременно небольшим, чтобы помещаться в дамской сумочке, тоже только что вошедшей в моду. Эта сумочка представляла из себя бархатный мешочек, расшитый золотом и драгоценностями, на кожаном или шёлковом шнурке, который вешался на запястье. В сумочке непременно должны были находиться нюхательные соли, зеркальце, гребень и молитвенник… Ну, как минимум. И последний, естественно, должен был быть маленьким – как можно меньше и легче, но при этом изящным и украшенным миниатюрами, номинально – из жития святых, но хитроумные художники, чтобы сделать молитвенники желаннее и интереснее для дам, одевали своих святых в модные туалеты и помещали в модные интерьеры. Гарет, естественно, всех этих тонкостей просто не знал – зачем они ему были нужны?! – и у Алисы не оказалось в арсенале ни сумочки, ни молитвенника, ни одной модной шапочки, которые тоже были страшно популярны и жизненно необходимы при дворе графини Маскарельской, не говоря уже о прочих хитрых женских мелочах. У неё не было практически ничего, кроме красоты и такта. Но вкус у неё был, и она с восторгом и тайным вожделением посматривала на попадавшихся ей по пути в её личную комнату дам, на которых были такие восхитительные головные уборы! Особенно модны были теперь, в начале лета, шапочки из сильно накрахмаленных кружев, разнообразные, от ажурных конусов до таблеточек с вуальками. Такая таблеточка мгновенно воцарилась в воображении Алисы на её собственной головке, и она чуть не заплакала от того, что так плохо и бедно одета. Алиса и сама до сих пор не знала об этом, но ей не чужды были ни тщеславие, ни кокетство, ни женская страсть к нарядам и украшениям. Просто прежде ей негде и не у кого было ничего подобного подсмотреть. Она совершенно не умела общаться с другими девушками, она их просто не видела никогда, и волновалась, не покажется ли она им странной, или глупой, или неинтересной? Достаточно ли ей будет навыков, полученных в Ашфилде?.. Дама Ульвен сдала её другой богато одетой даме средних лет, которая ведала расселением дам и служанок в Девичьей Башне, и та отвела Алису в её новые покои, состоявшие из крохотной спаленки, фонариком прилепившейся к башне на третьем этаже, восьмиугольной и очень светлой, и такой же крохотной гостиной с секретером и рабочим местом, где можно будет вышивать, плести кружева и заниматься прочим рукоделием. Покои были скромные, но Алиса пришла в восторг от того, что это её собственное жильё, и, полная надежд и предвкушений, бросилась осматриваться, пока не придёт обещанная дамой-распорядительницей служанка. Не успела она заглянуть во все уголки, как в дверь постучали, и на пороге возникла уже знакомая Алисе Глэдис.

– Вот, – она подала Алисе шкатулку из кедра и слоновой кости, – это подарок от его светлости герцога, на новоселье. – И, чуть поклонившись, ушла, а Алиса, жадно схватив шкатулку, открыла её и ахнула: там были гребни для волос, настоящие, черепаховые, лавандовая вода, булавки, увенчанные кораллами и крохотными жемчужинками, и какие-то ещё мелочи, такие женственные и изящные! Взвизгнув от радости, Алиса чуть не прослезилась от благодарности: какой всё-таки у Гэбриэла хороший брат!.. Той ночью, что они провели здесь вместе, Алиса немного ревновала своего Гэбриэла к Гарету – тот просто не мог не говорить о своём брате, без конца рассказывая Алисе, какой он умный, какой великолепный, какой остроумный и шикарный… Ей даже показалось, что Гэбриэл обожает своего брата немножко больше, чем её саму. Но она была девочка умненькая и, не смотря на ревнивый нрав, великодушная, а потому приняла самое в данной ситуации верное решение: полюбить Гарета почти так же, как любил его сам Гэбриэл, отвести в своём сердце близнецу своего возлюбленного подобающее ему место. Тем более, что это не стоило ей никаких усилий – любить Гарета оказалось очень легко.

Пока она перебирала свои новообретённые сокровища, с лёгким стуком к ней вошла ещё одна посетительница: на этот раз молодая и приятная на вид, довольно опрятная пышечка, назвавшаяся её служанкой Люси. Она принесла с собой какие-то коврики, бельё, которым тут же застелила постель, взбила подушки, разложила коврики и салфетки, придав комнатками жилой и уютный вид. Алиса, устроившись с ногами на подоконнике, с живым любопытством наблюдала за её хлопотами.

– Я ещё трём дамам прислуживаю, – охотно говорила Люси, вытирая и смахивая пыль и брызгая кругом фиалковой водой, – вашим соседкам, даме Авроре Лемель, даме Вильгельмине Мерфи и даме Клариссе Пресли. Вот уберу у вас и к ним пойду… А причёсывать вас и с платьями возиться будет Жанна, она скоро придёт. Такая, право слово, лентяйка! Вы с нею построже, леди, не то она и вовсе обленится! Ой, стучит кто-то…

Это была ещё одна дама-распорядительница, которая сообщила Алисе уже не новую новость, что с этой минуты она является придворной дамой графини Маскарельской, и уточнила у Алисы, как её зовут, кто были её родители, придирчиво рассмотрела её документ, близко поднося к глазам печати, спросила, какие языки Алиса знает, какому рукоделию обучена, часто ли ходит на исповедь, поведав заодно, что священником домашней церкви Хефлинуэлла является отец Северин, и сообщила, что постельные и банные принадлежности ей будут выдаваться раз в месяц, есть она будет с графского стола, а вот одежда, обувь, драгоценности и булавки у неё должны быть свои, личные. За нею в комнату протиснулась вертлявая блондиночка с узким лицом и капризным маленьким ртом, оказавшаяся Жанной. Фыркнув на неунывающую Люси, Жанна выяснила, что у Алисы кроме гребней и булавок со шпильками ничего нет, и ушла куда-то за своим инвентарём. Комната Алисы, показавшаяся ей такой восхитительной, всерьёз начинала напоминать девушке проходной двор: кто хотел, входил к ней, стучась, видимо, только для вида. Люси ушла, вернулась Жанна, бесцеремонно разложила на мебели Алисы какие-то щипцы, жаровню с утюгом, какие-то деревянные косточки, какие-то пузырьки и бутылочки, и принялась «приводить даму в порядок».

– Потом от вас не пахнет, – бесцеремонно теребя её короткие кудри, говорила Жанна, – так что в баню можете не ходить. Её светлость графиня дама капризная, может ни с того, ни с сего самой благородной даме заявить, что от той воняет, и чтобы она шла помылась… У вас восхитительные волосы, леди Алиса, но зачем вы их обстригли?

– Чтобы уехать, мне пришлось переодеться… – Покраснела Алиса. Они с Гэбриэлом и Гаретом договорились, что будут говорить как можно меньше лжи, и всё равно она переживала, произнося неправду.

– Ах, да, я что-то слышала! Я думаю, я вот так их подберу, уложу веночком и прикрою сеточкой… Никто не заметит, что они обстрижены! И платья… Ах, леди, это совершенно не модно! Я попытаюсь что-то сделать… Что-то добавить… Может, косыночку вот сюда… или шарфик… Впрочем, вы такая миленькая, что это будет и незаметно… Наверное. Неужели совсем нет никакой возможности раздобыть новое платье? Я бы посмотрела, но вы такая миниатюрная, на вас ни у кого не найдёшь ничего… – Она болтала, со шпильками и булавками во рту, и очень расстраивала своей болтовнёй Алису, которая и не подозревала, что модная одежда – это так важно! Нет, она понимала, что её одежда и вообще вещи далеки от совершенства, но чтобы это настолько было серьёзно… Она чуть не плакала, думая, что Гэбриэл, герцог и принц увидят её такой… убогой! Служанка была такой жестокой – и всё это под видом сочувствия и искреннего желания помочь! Алиса на неё даже обидеться не могла, но при этом так ей было больно! Она ещё не знала, и не подозревала, что это любимый женский способ отомстить слишком красивой сопернице. Алиса была ещё такой наивной! Женский мир для неё был ещё совершенно непознанным, со всеми его особенностями, тонкостями и с его войной, вечной, безжалостной, упорной. В результате стараний болтливой служанки Алиса шла на ужин к принцу в самом удручающем состоянии духа. Она бы и вовсе не пошла, но, не смотря на хрупкость и нежность, она была девочка мужественная и смелая. Отец Гэбриэла пригласил её, ждал её, она обещала… И потому должна была пойти.

Его высочество в этот раз устроил общий ужин в малой трапезной Золотой Башни – со времени своей болезни он устроил такой ужин впервые, предпочитая трапезничать с Тиберием и, изредка, с сыном, по-домашнему, у себя в покоях. Сегодня впервые за долгое время на хорах, где слуги помыли и смахнули пыль и паутину, устроились музыканты, стоявшие буквой «п» столы покрыли богатыми скатертями, украсили цветами и лентами, и сервировали согласно этикету и достоинству хозяев. В самых передовых на тот момент странах Европы женщины покинули отдельную галерею, где трапезничали отдельно от мужчин, и сели за один с ними стол; в Нордланде пока что этот новаторский обычай переняли единицы, большинство знатных семейств придерживалось древних порядков. Но при дворе принца Элодисского женщины сели за общий стол одними из первых. Графиня Маскарельская, по-домашнему Габи, пришла в сопровождении двух своих дам, дамы Маргариты Бергстрем и дамы Карлотты Ульвен, самых знатных своих придворных. Гарет с европейской галантностью встретил кузину в дверях и повёл к столу, Гэбриэл, которого брат натаскивал в течение получаса, предложил руку высокой сухопарой блондинке: Маргарите Бергстрем. Карлотту к столу повёл Тиберий.

– Дети мои, Габи! – Начал принц, когда все заняли свои места. – У меня для вас есть сюрприз. При нашем дворе с сегодняшнего дня будет новая дама, леди Алиса Манфред. Она отныне находится под моей опекой и покровительством; это очень достойная и милая девочка, воспитывалась в закрытом доме, получила великолепное образование, но немного наивна и застенчива… Я хочу представить её вам. Она дивно красива, и при том – великолепно играет и поёт. Я хочу, чтобы вы послушали её, это что-то божественное.

– Она сирота? – Спросила Габи.

– Да, с самого рождения. Она никогда не знала ни отца, ни мать… Но это неважно, дорогая, ты сама сейчас её увидишь. Тиберий, пригласи даму Алису.

Гэбриэл задохнулся от неожиданности, хоть и знал, что Алиса здесь будет. «Я первый только раз её вижу, – твердил он себе, – я совсем её не знаю… Просто девушка, красивая – и только…»

И только?! Когда Алиса вошла и поклонилась, на какое-то время замерли все. Она была так хороша, что даже слуги засмотрелись на неё, на мгновения забыв о своих обязанностях, даже женщины притихли, разглядывая её. Ни один мужчина даже не понял, что на ней скромненькое не модное платье, так его золотисто-коричневый цвет подходил к её глазам и волосам, к её сливочной коже! Принц довольно улыбался, поглядывая на своих сыновей; присмотрелся к Гэбриэлу и улыбнулся задумчиво и грустно. Гэбриэл почти не дышал. Он знал, что Алиса – самое прекрасное существо на земле, но сейчас, когда вместе с ним на неё смотрели все, он видел её словно бы впервые, и понимал, что до сих пор даже на половину не представлял, какая она на самом деле! Она отличалась от графини безупречностью манер и движений, грацией, скромным достоинством. Она выглядела смущённой, но в ней не было ни неловкости, ни скованности, она держалась с истинным достоинством, которое никогда не даётся благодаря искусству – только благодаря душевному состоянию. Как бы ни страдала она от того, что ощущала себя бедной и не модной, держалась она хорошо: просто и свободно. Присела на место для менестреля, которое освободил ей Лучиано, приняла у него лютню и перебрала струны изящным движением красивых рук. Эльф Терновник, которого тоже пригласили к столу, не сводил с неё странного горящего взгляда, принц смотрел с благосклонной улыбкой, графиня приняла очень величественный вид, Гарет смотрел ласково и ободряюще… Алиса, встретив его взгляд, опустила глаза, ободрённая и успокоившаяся – на Гэбриэла посмотреть она побоялась, – и запела… Она спела дуэтом с Лучиано, длинную балладу о рыцаре, вернувшемся из долгого похода в Святую Землю, совершившему множество подвигов во имя своего короля и Бога. Рыцарь обнаружил, что замок его пуст, земли разорены, в живых не осталось никого из родных… И он обратился к Богу с одним-единственным вопросом. Лучиано пел за рыцаря, Алиса – за ангела, один по-итальянски, другая по-французски, но это никому, кроме Гэбриэла, не понимавшего ни слова, не мешало: при дворе герцога говорили на всех этих языках. У итальянца был сильный тенор из тех, что так ценились в католических церквях и соборах, чуть сладковатый, но очень красивый, у Алисы – сильное и нежное сопрано, чистое, как хрусталь, но богатое оттенками. Когда наступала её очередь, у многих её слушателей захватывало дух: без малейшего напряжения она выводила ноты, которые, казалось, вообще не способно взять человеческое горло. Голос её звенел и лился, словно вода в зачарованном источнике, словно льдинки и золотые искры, понижаясь, взлетая и скользя легко и свободно, без тени видимого усилия. Это было так прекрасно, что никто не пошевелился, не издал ни звука, пока они пели, и лишь когда стихли последние нотки, все зааплодировали так дружно и неистово, что Алиса покраснела от удовольствия, забыв все свои переживания и страхи, по-настоящему счастливая в этот момент. Первым, стоя, аплодировал Лучиано.

– Боже, – озвучил общую мысль принц, – Боже, дитя, это прекрасно! Это воистину ангельское пение, или я ничего не смыслю в этом! Спой ещё, умоляю, ещё хоть что-нибудь!

– Можно, – розовея, произнесла Алиса, – я спою балладу на нордском, я сама её сочинила недавно?

– Конечно, дорогая, конечно! – Принц снял с пальца кольцо с огромным изумрудом, сделал знак Альберту. – Это тебе подарок, награда за твоё пение, дорогая девочка. Тебе он велик, но ты можешь продать его – и купить на эти деньги драгоценности и платья, которые подобают придворной даме в Хефлинуэлле. Тиберий, Алиса будет каждый день завтракать со мной и петь для меня, а что касается жениха, то я сам подберу ей достойную партию… Со временем.

Алиса приняла у Альберта Ван Хармена кольцо и поклонилась его высочеству со словами благодарности… Но он перебил её:

– Спой же свою балладу, девочка, это лучшая благодарность! – И Алиса послушно тронула струны…

Ты был ангелом, танцующим на лезвии ножа,

Ты нёс меня на руках.

Я боялась идти и боялась смотреть,

Но тебе был неведом страх.

Были грязь и огонь,

Были камень и лёд,

А под нами была пустота,

Но без страха нёс ты меня вперёд,

Чтобы я осталась чиста.

От беды и зла заслонив крылом,

Ты не дал мне увидеть свой путь,

И подумала злое, не зная о том,

и потребовала: забудь!

Как могла не заметить израненных ног,

Не увидеть кровавый след?

Как могла я обидеть тебя, оттолкнув,

Без тебя улетая на свет?

Я смирю свою спесь и босая пойду,

Лишь бы знать мне, куда идти!

Где танцует мой ангел,

В каких небесах,

Разрешит ли себя найти?..

Слова были безыскусные, но в мелодию Алиса вложила столько души и нежности, столько раскаяния и любви, что даже Габи на время утратила спесивое выражение, смягчилась и стала удивительно прелестной и милой, как никогда, похожая на ангела, попавшего в беду. А Гэбриэл, тот просто не мог прийти в себя. Он сразу же понял, о чём поёт Алиса, понял, что она сочинила эту песню, пока переживала о нём и ждала его, сходя с ума от страха, что никогда больше его не увидит. Даже безыскусность её стихов объяснялась именно душевным напряжением, когда не до формы, не до гладкости, когда всё внутри болит и мечется. А главное – Гэбриэл понял Алису до конца в той ситуации, когда обида так обожгла его душу. Он ведь сам сделал всё возможное, чтобы она не понимала всего ужаса их положения! Видать, где-то какой-то червячок оставался и глодал его, не смотря на безоговорочное прощение, потому, что сейчас Гэбриэл чувствовал такое облегчение, был так счастлив! Ну, и горд тоже. Его просто распирало от гордости. Самая прекрасная девушка в мире сейчас сидит перед всеми и поёт – о нём! «Где танцует мой ангел…». Ух, ты! Все хвалили её наперебой, даже Габи, понуждаемая его высочеством, выдавила из себя что-то снисходительное – она вообще терпеть не могла хвалить нижестоящих. Как и королева, она считала всех, не имеющих королевских кровей, быдлом. Гарет высказался в том смысле, что не смотря на то, что песни на нордском считаются достоянием простонародья, давно пора покончить с этим предвзятым отношением, и Алиса вполне способна изменить его в корне своим божественным пением – он так и сказал: «божественным», и Алиса вспыхнула от счастья, став такой прелестной, такой очаровательной, что от неё невозможно было отвести глаз. Принц Элодисский пригласил её за стол, усадив подле себя, туда, где обычно сидела Габи, и последняя надулась, сразу почувствовав к Алисе глухую неприязнь. Дамы ревниво наблюдали за тем, как эта безотцовщина держится, как ведёт себя, и были вынуждены признать, что она безупречна. Алиса, хоть и не видела, и не пробовала никогда таких изысканно приготовленных и ещё более изысканно украшенных блюд, не подала и виду и уж тем более не бросилась пробовать всё подряд. Помня, что дама за общим столом должна есть совсем чуть-чуть, демонстрируя некоторую пресыщенность, Алиса так и поступала, как продемонстрировала это ещё во время достопамятного ужина с Гаретом.

А как болело её сердечко за Гэбриэла! Она видела, как он стесняется себя, как мается, очутившись за таким столом, как старается быть незаметным, и как плохо это у него получается! Её ревнивое сердечко сжималось от негодования, когда она подмечала насмешливые взгляды Габи и двух других дам, и как же она их в эти минуты ненавидела! Как они были приторно-любезны с его высочеством, с Гаретом и Габи, как настороженно относились к молчаливому эльфу, с которым больше общались его высочество и Гарет, и как были пренебрежительны к ней и к Тиберию! Разговаривая с ними и друг с другом, к Гэбриэлу они вообще почти не обращались, и Алисе так жаль было, что она не сидит с ним рядом! Она бы помогла ему, поговорила бы с ним! Нет, Гарету она была благодарна – он порой просто игнорировал этих надменных куриц, зато с братом общался так, что просто принуждал всех остальных за столом соблюдать осторожность и приличия в отношении графа Валенского. Сам не позволяя себе и тени пренебрежения или насмешки, он и остальных удерживал от явного проявления чего-то подобного. И Алиса так ясно это видела! В эти минуты она полюбила Гарета по-настоящему, ведь он любил её Гэбриэла – на самом деле любил.

– Откуда она здесь? – Тихо спросил у Гэбриэла Терновник, сидевший рядом.

– Вам же сказали… Алиса Манфред, из этих… как их… Трёхозёрок, кажется.

– Более глупой лжи и представить невозможно! Вы пытаетесь выдать лавви за обычную кватронку – но это так же смешно, как и опасно!

– Лавви? – Переспросил Гэбриэл. – Какую лавви? Что это такое?

– Ты в самом деле не знаешь. – Протянул эльф. – Ты знаешь, для кого она поёт?

– Для всех…

– Лавви не поют для всех. Особенно те песни, которые сочинили сами. Она поёт для кого-то одного. Она здесь для кого-то конкретного. Я думаю… Для тебя или для твоего брата – больше здесь нет никого, кто мог бы заинтересовать её.

– Хорошо. – Решился Гэбриэл. – Она поёт для меня. И что?

– Я так и думал. Но ты в самом деле не знаешь, кто она такая… А она сама – знает?

– Нет.

– И это меня не удивляет. Почему-то. Нам надо поговорить. Как можно скорее.

– Хорошо. – Гэбриэл почувствовал неприятный холодок в груди. Едва появилась возможность исчезнуть из трапезной, он поднялся с эльфом на башню, где их никто не смог бы подслушать. Было пасмурно; где-то в отдалении, над лесом, ворчал гром. Суда, идущие по Ригине, зажгли огни, огни горели в окнах замка и в далёком Гранствилле. Ветер трепал флаги и волосы.

– Некоторые называют лавви феями цветов, – начал Терновник, – но они не феи. Несомненно, у них много общего с феями, очень много, но на самом деле они – метаморфы, как волколаки, носферату или драконы. Это исконные жители Острова, они возникли вместе с ним, это порождение Острова, как Страж. Они в каком-то смысле тоже Стражи, хоть и не такие могущественные. Когда-то, до прихода людей, их было очень много. Они жили в лесах и рощах Острова, оберегая, леча и храня свою территорию от любого зла… Проклятие Стража ударило по ним, пожалуй, сильнее, чем по всем прочим существам. На них охотились все: рыжие тролли, некроманты, люди… Одни стремились уничтожить их, чтобы завладеть Островом целиком, другие – чтобы воспользоваться их силой и магией, заключённой в их крови, третьи – за ними самими, как за бесконечно желанными, прекрасными и странными созданиями. Для людей это самая сильная приманка! К тому же считалось, что лавви способна продлить жизнь своему владельцу… Избавить его от болезней и нужды, превратить его дом и место, где она живёт, в прекрасный сад, где нет ни болезней, ни вредоносных существ, где всё цветёт и пышно плодоносит. На данный момент на острове осталось всего три лавви, все они живут в Дуэ Элодис. Эльфы берегут их, как зеницу ока, потому, что без лавви мир этот лишится половины своей красоты и благодати. То есть, эльфы думали, что их всего три. Об этой малютке мы ничего не знали… Она совсем дитя, ей меньше двух десятков лет – возраст совсем детский для бессмертного создания.

– Ей шестнадцать. – Сказал Гэбриэл.

– Эрны! – Воскликнул Терновник. – Где вы взяли её?!

– Она – не вещь! – Вспыхнул Гэбриэл. – И нечего говорить о ней так! «Владелец»… Мерзость какая! Мы с нею ничего не знали о том, кто она…

– Это ещё хуже. – Нахмурился эльф. – Я же сказал: она метаморф! Она способна изменять свой облик, превращаться. В своём обычном облике она – воплощение той силы, что рождает жизнь, она – сама любовь, жизнь, рост… Лавви связана с той силой, что взламывает камни, чтобы взошёл цветок, и стирает их в пыль, она – суть того начала, которое порождает жизнь, безудержную, жизнь, как стихию. Но у всего есть оборотная сторона, и рушит лавви так же безудержно, как и создаёт. К тому же, лавви страшно ревнива; её ревность так же не знает удержу. Эльфы считают лавви, дриад, русалок низшими существами, потому, что они живут инстинктами, сиюминутными эмоциями, их рассудок подчиняется их чувствам. Лавви – это стихия природы, земли, леса, и, как любая стихия, она рождает, но она и убивает.

– Она ни разу не превращалась…

– Это ничего не значит, кроме того, что на её глазах ещё ни разу не подвергалось опасности то, что она любит. Поверь, если это произойдёт, её незнание только усугубит ситуацию. Она испугается, запаникует, и тогда… Никто не знает, что она натворит тогда.

– Но во что она превратится? – Спросил Гэбриэл, чувствуя себя несчастным и подавленным.

– Хочешь посмотреть? – Как-то странно взглянул эльф. Гэбриэл колебался не больше трёх ударов сердца:

– Да. Я должен посмотреть.

– Смотри. – Эльф уколол себе палец и выдавил каплю на парапет. Не долетев до камня, капля взорвалась мелкой пылью, и облачко её превратилось в странное крошечное создание. В целом оно напоминало человечка: голова, две руки, две ноги, – но только в целом. Оно казалось сплетённым из ветвей и сучьев, полым внутри, заполненным зелёно-золотым огнём, с треугольным подобием лица, больше похожим на маску, вырезанную из дерева, увенчанную двумя ветками, словно рогами. Глаза создания полыхнули золотом – так знакомо! – оно зашипело, вытянулось, поводя руками, окружило себя зеленовато-золотым сиянием… Кину быстро накрыл его ладонью.

– Даже такое крошечное, оно опасно. – Сказал без тени улыбки. – Потому, что эта сила не знает границ. Это та сила, что уничтожает замки и скалы стирает в пыль… Только в лавви она так сильна, что делает это в считанные мгновения, а не за века и тысячелетия. Я видел, как огромный дракон за несколько секунд превратился в прах. Даже драконий огонь его не спас. И поверь, силе этой всё равно: какого размера её носитель. Хоть бы и крошка вроде этой. Так же, как всё равно силе, которой владеет лавви в своём нормальном облике… Эта сила, напротив, способна, рождая жизнь, превращать в цветущие поляны выжженную землю за считанные часы. Это я тоже видел… Так возродился Дуэ Элодис, сожженный драконами.

Гэбриэл сглотнул, провёл рукой по лицу, с силой, прогоняя дурноту. Для него это крошечное существо оказалось потрясением… Алиса?! Алиса – вот ЭТО?! У него в голове это не укладывалось. Нет, он не мог в это поверить! Он просто не в состоянии был в это поверить!

– Ты откуда знаешь, что она лавви? – Спросил, не скрывая враждебности. – Она выглядит, как обычная девушка…

– Она не выглядит, как обычная девушка. – Возразил эльф. – Она слишком красива, изящна, необыкновенна для обычной девушки. Золотой огонь в её глазах – его не спутаешь ни с каким иным.

– Ну, может, она – полукровка…

– Полукровок лавви не бывает. – Покачал головой эльф. – Лавви берёт любое семя, какое сочтёт подходящим, но ребёнок лавви – это всегда девочка и всегда лавви, кто бы ни был её отцом. Обычно это альв или эльф Элодис, но иногда и кто-нибудь другой… Лавви может родить и мальчика, если любит его отца и желает дать ему сына, это случалось всего дважды за всю историю Острова, и оба раза это были необыкновенные существа. Снежный Принц, сын ледового эльфа и лавви, за тысячу лет до появления здесь людей разбил и полностью уничтожил снежных и горных троллей, их нет больше на Острове. Он был королём всех народов Острова, эльфов, драконов, цвергов, альвов, дриад… Его дворец и сейчас стоит в горах. Желал бы я тебе увидеть его!

– Погоди! – Гэбриэл обхватил голову руками. – Я не знаю… К чёрту этих принцев, сколько бы их ни было! Моя Алиса, моё солнышко – она и такой может быть?! Как ты показывал?! Я не верю! Не верю!!! Она столько вынесла… Над нею издевались… Её били… Она не превращалась!

– Потому, что сами по себе лавви абсолютно беззащитны. – Сказал эльф. – Они могут попросить помощи у леса, но только если находятся в лесу, или вблизи от того места, откуда может прийти помощь, но это, поверь, не настолько опасно, чтобы спасти им жизнь, если на них напал настоящий враг. Лавви превращаются только в гневе, защищая то, что охраняют и любят. Видимо, такой опасности до сих пор не возникало. Но это не значит, что она не возникнет.

– Мне всё равно. – С остановившимся взглядом произнёс Гэбриэл. – Я люблю её. Я люблю её даже такую… И буду защищать и любить.

– Как только люди увидят её настоящую, узнают её силу, они потребуют уничтожить её. Ты не знаешь людей – а я знаю.

– Я знаю людей. – Хрипло сказал Гэбриэл. – Так, как за все свои тысячи лет не узнал ты. Я… и Алиса, – мы оба их знаем. Я не оставлю свою девочку, своё солнышко, только потому, что люди опасны для нас. Нет – именно поэтому я её не оставлю ни за что. Я смогу её защитить! А брат мне поможет.

– Лучше всего ей укрыться у эльфов, в девственном лесу, где она будет счастлива, в безопасности и покое. Если ты и в самом деле любишь её, ты сам захочешь этого. Когда ты состаришься и умрёшь, она только-только достигнет зрелости, Станет самостоятельной и взрослой. Сейчас это дитя, нежное и несмышлёное. Посмотри на шестилетних девочек – разве, положа руку на сердце, ты смог бы захотеть такую?

– Нет. – Зажмурился Гэбриэл. Ему было больно.

– Но Алиса, при всей её женственной прелести – именно такое дитя. Она не знает ни самой себя, ни силы своей, ни правды о себе… А эльфы и другие лавви позаботятся о ней, научат всему, что нужно, поддержат, воспитают…

Гэбриэл молчал. В душе его шла такая мучительная борьба, что он больше не слышал эльфа. Тот был прав… Тысячу раз прав! Гэбриэл много раз чувствовал, что в Алисе слишком много детского для такой взрослой девушки, что она и вправду, как дитя, во многих своих проявлениях, во многих поступках, даже в движениях, по-детски непосредственных и трогательных. Чего стоит жест её, прижатые к груди кулачки с переплетёнными пальчиками! Он остался точно таким же, каким был у пятилетней! Но отказаться от неё… Расстаться… Хуже, чем умереть! Значит, он рисковал жизнью, терпел такие муки, бежал, боролся со смертью – всё ради того, чтобы расстаться с нею навсегда?!

Но с другой стороны, в лесу, с другими лавви, ей будет… лучше. Гэбриэл в самом деле любил её по-настоящему. Так сильно любил, что понимал необходимость отпустить её, как бы больно ему ни было. Он мучился сейчас от самых себялюбивых чувств – каково будет без неё ему?! А следовало думать, как это отразится на ней… И Гэбриэл вынужден был признаться себе: ей это пойдёт только на пользу. Сел меж зубцами башни, закрыв лицо руками. Терновник смотрел на него с неожиданными сочувствием и пониманием. Спросил почти мягко:

– Ты так любишь её?

– Да. – Прошептал Гэбриэл. – Я так люблю её. Я не знаю, как я буду жить без неё… Всё, что я делал до сих пор, всё, чего добивался, я добивался ради неё… Для чего я теперь? – Встал, прошёлся, посмотрел на Гранствилл, словно видел его впервые. Произнёс как-то странно:

– Она сегодня придёт ночью ко мне… Брат обещал устроить. Там и поговорим.

– Хорошо. – Эльф помедлил, словно хотел что-то сказать, но не сказал и ушёл – к ним по стене шёл Гарет. Проводил Терновника взглядом, убрал от лица волосы, растрёпанные порывом ветра.

– Вы чего? У меня всё нутро перевернулось, словно умер кто-то. Что случилось, младший, что он тебе сказал?!

– Алиса – лавви. – Тихо ответил Гэбриэл.

– Алиса – кто?! – Не поверил Гарет. – Да ты что, правда?! Да ну, их больше не существует!

– Их трое. Помимо Алисы. Три живёт в Дуэ Элодис. И вот Алиса ещё.

– Но это же потрясающе, младший! – Искренне обрадовался Гарет. – А он сказал тебе, что она может?! Да Хефлинуэлл через неделю будет не узнать! А отец?! Младший, он может поправиться! Ну, может, не совсем, но ему совершенно точно будет намного лучше! Ну надо же, а?! Фея цветов – у нас, в Хефлинуэлле!!!

– Она не фея. – Так же тихо возразил Гэбриэл. – Она этот… как его… метаморф. Она превращается.

– А! Я слышал про это. Типа, лавви может превратиться в чудовище и… Так. – Сам оборвал себя. – Понятно. – Опять убрал волосы от лица. – Ты что, из-за этого так расстроился?

– Он сказал – ей лучше будет уехать к эльфам. – Гэбриэл зажмурился. – Наверное, он прав. Только я что буду делать без неё?..

– Слушай. – Задержал его Гарет. – До сих пор она ни во что не превращалась. Ну… превратится. И что?.. Для этого нужно, чтобы что-то страшное произошло, ну, а мы этого просто не допустим. Будем беречь её, пусть живёт в замке, в безопасности, в покое… И ничего страшного не случится. Господи, вот проблема-то! – Встряхнул брата. – Да перестань ты, я сам сейчас зарыдаю! Вот наказание… Пошли!

– Ты устроишь нам встречу?

– Уже устроил. Пошли… – Первые тяжёлые капли упали на парапет, братья бросились под защиту крыши. Через минуту гроза набросилась на замок и город, поливая их потоками небесной воды, сверкая молниями и грохоча громом.

– Здесь, – говорил Гарет, пока они шли в свою башню, – она защищена ничуть не хуже, чем в эльфийском лесу.

– Почему? – С надеждой спрашивал Гэбриэл.

– Потому, что это Хефлинуэлл, младший. И потому, что с нею ты. Ни деньги, ни страх, ни нужда даже – не сделают то, что может любовь… Ты же сам это знаешь. Поверь мне, если какой-то урод прознает про неё и захочет заполучить, он и в эльфийском лесу её достанет!

– Спасибо тебе. – Немного погодя вдруг сказал Гэбриэл.

– За что?! – Удивился Гарет.

– За то, что принял меня, помогаешь, заботишься об Алисе… Я вот подумал, что если я умру, всё станет твоим.

– А ты бы хотел, – Гарет остановился и повернулся к брату, – чтобы Я умер, и всё стало твоим?

– С ума сошёл?! – Гэбриэл отшатнулся от него. – Да мне вообще, кроме Алисы и вас ничего не нужно!

– И чем я хуже тебя? – Гарет вновь привлёк брата к себе, встряхнул. – Мне нравится, что я сын принца, что у меня куча классных вещей, но я не собираюсь жизнь свою превратить в погоню за ещё большим, и уж точно не принесу в жертву богатству тех, кого люблю. Много лет всё наше богатство не могло вернуть нам тебя, оно не вернёт нам маму, не вылечит отца. Хотя… оно здорово поможет нам отомстить.

Поздно вечером, когда уже стемнело, Алиса, как было условлено с кормилицей Глэдис, накинула тёмный плащ с капюшоном и вышла в сад. Гроза уже не бушевала, передвинувшись куда-то к Блумсберри и ворча там приглушённым громом, но дождь ещё шумел, поливая уже пропитанную влагой почву, тяжёлыми каплями обрушиваясь с каждой ветки. У Алисы мгновенно вымокли ноги и подол платья; но она не обратила внимания – ей не терпелось увидеть Гэбриэла. Ей передали от принца в подарок жемчужное ожерелье, и Алиса спешила похвастаться Гэбриэлу, по которому страшно соскучилась, и которому хотела столько рассказать! Но увидела Гэбриэла в галерее, выходящей в сад, и тут же забыла обо всём: он весь погас, в глазах, как в Садах Мечты, вновь были усталость и тьма. Ахнув, Алиса коснулась его щеки:

– Что с тобой? Ты весь погас… Что с тобой?! Что-то случилось? Что-то плохое?!

– Господин всё тебе расскажет. – Сказал Гэбриэл, не отвечая на её ласку. Алиса развернулась к эльфу, и в глазах её замерцали золотые искры. Она мгновенно почувствовала, что этот странный… субъект – причина перемены в Гэбриэле, и насторожилась, словно кошка, котёнку которой грозит опасность. Маленькая, она не выглядела беззащитной в этот миг. Лицо эльфа стало слегка озадаченным, словно он столкнулся с тем, чего не ожидал и не понимал. Гарету, который пришёл с братом, вдруг показалось, что Алису окутывает золотисто-изумрудное сияние. А вот что ему точно не показалось, так это то, что в саду вдруг как-то посмурнело, и усилилось гудение насекомых. В воздухе заплясали такие гигантские шершни, каких Гарет и не видел никогда! И почувствовал страх. Что он сделает, при всей своей силе, если эти твари нападут?!

Не делая резких движений, эльф сказал мягко:

– Я не причиню никому зла, золотая госпожа. Напротив.

– Что ты сделал с моим Гэбриэлом? – В голосе Алисы зазвучали странные вибрирующие нотки. – Что ты ему сказал?!

– Господин рассказал мне, кто ты такая. – Поторопился Гэбриэл. – Помнишь, мы с тобой гадали?.. Ты – лавви, фея цветов. Он тебе сам всё объяснит…

И эльф объяснил. Но добавил:

– С тобой что-то не так. Ты и лавви, и… что-то ещё. В тебе есть что-то не знакомое мне. Но в любом случае, среди эльфов тебе будет лучше. Подумай! Дайкины всегда будут угрожать тому, что ты любишь; будут рубить твои деревья, рвать и вытаптывать твои цветы, убивать твоих животных. И особенно они любят пожирать детёнышей! А среди эльфов ты будешь в безопасности. У тебя будет всё, что ты любишь: безопасность, комфорт, любовь, прекрасные сады, забота и обожание…

– Я поняла. – Сказала Алиса. Вибрирующие нотки исчезли. Она повернулась к Гэбриэлу.

– А ты что мне скажешь? Ты тоже считаешь, что мне надо уехать?

– Да. – Глядя на свои руки, ответил Гэбриэл коротко.

– И что ты будешь делать, когда я уеду?

– Отец с братом решат. Надо будет, женюсь на ком-то… Уничтожу Хэ, брату буду помогать.

– Значит, ты всё уже решил, да? – Золотые искры вновь заплясали в глазах Алисы. – Всё-всё решил! Ты готов расстаться со мной! А я?! Посмотри на меня! – Голос Алисы задрожал от обиды. – Как ты обиделся тогда на меня! Ты помнишь?! А мне сейчас не обидно, А?! Мне – не обидно?! Посмотри на меня, Гэбриэл! Посмотри мне в глаза! – Крикнула запальчиво. – И скажи, что не любишь меня и хочешь, чтобы я уехала! Скажи, что тебе чудовище не нужно!!!

Гэбриэл посмотрел ей в глаза. Маленькая, разгневанная, она была, словно рассерженный дракончик. Глаза его тоже вспыхнули.

– Хочешь правду?.. Я скажу. Наверное, я должен сейчас сказать то, что ты ждёшь, чего хочет господин эльф, и так будет правильно и полезно для тебя. Но я не могу тебе врать, Алиса. Я люблю тебя так, что если ты и вправду станешь такой, как я видел, я буду тебя защищать от всего мира… Если ты… крови моей захочешь, я сам тебе подставлю себя: бери! Что ещё тут скажешь? Да, я готов тебя отпустить, потому, что тебе так будет лучше. А я буду утешаться мыслью, что ты счастлива, здорова, тебе хорошо… Видит Бог, я постараюсь утешиться этим. Я ведь знаю, Алиса, что в самом деле ты меня не любишь. Ты просто жалеешь меня, благодарна мне, а сердечко у тебя благородное и нежное, вот ты и считаешь, что должна быть со мной. Я же это понимаю! Я неловкий, невоспитанный, грубый… Я уже не говорю о своём теле и своих руках… А ты…

– Ты… – Алиса задохнулась, слёзы хлынули на щёки, – Ты… – Замолотила кулачками по его груди. – Ненавижу тебя! И поделом, поделом тебе, что я тебя брошу, поделом!!! Как ты можешь?! КАК ТЫ МОЖЕШЬ?! А когда я умру, ты ПОЖАЛЕЕШЬ!!! Ясно? Ясно?! – Она всплеснула руками и разрыдалась. Гэбриэл бросился к её ногам; эльф и Гарет перестали существовать, он ничего и никого не видел больше.

– Солнышко, только не плачь! – Он стиснул её руки, но Алиса вырвалась, выкрикивая что-то невнятное сквозь рыдания.

– Ну прости меня! – Умолял Гэбриэл. – Что мне сделать, Алисочка, что?!

– Никогда не прощу-у-у! – Рыдала Алиса. – Уходи, дай мне умере-е-еть!!! Пусти меня-а-а!!! Ненави…жу…те…БЯ!!!

– Ну, тебе-то зачем умирать?! – Гэбриэл встал, посмотрел на лестницу, ведущую на стену. – Щас поднимусь туда, хряпнусь вниз, и всё у всех станет хорошо!!! – И двинулся к лестнице.

– Нет!!! – Завизжала Алиса, повисая на нём. – Не смей!!!

– От меня одни проблемы у всех! – Крикнул Гэбриэл. – Я всем мешаю, я же вижу!!! Умру, и у всех всё наладится, и у тебя у первой!!! Пусти меня!!!

– Нет!!! – Алиса завладела его лицом, лихорадочно целовала его всюду. – Нет, нет, нет!!! Прости меня, прости! Не говори так, не надо!!!

– Ненавидишь меня? – Потребовал Гэбриэл. – Да?

– Нет! – Вскрикнула Алиса. – Люблю тебя, люблю тебя, люблю!!!

– Это любовь. – Прошептал эльф. Они вместе с Гаретом отступили подальше в тень. – Будь я проклят, но это любовь! Аж мурашки по коже…

Гэбриэл и Алиса самозабвенно целовались, забыв обо всём на свете. Эльф шептал:

– Си ман и йулма нин энкуантува? Она не умирает… она никогда не умрёт! – Глаза его светились печалью и нежностью. Гарет молчал. Зависть и какая-то непонятная тоска стиснули его сердце. Никто и никогда не целовал его ТАК, никто не кричал на него в таком отчаянии, и сам он не испытывал ничего подобного… Это было даже нелепо, но при том так… красиво! У него тоже мурашки бежали по коже. Прерывая поцелуи, Алиса и Гэбриэл смотрели друг на друга, что-то быстро говорили, и глаза их сияли таким счастьем, такой любовью, такой нежностью, что было бы грешно хоть на миг усомниться в их чувстве, и тем более помешать им… Нацеловавшись, Алиса и Гэбриэл ворковали и хихикали; Гэбриэл осушал поцелуями и нежными прикосновениями слёзы Алисы, она пальчиком рисовала какие-то узоры и знаки на его груди, требуя заверений в любви и извинений, и получая их. Вспомнив про эльфа, Алиса повернулась к нему, взглянула с вызовом, обвив себя рукой Гэбриэла и переплетя свои пальчики с его пальцами.

– Мне всё равно, что вы говорите про нас. – Произнесла уверенно. – И не надо мне никакой помощи от эльфов. Спасибо за мою долю ваших забот, но мне они не нужны. Я выбрала, где мне жить, и мне здесь нравится! Да, животным, растениям и цветам здесь нелегко, но тем я им нужнее! Здесь есть главное в целом свете: здесь есть любовь! И здесь есть мой Гэбриэл… Я никогда-никогда его не оставлю!

– Ты права, маленькая лавви. – Сказал эльф. – И я уважаю твой выбор. Настаивать я не буду… Я понимаю вас, поверь, я знаю любовь. Я лишь не ожидал, что она настолько… – Он запнулся, заметив красную искру на ладони Алисы. – Покажи мне своё кольцо! – Сказал изменившимся голосом. Алиса носила своё колечко камнем внутрь, потому, что оно порой так сильно сияло, что привлекало много лишнего внимания. Поколебавшись, она развернула колечко, и лица всех троих озарились льдисто-рубиновым сиянием.

– «Пламя Фейри»! – Благоговейно произнёс эльф. – Одна из эльфийских реликвий, дар любви и смерти! Но как… Где?!

– Я его нашёл. – Признался Гэбриэл. – Оно такое простенькое было… Пока я его не взял. Тогда оно так вот и засияло, и я решил его Алисе подарить, когда её найду.

– Это судьба. – Сказал эльф. – И не мне вмешиваться в эту историю. Я лишь хочу предупредить, что это очень сильный артефакт. «Пламя Фейри» принесёт влюблённым удачу, будет хранить их любовь и приведёт их друг к другу, как бы далеко не развела их жизнь. Но если кто-то из двух лжёт в любви, оно убьёт его. Потому и говорят: дар любви и смерти.

– Я не боюсь. – Сказал Гэбриэл. – Пусть я сдохну, если вру моему Солнышку! Не жалко.

– «И пусть я сдохну, если вру… не жалко». – Пробормотал Гарет, накачиваясь вином. Рядом сидела рыжая легавая собака и преданно смотрела на него. – Знаешь, Нора, а мне этого не дано… Мне предстоит жениться на толстой корове либо унылой швабре. Знаешь, кто я? – Он взглянул на Нору, и она подалась к нему, виляя хвостом так, что раздался быстрый стук.

– Я потомок верного сына и Марфы. Ну, того, кто пас стада своего отца, чтобы тому было, чем угостить своего блудного сына, и той, что готовила, пока Мария слушала Христа. Да-а-а. Потому, что я о многом пекусь. – С непередаваемой горечью поведал герцог собаке. – И в основном о том, что отнимется у меня.

Нора заскулила и подсунула голову под его ладонь.

– Ты самая настоящая сука. – Хохотнул Гарет, лаская её. – Глупая, ласковая и преданная.

– Гари? – Гэбриэл вошёл совершенно неслышно. – Мне показалось, я тебе нужен.

– Пить будешь?

– Буду.

Гарет был так пьян, что, наливая брату, пролил вино.

– Упс! Пролил…

– Дай, я.

– Стоп! Я сам. – Гарет с пьяной настойчивостью налил-таки брату вина и сунул бокал, облив его. – Ой… ты мокренький теперь! Пей. И ещё пей. Ты пьяный?

– Не совсем.

– Тогда ещё пей. – Он вновь налил вина, и снова разлил, на этот раз на себя. – Ой… я тоже мокренький! Выпил? Теперь скажи, какого «уя ты болтал, а?!

– Ну… – Гэбриэл прекрасно знал, о чём он; собственно, из-за этого он и пришёл. – Иногда я об этом думаю.

– Ты козёл. – Прокомментировал Гарет, и Гэбриэл парировал:

– А ты близнец козла! – И Гарет фыркнул, широким жестом поливая вином себя, брата, столик, кресло, и немного попадая в бокалы.

– Туше! – Мгновенно перестал смеяться, хмуро и сосредоточенно глядя на свои сжатые кулаки.

– Это я виноват. – Сказал вдруг. – Я один во всём виноват, я, сука, я!!! – Обхватил голову руками. – Я котёл с кипятком на тебя опрокинул, и маме пришлось тебя везти к Мириэль. Если бы я этого не сделал, всё было бы хорошо, понял?! Я двадцать лет живу с этим!!! Думал, найду тебя, и всё исправлю, а ни хрена не исправилось!!! Мама мертва, отец болен, ты весь в шрамах, и всё ИЗ-ЗА МЕНЯ!!!

У Гэбриэла сердце сжалось.

– Не ты виноват. Тебе три года было, ты ведь пацан был совсем! И не ты, а Хэ. Он ведь небось и без того соображал там, в головёнке своей поганой, что бы нагадить… Не могло это случайно всё получиться, значит, следили, ждали. Не тогда, так после бы. Не я, так ты.

– Кончай меня лечить, эй! – Пьяно возмутился Гарет.

– А я и не лечу. Кто виноват, тот и ответит. И нечего чужие подвиги себе присваивать!

– Ты не попал бы в Сады Мечты, если б не я! – Упорствовал Гарет.

– И не нашёл бы Алису. Чёрт с ними, со шрамами, мне без Солнышка ничего не надо.

– Ты помешался на Алисе своей.

– Да, помешался. И ни фига мне от этого не стрёмно.

– А если я заставлю тебя выбирать: Я, или Алиса, кого ты выберешь?

– Ты этого не сделаешь. – Гэбриэл замер. Он потихоньку убирал с постели Гарета тарелки и пустые бутылки, камзол и сапог, стряхнул крошки, расправил покрывало и замер с подушкой в руках, собираясь её взбить.

– Почему это?

– Потому, что я не стану выбирать. А если будешь заставлять, я и в самом деле залезу повыше и сигану вниз.

– Идиот!

– Придурок!

Гарет попытался встать и стукнуть Гэбриэла, но ноги отказались стоять, и он рухнул бы, если б брат его не поймал, не подхватил под мышки и не взгромоздил на постель. Стянул с него второй сапог:

– Пьяница! Спи уже давай!

– Не смей мне ком… дыво… командыво… тьфу! Я будущий король и твой сю-ю-узерен, понял?! Вив ле руа! И королева вив… мать её в жопу! Тащи сюда Мину, слышал?! Бабу хочу! И не смей мне Рыжика обижать, я её люблю, понял?!

– Понял, понял. – Гэбриэл кое-как придал брату удобное положение, и сунул под голову взбитую подушку. – Спи. Утром поговорим!

– А песенку? – Капризно спросил Гарет, у которого уже не открывались глаза.

– Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля. – Фыркнул Гэбриэл, нахлобучил на брата ещё одну подушку и пошёл к себе.

– Ля-ля! – Хихикнул Гарет, стаскивая подушку с лица и сладко зарываясь между ними.

Габи прогнала служанку, которая помогла ей раздеться, забралась под легчайшее одеяло, набитое лебяжьим пухом, и достала из тайника картинки, отнятые у Беатрис. Они вызывали у неё двойственное чувство: с одной стороны, они, несомненно, вызывали у неё отвращение. Они и исполнены были дурно, у той, что их нарисовала, не было ни таланта, ни вкуса, ни чувства меры; и сделаны были на дешёвом картоне, дешёвыми же красками. Но с другой стороны, они иллюстрировали ту сторону жизни, о которой Габи ничего не знала – знатной девице не следовало вообще что-то об этом знать… Но знать-то хотелось. Габи было почти семнадцать, и чувственность давно пробудилась в ней и томила и тревожила её неосознанными порывами и непонятными желаниями. Презирая всех своих дам и ставя их на одну доску с простыми служанками, Габи не откровенничала и не дружила с ними. Гарет был абсолютно прав насчёт неё: Габи была так же глупа, как и красива, и при том невероятно спесива, её придворные дамы, служанки и горничные едва ли не вешались из-за неё и её капризов. Габи считала своим долгом изводить всех вокруг сутки напролёт, при этом уверенная, что это её все доводят, раздражают и ненавидят. Она была из тех недалёких и эгоцентричных натур, которые и помыслить не могут, что кто-то может забыть о ней, не думать о ней, и делать что-то, не принимая её во внимание; так что если кто-то поступал не так, как ей того хотелось, Габи была уверена, что это обязательно назло ей, а не для собственных нужд. Единственная дочка, любимая племянница, красавица, графиня, хозяйка Хефлинуэлла, она была несокрушимо убеждена в своей исключительности и величии. Свататься к ней женихи начали еще четыре года назад. Среди них были принцы, герцоги, в том числе Далвеганский, и даже короли европейских держав. Примерно год назад впервые пошла речь о том, что Хлорингам необходимо породниться с Эльдебринками; Седрик Эльдебринк считался самой подходящей для Габи партией. Габи считала, что он стар – ему было двадцать семь, – что на портрете у него отвратительная борода, и вообще, она хотела выйти замуж за иностранного короля, желательно, французского, и покинуть этот унылый провинциальный остров! По своей глупости и эгоистичности, она и слушать не хотела о сложном положении Острова и Хлорингов, о том, что союз с севером им просто необходим – ничто из того, что не касалось её лично в данный момент, её не интересовало. Даже возвращение двоюродного брата она расценила, лишь как возможность для себя лично избежать нежеланного брака: пусть теперь Гэбриэл женится на Софии Эльдебринк, а её оставят в покое! И вообще… Нет, всё-таки, отвратительно!!! Чувствуя возбуждение и тревожное томление внизу живота, Габи торопливо сунула картинки под подушку. Всякий раз она собиралась их сжечь, и всякий раз что-то мешало… Противные, гадкие, да, но…

Надо посмотреть на этого новичка-армигера, о котором все говорят, на этого полукровку, который приехал с Севера вместе с новообретённым братцем Гэбриэлом. Те дамы и служанки, которым посчастливилось на него взглянуть, просто закатывают глаза и млеют, овечки. Габи ни за что не поверила бы, но собственного мнения у неё не было никогда. Она чутко улавливала общую тенденцию, общую тему, и всегда любила и ценила то, что модно и правильно было любить и ценить. Даже её любовь к Франции и Бургундии была не её собственная – ведь, по сути, она ничего об этих странах не знала, кроме того, что Бургундия – законодательница мод, а у французов очень красивый язык. Все восхищались Иво, и Габи чувствовала, что просто обязана на него взглянуть и оценить… Хотя на самом-то деле она уже всё оценила заранее.

После бурных ласк, обмена впечатлениями, новых признаний и новых ласк, Гэбриэл и Алиса просто лежали рядом в постели. Гэбриэл облокотился о подушку, рассматривая в свете камина и свечи Алису, трогая и накручивая на пальцы её рыжие кудри.

– Гэбриэл, – она в ответ поглаживала его руку, – неужели мы в самом деле поженимся?

– Да. – Ответил он. – Я попрошу благословения у отца, и сделаю тебе предложение. У нас будет помолвка…

– Это как?

– Мы при всех отдадим друг другу руки и сердца. И все будут с этого дня знать, что мы принадлежим друг другу.

– Правда?! – Глаза Алисы засияли. – И я смогу обнять тебя и поцеловать при всех, да?!

– Да хоть сколько.

– Гэбриэл, это так здорово!!! А свадьба – это как будет?

– Ну, я сам ещё не знаю толком. Но Гарет говорит, что будет очень торжественно, на тебе будут красивое платье и драгоценности, приедет королева поздравить нас, разные там герцоги, и бароны, и всё такое, и все будут на нашей свадьбе… А потом будет пир, в парадной зале замка, и на нем будут все самые крутые люди Острова… Ну, как-то так.

– Ой! – Пискнула, поёжившись, Алиса. – Я не могу поверить! Ну Гэбриэл, признайся, признайся, ты тоже в это не веришь?!

– Я знаю одно: нас уже никто не сможет разлучить. С платьем и драгоценностями, или без, но мы теперь навсегда вместе. На-всег-да. – Повторил раздельно и весомо, целуя её в лоб. – Поняла?

– Да. – С обожанием взглянула на него Алиса.

– Ты самая красивая девочка во всём мире. – Прошептал Гэбриэл после долгой паузы, в течение которой смотрел на неё, не отрываясь. – Ты волшебство, ты – мой рай… Я до сих пор никак не привыкну к тому, до чего ты прекрасная. Смотрю, и сам себе не верю!

– Ты тоже. – Возразила Алиса, проведя пальчиками по его лицу. – Ты тоже самый красивый.

– Знаешь, – помрачнел Гэбриэл, – кто видел мою спину, те в ужас приходят. Я уже боюсь слуг, закрываюсь от всех. Она в самом деле такая страшная?

– Мне больно её видеть. – Призналась Алиса. – Но не потому, что она страшная. А потому, что тебе было так больно… Так ужасно больно!.. И я всё время думаю об этом, когда вижу её. Мне так жаль, что тебе пришлось всё это вынести! Я даже плачу иногда потихоньку, когда об этом думаю!

– А я думаю… – Гэбриэл откинулся назад. – Только сначала выслушай меня, не спорь, ладно?.. Я думаю: ты настолько лучше меня, умнее меня, образованнее, и всё такое… В сущности, Солнышко, ты и не видела никого, правда же? Ну, я имею в виду, ты никогда не видела мужчин, и вдруг тут я, и я просто позаботился о тебе, помог тебе и защитил, но на самом-то деле у тебя даже выбора не было… Ты могла бы…

– Гэбриэл! – Алиса закрыла его рот пальчиками. – Ты что говоришь?! Ты забыл о нашей с тобой помолвке?.. Ты забыл, как мы впервые встретились? Гэбриэл!!

– И правда… Дурак какой-то! – С облегчением фыркнул Гэбриэл, поворачиваясь к ней. В окно заглядывала растущая луна, потрескивал огонь в камине, пел за окном соловей на фоне неумолчного пения цикад; пахло цветами, дождём и мокрой землёй. Они были счастливы так, как не были ещё никогда; в таком счастье, абсолютном, истовом, безграничном, может быть, и заключается смысл жизни, иначе зачастую совершенно невыносимой и беспросветной?

Черногорск, 28 февраля 2018 года

Часть вторая Сумерки

1.

Это уже стало привычно: делать паузу в какой-то момент, отдохнуть и подумать. Я думаю о счастье. О своём, чужом… Я не единожды читала в книгах, и слышала от людей, считающих себя мудрыми, что счастье – обман, иллюзия. Слышала, что всё на свете – обман, что нет дружбы, нет верности, нет ничего, и главный обман – это любовь. Мне странно это слышать. Я была и счастлива, и несчастна; я была в отчаянии, я прощалась с жизнью, я самую жизнь считала недоступной для себя роскошью; я не верила в любовь, я поверила в неё, потому, что полюбила сама. Были в моей жизни минуты, часы, месяцы даже, когда я не верила вообще ни во что. Но были и прекрасные моменты, моменты такого счастья, когда ты просто на седьмом небе и даже не веришь до конца самому себе. Да, это проходит. Да, можно даже разочароваться со временем в том, что дало такое счастье… Но ведь оно БЫЛО! Как можно отрицать это только потому, что что-то изменилось?.. Всё меняется. В этом печаль этого мира, но и его надежда. Жить вечно одним чувством, одним днём, одним счастьем – это же… Скучно? Глупо?.. Мы так устроены, что сами разрушим то, что стало слишком однообразно. Люди – и другие существа, – меняются, и я сегодняшняя – это уже другая я, не та, что была два года назад. И люди, окружающие меня, и мои друзья, даже мои любимые – они тоже меняются. Хорошо, если меняемся мы так, что остаёмся близки… Но мы можем измениться и так, что пути наши разойдутся. Это не повод возненавидеть и отвергнуть то прошлое, что объединяло нас. Это даже не всегда предательство. Суета сует?.. Когда я впервые прочитала это, мне очень понравилось, показалось таким мудрым! А теперь мне жаль этого мудреца. Смысл жизни – в счастье. Когда мы в какой-то момент забываем всё плохое, и самозабвенно счастливы, то – пусть это всего лишь момент! – мы живём, и Бог улыбается, замечая нас. А все наши потуги что-то постичь, что-то познать, чего-то достичь – это и есть та самая суета сует, в которой мы делаемся неинтересны и не нужны. Не правда то, что наш мир жесток и ужасен. Это неправда! Я смотрю на море со скалы, на которой сижу с принадлежностями для письма, и у меня дух захватывает от красоты окружающего меня мира. Всё плохое в нём – от нас самих. Эльфы говорят: дьявола нет, его создали люди. У него нет власти, кроме той, что люди сами дают ему. И я в это верю. Когда кто-то становится жертвой шантажа – кто виноват в этом? Шантажист? Или сам человек, который солгал, согрешил, украл – и теперь его есть, чем держать?.. И преступления множатся, разрастаются, как снежный ком. В желании скрыть малый грех, человек идёт порой на гораздо более страшный, но разве кто-то толкает его к этому, кроме его собственных тщеславия, глупости, нечестности?.. А алчность! Вот уж, воистину, король грехов! Я вижу людей, которые порой само своё желание любой ценой разбогатеть возводят в добродетель, хвастают им, оправдывают им самые позорные свои дела.

Про разврат я даже вспоминать не хочу. Довольно с меня этого… Лишь одно меня до сих пор удивляет и где-то… возмущает. Один из самых поганых в этом отношении людей, каких я знала – а знала я худших из них! – в момент, когда его настигла расплата, вопросил, и так искренне, с таким надрывом: «Господи, за что?!» – и этот вопль стоит в моих ушах по сей день. Он кричал это перед нами, перед нами!!! Перед теми, кого он пытал, унижал, бил, истязал месяцами, доводил до отчаяния, до смерти, отправлял на смерть и пытки… Для меня до сей поры величайшая тайна – как он ухитрялся ладить со своей совестью? ведь каждый человек с детства твёрдо усваивает, что такое грех, что можно, что нельзя? И он не исключение – он был ребёнком, его нянчила мать, или кто там его нянчил, он ходил в церковь, он знал, что делает! Как, КАК?! Я не понимаю! Он был совершенно искренен – он обращался с этим вопросом к тому, кто назвал грехом всё, что тот делал, и обещал расплату за эти грехи! И я понимаю своего друга – он порой говорит, что не удовлетворён тем, что сделал, что он хотел бы, чтобы те, кто так поступал с нами, осознали бы, что сделали, поняли бы, за что платят, чтобы восторжествовала справедливость… А так – словно что-то так и осталось незавершённым, недоделанным. Осталась какая-то неправильность, и порой она… беспокоит меня. Не настолько, чтобы я о чём-то пожалела. Так… сама не знаю, зачем я вообще об этом думаю. Как бы оно ни было, изменить всё равно ничего нельзя. Всё есть так, как оно есть. И я счастлива. Теперь, наконец, полностью, окончательно, счастлива.

Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
18 aprel 2018
Yazılma tarixi:
2018
Həcm:
660 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: