Kitabı oxu: «Блудливая Венеция»

Пролог. Голос Венеции

«Я — Венеция. Город масок, зеркал и теней. Город, где вода отражает небо, но скрывает грех. Слушай мой голос, и ты услышишь шелест шелка, звон бокалов, шепот интриг и стоны наслаждения.

Ты входишь в меня по воде, как в сон, и не замечаешь, как теряешь себя. Мои каналы — это вены, по которым течёт не кровь, а золото, яд и страсть. Мои мосты соединяют не берега, а судьбы. Мои стены слышали больше признаний, чем исповедальни, и больше угроз, чем залы суда.

Я была жемчужиной Адриатики, но жемчуг мой потускнел от вина, крови и слёз. В моих дворцах — мрамор и разврат, в моих церквях — золото и лицемерие. Я — сцена, на которой каждый играет роль: дож — как царь, куртизанка — как королева, священник — как шпион, но все мы — актёры в пьесе без морали.

Мои ночи длинны, как волосы венецианки, и сладки, как её губы. Но любовь у меня — не чувство, а валюта.

Я смеюсь в лицо добродетели. Закон — лишь перо в руке сильного. Судьи продаются, как специи на рынке. Я знаю цену всему — и не верю ни во что.

Распущенность везде. На улицах и площадях, в домах патрициев, и в борделе, в церкви и во власти. Посмотри на мой Совет Десяти1¹. Это же тень инквизиции. Шепни не то — и ты исчезнешь. Я плету заговоры, как кружево - тонко, изысканно и подчас смертельно. Я торгую не только шелком, но и душами.

Мои церкви сияют, но вера в них лишь декорация. Святые образы — это прикрытие для сделок, мощи — товар, исповедь — инструмент шантажа. Я молюсь, но не верю. Я каюсь, но не собираюсь меняться.

И всё же… я прекрасна. Я желанна. Я свободна — в своём падении, в своём безумии, в своей гениальности. Я — Венеция. Город, который грешит красиво.

Я могу рассказать много историй – печальных и весёлых, страшных и потешных. Ты хочешь знать одну из них?! Тогда слушай. Но, помни: в моих рассказах правда — это лишь маска, прикрывающая вымысел. У меня тысяча масок. И только одна — твоё отражение.

Однажды…

Лодка скользила по воде, как перо по шелку. Молодой человек сидел на корме, прижимая к голове шляпу, которую ветер то и дело пытался сорвать. Когда лагуна раскрылась перед ним, он почувствовал, как воздух изменился. Он стал солоноватым, влажным, насыщенным запахами водорослей, рыбы и чего-то ещё — пряного, почти сладкого. Вдалеке, сквозь лёгкую дымку, поднимались купола и башни, словно мираж. Город не стоял на земле — он парил над водой, как видение.

Чем ближе лодка подходила к городу, тем сильнее билось его сердце. Это был не первый его визит в Венецию, но в этот раз всё было как-то иначе. Дома всё также вырастали прямо из воды, но сегодня ему вдруг показалось, что окна в этих домах смотрят на него, как глаза под масками — холодно и оценивающе. Когда лодка вошла в один из узких каналов, шум лагуны сменился эхом голосов, плеском вёсел, скрипом ставен.

Но первое, что он услышал, это не колокольный звон, а смешок. Женский, с лёгкой хрипотцой. На мостике стояла куртизанка в маске и играла в карты с двумя юнцами.

— Добро пожаловать в Венецию, синьор приезжий! — крикнула она, разглядывая незнакомца в гондоле в одежде из шерстяной, плотной ткани скучной расцветки. - В город, где проигрывают всё, кроме желания снова вернуться сюда.

Он сжал пальцы на перилах гондолы. По лицу «ночной бабочки» было понятно, ей было плевать на его имя и внешность, она знавала много, таких, как он – приезжих, неопытных, тех, что привезли сюда деньги, амбиции и иллюзии.

На одном из балконов мелькнула фигура женщины в тёмном платье. Она смотрела прямо на него, не отводя взгляда. Он вздрогнул. В голове промелькнула мысль, что в этом городе никто и ничто не бывает случайным.

Вода отражала небо и стены, и он не мог понять, где заканчивается реальность и начинается отражение Всё казалось театром, но вот вопрос, кто он в нём - зритель или уже актёр?!

— Синьор! — перебил его мысли лодочник. — Мы прибыли.

Церковь Санта-Мария-делла-Салюте стояла, как застывшая в камне, на краю воды молитва. Внутри было прохладно, пахло воском, ладаном и старым камнем. Свет пробивался сквозь витражи, окрашивая мраморные полы в багряные и золотые пятна. Он вошёл, чтобы укрыться от жары и шума, и чтобы попросить у Бога терпения и удачи. Но вместо тишины и праведных мыслей ему пришло откровение.

ОНА стояла у бокового алтаря, в полутени, с опущенной головой. Чёрный бархат на ней казался почти монашеским, если бы не брошка в форме льва, пристёгнутая у горла. Платье казалось одновременно скромным, без излишних декоров - ни украшений, ни вышивки, но струившаяся ткань, повторяя изгибы фигуры, делала его излишне откровенным. Её волосы были тёмными, как чернила, а кожа — светлой, почти прозрачной. Она не молилась — она слушала. Музыка органа, едва слышная, будто окутывала девушку невидимой шалью.

Его зацепила не её красота, а статика. Прямая спина, голова чуть склонена, ладони сложены в пальцах, без напряжения. Никакой суеты, никакого взгляда по сторонам. Она была как картина, которую кто-то тайно оживил и оставил жить, но только на какое-то мгновение. Возможно, почувствовав его взгляд, девушка обернулась, её глаза не выдали ни тревоги, ни любопытства. Возможно, лишь лёгкую усталость. В этих глазах таилась какая-то глубина, словно она видела мир иначе, чем все остальные. Видела то, что скрыто от обычных глаз.

Он почувствовал непреодолимое желание подойти и заговорить с ней. Но что-то его останавливало. Какая-то невидимая преграда, словно она была окружена аурой неприкосновенности. Он продолжал смотреть, не отрывая от неё взгляда. И чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось ощущение, что он знает её. Что он видел её раньше. Но где? Наверное, в своих снах.

Девушка снова обернулась, их взгляды на мгновение, не дольше, чем удар сердца, встретились, и она слегка улыбнулась. Улыбка была едва заметной, но этого хватило, чтобы добить его. Она словно приглашала его приблизиться, узнать её. И он, повинуясь этому безмолвному зову, сделал шаг вперёд. Но в этот момент седоватый мужчина в дорогом камзоле и венецианском кружеве подошёл к ней и, взяв под локоть, повёл к выходу из церкви. Она ушла, только лёгкий запах жасмина остался в воздухе, как след после неё.

Он вышел на улицу, ослеплённый солнцем, но внутри него уже сгущалась тень тайны и азарта разгадать её. Он должен был узнать, кто эта девушка. Дочь ли купца? Племянница дожа? Куртизанка под покровом благочестия? Или вовсе призрак?

Он поклялся себе: он найдёт её. Добьётся. Завоюет. Любой ценой.

Прошла неделя с той встречи в церкви. Он обошёл полгорода — рынки, набережные, салоны, даже задние дворы театров. Он расспрашивал осторожно, сдержанно, как подобает человеку его положения. Но никто не знал. Или делал вид, что не знает.

… Однажды вечером он зашёл в лавку старого книготорговца у моста Риальто. Там пахло кожей, пылью и чернилами. Он листал старинные гравюры, когда услышал женский голос — лёгкий, певучий, с венецианским отливом. «Ж» у неё звучало мягче, гласные чуть удлинялись, а слово «синьор» превращалось в почти ласковое «сеньорэ».

— Добрый вечер, синьор Джузеппе, вы достали мне трактат "De gli eroici furori"2²?

Услышав это название, посетитель с удивлением на лице обернулся, желая поспорить по содержанию книги, но, увидев девушку, он не мог не то чтобы сказать слово, он не мог пошевелиться. Это была она. Без сомнений. Та же осанка, тот же изгиб шеи, тот же взгляд — будто сквозь тебя, вглубь.

— Конечно, синьорина Лукреция. Книга ждёт вас, как я вам и обещал.

Имя показалось ему лёгким, почти воздушным. «Лукреция», - запомнил он его лёгким движением губ.

- Хочется посмотреть, - с усмешкой проговорила девушка, листая трактат, - как Фичино оправдывает «героические страсти», как путь к истине. – Она повернулась к незнакомцу и задала вопрос ему. — Вот скажите, синьор, что героического в неистовстве, которое разрушает?

Он сначала даже не понял, что вопрос адресован ему.

— Разрушает? Или освобождает? Автор говорит о любви, которая разрывает цепи разума. Разве это не сила?

— Это слабость, - немного свысока ответила та, кого назвали Лукрецией. - Страсть, что жаждет властвовать, — не освобождение, а новая клетка.

- У Фичино героическая ярость — это не безумие, а путь к восхождению души. Вы не можешь интерпретировать его как просто разрушение. Это слишком... линейно.

Лукреция оглядела мужчину с ног до головы и произнесла с усмешкой:

- Вы говорите так, как преподаватель в университете. То есть, как зануда, но с хорошей библиотекой в голове. Впрочем, я, скорее всего, права. Вы – не венецианец, у вас диалект более резкий. – Её слова прозвучали с каким-то легким снисхождением в голосе, с тем, с которым обычно говорят те, кто считает себя частью центра мира.

— Если истина — занудство, то пусть я буду им.

- В Венеции провинциал — это не география, - вставил своё замечание продавец. — Это тот, кто ещё умеет говорить правду.

Девушка передёрнула плечами, и поблагодарив торговца, исчезла за дверью, оставив за собой аромат жасмина.

Молодой мужчина мечтательно повторил имя про себя. «Лукреция». Имя, которое теперь будет звучать в его мыслях, как молитва. Или как приговор…

Часть1. Три года спустя

1. Убийство на улице Менял

Тёмная ночь окутала город, пропитывая воздух солоноватой, затхлой сыростью каналов. Лишь тусклый свет масляных фонарей дрожал на воде, раскрашивая зыбкие отражения в золотистый оттенок. По узкой улочке, петляющей между старых фасадов, шли двое - мужчина и молодая женщина. Их силуэты сливались с темнотой.

Город дышал праздником, но здесь, в стороне от веселья, тишина заглушала все звуки. Мужчина приглушённо что-то шептал молодой женщине на ухо, а она, прижавшись к нему и крепко ухватившись тонкими пальчиками в мужскую руку, внимала каждому его слову. Наконец, они вышли к каналу. Где-то вдали прозвучал всплеск - лёгкая рябь пробежала по поверхности воды. И внезапно, из-за поворота, словно вырвавшись из самой тьмы, появились три фигуры в плащах с капюшонами, скрывающими верх масок, а «Баута»3³ полностью закрывала лица, делая людей безликими.

Двое подошли к прохожим, а третий остался стоять возле угла. Быстрое, практически незаметное движение... Сверкнувший клинок... И воздух разрезал короткий вскрик. Мужчина пошатнулся, распахивая плащ, и судорожно схватился за грудь. Кровь, словно алый мак, расцвела на белоснежной рубашке. Женщина, словно статуя, окаменела от ужаса. В ее глазах застыл немой вопрос. Последовал ещё один удар, глубже, точнее. Мужчина рухнул на мокрую мостовую.

- Уходим, - приказал тот, что стоял поодаль. Из-за маски голос его звучал приглушённо, будто идущий из мрака.

Убийцы исчезли так же внезапно, как и появились, словно растворились в ночи. Взгляд женщины был прикован к телу мужа, лежащему на мокрой мостовой. Его кровь медленно растекалась, смешиваясь с грязью и лужами.

- Нет… - её голос был едва слышен, почти шёпот, а потом он разорвал тишину ночи, разлетаясь по узким улочкам. - Нет, нет, нет! - эхом разлетался её голос. Но никто не пришёл. Никто не услышал. Только вода канала, тёмная и равнодушная, уносила в глубину ночи стекающую в неё кровь…

Словно в трансе, она опустилась на колени рядом с мужем, её пальцы дрожали, касаясь его волос.

- Предательство! – еле слышно прошептал мужчина, и его голова как-то неуклюже упала на грудь.

Маска скрывала его лицо, и молодая женщина боялась снять её, чтобы не видеть печать смерти на родных чертах. Она не хотела верить, что это конец. Её дыхание стало рваным, а в груди разрасталась пустота, поглощая всё вокруг. Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с моросью опускающегося тумана.

Женщина попыталась встать, но ноги её не слушались. Она снова присела, обняла тело мужа и беззвучно плакала, потеряв счёт времени. Она переводила взгляд с мужчины на угол, где во время убийства неподвижно, словно каменный страж, стоял человек, с бесстрастностью палача наблюдая за разворачивающейся драмой.

«Кто он?! Воплощение безжалостной силы?! Вершитель чужих судеб?! Палач в маске, выполняющий чью-то волю, или тот самый предатель, о ком были последние слова Витторио?!»

Мысли женщины оборвались, и она прислушалась. Тишина улицы была нарушена звуком быстрых шагов. Из тени появился мужчина с факелом в одной руке и с бутылкой вина в другой. Увидев тело на мостовой и женщину, склонившуюся над ним, он бросился к ней, опустившись на колени рядом.

- Боже мой… - его голос дрожал, словно он не мог поверить в происходящее. - Что случилось? Кто это сделал?

Женщина, всё ещё находясь в шоке, не могла ответить и лишь пристально смотрела на не выражающее ничего лицо в «волто»4⁴. Оно выглядело как призрак, и отсутствие выражения делали обладателя зловещим.

Мужчина быстро сорвал маску и, взяв женщину за плечи, пытался утешить.

- Вы должны уйти отсюда, синьора. Это место небезопасно. Я провожу вас.

Женщина сняла маску, и глаза мужчины в удивлении округлились.

- Бьянка?! – сорвался на фальцет его голос, и мужчина перевёл испуганный взгляд с лица женщины на мёртвое тело.

Он быстро стянул маску с лица мужчины, и в его глазах мелькнул… страх. Перед ним было тело его кузена Витторио Кавалли.

- Мы найдём виновных. Я обещаю. – Несмотря на тревожность в голосе, он произнёс это так искренне, что Бьянка не смогла не поверить.

Присутствие кузена мужа принесло ей немного утешения. Они шли вдоль канала к дому Кавалли, и всю дорогу молодой женщине казалось, что воздух вокруг нашёптывает ей о том, что тайна смерти мужа не будет раскрыта никогда. А кузен Алессандро Даль Пьетро всё время оглядывался, словно опасаясь, что кто-то наблюдает за ними из тени. Но только луна, словно безучастный свидетель, равнодушно взирала на всю эту трагедию с высоты небес.

Узнав о смерти старшего брата, Джованни Кавалли сначала оцепенел, словно его неожиданно окатили ледяной водой с головы до ног. Мир вокруг перестал существовать, он ничего не слышал, словно уши были заткнуты ватой. В голове билась лишь одна фраза, назойливая и жестокая: «Это случайная смерть или кто стоит за ней?!»

Джованни знал, что смерть брата, обрушившаяся как стихийная лавина на их семью, погребла под собой спокойствие, а быть может, и финансовую стабильность торгового дома Кавалли. Кто захочет иметь дело с «младенцем»?! Именно так он думал о себе, да и о всей их коммерции и банковском деле, основанном лишь его отцом, когда вокруг «зубастые монстры» с вековыми историями - Гримари, Фоскари, Контарини… Кто захочет иметь дело с домом, где главы умирают, как мухи. Сначала неожиданная смерть отца, теперь убийство Витторио. И всё бы ничего, но ситуация для торговли была удручающая, особенно сейчас, когда у Венеции, да и у Генуи, и у Королевства обеих Сицилий уже не было достаточно сил, чтобы обеспечить безопасность морских путей. На Средиземном море хозяйничали, захватывая торговые суда, турецкие и берберийские пираты. Да и в самой Италии внутренние таможенные пошлины чуть ли не вдвое увеличивали стоимость товара.

«В одиночку нам не выжить», - размышлял Джованни и вспомнил вчерашний, последний разговор с братом, наполненный шутками и планами на будущее.

- Жизнь так коротка, брат, нужно ценить каждый миг! – сказал тогда Витторио. – Ты просто обязан жениться на Лукреции, раз уж она положила на тебя глаз. Пусть она и незаконнорожденная, но признанная, и Контарини дают такое за ней приданое, что на него можно выкупить пол Венецианской республики! Говорю тебе, брат, это же золотая жила, зарытая в женском теле! Не упусти свой шанс, не будь идиотом, который бросает жемчужины свиньям, кода есть возможность обогатится самому.

Перед глазами Джованни предстала высокая, статная девушка с глазами цвета морской волны. Говорили, она упряма и своенравна, но разве можно ожидать другого от той, чьё рождение окутано тайной?

- Такое впечатление, что я получил предложение от синьора Лоренцо и упираюсь рогом, – усмехнулся, откинувшись на спинку кресла, Джованни. – И потом, я не люблю её, - пожимая плечами, добавил он. – Ты же женился на бесприданнице красавице Бьянке против воли отца. И ты не думал о финансовом благополучии нашего торгового дома.

- Думал! - криво усмехнулся Витторио. – Думал, что деньги нашего банка будут нам прохладным оазисом в наших с ней жарких отношениях. Но сейчас, когда ситуация вокруг нашего дела сгущается быстрее грозовых туч перед штормом, я понимаю, что отец был прав. Мы не просто горожане или крестьяне какие-то, мы не можем позволить себе жить эмоциями. Каждый наш шаг должен быть на благо и на развитие нашего «Дома». Ты думаешь, отец отправил Джулию в монастырь, потому что он самодур?! Нет! Он не хотел тратить деньги на её приданое, которые могли пойти на развитие дела. Лукреция, может, и не Афродита, вышедшая из пены морской, но её глаза…, - Витторио сделал паузу и, вздохнув, добавил, - глубокие и томные, порой в них отражается невинность голубки, а порой - страсть дикой кошки. Голос ее, мягкий и мелодичный, словно пение сирен, способное зачаровать и увлечь в пучину забвения. Ты просто слеп, брат! Ну а её приданое – это целый флот галеонов, груженных золотом! И это затмевает любую внешность.

Джованни вздохнул, его взгляд скользнул по резным панелям кабинета.

- Любовь – это не товар, Витторио. Её нельзя купить или продать, как шелк или специи. Она либо есть, либо её нет.

Витторио вскочил с кресла и, со свойственной ему эмоциональностью, выкрикнул.

– Замолчи! Ты, философствующий бездельник! Брак у купцов и банкиров – это дело, а не романтическая прогулка под луной. Неужели ты готов отказаться от финансового влияния и покровительства не только семьи Контарини, но и самого дожа, ради призрачной любви? Так что отбрось свои сомнения и зови Лукрецию к алтарю! Обменяй свою свободу на богатство и положение, так необходимое нашему еще молодому и неокрепшему торговому дому, и ты увидишь, что жизнь твоя станет слаще меда и крепче вина!

… Дверь в кабинет открылась и вошла Бьянка в сопровождении своей лучшей подруги Лукреции Контарини, девушки из одной из самых влиятельных патрицианских родов Венеции. Джованни невольно уставился на вошедших.

Несмотря на трагичность момента, Лукреция, поддерживая Бьянку за талию, шла с такой грацией, которая была свойственна только тем, кому посчастливилось уже родиться с золотой ложкой во рту. Весь её вид излучал благородство и достоинство. Девушка перевела взгляд на Джованни. Её сапфировые, пытливые глаза изучающе смотрели на молодого мужчину. Бьянка присела на кресло и, словно никого не замечая, уставилась в одну точку пустыми, покрасневшими от слёз глазами, её руки сжались в кулаки, сгребая тонкую ткань платья.

- Бьянка?! - подходя к невестке, осторожно произнес Джованни, слегка наклонившись. - Я полагаю, похоронную церемонию лучше провести ночью, чтобы избежать излишнего внимания.

Молодая женщина не ответила, лишь тяжело вдохнула.

- Ты же понимаешь, - продолжал Джованни, - Венеция - город слухов, и публичные похороны могут вызвать нежелательные вопросы о смерти Вито.

Бьянка продолжала молчать. Молодой мужчина выпрямился и посмотрел на Лукрецию вопрошающим взглядом, явно приглашая поддержать его. Девушка стояла с непроницаемым лицом, но в глазах мелькнула тревога.

- Синьор Джованни прав, Бьянка. Ночные процессии избегают дневной суеты, свойственной празднику, с его радостной и фееричной атмосферой. И потом, Витторио был венецианцем, а здесь верят в духов каналов. Их вода, отражающая лунный свет — это граница между жизнью и смертью, - голос Лукреции звучал ровно, но в нём слышны нотки осторожности.

Джованни поймал себя на мысли, что пристально смотрит на пухленькие, но выразительные губы девушки, на которых, пока она говорила, лежала лёгкая полуулыбка.

Бьянка вздрогнула и, словно выйдя из забытья, перевела полный надежды взгляд на подругу, и тихим, еле слышным голосом произнесла:

- Поговори с отцом, чтобы на похоронах присутствовали представители других торговых домов, и кто-то из Совета Десяти5⁵, кто мог бы провести расследование убийства.

- Я не думаю, что Совет Десяти заинтересуется этим, - неуверенно вставил Джованни. - Его функция - контроль над политической безопасностью, он следит за заговорщиками, шпионами и возможными угрозами для республики. Частный случай на карнавале их вряд ли заинтересует.

Взгляд Бьянки снова потух и устремился в пол.

- Я поговорю с отцом и дядей, - уверенным голосом обнадежила её Лукреция. – Это будет личная просьба. Витторио Кавалли был хорошим человеком, верным другом и надёжным партнёром. Я абсолютно уверена, что мне не откажут.

Джованни с восхищением смотрел на Лукрецию. Наверное, впервые за два года, что он её знал, он видел в ней не просто миловидную дочь одного из самых влиятельных родов Венеции, не просто баловня судьбы, но и девушку, чья решимость могла сокрушить неприступные стены. Её глаза, обычно спокойные и кроткие, сейчас были полны уверенности, и в них горел огонь, который раньше он никогда не замечал. Он видел в них отблеск стали, той самой, из которой куют клинки, способные пронзить самую закостенелую броню. Именно сейчас он понял, что перед ним не просто хрупкая венецианская роза, как её называли многие, а хищный цветок, готовый выпустить шипы, чтобы защитить и оказать помощь близким ей людям.

Лукреция положила руку на плечо подруги и прошептала:

- Quello che non uccide, fortifica6⁶.

- Я так рад, что у Бьянки такая подруга, - улыбаясь открытой улыбкой, наконец сказал Джованни, - такая…

Он явно не мог подобрать слов, но Лукреция молча смотрела прямо ему в глаза, лишь чуть склонив голову, будто ожидая, что он всё же найдет нужное выражение.

- Такая… - повторил Джованни, отводя взгляд от девушки. - Такая, какой должна быть настоящая подруга.

Губы Лукреции дрогнули в усмешке, она глуховато хмыкнула и спросила:

- А вы уверены, синьор, что рады?

Её голос звучал спокойно, но Джованни показалось, что это вызов, и где-то глубоко в душе он почувствовал, что вопрос был не просто о дружбе. Он усмехнулся и пошёл к выходу, но у самой двери остановился и, не оборачиваясь и еле сдерживая улыбку, громко сказал:

- Теперь уже не уверен, синьорина.

Дверь в кабинет закрылась, и Бьянка спросила, что он имел в виду под этим «не уверен».

- Он боится, что я его соблазню, - загадочно улыбаясь, ответила подруге Лукреция. – Надо будет поговорить с отцом, чтобы подыскал тебе подходящего мужа.

- Несильно уместный момент накануне похоронной церемонии обсуждать это, - с тоской в голосе произнесла Бьянка, но Лукреция заметила в её глазах еле уловимый огонёк надежды.

Она аккуратно взяла руки Бьянки, её пальцы были тёплыми и уверенными, как будто она пыталась передать силу, в которой подруга сейчас так отчаянно нуждалась.

- La vita continua7⁷, - произнесла она мягко.

Бьянка не отреагировала сразу. Она смотрела перед собой в тусклый свет свечи, её взгляд был усталым, но уже не пустым. Лукреция обняла подругу. Они обе молчали, и лишь тихий шелест канала за окном напоминал им о том, что время движется, что вода никогда не стоит на месте.

- Ты можешь остановиться, можешь смотреть в прошлое, но жизнь не замрёт вместе с тобой. Она будет продолжаться, несмотря ни на что.

Бьянка жевала свои губы, будто пережёвывала сказанные Лукрецией слова.

- А если я не хочу? - её голос был почти беззвучным.

Лукреция отстранила Бьянку от себя и с упрямством в голосе сказала:

- Но я этого хочу. Мне нужен твой смех, твой задор и твоё лёгкое восприятие жизни. А потом, - хихикнув, добавила она, - ты разве не хочешь увидеть Джованни Кавалли у моих ног?

- Зачем тебе он? – Бьянка склонила голову набок, и в её взгляде, и в голосе было откровенное непонимание. - Ты же его не любишь!

- Я хочу доказать сама себе, что способна его холодный ум превратить в огонь страсти, который растопит его ледяное сердце.

- Какие глупости! - Закатив глаза, произнесла Бьянка.