Kitabı oxu: «Искусство расследования преступлений. Достижения и недочеты розыскной и следственной практики»

Серия «Классика советского права»

В оформлении обложки использована иллюстрация: Lucky Creative / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение

Искусство расследования преступлений и анализ доказательственных улик

Деятельность органов, призванных законом к борьбе с преступлениями, в той части, которая относится к процессу расследования преступлений, слагается из целого ряда разнообразных и часто технически весьма сложных актов.

Эти акты или действия органов милиции, уголовного розыска и предварительного следствия в конечном итоге направлены к единой цели установления доказательств в каждом отдельном уголовном деле, находящемся в стадии расследования. Самый же процесс установления доказательств совмещает в себе отдельные моменты, относящиеся к собиранию, исследованию и оценке доказательственных фактов или улик.

Только все доказательства, установленные по делу, в их совокупности, кладутся при окончательном разрешении дела в основу приговора суда.

Отсюда понятно, какое огромное значение при расследовании преступлений, в процессе собирания, исследования и оценки доказательств имеют как соблюдение всей сложной техники расследования, так и правильное применение методов исследования истины в уголовных делах.

Главными и наиболее общими требованиями, обусловливающими достижение истины в уголовном деле, в отношении доказательственных фактов, подлежащих проверке и исследованию на суде, учение о доказательствах признает следующие:

1) Все доказательственные факты, устанавливаемые при производстве расследования, должны иметь характер достоверности. Поэтому все фактические обстоятельства, которыми доказывается состав преступления в данном деле, должны быть выяснены и проверены настолько, чтобы наличность их существования была очевидной, и достоверность их не подлежала сомнению. Это относится как к физическим фактам, т. е. к действиям (или, наоборот, бездействию), событиям и последствиям, из которых слагается состав исследуемого социально опасного деяния, так и к фактам психологического характера, относящимся к личности совершителя преступления или других прикосновенных к делу лиц и определяющим степень вменения и ответственности обвиняемого, степень сознательности, правдивости, правильности внутренних восприятий и, вообще, психического состояния тех или других лиц, показания которых выступают доказательствами в деле.

2) Отсюда вытекает и с этим первым требованием связано требование о надлежащей полноте доказательств. Расследование должно охватить и осветить все стороны данного исследуемого дела: все отдельные моменты преступного деяния должны быть выяснены (время, место, обстановка преступного деяния, цели и мотивы его совершения и т. и.); все вопросы, возникающие при расследовании и имеющие непосредственное или косвенное отношение к исследуемому преступному деянию, должны получить те или другие точные ответы, в пределах возможных достижений, которыми располагает аппарат расследования. Собранные по делу доказательства должны иметь исчерпывающий характер.

3) Истинность доказательств, в смысле «чистоты» источника, откуда получены эти доказательства, является третьим требованием, касающимся значения доказательственных фактов в уголовном деле, что также связано с требованием достоверности доказательств. Всякие слухи, неизвестно откуда исходящие, анонимные заявления, факты, передаваемые как сплетни или предположения, – не могут служить в деле доказательственными уликами, если они не проверены или при проверке не подтвердились. Это требование обязывает расследующий орган относиться осторожно ко всякого рода неясным, неточным, имеющим подозрительный характер или прямо лживым и подложным сведениям и источникам доказательств и подвергать их в каждом отдельном случае серьезнейшей проверке для установления их «чистоты» или истинности.

4) Наконец, всесторонность и объективность оценки доказательств является также существенным требованием и предпосылкой успешного и правильного расследования. Поэтому при расследовании представляется недопустимым принятие за улику добытого факта ни на основании произвольного предположения, не подтверждаемого доказательствами, ни на основании одностороннего предвзятого предположения, которое хотя и имеет под собой кое-какие видимые основания в известной стадии расследования, но опровергается в процессе дальнейшего хода следствия. Чтобы приобрести значение доказательства, каждый факт, допускающий альтернативное объяснение, должен получить подтверждение в ту или другую сторону – другими фактами, имеющими характер достоверности.

Только при соблюдении всех этих условий, а именно при полной достоверности собранных по делу доказательств, при условии полноты обследования всех существенных обстоятельств дела, при не вызывающей сомнения в подлинности и чистоте источников доказательств и при всесторонней объективной их оценке расследование может дать суду надлежащий материал для правильного суждения по делу.

В соответствии с предъявленными основными требованиями к уголовным доказательствам теория и практика расследования уголовных дел дает нам и целый ряд правил, относящихся к порядку и способам исследования доказательств, которые будут нами даны ниже при изложении отдельных казусов в очерках этой книги.

Самое применение методов и приемов уголовного расследования, как мы укажем далее, кроме того, требует некоторого искусства в пользовании ими.

Под искусством в области расследования преступлений мы понимаем уменье, в отдельных наиболее сложных случаях, собрать и закрепить в актах расследования наиболее полноценный материал по делу, использовав при этом методы, приемы и научно-технические способы исследования, дать правильное объяснение отдельным неясным и загадочным моментам в деле, дать надлежащую оценку обнаруженных фактических данных и наметить правильные начальные пути, по которым расследование может безошибочно напасть на след совершителя преступления.

К сожалению, до сих пор у нас наряду с достижениями в области розыскного и следственного дела имеется ряд упущений и дефектов, с некоторыми из которых мы встретимся в последующем изложении. Мы поставили себе задачей в настоящей книге дать некоторое углубление практической работе этих работников и в виде опыта дать для них пособие, основанное на анализе отдельных казусов уголовной советской практики последних лет.

Нередко одни преступления, которые в момент их обнаружения казались просто объяснимыми и по которым расследование в самом начале уже давало как будто полную картину совершившегося, в дальнейшем затемнялись целым рядом случайных побочных обстоятельств и мелочей, которые мешали точному выяснению и установлению основных моментов расследования.

С другой стороны, преступления, совершители которых в момент обнаружения этих преступлений не были найдены и бесследно скрылись, оставались совсем не раскрытыми, и дело представлялось «загадочным», или, в лучшем случае, в процессе расследования добывались более или менее веские, а иногда и сомнительные «косвенные» улики против заподозренных лиц, на основании которых эти лица и привлекались затем к следствию в качестве обвиняемых.

Наблюдались в практике и случаи другого порядка. Одно какое-либо сложное и запутанное дело о преступлении, которое казалось вначале загадочным, быстро затем развертывалось и, благодаря усилиям агентов розыска и следствия, получало всестороннее освещение, являя в конечном итоге вполне раскрытое преступление, совершители которого были найдены и изобличены; и в результате следствие давало полную и яркую картину преступления.

В подобных случаях сравнительно различные результаты расследований, сравнительная успешность одних или неудача других, полнота обследования или, наоборот, недостаточная разработка материалов дела, наконец, ошибки или исключительные достижения в работе по расследованию объясняются, с одной стороны, различной подготовкой лиц, принимавших участие в расследовании, их сравнительно различным опытом; с другой стороны, сложностью и трудностью исследования дел, требующих приложения к данному индивидуальному случаю правил научно-уголовной техники и установленных наукой и принятых процессуальной практикой методов исследования и оценки доказательств.

Знание этих методов и навык в приложении их на практике – таков путь к качественно-удовлетворительному следствию.

Навыки и опыт в искусстве расследования, получаемый в результате длительной разработки отдельных дел, возникающих каждое в своеобразной обстановке, все же дает возможность при изучении процесса расследования уже законченных дел прибегнуть к ряду объективных более или менее достаточных технических приемов, обеспечивающих успешное расследование дела. Нельзя утверждать, что расследование есть только одно искусство; техника знает и здесь ряд приемов, которые более или менее обеспечивают от ошибок. Конечным идеалом является такое положение вещей, при котором следственная деятельность органов по расследованию преступлений будет, по возможности, расчищена от всяких ошибок. Это, конечно, идеал, но, тем не менее, нет никаких оснований считать, что он является недостижимым.

Указывая, с одной стороны, на важность и сложность работы по расследованию преступлений, отмечая в то же время не всегда и не везде достаточно успешную работу наших органов расследования, и учитывая, с другой стороны, существующую потребность в практических пособиях и руководствах в этой области, мы поставили себе задачей на основании изучения нескольких наиболее характерных уже законченных уголовных дел из практики советского пролетарского суда последних лет сделать опыт примерного анализа оценки доказательственных улик в процессе расследования преступлений.

Так как наш труд не преследует задачи дать общее руководство по технике расследования преступлений, а имеет казуальный характер и дает в очерках примерный анализ установления доказательств по отдельным делам, в соответствии с требованиями научно-уголовной и процессуальной техники и учения об уголовных доказательствах, то естественно, что наш метод изложения материалов отличается от плана и системы изложения учебников и руководств по тем же вопросам.

В то время как в учебниках и руководствах по предметам уголовно-процессуального права и по теории и технике расследования материал располагается по предметной программе или в порядке изложения и объяснения отдельных процессуальных моментов с приведением в соответствующих главах для иллюстрации абстрактных или конкретных примеров, мы в своей книге даем изложение содержания целого ряда дел в форме отдельных очерков, причем в каждом очерке излагаем последовательно важнейшие стадии в процессе расследования данного преступления и вместе с тем, подвергая критике методы собирания, исследования и оценки доказательств по данному делу, отмечаем в одних случаях ошибки, неправильные уклоны или процессуальные упущения, допущенные, по нашему мнению, в стадии дознания или следствия, а в других случаях указываем положительные результаты и достижения в деле установления доказательств и попутно же в изложении даем обобщающие выводы, логически вытекающие из сделанного нами разбора и оценки розыскных и следственных действий, произведенных в целях установления доказательств по данному делу.

Из числа многих законченных дел, которые нами изучены и разобраны, мы взяли наиболее типичные казусы, которые дают или примеры образцово проведенного расследования в смысле быстрого, полного и всестороннего выяснения всех фактических обстоятельств дела и полного установления доказательственных улик, или же такие примеры, где в процессе расследования были допущены какие-либо характерные нарушения норм процессуального права или же уклонения от нормальных методов исследования истины и установления и оценки улик.

Кроме того, в настоящее издание включены несколько очерков с анализом некоторых дел, имеющих особо актуальное значение в условиях обострения классовой борьбы.

Предлагая в указанном разрезе описание процессов расследования преступлений по отдельным уголовным делам, проходившим в практике советских судов, и отмечая то, что было сделано органами розыска и следствия по этим делам, и то, что, по нашему мнению, могло и должно было бы быть сделано в пределах использования всех возможностей, которые дает нам техника розыскного и следственного процесса, мы и полагаем, что предлагаемая читателю книга может в указанном отношении оказаться полезной в деле расследования преступлений для наших следователей и органов уголовного розыска, всегда имеющих возможность столкнуться в своей практике со случаями, аналогичными с описанными в наших очерках.

Быстрота и полнота планового расследования преступлений. Достижения в практике уголовного розыска
(Дело об убийстве Ольги Чумаковой)

Выяснение событий, предшествовавших исчезновению Ольги Чумаковой, определившее дальнейшее направление розысков. – Установление промежуточных моментов исследуемого события. – Изъятие из земли трупа неизвестной убитой женщины и установление тождества личности трупа. – Корешки плацкартных билетов, как уликовый материал, осветивший существенный момент дела. – Значение повторного обыска у обвиняемого и его результаты. – Исчерпывающий характер установления доказательств в процессе дознания и розыска.

При расследовании загадочных дел об убийствах, где самое преступное событие предполагается только вероятным и где в момент начала расследования не имеется налицо объекта преступления (трупа), в задачу органов дознания и розыска входит прежде всего обнаружение жертвы преступления, нахождение трупа исчезнувшего лица.

В подобных случаях чрезвычайно трудно бывает найти исходную точку и наметить правильный путь, по которому должны быть направлены розыски, и не менее трудно бывает при этом собирать и закреплять объективные данные, которые могут в дальнейшем служить доказательственными фактами по делу Быстрота темпа розыскных действий и вместе с тем установление связи отдельных эпизодов одного и того же исследуемого события в одну стройную цепь доказательств по намеченному плану, который указывается логикой фактов, обычно в таких случаях обеспечивают успешность расследования.

Так было в деле об убийстве гр. Ольги Чумаковой, раскрытие которого являет образец достижений уголовно-розыскного расследования и притом такого расследования, в котором быстрота работы розыскной инспектуры сочеталась с исчерпывающей полнотой собранных по делу доказательств, увязанных общим планом, по которому естественно и логически правильно направлялось расследование, ввиду чего легко и в кратчайший срок было раскрыто весьма сложное дело и были всесторонне освещены все моменты такого преступного события, начальный и конечный акты которого раскинулись на далеком протяжении двух соседних губерний.

* * *

На одной из окраинных улиц г. Москвы в конце 1923 г. проживала гр. Ольга Семеновна Чумакова, занимая совместно с другими жильцами небольшую квартирку старого дома, заселенного, как и большинство домов этого района, преимущественно рабочими, занятыми или работающими на окрестных фабриках. В соседстве с ней, в другом доме, проживала ее мать, находившаяся на иждивении другой дочери Ксении Сергеичевой, работавшей на лакокрасочном заводе.

Сама Ольга Чумакова уже давно находилась без работы, зарегистрирована была на бирже труда как безработная и жила на свои имевшиеся у нее кое-какие сбережения. Около 10 лет назад Чумакова потеряла мужа и, оставшись вдовой в возрасте около 30 лет, продолжала работать на одной из фабрик, где познакомилась с демобилизованным рабочим, москательщиком по профессии, Романом Григорьевичем Григорьевым. В 1918 году Чумакова сблизилась с Григорьевым во время одной из поездок за продуктами и после того находилась с ним в связи около 5 лет. Григорьев был женат и имел 5 человек детей. Скрывая свою связь от жены, Григорьев приходил на квартиру к Чумаковой, оставаясь иногда у нее и ночевать.

Однако в июле месяце 1923 года между Григорьевым и Чумаковой произошла ссора, закончившаяся разрывом: Григорьев самовольно взял у портного, живущего в одном доме с ним, костюм, заказанный Чумаковой из ее материи, и присвоил этот костюм себе. Чумакова подала жалобу в народный суд, обвиняя Григорьева в присвоении принадлежащего ей костюма. Так дело шло до зимы; Григорьев у Чумаковой не бывал, и связь у них прекратилась. Между тем на 7 декабря было назначено в нарсуде дело Чумаковой с Григорьевым. Накануне этого дня Чумакова сообщила проживающим с ней в одной квартире гр. Юрасовой и Ивановой, что она помирилась с Григорьевым, так как он ей «покорился», что суд с ним она прекращает. Об этом же она сказала и своей сестре и матери, вместе с тем сообщив им неожиданную для них новость, что она уезжает с Григорьевым на его родину, в Смоленскую губ., куда он зовет ее к своим родным, где они построят себе свой дом, для чего она и берет с собой свои последние сбережения и ценные вещи.

7 декабря Чумакова на суд не пошла, а 9 декабря, в воскресенье, она упаковала в корзину свои пожитки, собрала ценные вещи, в том числе имевшиеся у нее несколько золотых монет по 10 руб., 8 червонцев денег, часы с шейной цепочкой, три золотых кольца с камнями и т. и. и уехала на извозчике на Виндавский вокзал.

Через некоторое время, однако, сестра и мать Чумаковой узнали, что Григорьев находится в Москве и никуда не уезжал.

Так как в течение трех недель с отъезда Чумаковой никаких сведений о местопребывании ее родные получить не могли, то мать Чумаковой обратилась 3 января с заявлением в отделение милиции, прося произвести розыски ее исчезнувшей дочери. Опрошенный милицией Григорьев объяснил, что он с июля месяца покончил всякие сношения с Чумаковой и с тех пор с ней не видался, и сам он никуда в декабре не уезжал. Близкие соседи Григорьева подтвердили, что Григорьев с 5 декабря никуда из дома не отлучался и не выезжал.

15 января сестра Чумаковой, Ксения Сергеичева, подала в Московский уголовный розыск новое заявление, прося произвести следствие по делу об исчезновении ее сестры, указав при этом, что хотя Григорьев и утверждает, что он с июля месяца не встречался с ее сестрой, однако есть свидетели, которые могут удостоверить, что они видели Григорьева вместе с ее сестрой накануне отъезда сестры.

В дальнейшем МУУР'у удалось установить, что Ольга Чумакова убита.

Прежде всего, как и следовало это сделать, опросами близких лиц, живших в соседстве в одной квартире с Ольгой Чумаковой, были подробно выяснены все события последних дней, предшествовавшие отъезду Чумаковой, при этом было установлено следующее.

В начале декабря к Ольге Чумаковой приходил в течение нескольких дней, почти ежедневно, племянник Григорьева, Степа, который оставался у Чумаковой до 11–12 час. ночи, играл в присутствии мальчиков, живущих в квартире Чумаковой, Кости и Миши Слуховых, на балалайке, принадлежащей одному из этих мальчиков, звал «тетю Олю» к себе в деревню. Накануне дня, назначенного в нарсуде для разбора дела Чумаковой и Григорьева, т. е. 6 декабря, тот же Степа (как оказалось, действительно племянник Григорьева, Степан Нефедов. Кудрявцев) вечером приходил в квартиру Чумаковой, вызвал ее из комнаты, после чего Чумакова ушла с ним в пивную, откуда вернулась в 7 час. вечера и по возвращении рассказывала живущей в этой же квартире Анне Ивановой, что помирилась с Григорьевым. После того, уже 8 декабря, часов в 5 вечера, сам Григорьев приходил вместе с Чумаковой в ее квартиру, но пробыли они в квартире только минут 10, после чего вышли, а затем Чумакова, по-видимому, что-то забывшая взять, сейчас же вернулась и опять ушла.

Опрошенный агентом МУУР'а Григорьев продолжал утверждать, что он с июля месяца порвал всякую связь с Чумаковой и с ней не встречался нигде, если не считать случайных встреч на бирже труда, что ничего об отъезде Чумаковой он не знает, что же касается племянника его, Степана Кудрявцева, то, действительно, последний приезжал к нему из деревни 2 декабря, в надежде здесь найти какую-нибудь службу, но 7 декабря уехал из Москвы обратно в деревню. Произведенным в квартире Григорьева 1 февраля обыском ничего подозрительного обнаружено не было и никаких вещей, принадлежавших Чумаковой, найдено не было, а свидетели, знавшие близко обиход Григорьева, продолжали утверждать, что Григорьев в декабре никуда из Москвы не уезжал. То же самое подтвердила и жена Григорьева.

Все указанные выше обстоятельства внушали основательное подозрение против Григорьева, однако никаких прямых улик против Григорьева в убийстве Чумаковой не было, да и самый факт возможного убийства Чумаковой ничем не подтверждался: никаких сведений о нахождении в Москве трупа убитой женщины, похожей по приметам на Чумакову, не было.

Представлялось вероятным, что Чумакова могла быть убита не в Москве, а в пути, причем в этом деле мог принять какое-то участие Степан Кудрявцев.

МУУР'ом был командирован агент уголовного розыска в Смоленскую губ., на родину Григорьева, в дер. Поповцево Монинской вол. Бельского уезда, куда уехал приезжавший в Москву в начале декабря племянник Григорьева Степан Кудрявцев. Произведенным там дознанием и, в частности, опросами Степана Кудрявцева и отца последнего, Нефеда Кудрявцева, 8 февраля 1924 года удалось лишь установить, что Степан в конце ноября поссорился со своим отцом и уехал без его ведома в Москву, а когда отец его, предполагая, что сын находится в Москве, написал Григорьеву письмо, чтобы он присылал сына домой, то Степан и вернулся домой, приехав в деревню около 8 декабря. Сам Степан Кудрявцев объяснил при этом, что в бытность его в Москве он действительно был у Чумаковой раза три, что познакомился он с ней в этот же приезд в Москву совершенно случайно на рынке. Обыск, произведенный у Кудрявцевых, никаких результатов не дал.

Внезапное исчезновение Ольги Чумаковой 9 декабря 1923 года из Москвы оставалось, таким образом, загадкой. Предположение, что Чумакова могла быть убита на пути из Москвы при участии Григорьева и Кудрявцева, представлялось, однако, весьма вероятным. С одной стороны, не возникало сомнения в том, что Чумакова выехала из дома с намерением ехать с Григорьевым к нему на родину куда за два дня уехал Кудрявцев, и что Григорьев и Кудрявцев виделись последние дни перед отъездом с Чумаковой. С другой стороны, представлялись чрезвычайно подозрительными объяснения Григорьева, отрицавшего почему-то свидание с Чумаковой накануне отъезда ее, и объяснение Кудрявцева о необычно странном знакомстве с Чумаковой на рынке и посещениях ее перед отъездом из Москвы.

Однако, при отсутствии в деле других улик, при отрицательных результатах обысков, произведенных у заподозренных лиц, и, наконец, при полном отсутствии сведений о смерти Чумаковой, которая бесследно исчезла, не могло быть и речи о привлечении в качестве обвиняемых в убийстве Чумаковой Григорьева и Кудрявцева. Перед уголовным розыском стояла трудная задача обследовать путь, по которому могла направляться по железной дороге Чумакова, выяснить, с кем она могла ехать и не выезжал ли действительно с ней из Москвы Григорьев, который мог вскоре и вернуться обратно. В этом направлении и были в дальнейшем произведены розыски агентом МУУР'а, командированным из Москвы на родину Григорьева.

В деревню Поповцево Бельского уезда Смоленской губ. путь из Москвы лежит по Московско-Белорусско-Балтийской жел. дор. от Виндавского вокзала до ст. Нелидово, а далее до деревни Поповцево по грунтовой дороге около 30 верст.

После безуспешных розысков в деревне Поповцево агент МУУР'а путем расспросов на ст. Нелидово попытался выяснить, какие лица 10 декабря, т. е. на другой день выезда Чумаковой из Москвы, прибыли с московским поездом на эту станцию и где обычно приезжие, направляющиеся дальше отсюда на лошадях, останавливаются для отдыха. Оказалось, что на ст. Нелидово имеется дом для проезжающих, нечто вроде гостиницы, который содержит вдова крестьянина Вера Михайловна Чумарова со своей матерью. Из расспросов Чумаровой 9 февраля удалось узнать, что 10 декабря в 7 час. утра пришли к ней двое проезжих – мужчина и женщина, которые остановились у ней напиться чаю и заняли комнату в верхнем помещении ее въезжего дома, а так как к Чумаровой обращались извозчики с предложением отвезти пассажиров, то она спросила приехавшую женщину, не нужен ли им извозчик, на что женщина ответила, что за ними приедет на лошади племянник их, и действительно часов в 10 утра за этими проезжими приехал молодой человек, лет 17, который спросил, здесь ли остановились москвичи – «дядя Роман», на что она, Чумарова, ответила, что какие-то приезжие находятся наверху, куда и направился этот молодой человек, а вскоре затем мужчина и женщина с этим молодым человеком и уехали. Подробное описание внешности приезжих, со слов Чумаровой, совпадало с приметами Чумаковой и Григорьева. Мать Чумаровой, старушка, объяснила, что она также видела этих проезжих, когда они выходили все вместе с молодым человеком, приехавшим за ними на лошади, и садились в сани, причем она обратила внимание, что люди эти хорошо одеты, а лошадь, на которой они уезжали, сероватой масти или чалая, была худая.

По предъявлении агентом розыска серо-чалой лошади Кудрявцева из дер. Поповцева мать Чумаровой категорически опознала ее за ту самую лошадь, на которой уезжали приезжие москвичи со станции Нелидово, вместе с тем обе Чумаровы признали в предъявленном им в тот же день Степане Кудрявцеве того молодого человека – «племянника», который приезжал 10 декабря за приезжими – мужчиной и женщиной.

Удачные розыски, направленные по правильному и точно намеченному пути, сразу приблизили расследование к конечному пункту: труп убитой Чумаковой после этого можно было ожидать найти только по дороге от ст. Нелидово на пути к Половцеву.

Еще за день до опроса Чумаровых агентом уголовного розыска по прибытии на ст. Нелидово собирались сведения, не было ли обнаружено в районе прилегающих к станции местностей в декабре месяце трупа женщины, причем были получены сведения, что в 7 верстах от станции Нелидово, в Цоткинской волости, в стороне от дороги, близ дачи Резникова, около 10–15 декабря был найден труп не опознанной никем женщины с разрубленным черепом, который и был похоронен.

Представителем МУУР'а немедленно телеграммой было затребовано из Бельского уездного угол-розыска дознание по делу о найденном трупе неизвестной женщины.

Актами этого дознания устанавливалось, что 12 декабря проезжавшими из дер. Лепешихи к ст. Нелидово двумя крестьянами в лесу, в стороне от дороги, в 3–4 саженях от нее, за канавой был найден труп убитой неизвестной женщины. Лицевая часть головы трупа, как видно из акта осмотра трупа, совершенно отсутствовала, по-видимому, была отрублена топором, так что опознать личность трупа было нельзя; черепная кость раздроблена на мелкие куски. Верхнее платье и головной убор на трупе отсутствовали; сверх же нижнего белья на трупе оказалась одетой ситцевая белая с черными точечками кофта, на шее серебряный крестик с цепочкой. Около трупа найдены женская приколка, искусственная челюсть с 14 зубами, одна сережка и женская гребенка. На шее в области гортани была обнаружена зияющая поперечная рана.

Вызванной из Москвы сестре Чумаковой Ксении Сергеичевой агентом розыска был предъявлен изъятый из земли труп этой неизвестной женщины, причем Сергеичева определенно опознала в этом трупе свою сестру Ольгу Чумакову, а в вещественных доказательствах, найденных на трупе и при нем, признала вещи, принадлежавшие ее сестре.

В дополнение к этим достаточно веским прямым уликам, изобличающим Григорьева и Кудрявцева в убийстве Чумаковой, агентом розыска были, кроме того, добыты новые.

По возвращении в Москву с полученными результатами вполне раскрытого дела агентом МУУР'а была наведена справка по вопросу о порядке выдачи плацкарт лицам, едущим по железным дорогам, причем было установлено, что плацкарты выдаются пассажирам без представления ими личных документов, но с обязательным опросом их фамилий, причем билетным кассиром при выдаче билетов на скорые поезда фамилии записываются как на плацкарте, так и на корешке. После этого при осмотре 14 февраля в архиве отдела сборов правления М.-Б.-Б. жел. дороги агентом были обнаружены и приобщены к делу два корешка от плацкарт от 9 декабря на поезд № 7, ваг. № 2, на которых на обороте были карандашом помечены фамилии: на одном «Чумакова», на другом «Григорьев».

Эти доказательства, собранные в процессе расследования в пределах г. Москвы и Смоленской губ. в течение времени менее месяца путем целого ряда быстрых поверочных следственных действий, произведенных агентом МУУР'а, были вполне достаточны для привлечения Григорьева и Кудрявцева в качестве обвиняемых.

Наконец, 15 февраля агентами МУУР'а был произведен у Григорьева новый обыск, при котором в погребе под бочкой с капустой в земле было найдено спрятанными 47 штук золотых монет по 10 руб. и дамские золотые часики.

По объяснению жены Григорьева, деньги золотом были нажиты лично ею еще в мирное время и спрятаны ею в погребе после ареста мужа по настоящему делу; точно так же ей принадлежат и золотые часы. По предъявлении же золотых часов Ксении Сергеичевой последняя признала их принадлежащими покойной сестре ее Ольге Чумаковой.

В дальнейшем задержанные органами МУУР'а обвиняемые Григорьев и Кудрявцев были вновь допрошены и дали новые объяснения, причем Григорьев отрицал свое участие в убийстве Чумаковой, утверждая, что хотя он действительно поехал с Чумаковой к себе на родину, где хотел поселиться с ней, но при выезде со ст. Нелидово на лошади, на которой за ними приехал племянник Степан Кудрявцев, он, Григорьев, был совершенно пьян и заснул, а когда очнулся, то увидал себя лежащим в снегу на дороге у моста, недалеко от ст. Нелидово, после чего встал, вернулся на станцию и уехал обратно в Москву, думая, что ему изменила Чумакова и уехала с племянником. Кудрявцев же при новом допросе подтверждал свои прежние объяснения, отрицая свое участие в убийстве, говоря, что он даже и не приезжал на ст. Нелидово за дядей и Чумаковой. И только позднее, уже на предварительном следствии, Кудрявцев дал новое показание, объяснив, что когда они выехали со ст. Нелидово, то дядя его был пьян и заснул, и когда они проехали верст семь, то ему внезапно пришла мысль убить Чумакову за то, что она разрушила семейную жизнь дяди; в это время они ехали лесом; боясь, что дядя помешает ему убить Чумакову, он, Кудрявцев, вывалил дядю из саней, после чего ударил топором 3 раза по голове Чумакову и, заметив в это время ехавших по дороге людей, выбросил вещи Чумаковой из саней, а сам вернулся домой.

Таковы в общих чертах последовательные этапы произведенного агентом МУУР'а расследования дела об убийстве Чумаковой, окончившегося полным раскрытием этого хитро задуманного корыстного убийства.

Освещенное со всех сторон, в процессе дознания, это дело со стороны следователя, к которому поступили материалы расследования, потребовало лишь дальнейшего оформления дела и производства, в порядке 109-й ст. Угол. – проц, код., отдельных следственных действий; предъявления обвинения обвиняемым, допроса их и составления обвинительного заключения. При этом была привлечена и жена Григорьева по обвинению в укрывательстве убийства по 16-й и 142-й ст. Уг. код.

Смоленским губ. судом Григорьев и Кудрявцев были приговорены к лишению свободы со строгой изоляцией – первый сроком на 10 лет, второй на 8 лет; жена Григорьева была признана по суду оправданной.

Мы остановились на этом деле, как на весьма характерном показательном примере образцово проведенного расследования.

С технической стороны, с точки зрения выполнения необходимых приемов собирания и установления доказательств лицом, производившим расследование, это дело представляет образцовый пример планомерного расследования, в котором все внимание было направлено на установление отдельных моментов исследования, которые могли иметь естественную связь между собой, и превратить только предположения, возникшие в начальный момент расследования, – в событие, безусловно достоверное. Полное обследование событий, предшествовавших исчезновению Ольги Чумаковой в Москве, определило план расследования и направление, в котором нужно производить дальнейший розыск. Поездка в Смоленскую губернию наметила район, в пределах которого только и могли быть найдены концы преступного события. Установление факта проезда через ст. Нелидово 10 декабря москвичей, похожих по приметам на потерпевшую и подозреваемых, – указано место, где нужно искать труп исчезнувшей Чумаковой. Предъявление приметной лошади Степана Кудрявцева и его самого свидетельницам Чумаровым закрепляло достоверную связь между исследуемыми событиями и давало ряд новых неопровержимых доказательств, подтверждающих возникшее подозрение. Нахождение трупа и установление тождества личности убитой с личностью Чумаковой привело расследование к конечному моменту, связавшему все отдельные эпизоды исследуемого события, опять-таки в единую цепь достоверных фактов. Нужно было далее установить промежуточный момент пребывания в пути Чумаковой из Москвы до ст. Нелидово и установить, кто же сопровождал ее до ст. Нелидово, – и инспектором розыска находятся в железнодорожном архиве именные плацкарты ехавшей из Москвы Чумаковой и ее спутника – Григорьева. В результате цепь достоверных доказательственных улик тесно смыкается вокруг изобличенных подозреваемых, а новый обыск у Григорьева подкрепляет всю совокупность доказательств, давая новую улику и отрезав всякую возможность для обвиняемых отрицать факты, бесспорно установленные дознанием. Здесь в порядке дознания и розыска не было произведено ничего лишнего, не было допущено никакого промедления, а в процессе собирания и установления доказательств неумолимая уголовная логика шла рука об руку с простейшей техникой выяснения и закрепления существеннейших моментов дела, дававших полноценный материал для установления достоверных, истинных фактов и для всесторонней оценки собранных доказательств. В следственной обработке добытых материалов расследования здесь уже почти не было надобности; вся техника раскрытия преступления простейшими методами, имеющимися в распоряжении розыскного аппарата, нашла в этом деле полное и достойное подражания отражение.

Оценка доказательств при неполноте обследования фактической стороны преступного события. Убийство или самоубийство
(Дело о смерти Марии Розаиовой)

Необходимость принятия мер к своевременному закреплению внешней обстановки преступления и следов, которые грозят с течением времени исчезнуть. – Существенный дефект дознания по делу Розановой: непринятие мер к выяснению вопроса о том, где и у кого находилась потерпевшая перед смертью последние 36 часов (в небольшом селении). – Серьезные упущения, допущенные при наружном осмотре трупа и производстве судебно-медицинского вскрытия. – Установление доказательств, относящихся к выяснению объективной стороны и субъективного момента исследуемого события. – Значение технически правильного фиксирования результатов исследования. – Методы фиксирования данных осмотра (протокол, глазомерная съемка, фотографирование). – Несогласованность экспертиз по одному и тому же вопросу как результат неполноты дефектного расследования.

Если предыдущий очерк показывает нам пример планового расследования, сумевшего с самого начального момента полно и всесторонне охватить все моменты исследуемого события и конкретные методы и пути к разрешению стоявшей перед расследованием задачи, то в настоящем очерке мы хотим указать пример такого расследования, при котором с самого начала был допущен ряд таких дефектов, которые помешали закрепить в достоверных актах обстановку преступления и вместе с тем выяснить существеннейшие моменты дела, которые в конечном результате крайне затруднили раскрытие истины и возможность получения твердых и вполне ясных выводов по делу.

В данном случае в значительной степени эти недочеты, как это будет видно из дальнейшего изложения, явились последствием, во-первых, отсутствия строго обдуманного плана, по которому должно было идти расследование, и, во-вторых, чрезвычайно поучительной в методологическом отношении переоценки кажущейся простоты исследуемого события, допущенной при расследовании.

Вместе с этим в процессе начального расследования, когда закрепление первичных доказательств имеет особенно важное значение, мы здесь сталкиваемся с нередко наблюдаемыми упущениями как при производстве наружного осмотра трупа и осмотре места преступления, так и при производстве судебно-медицинского вскрытия, – и притом такими упущениями, которые относятся как к существу актов, так и к полноте фиксирования всего того, что этими актами устанавливалось.

Та несогласованность экспертиз, которая имела место в данном деле, с одной стороны, подчеркивает те требования, которые должны предъявляться экспертизе при разрешении спорных вопросов о причинах смерти (отравление или самоотравление), а с другой – указывает на то громадное значение, которое имеет для правильных выводов экспертизы качество начальных актов расследования в смысле их полноты, достоверности и всесторонности.

Из обширных материалов данного судебно-следственного казуса мы останавливаемся здесь на важнейших этапах дознания и следствия и на сюжете исследуемого события лишь постольку, поскольку это, по нашему мнению, безусловно необходимо для наглядного выявления указанных выше пробелов расследования и тех положительных выводов, которые вытекают из анализа актов дознания и следствия и имеют значение для установления и оценки доказательств не только для данного дела, но и для всякого сложного аналогичного случая.

* * *

В пятницу 5 июня 1925 г. в с. Грузинах Новгородской губ. в местности, известной здесь под названием Провиантской Горки, на расстоянии 50 шагов от квартиры капельмейстера N полка Цвингеля женою последнего замечен был труп неизвестной женщины.

Дознание быстро справилось с задачей по выяснению личности покойной. Ею оказалась Мария Розанова, недавно окончившая акушерский техникум в Новгороде и 1 июня получившая назначение в Грузинскую больницу акушеркой. Дознание далее выяснило, что, приехав в Грузины утром 2 июня, Розанова остановилась у сестры милосердия Терентьевой. Вечером пришла к подруге своей Лялиной на Батановку, здесь осталась ночевать, а на другой день (3 июня) ушла на службу, а около 6 часов вечера зашла к Терентьевой, взяла из своих вещей какой-то пакетик или письмо и ушла, сказав, что скоро придет, но не пришла.

5 июня утром Розанова была найдена мертвой около дома Цвингеля, проживавшего на Провиантской Горке.

Где же была Розанова с б часов 3 июня по утро 5 июня?

Этого первоначальное дознание не установило. Более того, материалы дела показывают, что и определенных мер к выяснению данного вопроса ни дознанием, ни следствием вовремя предпринято не было.

Вовремя они, весьма вероятно, дали бы какие-либо результаты. Ведь «село Грузины настолько мало, что каждый знает, что другой делает, а тем более новый человек». А покойная именно была совершенно новым человеком в Грузинах.

Но ни в день обнаружения трупа, ни в ближайшие дни и даже недели широкого опроса граждан на предмет выяснения возможной встречи кого-либо из них с Розановой в районе небольшого села (в среду вечером или в четверг) произведено не было.

И 35–36 часов между моментом, когда последний раз Розанову видели живой, и моментом обнаружения ее трупа на Провиантской Горке так и остались неразгаданными.

Позднейшие попытки найти ключ к загадке, естественно, уже не могли дать тех результатов, какие можно в таких случаях ожидать только при условии своевременно принятых мер.

Наружный осмотр трупа был произведен милиционером и врачом Грузинской больницы без промедления, в 9 часов 20 мин. утра 5 июня. По протоколу осмотра труп находился на открытом месте полянки, в 50 саж. от дома, в котором жила семья Цвингель. Труп лежал на правом боку, грудью и животом прилегая к земле; правая щека находилась на вытянутой правой руке, пальцы которой полусогнуты, ладонь направлена к земле. Левая рука, касаясь тела, согнута под острым углом, с согнутыми пальцами, ладонью вниз. Левая нога совершенно вытянута, а правая согнута под тупым углом. Покойная была одета в черный поношенный суконный жакет, черную поношенную юбку, лифчик, кофточку, рубашку, панталоны и чулки. Около сажени от трупа, за его спиной, лежал туфель с французским каблуком с правой ноги. Второго туфля нигде не найдено. В 1–1¼, арш. от головы лежала гребенка. В ушах серьги с красными камнями. Верхняя одежда помята, запачкана песком; нижняя часть юбки запачкана коровьим калом, кучи которого находились в расстоянии 1 четверти от трупа. «Нижние части одежды мокрые. Правый чулок мокрый, а левый сухой.

Панталоны запачканы кровью, имеющей «бледный оттенок». Окоченение трупа полное. Правая часть лица посиневшая, правая «прилегающая» часть тела «красно-синюшная». Нижняя губа припухлая и красная. Кончик языка стиснут зубами. Изо рта сочится кровянистая жидкость. Никаких признаков насилия не обнаружено».

Производившие осмотр в конце протокола пишут: «причину смерти установить таким поверхностным осмотром не представляется возможным».

Осмотр действительно произведен в достаточной мере поверхностно. Одним из существеннейших пробелов его является отсутствие точного описания состояния одежды.

Накануне обнаружения трупа, в четверг, до глубокой ночи лил с небольшими перерывами большой дождь. Спрашивается, в каком состоянии находилась одежда покойной? Была ли она мокрая или сухая?

В протоколе осмотра на данный вопрос, к сожалению, членораздельного ответа мы не находим.

«Нижние части одежды были мокрые?» Ну, а верхние?

Пробелы протокола осмотра впоследствии пришлось восполнять свидетельскими показаниями. Показания их, естественно, не могли восстановить картины с той точностью, как это было возможно бы сделать путем осмотра. В то время как по показанию одних свидетелей (священника Никольского, супругов Цвингель), одежда на покойной была мокрая, по показанию других, наоборот, одежда была настолько сухая, что исключала предположение о возможности продолжительного пребывания Розановой до смерти под дождем.

Производивший осмотр милиционер Клименко впоследствии на допросе показал:

«Вся одежда ее в верхней части была сырая, но не мокрая. За день до обнаружения трупа весь день и ночь шел сильный дождь. Так что внешнее состояние платья Розановой ясно указывало, что труп этот мог пробыть здесь всего лишь несколько часов».

Некоторые свидетели впоследствии указывали, что в волосах покойной были какие-то листья. В протоколе осмотра о листьях ничего не сказано. Протокол же осмотра местности вовсе составлен не был.

Каковы же условия местности? Дают ли они вероятность предположения (или, наоборот, исключают предположение) о том, что труп, если бы находился в месте своего обнаружения продолжительное время, мог оставаться никем не замеченным?

Подробный местный осмотр только и мог ответить на этот вопрос.

Но, как это ни странно, вопрос первоначально остался без всякой серьезной проработки, и лишь впоследствии из крайне поверхностно составленного протокола осмотра выяснилось, что труп лежал на открытой поляне, что с крыльца дома Цвингеля его можно было, при некотором внимании, заметить; можно ли было заметить его, проходя от дома к мережам, из протокола опять-таки не понять. Вместо подробного местного осмотра в деле имеется весьма примитивный рисунок местности.

Как раз недалеко от места обнаружения трупа, как указывалось, находится пруд. На берегу его находились принадлежащие различным гражданам лодки, частью под замком, частью на привязи. Лодочники опрошены тогда же не были (это сделано позднее). Даже находившаяся вблизи лодка осмотрена не была. По крайней мере в материалах первоначального дознания и следствия никаких следов подобных изысканий нет.

Между тем, милиционер, который перевозил труп в покойницкую больницы, да и сам милиционер Клименко (производивший дознание) впоследствии на допросе у ст. следователя показали, что у них складывалось убеждение, что труп привезли на лодке.

* * *

Вскрытие произведено в полдень 7 июня, т. е. более чем через 18 часов после обнаружения трупа, причем специальный судебно-медицинский эксперт, обслуживавший Новгородский уезд, приглашен не был.

Результаты вскрытия в протоколе описаны дословно так:

«Внутренний осмотр: по удалении кожных головных покровов и по вскрытии коробки черепа был вынут мозг покойной, и на таковом оказалось: видимых изменений не имеется, кровоизлияний не обнаружено, но заметно наполнение вен кровью. В легких и сердце ничего ненормального не обнаружено. По вскрытии брюшной полости на желудке серозная оболочка насыщена кровью, а также вокруг привратника и желчного пузыря наблюдается излияние желчи. При насильственном открытии рта язык оказался немного высунутым и слегка прикушенным, слизистая оболочка рта бледна и цела. При выворачивании нижней губы заметны кровоподтеки как на губе изнутри, так и на вене. По вскрытии пищевода заметно в нижней его части кровоизлияние (гиперемия слизистой оболочки). При осмотре половых органов обнаружено, что девственная плева не цела, с внутренней стороны наблюдается двустороннее перерождение яичника. Матка значительно уплотнена и гиперемирована. Следов изнасилования не имеется. Для определения содержимого желудок был изъят».

Легко понять, в какой степени неудовлетворительно подобное вскрытие. Сердце, желудок, кишечник не вскрывались. О печени, почках и других органах, на которые приходится обращать сугубое внимание во всех случаях, когда возникает предположение о возможности отравления, в протоколе ни слова.

Выражение протокола «девственная плева не цела» не дает необходимого для принятия или, наоборот, для отрицания предположения о возможности изнасилования, нет представления ни о форме девственной плевы и имевшихся на ней разрывах, ни о числе их, ни о степени свежести.

Далее, что за характер имели «припухлость и кровоподтеки нижней губы и десны»?

Для химического анализа был взят желудок. И только. В протоколе забыли упомянуть о том, в каком растворе и какой концентрации консервировали желудок и внутренности трупа, что употреблено в качестве дезинфицирующей жидкости.

Результаты столь поверхностного вскрытия не замедлили сказаться. Вместо того чтобы пролить свет на причину смерти Розановой, первое вскрытие внесло в дело воистину невообразимую путаницу. Как указывалось, для химического исследования был направлен только желудок; при химическом анализе в нем оказалось такое ничтожное количество сулемы, что возникло серьезнейшее сомнение в том, не внесена ли сулема случайно мытыми в сулеме перчатками или какими-нибудь предметами.

Прокурорский надзор вынужден был предложить произвести эксгумацию, т. е. вырытие трупа из могилы и вторичное его вскрытие, которое и было произведено губернским судебно-медицинским экспертом 9 июля, т. е. более чем через месяц со дня обнаружения трупа на Провиантской Горке.

В летнее время не только лишний день, но и лишний час кладет на труп неизгладимый отпечаток, затемняющий истину.

Протокол вторичного вскрытия констатирует сильнейшую степень разложения трупа.

Если первый анализ показал ничтожные следы ртути, то второй, наоборот, обнаружил ртути до 2 граммов, т. е. в таком большом количестве, которое, при отсутствии к тому же заметных изменений в полости рта и кишок, по мнению губернских экспертов, доказывало случайное употребление сулемы при первом вскрытии, вследствие неопытности производившего вскрытие врача. Таким образом, исключалась возможность как отравления, так и самоотравления! Следствию пришлось усиленно заняться распутыванием того узла, который получился в силу недостатков первого вскрытия.

Какая жидкость была употреблена в качестве дезинфицирующей при вскрытии? Не была ли это сулема? В чем был консервирован труп? Производившие первое вскрытие врач и следователь отрицали употребление сулемы в качестве дезинфицирующей жидкости, и как могла попасть сулема в брюшную полость, объяснить затруднялись. Сестра милосердия Терентьева на допросе в декабре показала:

«После вскрытия мы руки мыли сулемой, принесенной из больницы сиделкой Чулкиной. Сулемы был целый таз. Куда делась сулема потом – не знаю».

Что в тазу была сулема, подтвердил и милиционер Клименко. Впоследствии Тереньева изменила свое показание, говоря, что вода или сулема была в тазу, она не знает, что таз принесла дежурная в тот день сиделка Чулкина. Чулкина (допрошена 27 февраля 1926 г.) показала, что она подала воду в кувшине, что же находилось в тазу – не знает.

Таким образом, вопрос о сулеме так и остается под большим сомнением.

В итоге губернская экспертиза дала следующее заключение: «Сомневаясь в возможности отравления Розановой сулемой, не может отрицать, на основании вышеприведенных данных, причину смерти и от шока, после удара кулаком в подбородок (припухание и кровоподтек нижней губы), зажатия рта (зажатый между зубами конец языка) и изнасилования (кровь на белье и острые края разрывов девственной плевы)».

В обоснование своего заключения губернский судебно-медицинский эксперт обращает внимание и на следующие подробности осмотра: 1) кровоизлияние и припухлость нижней губы вряд ли могут говорить за ушиб от падения тела. Такие ушибы получаются на выступающих частях лица, как нос, скула, надбровные области; 2) острые края двух разрывов девственной плевы¹ свидетельствуют о недавнем происхождении их; 3) измятость и запачканность в песок верхнего платья при лежании тела на поляне может говорить за пребывание Розановой в другом месте, имеющем песок; 4) мокрый чулок правой ноги с находящейся здесь же туфлей и сухой чулок с левой ноги, с потерянной и ненайденной туфлей свидетельствуют, что покойная была принесена, а не пришла сама, потерявши в дороге левый туфель; 5) полное сохранение прически покойной трудно вяжется с представлением об отравлении сулемой, когда, согласно клинической картине, должно было бы произойти нарушение порядка не только в прическе, но и в завязках и застежках платья; 6) значительное количество сулемы, найденное во внутренностях Розановой при большом количестве жидкостей в полостях, дают основание думать за случайное попадание сулемы при вскрытии.

С другой стороны, загадочное исчезновение в течение 36 часов, нахождение трупа вдали от квартиры, припухание и кровоподтек на нижней губе и десне, зажатый между зубами и прикушенный язык, недавность разрывов девственной плевы, измятость платья при сохранении прически, кровь на белье, сухость левого чулка при потерянной туфле могут говорить за насилие, предшествовавшее смерти.

* * *

«Еще перед вскрытием трупа, – заявляет следователь Б-в при допросе, – начальник милиции мне сообщил, что в числе вещей Розановой найден дневник, из коего видно, что Розанова намеревалась покончить жизнь самоубийством, а в частности, отравиться сулемой». В дневнике имеются характерные записи.

«Читаю роман Арцыбашева, – пишет Розанова, – и вот там переживания некоей Нины. Как они похожи на мои. Такая же увлекающаяся, страстная натура, веселая, но струсившая в решительный момент. В конце концов она все же отдалась, и вот мне кажется, что и меня ждет такая же участь».

В дневнике неоднократно упоминается о выпивках, в которых принимала участие Розанова.

В дневнике от 13 февраля Розанова пишет:

«В последнее время мучат какие-то кошмары. Хочу умереть. Много бы, кажется, дала за то, чтобы умереть естественной смертью, но, к сожалению, ничем меня не пробрать. Кроме насморка, ни одна болезнь не пристает. Так страшно иногда и подумать о самоубийстве. Мне кажется, что я почти должна это сделать. Думаю и о способе его. Револьвер, к сожалению, никак не могу достать. Был как-то Т. с ним, да… убрал под замок. Подожду еще удобного случая, в крайности на дежурстве в доме «Матери и ребенка» стащу сулемы. Только вот мучиться долго от нее. Так ведь, пожалуй, это и хорошо. Может быть, мне простит бог за мои муки. Я бы давно застрелилась, да проклятая робость мешает. Да и мама беспокоит. Что же ей останется в жизни? Почему же собственно я не хочу жить. Я хочу быть красивой, богатой, умной, любимой тем, кого я люблю. Вот это жизнь. Я же неумна и некрасива и не богата, а что главнее всего – нелюбима. Вот это так ужасно сознавать…»

Все это, естественно, порождало предположение самоубийства.

Если к тому же иметь в виду показания подруг покойной о том, что у Розановой находился пакет с кристалликами сулемы, которого затем в числе вещей не оказалось, что она 3 июня, зайдя к Терентьевой, забрала «не то письмо, не то пакетик», то мы и получим объяснение тех пробелов первоначального расследования, о которых уже было упомянуто выше. Ясно, версия о самоубийстве была принята с самого начала как нечто почти установленное.

Создался такой объективно-предвзятый подход, когда истина дана, а не задана, когда от вывода идут к доказательствам и фактам, а не наоборот. Отсюда недостаточное внимание в выполнении элементарных требований техники расследования.

А элементарнейшие требования уголовной техники не были соблюдены не только в отношении первого вскрытия (внесшего такую путаницу в дело), но и в отношении вещественных доказательств. На покойной была рубашка с кровяными пятнами. Рубашка исчезла, а по словам одного из свидетелей, она была разорвана на куски и ею омывали труп. На вопрос: что сделать с бельем покойной, следователь советует таковое сжечь. Следы крови были и на панталонах покойной. Но и панталоны к вещественным доказательствам приобщены не были и только потом из частных рук попали на экспертизу.

Показания лиц, близко знавших Розанову, однако, в значительной мере колеблют и эту опору, единодушно сходясь на оценке Розановой как человека жизнерадостного, далекого от серьезной мысли о самоубийстве.

* * *

Что известно о последних днях Розановой? Розановой всего 21 год. Она только что окончила акушерский техникум. Только что пережила волнение зачетов. Наконец, наступает пора самостоятельной жизни. Об этой самостоятельности она давно мечтала, как мечтала о любви, красоте и богатстве.

Ее письмо сестре, написанное в разгаре зачетов, отражает эту жажду самостоятельности, страстное нетерпение.

«Вот весна. Ведь эта весна принесет нам свободу от занятий, уж так надоело отсутствие самостоятельности. Скорее хочу…»

В доме К. в ночь на 29 мая собралась прощальная вечеринка.

Один из участников и организаторов вечеринки И-в серьезно увлекался Розановой. Она нравилась ему, как и многим другим, своей развитостью, жизнерадостностью, смелостью, недюжинностью. Ради нее он забывал жену и детей.

Вечеринка вызвала целую бурю сплетен и ненависти против Розановой со стороны жен К. и И-ва. Одна из них даже приходила на квартиру Розановой и ругала ее площадной бранью. Жена И-ва устроила бурную сцену не только мужу, но К-ву.

Между прочим была произнесена угроза о том, что с Розановой еще «поговорят» в Грузинах. Все эти инциденты послужить стимулом к самоубийству не могли. Вот что показывает по этому поводу К-в, хорошо знавший Розанову:

«Я далек от мысли, что те сплетни, слухи и обвинения, которые ей пришлось выслушать и переносить, могли бы сыграть решающее действие в отношении побуждения на самоубийство. По-моему, здесь хорошо обставленное убийство».

Через пару дней она направляется в Грузины на должность. Направляется по собственному желанию. Грузины для нее отнюдь не место вынужденной ссылки. Ее времяпрепровождение в Грузинах до среды 6 часов вечера нами уже было описано выше. Ей здесь пришлось пережить волнения, так как сначала ее, было, не хотели принять на службу (почему – не выяснено!). Но со службой дело вскоре уладилось.

Таким образом, до этого момента мы в следственных материалах не находим указания на какое-либо экстраординарное событие, которое могло толкнуть Розанову на самоубийство.

Если такое событие в действительности имело место, то оно, очевидно, произошло на протяжении того тридцатишестичасового промежутка, который отделяет момент, когда Розанова в последний раз заходила к Терентьевой, до момента обнаружения ее трупа на Провиантской Горке.

К сожалению, этим промежутком первоначальное расследование, как мы видели, интересовалось мало.

Что взяла из своих вещей Розанова, зайдя в последний раз к Терентьевой; взяла ли она пакетик с сулемой или, быть может, пересланное с нею письмо на имя оставшегося невыясненным адресата в Грузинах? Куда направилась она, где была в ночь со среды на четверг, весь четверг (когда лил проливной дождь), в ночь с четверга на пятницу? Каким образом очутилась она на Провиантской Горке, у дома совершенно неизвестных ей людей? Каким образом она могла попасть туда, не будучи замеченной часовыми у складов? На все эти вопросы следствие ответа не дало.

* * *

По делу имеется утвержденное Ученым медицинским советом от 19 февраля 1926 г. заключение профессора Минакова. Заключение гласит, что Розанова умерла от самоотравления. Данное заключение и послужило основанием к прекращению дальнейшего производства по делу.

Экспертиза профессора Минакова представляет собой блестящий образец глубокого и четкого анализа всех добытых при расследовании данных. И тем не менее, несмотря на свою глубину, несмотря на мобилизацию и соединение в одно стройное логическое целое всего того, что в деле хотя бы отдаленным образом говорило за самоотравление, рассеять описанных выше загадочных моментов и этой, несомненно блестящей экспертизе, по нашему мнению, не удалось. Основные моменты заключения профессора Минакова сводятся к следующему. Как уже было указано, результаты первого вскрытия при химическом анализе показали крайне ничтожное количество яда, которое не могло служить причиной смерти.

Профессор Минаков оспаривает правильность заключения химической экспертизы о количестве обнаруженного яда и, вместе с тем, дает ценные методологические указания для аналогичных случаев.

«Эксперт открыл яд в очень небольшом количестве, потому, вероятно, что не исследовал той жидкости, в которой находился желудок. Кроме того, необходимо иметь в виду, что при отравлении сулемой более или менее значительная часть ее выбрасывается наружу вследствие повторной рвоты. Всосавшийся же яд обнаруживается при химическом анализе в наибольшем количестве обычно в почках, печени, селезенке; в желудке же его может оказаться сравнительно небольшое количество. Следовательно, нахождение в настоящем случае малого количества яда в желудке может быть также объяснено и бывшей у Розановой рвотой».

Второе вскрытие, как известно, наоборот, показало чрезмерно большое количество ртути в трупе. Но, по мнению профессора Минакова: «более или менее точное определение количества ртути во всем трупе, на основании данных анализа, невозможно. Специальное исследование показало, что при отравлении ртутью количество ее в разных органах тела бывает далеко не одинаково. Мнение эксперта, что во всем организме содержалось «примерно около 2 грамм сулемы», является необоснованным».

Профессор Минаков отвергает случайное попадание сулемы, ввиду показания врача, производившего вскрытие, о том, что сулема в качестве дезинфицирующей жидкости употреблена не была.

Но чем объяснить то, что при исследовании трупа Розановой губернским экспертом Георгиевским не обнаружено тех патолого-анатомических изменений, какие характерны для отравления сулемой? Профессор Минаков указывает, что изменения эти образуются лишь при подостром отравлении, при остром же, когда с момента принятия яда до наступления смерти проходит несколько часов, а не дней, в кишках и во рту изъязвлений не бывает.

В скобках заметим, что если яд был принят за несколько часов до обнаружения трупа, тем непонятнее становится вопрос о том, где пробыла П/2; суток Розанова.

То же обстоятельство, что в слизистой оболочке кишок, при вторичном вскрытии трупа, никаких особенностей не обнаружено, может быть всецело объяснено сильной степенью разложения трупа и «не доказывает, что никаких особенностей в слизистой оболочке в действительности не существовало перед смертью Розановой» (Здесь со всей остротой чувствуются пробелы первого вскрытия!).

По мнению проф. Минакова, нельзя быть уверенным в том, что упомянутые (в протоколе первого вскрытия) кровоподтеки были и на самом деле прижизненные кровоподтеки, а не трупная имбибиция, дающая часто повод к диагностическим ошибкам. Но если даже кровоподтеки и действительно существовали, то ведь нельзя доказать, что они произошли именно от удара кулаком в подбородок, а не от удара областью рта о какой-либо твердый предмет при падении покойной в болезненном состоянии вследствие отравления. А прикушение языка наблюдается при разных видах как насильственной, так и естественной смерти.

Но не говорит ли об изнасиловании состояние девственной плевы, как его обнаружил при эксгумации трупа врач Георгиевский? Проф. Минаков считает невероятным, чтобы при исследовании гнилой плевы можно было детально рассмотреть не только ее форму и разрывы, но и даже определить, были ли края разрыва острые или неострые (тем самым, значит, вновь подчеркивается неудовлетворительность первого вскрытия, когда все эти детали могли быть установлены с точностью).

Считая, что данные дневника дают достаточное основание сомневаться в нормальности душевной деятельности Розановой, проф. Минаков еще подчеркивает то обстоятельство, что перед смертью у Розановой были менструации, во время которых у многих девушек резко меняется настроение и бывают припадки сильной тоски.

Проф. Минаков полагает, что Розанова умерла именно там, где был обнаружен ее труп, на это указывает и та поза, в которой труп был обнаружен.

«Едва ли можно допустить, чтобы принесенный откуда-либо и брошенный на землю труп принял такую позу во всех деталях».

То обстоятельство, что один чулок был мокрый, а другой сухой, по мнению проф. Минакова, чрезвычайно рискованно признать решающим в вопросе, было ли произведено над Розановой насилие и отчего последовала ее смерть. Чулок на левой ноге мог подсохнуть на ветре и солнце, от чего случайно правый мог быть более защищен. Левый туфель Розанова могла потерять. Но возможны разные предположения, и ни одному из них нельзя отдать предпочтения за неимением в деле неоспоримых данных.

По мнению проф. А. И. Крюкова, также дававшего заключение по делу:

«Неприятность по службе могла быть той каплей, которая привела к исполнению давно задуманной мысли о самоубийстве. Можно предположить, что покойная, взяв из своего чемодана порошок сулемы, колебалась некоторое время (в ночь на 4-е и день 4 июня), находясь в парке, затем, приняв огромную дозу сулемы, инстинктивно направилась через болото к жилью, где могла потерять вторую туфлю, и, ослабев от отравления, не дошла до дома Цвингеля, легла в ложбинке, где найдена мертвой. Смерть Розановой, вероятно, произошла вечером 4 июни, судя по мацерации рук (показание Прасковьи Цвингель) и резкому трупному окоченению».

Главный судебно-медицинский эксперт Лейбович так же, как и проф. Минаков, склоняется считать в данном случае наличие самоубийства. Но относительно того, где находилась гр. Розанова 36 часов и как попала на чужое ей место, по мнению Лейбовича, можно высказать только предположение… Легче предположить, что покойная умерла в каком-нибудь доме и после смерти принесена на место, где ее нашли, причем посторонняя рука привела прическу и платье в надлежащий вид. Местонахождение туфли указывает с вероятностью, что она принесена (или пришла) не со стороны болота, а с противоположной стороны.

Нельзя, наконец (замечает эксперт), отрицать и возможности того, что под влиянием мучений Розанова сама откуда-то направилась к пруду с целью утопления и по дороге умерла.

* * *

Таким образом, опыт расследования смерти Розановой с достаточной выпуклостью и рельефностью подтверждает следующие основные выводы:

1) Анализ данного казуса подтверждает необходимость для следователя отрешиться от всякой предвзятости, необходимость строжайшей проверки возникшего предположения, каким бы правдоподобным оно ни казалось на первый взгляд. Собирание доказательств должно идти не только в направлении, совпадающем с предположением следователя, но попутно и с неменьшей тщательностью должны быть собираемы все наиболее существенные факты и материалы, идущие вразрез с возникшими у следователя предположениями. В данном случае, например, как мы видели, с самого начала расследования предположение о самоубийстве казалось наиболее вероятным. Но если бы при расследовании был соблюден только что упомянутый нами метод, то, без всякого сомнения, мы не стояли бы перед фактом таких крупнейших пробелов, какие нам пришлось отметить.

2) При производстве наружного осмотра трупа должно пользоваться научными указаниями, которые дает судебная медицина. Где это возможно (а в данном случае это было возможно), необходимо, чтобы при осмотре всегда находился судебно-медицинский эксперт. Когда с осмотром тела соединяется идентификация (т. е. определение тождественности), необходимо определение возраста, пола, роста и телосложения трупа. Для распознавания убийства от самоубийства необходимо осмотру придать особо тщательный и возможно исчерпывающий характер, обращая внимание на род, характер и положение ран, на следы, на положение трупа, на так называемые раны «самозащиты» (являющиеся в результате попыток к оказанию сопротивления), на состояние обуви и т. д.; от внимания осматривающего не должна ускользнуть ни одна хотя бы самая мелкая особенность и деталь, могущие служить нитью к выяснению дела.

3) В особенности важно соблюдать все предписываемые судебной медициной правила и предосторожности при вскрытии трупа на предмет распознавания отравления и самоотравления. В данном случае, например, для химического анализа был отослан только желудок, между тем как для этого в подобных случаях экспертами должно быть отделено, кроме желудка с его содержимым, еще около метра тонких кишок, наиболее претерпевших изменение, с их содержимым, одна почка и вся моча из мочевого пузыря и треть печени с желчным пузырем. Совершенно недопустимо употребление таких приемов вскрытия, которые создают серьезную опасность внесения яда в процессе самого вскрытия.

4) Как при осмотре, так и при допросе недостаточно выявить все существенное для дела; не менее необходимо умело зафиксировать выявленное путем составления протокола (что всегда обязательно), а в случаях, аналогичных данному, путем фотографической съемки. Только при таких условиях знакомящийся впоследствии с результатами осмотра сможет составить о них точное и ясное представление.

В данном случае мы видели, как резко протокол осмотра трупа противоречит требованиям точности, определенности и необходимой полноты. В протоколе осмотра местности, где был обнаружен труп, мы не находим сколько-нибудь достаточного освещения таких моментов, освещение которых является минимальной программой всякого протокола осмотра, как то: а) места обнаружения трупа; б) путей, по которым покойная могла или сама прийти, или быть принесенной; в) места, где были обнаружены другие следы преступления; г) специфические особенности осмотра и места.

Имеющийся в деле план местности совершенно неудовлетворителен и доказывает крайнюю желательность того, чтобы всякий, производящий дознание и следствие, усвоил технику так называемой «глазомерной съемки».²