Kitabı oxu: «Военное детство и вся жизнь»

С чего начать? Может, как в кино: конец, кусок из середины, кусок из детства и так далее? Или попробовать в стиле автобиографии: родилась… крестилась… училась… вышла замуж… работала… родила детей…, а тут и пенсия подоспела? Боже! Какая короткая жизнь! Уложилась всего в четыре строчки…

Попробую излагать вольным стилем.

Родилась я в мало кому известной Долгой Деревне. То, что она деревня, понятно из названия, но почему Долгая я не знаю. Вероятно, была вытянута вдоль дороги или реки. Никогда я ту деревню в сознательном возрасте не видела, а в младенчестве, может и видела что-то из-под пеленок, но в силу крайней юности ничего не запомнила. Я и родителей тогдашних не запомнила, а все скудные сведения об их молодости получила, уже будучи во взрослом состоянии.

Мой папа Фартыгин Константин Никандрович родом из села с красивым названием Травяное, которое располагалось возле села Шумиха в теперешней Курганской области.

Главой семьи Фартыгиных был дед моего отца Евдоким Фартыгин. У него с женой, имя которой я не знаю, было трое детей: Илья, Юлия и Никандр. К сожалению, Евдоким и его жена прожили не долго и оба умерли в пятьдесят два года. Хотя… Это сейчас полувековой юбилей нередко является прологом к новой более свободной и насыщенной жизни. В 19-м веке это был вполне преклонный возраст.

Илья Евдокимович впоследствии поселился в Катав-Ивановске и это, пожалуй, все, что я могу о нем сказать.

Мой дед Никандр Евдокимович Фартыгин, когда пришло время, женился на красивой девушке из казацкого рода. Её бы, возможно, и не выдали за деда, который был из крестьян, но Фартыгины были зажиточной семьей, даже держали магазин и нанимали работников, это-то и сыграло в пользу решения строгих родителей невесты отдать казачку за крестьянина. К сожалению, казачка была очень близорукой, что в крестьянской среде считалось серьезным недостатком. Но влюбленный Никандр решил, что плохое зрение не препятствие семейному счастью и смело повел избранницу под венец.

От брака родились два мальчика Леонид и Константин. Константин Никандрович родился 25 декабря 1912 года. Несмотря на годы революций, гражданских войн и разрухи, дети выучились. К 1928-му году мой отец успел закончить девять классов. Учился с отличием и по окончании школы получил памятный подарок – красивую внушительных размеров книгу в желтом кожаном переплете с золотым тиснением. Книга была напечатана на белой мелованной бумаге, изобиловала яркими иллюстрациями, страницы были переложены папиросной бумагой. Текст был набран крупным красивым шрифтом, а красная строка в начале каждой страницы начиналась с большой, художественно оформленной буквы!

На внутренней стороне обложки каллиграфическим почерком была выполнена надпись: «За отличное окончание 9-го класса»!

Отцу было семнадцать лет, когда он уехал из родного Травяного в Челябинск, поступил там на курсы электриков и по окончании стал работать дежурным электриком на Челябинской ГРЭС. Там же на электростанции случился «служебный роман», и молодой специалист познакомился с моей мамой Еленой Степановной.

Моя мама родилась 15 мая 1911 года и была пятой и последней дочерью в семье. Ее отец Степан был мастеровым. Чем точно он занимался, я не знаю, но семья не бедствовала. Дочерей он назвал Анной, Агапией, Марией, Елизаветой и Еленой.

Мою маму выдали замуж в шестнадцать лет за Ивана. Жених был влюблен в нее по уши, а она была к нему равнодушна. Новая семья прожила меньше года, когда умер Степан. Отношения у молодых не складывались. Чувств у мамы к Ивану так и не возникло. При новой Советской власти развестись было не сложнее, чем купить кило сахара и в итоге семья распалась. Мама осталась беременной и в 1928 году она родила сына Альберта.

Небольшое «лирическое отступление», связанное с моим «вроде бы братом» Альбертом:

Уже во взрослом состоянии, когда я с ним встретилась и узнала сколько ему лет, я стала анализировать события давнего прошлого и пришла к неожиданному выводу:

Когда родился Альберт, мама уже была разведена и жила у своей сестры Марии. Та, хоть и была уже достаточно долго замужем, детей не родила. Муж Марии работал в сельсовете и был не рядовым работником, а заведовал отделом.

Ну а дальше возникает совершенно детективная история в стиле индийского кино:

Вероятно, он пустил слух, что у мамы ребенок умер, а его Мария в том же году вдруг «родила» мальчика и тоже назвала его Альбертом. Невероятное совпадение!

Альберта новый «папа» перерегистрировал на свою фамилию – Быков, а моя мама, вольно или невольно подарив ребенка сестре, поступила на курсы электриков, переехала жить в общежитие и по окончании курсов стала работать на Челябинской ГРЭС.

Альберт был очень похож на Марию, но, ведь и сестры были между собой похожи. Да и документы у мальчика были в порядке. Поэтому дальше слухов и пересудов дело не пошло.

Бывший мамин муж Иван погоревал, когда узнал, что умер его сынок, но быстро успокоился. Много позже мы с мамой встречали его на барахолке, куда ездили торговать носками. Он помогал маме доставать пряжу, иголки для машинки, а потом помог даже раздобыть для нас вторую вязальную машинку! Сейчас может показаться странным, что пряжу надо было «доставать», а ситуация с добычей машинки описывается с применением усилительной частицы «даже», но в те не самые простые времена пряжи, как и многого другого, в свободной продаже не было, а уж машинку могли купить только те люди, которые чем-то заслужили перед страной это право.

После войны Иван остался инвалидом. По инвалидности оформил себе бесплатный патент на изготовление и продажу носков. Мама прав на работу не имела и трудилась подпольно. Иван иногда помогал своей бывшей жене со сбытом продукции, но случалось это редко. В основном, продавая произведенный товар, маме приходилось прятаться от милиции. Иногда ее выслеживали и отводили в отделение. В такие дни я с деньгами и товаром подолгу дожидалась ее неподалеку от нашего места на рынке.

Но это было уже в 50-е, а пока вернемся в 30-е годы к периоду маминой работы электриком на электростанции.

Мои молодые родители познакомились на работе. Папа был на полтора года моложе своей невесты, но это ему не казалось препятствием. Его избранница была маленькой, всего полтора метра ростиком, хорошенькой, умненькой девушкой. Константин при своем росте в метр семьдесят шесть выглядел на фоне Елены высоченным красавцем.

В 1933-м году у них родился первенец Юрочка. Юрочке не исполнилось и двух лет, когда отца вместе с группой других работников и во главе со старшим инженером станции обвинили в саботаже и арестовали. На станции тогда случилась крупная авария и это стало поводом для ареста. Главный инженер так и сгинул в лагерях, а отца отпустили. Вернувшись из заключения, устроиться в Челябинске отец не сумел и нашел работу электриком лишь далеко от города в Долгой Деревне. Там, в 1938 году и я родилась. Уже вместе со мной семья через некоторое время вернулась в город. Поначалу мы поселились у моей тетки Марии.

У тети Мани, как я ее называла, к этому времени мужа уже забрали на фронт, как и других моих дядюшек. Мария жила в просторном доме и даже наличие двух сыновей Альберта и Гурия не сильно ее стесняло.

Дальнейшие передвижения моей семьи я не помню, так, отрывки… Ведь мне тогда и трех не было.

Отца призвали в армию, и некоторое время в помещении бывшего цирка он проходил подготовку по специальности связиста.

Однажды, мы с мамой и братом пришли в этот цирк. Мама куда-то убежала, в надежде встретить отца, а меня оставила сидеть на скамейке под присмотром брата Юрки. Но вскоре и он куда-то делся. Я сидела одна и плакала, в одночасье лишившись и родителей, и брата.

Позже, мы жили у моей другой тетки – Лизы в доме по улице Тимирязева, 4. Это где-то возле Холодильника, молокозавода и родильного дома. Также, там неподалеку был госпиталь, временно устроенный в помещении школы. Все эти заведения были большими, капитальными, с водопроводом, отоплением и канализацией. Терявшийся среди них, перестроенный из старого амбара крохотный домик тети Лизы, состоял из небольшой комнаты и кухни, разделенных печью.

Мы с мамой и братом жили в комнате и спали на одной широкой кровати – так было теплее. Ни о каких детских кроватках не было и речи. Позднее Юру переселили на лавку возле печки. Тетушка с тремя детьми жила на кухне. Ее старшая дочь Маргарита была уже взрослой девушкой и работала на почте. Средний сын Гена во время войны ушел на фронт. Младшая Клара была больной. У нее признали туберкулез кости, и она большую часть времени находилась в диспансере в другом городе. Когда Клара приезжала домой, она нянчилась со мной, мы играли в школу, при этом она всегда была учительницей, а я прилежной ученицей. Благодаря этим играм, уже в пять лет я читала «Героя нашего времени» с картинками. Конечно, я мало что там понимала, но мне очень нравилась княжна Мэри, такая стройная, с тонкой талией, локонами, в пышной юбке и открытыми плечами! Шрифт книги был достаточно крупный, а детских книг у нас поначалу и не было. Когда же появились «Базар», «Мойдодыр», то я их читала и запоминала, но это было уже как-то не совсем интересно. А вот «Героя» хватило до самой школы.

Конечно, жизнь во время войны была очень скудной. Все время хотелось есть. Мамин заработок был мизерным. Сначала она устроилась на элеватор и со смены приносила в рейтузах понемногу зерна. Его размачивали, перемалывали в мясорубке и пекли лепешки, но однажды ее «прихватили» и мастер велел моментально исчезнуть, чтобы не посадили. Потом она устроилась в Драмтеатр на вахту. Правда, съестного оттуда принести было нечего, но зато, когда я уже училась в школе, то шила себе костюмы для самодеятельности из выбрасываемых костюмерами обрезков бархата, тюля и позументов. Этого бархата у меня был целый сундук!

С этих театральных пор мама взялась вязать носки. Сидела в нерабочие смены весь световой день за машинкой возле окошка. В воскресенье несла носки продавать на барахолку и приносила что-нибудь пожевать.

В 1943 году летом наши тетушки тетя Лиза и тетя Фея (которая Агапия) повели нас с братом в Никольскую церковь крестить. Мне было уже почти пять лет, и я очень хорошо помню этот обряд. Мы с Юрой были уже большие и поэтому нас не окунали, а просто смочили водой из купели, помазали миром и дали другие имена. Брата назвали Георгием, а меня Нонной. У Юры крестной матерью стала тетя Лиза, а моей – тетя Фея. Свою крестную до самой ее смерти я называла Лелей. Почему-то для меня это означало «крестная мама».

На обратном пути крестные купили нам гостинцы – петушков на палочках. Было очень вкусно!

Наши мама и тетушки были верующими и крестили нас в надежде на то, что мы будем молиться Богу, чтобы Бог защитил от смерти нашего отца, и он вернулся бы с войны домой. Каждый вечер под руководством тети Лизы мы старательно молились специальной молитвой, оберегающей ратников.

После войны отец вернулся живой и здоровый с двумя орденами "Славы", орденом Красной Звезды и медалью "За взятие Кенигсберга". Было и ранение, но настолько пустяковое, что он только однажды случайно упомянул о нем.

А пока все шла война…

Юра учился в школе, которая находилась в районе вокзала, довольно далеко от дома. Он ходил туда каждый день пешком. В школе им выдавали по булочке и по чайной ложке сахара. В булочке надо было выкусить углубление, и учительница насыпала туда сахар. Не Бог весть какая пища, в смысле количества, но все-таки поддержка ребятам. А так как он был отличником, то ему раз в месяц выдавали один килограмм сливочного масла. Мама этот килограмм резала на тридцать кусочков и на дощечке выносила на холод. Я очень часто оставалась дома одна, и на следующий день выяснялось, что бессовестные мыши утаскивали несколько кусочков. В следующем месяце фанерку с маслом прятали так далеко от «мышей», что, несмотря на все их старания, маслом они больше не лакомились.

Вообще, Юра у нас был снабженцем. Он отоваривал карточки, получал хлеб. На помойке в госпитале собирал рыбьи головы, картофельные очистки и другие отходы, годные в пищу.

После зимы 1942-го года, когда в огороде стаял снег, обнаружилась замерзшая мелкая картошка. Юра с Гурием собрали целый тазик картошки и принесли ее домой. Картошку залили водой, она оттаяла, с нее слезла кожица. Берешь такую картошечку, сжимаешь в пальцах – белая серединка выскакивает, оставляя в руке тонкую пустую шкурку.

Игра с чисткой картошки получилась веселая, если, конечно, не считать подзатыльников за разбросанные по всей кухне картофелинки. Потом эти шарики прокрутили на мясорубке и нажарили оладьев, назвав их драниками. Драники получились страшными – серо-черными, но очень вкусными!

С тех самых пор я люблю драники. Но у нас их больше не делали. Зато, когда я уже стала взрослой, в разговоре с мужем Володей я вспомнила про драники и решила их приготовить. Оказалось, что рецепта, как их делать в сытое время, я не знала и нажарила их как придумалось (кстати, и до сих пор так делаю). Накормила мужа и угостила наших тогдашних соседей по коммуналке – бабу Нюру с мужем, которые нянчились с моим сыном Димой. Им так понравилось, что они тут же натерли чуть ли не целый тазик картошки, напекли и наелись до отвала.

Во время «пира» зашла еще одна соседка: «Что это вы придумали? Война что ли?» – она брезгливо посмотрела на неказистую еду. Видимо, такое блюдо было широко распространено в войну и у нашего поколения ассоциировалось только с войной. Ну а мы об этом как-то не задумывались, драники полюбили и время от времени с удовольствием пекли и ели. Володя особенно их любил.

Сам процесс приготовления драников немного канительный. Надо много картошки тереть на терке, обязательно поранишься. Но мужу уж очень их хотелось! «Я начищу и натру картошку, ты только пожарь» – просил он меня. Так и стало, появившееся у нас в голодную военную пору белорусское блюдо, нашим семейным «деликатесом», наряду с окрошкой и грибным супом.

Я уже говорила, что в войну мы жили в избушке, окруженной цивилизацией, а у самих удобства были за сараем. И вот, как-то вечером, мама пошла по тропке к «удобствам», запнулась о брошенное кем-то полешко, упала, выругалась, но на обратном пути подобрала деревяшку на растопку. Уголь-то у нас был, а вот со щепой на растопку была проблема. За войну почти все заборы сожгли, и взять дерева было почти что неоткуда. Поэтому мама с радостью подхватила нежданную полезную находку и принесла ее в дом.

Угольком для печки нас снабжал десятилетний Юра. Он ходил к железнодорожным путям и подрабатывал там переводом стрелок, услуживая машинистам и получая за свой тяжелый для него труд по паре лопат угля.

Какова же была радость, когда полено рассмотрели на свету! Завернутое в тряпицу бревнышко оказалось большим куском сала-шпиг! Сало было слегка покусано собаками, но в целом шмат был замечательный, толстый, белый с розовыми прожилками! Это был настоящий праздник!

Секрет возникновения такого богатства оказался и прост, и удивителен. Сало принесла собака Динка. Она жила у нас всю войну под крыльцом, где было сухо и тепло. Динка была крупная собака, какая-то помесь кого-то с кем-то, но вид имела породистой немецкой овчарки. Ее дважды хотели забрать на фронт, но первый раз она только что ощенилась и ее оставили – кормящая мать, а второй раз мама ее отстояла, сказала, что как жена офицера имеет право на защиту. Маме поверили и Динку оставили.

Каждый год Динка приносила по восемь-десять щенков и умудрялась их выкармливать, добывая себе пропитание на помойках и охотясь на грызунов и, возможно, даже на кошек. Но её любимым местом добычи были окрестности Холодильника. Работающие там расхитители воровали все, что могли утащить и прятали украденное в укромных местах. Собаке, да еще такой крупной, не составляло труда отыскать закладку. Днем она дремала под крыльцом на цепи, а ночью отправлялась на свободную охоту. Периодически, по утрам мы находили во дворе остатки ее обильных трапез.

С такой охранницей я совсем маленькой оставалась одна дома на весь день и взрослые были уверены в моей безопасности – Динка на посту! Однажды был случай, это я видела сама в окно, к нам во двор зашли две цыганки-воровки и направились к двери. Потом увидели собаку и попытались прикормить ее полбуханкой хлеба. В результате на тропинке остались клочки пестрых юбок и хлеб. Динка не стала его есть.

После войны, отец был уже дома, ночью кто-то пытался к нам залезть. В схватке с вором Динка получила ранение ножом в живот, но доползла до крыльца и умерла, подперев собой дверь.

У нас тогда был траур. Еще бы! Семья потеряла верного друга и бдительного сторожа.

Но был и неприятный случай, связанный с нашей Динкой.

Была весна или начало лета, я, как всегда, сидела дома одна. Был ясный день и мне срочно захотелось за сарай. Родители оставляли мне на день ведро, но мне захотелось во двор. Я откинула крючок, открыла дверь, вдоволь нагулялась, вернулась домой, а закрыть дверь не могу – Динка зашла в сени и не хотела выходить. Я не отличалась ростом и наши головы были примерно на одном уровне. Но я, пользуясь своим статусом «царя природы», стала ее бесцеремонно выталкивать. Да куда там! Собака была сильнее меня и раза в три тяжелее. Видимо Динке показалось ущемлением ее собачьего достоинства, что какая-то шмакодявка смеет ее толкать и за уши тянуть, она меня и тяпнула за предплечье. Конечно, если бы она это сделала со зла, то руки бы точно у меня не осталось. Рука-то была в виде тонкой косточки, обтянутой кожей. Динка прокусила только кожу, но мне и так было очень больно, страшно и обидно. Я зашла домой, взяла какую-то грязную тряпку, зажала ранку и, забившись в угол, уснула.

Когда пришла мама, она привела меня в чувство, побила собаку, выбив ей один зуб, потом срезала с загривка клок шерсти, сожгла его и этим пеплом засыпала ранку. Бедная Динка осталась без зуба, а моя ранка зажила как на собаке. Правда, шрам остался на всю жизнь.

Кошка у нас тоже жила. Но она редко была на виду. Или охотилась на мышей, или пряталась от Юры, который хоть и любил кошку, но вечно донимал ее «экспериментами». Поэтому, во второй половине дня, как только Юра приходил из школы, кошка считала за благо или спрятаться, или вообще уйти из дома.

Жили у нас одно время белые мыши в клетке над дверью между кухней и комнатой. Мышей держали для моей двоюродной больной сестры Клары. Клара ходила на костылях и, когда приезжала ненадолго домой, кошка и мыши были ей хоть каким-то утешением и развлечением. Но однажды утром мышей не обнаружилось, зато сытая кошка громко мурлыкала от удовольствия.

Я всегда вспоминаю Клару с благодарностью. Она была старше меня лет на семь. Подруг у нее не было. У меня тоже не было. Поэтому мы с ней, оказавшись вместе, учились, что-то мастерили, устраивали театр, концерты, играли в кукольный театр. Развлекались, как могли. Юра участия в наших играх не принимал. Ему было некогда: учеба, магазин, уголь, помойки, уроки… а там и вечер, темно. Электричества не было. Была керосиновая лампа, и он часто делал уроки при ней.

В 1943 году к нам стали ненадолго подселять из госпиталя выздоравливающих офицеров. Нас с мамой выгнали из комнаты, поставили там казенные кровати и там по двое-трое стали жить бывшие раненые. Был в этом уплотнении и плюс – нам подключили свет и поставили обогреватель. Стало светло и тепло. Пьянок офицеры не устраивали. Может и пили, но делали это тихо. Так было одну зиму и весну, а потом отец стал офицером, прислал подтверждающие это документы и мужиков больше не подселяли, а свет у нас остался. Если кто-нибудь пытался предъявить претензии на наличие электрической роскоши, мама вставала в позу: «Я жена офицера, он на фронте за вас кровь проливает, а вы меня с детьми…!» Следовали крепкие выражения, и посетитель спешил удалиться.

Было время, когда света не было, но радио было всегда и оно не выключалось. Между окошками в простенке стояла широкая тумбочка, над ней зеркало, а сверху висела черная тарелка радио. По радио много чего передавали: сводки с фронтов, песни и классическую музыку, детские передачи. Мне тогда было все равно, какая была музыка. Главное – в доме «кто-то» был со мной, и мне было не так тоскливо.

Песню «Священная война» я полюбила сразу за её мощность, пронзительность. Её передавали каждый день. Я быстро запомнила слова и пела вместе с радио. Потом я привыкла к такому «караоке» и пела все подряд: и военные песни, и народные, арии из оперетт и опер. Все, кроме частушек. Я их до сих пор терпеть не могу!

В дальнейшем, когда мы уже жили на улице Елькина, 55, там такое же радио тоже все время звучало и я, чем бы ни занималась, невольно его слушала и, естественно, запомнила много оперных партий и отрывков различных симфоний, балетов. Среди своих подруг я слыла знатоком классики, хотя, они, конечно, ошибались. Мне, например, было скучно слушать симфонии целиком. Я предпочитала выбирать только перлы. Среди настоящих знатоков такое отношение к музыке считается большим недостатком, практически бескультурьем. Но откуда мне было взять эту культуру? Среда моего обитания не предполагала наличия таких изысков.

К Новому году в 1944-м мы жили уже без квартирантов, и нашим мамам захотелось поставить дома елку. Игрушки у нас были еще довоенные. И купленные стеклянные, и самодельные. Мой папа был на все руки мастер, он и игрушек наделал. Мне особенно запомнились игрушки в виде белых грибов и мухоморов и собачья будка с выглядывающей собакой. И вот, мы начали подготовку. Юра с Кларой делали игрушки посложнее, а мне доверили делать цветные бумажные цепи. Тетя Лиза взялась раздобыть елку. Елки тогда не продавали и Лиза, вооружившись топориком, пошла в лесопарк.

Маленьких сосёночек, достойных ее внимания, она не встретила. Зато ее внимание привлекли вершинки крон относительно больших сосен – ровные, насыщенные хвоей да еще и с шишками! Недолго думая, она залезла на сосну, подрубила вершинку, но не до конца, потому что уронила топор. Попробовала сломать так. В результате ее отчаянных манипуляций тетя Лиза оказалась висящей на склоненной вершинке сосны. И отпустить жалко и никак не ломается. Хорошо, что мимо проходили солдаты на лыжах. Видят – баба на сосне висит. Сняли страдалицу и вершинку отрубили. В тот год у нас была шикарная елка, для меня первая в жизни! Такая радость!

Еще год прошел в нетерпеливом ожидании окончания войны. Конечно, я еще не понимала в полной мере, что такое война, нас не бомбили, на улицах не стреляли. Но зато был постоянный голод.

У нас этой зимой по ночам было тепло. С улицы окна нашего домика закрывались деревянными ставнями, которые запирались достаточно интересным способом так, что с улицы не открыть. Изнутри на окнах были шторки-светомаскировка. И вот за этими запорами-маскировками мы втайне обогревались электроплиткой. Розетки у нас ликвидировали еще с началом войны, счетчики тоже забрали. Поэтому провод к плитке включали в патрон от лампочки. По ночам посреди комнаты ставили бадью с водой для защиты от случайного возгорания. В бадье лежала пара кирпичей, и на них стояла плитка с раскаленной красной спиралью.

Когда я ночью просыпалась, то видела завораживающий столб теплого красного света!

Утром все это убирали, прятали, вворачивали на место лампочку. Днем дом выстывал. Его немного подтапливали, но только чуть-чуть. Экономили уголь.

Зимой на улице я почти не бывала. Просто было не в чем выйти на мороз. Иногда, если мама была дома, она отправляла меня на улицу в валенках Юры. Валенки были сильно велики, особо не побегаешь. Своего пальтишка тоже не было. Где-то в хламе нашли остатки старого пальто Клары. Раздобыли где-то рулончик наждачной шкурки на матерчатой основе. Отмочили абразив, покрасили полученную ткань и покрыли ею это пальтишко. Можно было выйти в люди. Ну я и вышла… да один только раз. Как на грех, ближе к весне ощенилась Динка, принеся не меньше пяти щенков. Они подросли, стали игручие, кусучие. В результате я пришла домой в пальто из ленточек. Бязь от наждачки рвалась легко, ровно и с веселым треском. Щенкам забава нравилась. Мои портнихи, мама и тетя Лиза, только ахнули, но не заругались, как я ожидала, а долго хохотали над моим видом. Хохот хохотом, а до весны я уже окончательно просидела дома и вышла на улицу, когда щенков уже раздали.

Летом, когда подсыхало, ребятишки бегали по улице босиком. Стеклянную посуду и бутылки тогда не бросали и не били, и стекол в земле почти не было. Мне же, девочке, тетя Лиза вязала крючком из толстой пряжи тапочки. Их хватало ненадолго, она снова вязала. Сестры жили дружно и вместе заботились обо всех своих детях.

Наконец-то наступила весна 1945-го года! Я отца не помнила, а тут мне на улице сказали девчонки, что к нам в дом зашел военный, наверное, мол, твой папа. Я кинулась бегом домой и, о счастье! – мой папа сидит в комнате! Я с криком «Папа!!!» бросилась к нему. Он взял меня на руки и спокойно сказал, что он не мой папа, а дядя Федя (Богатенков). Я и его-то никогда не видела. Как тут поймешь, кто твой папа, а кто нет? Я, конечно, разревелась. Меня все стали успокаивать, говоря, что папа скоро приедет.

В конце мая мама получила телеграмму, что папа едет в отпуск домой. Поезд приходил ночью. Тогда таких поездов было много, и целыми днями и ночами народ толпился на вокзале – встречали фронтовиков. Мама с тетей Лизой тоже убежали на вокзал, а мы остались втроем дома ждать. Но в вокзальной толчее мама с папой разминулись, и он пришел домой один. Юра с Кларой его хорошо помнили и пустили в дом. Папа! Наконец-то! Я была на седьмом небе от радости! Папа взял меня на руки, усадил на колени, угостил всех детей каким-то немецким печеньем. Я его съела только из любви к папе. Печенье было какое-то соленое и противное на вкус.

И так нам было хорошо! Отец нас расспрашивал о наших делах, мы его о войне. Было радостно и весело. А тут и наши мамы вернулись. Вот где началась настоящая радость! Нескоро успокоились. Уселись продолжать разговор. Папа снова усадил меня на колени и тут тетя Лиза вдруг спрашивает: «Нелличка, ты кого больше любишь, маму или папу?» У меня сорвалось с языка «Маму» и тут же захлестнула волна ужаса, когда я услышала, как отец сказал: «Ну и иди к своей маме». Я это помню, как ничто другое и даже сейчас мне до слез больно и обидно: взрослые люди, зачем вы так не мудры? Неужели не понятно, что нельзя задавать такой вопрос ребенку, да еще в такой ситуации? Да и отец тоже оказался хорош. Мог бы все обратить в шутку, а тут случилась трагедия! Через какое-то время все успокоилось, но мне кажется, он своей обидной оплошности тоже не забыл.

Вот уж сколько лет прошло, а эта детская заноза все еще болит.

Потом пришли еще родственницы. Мой отец оказался один одинешенек вернувшийся мужчина на всю родню. Естественно, пьянка-гулянка, песни, пляски под балалайку, шум, крик, слезы, матерщина. Все как обычно в такой ситуации в русских семьях.

Отец вроде бы уже обжился дома, как внезапно выяснилось, что у него где-то в армии завелась зазноба и он всерьез подумывал увильнуть от мамы. В мамины планы такой расклад совсем не входил и она, приложив удивительные для неё организаторские способности, устроила так, что, когда отец засобирался назад в часть, которая стояла в Барановичах, поехала с ним.

Нас с Юрой оставили на временное попечение тете Лизе. Мы с тетей Лизой проводили родителей на вокзал. Возле вагона мама нас поцеловала, мол, ну ладно, до свидания. А когда поцеловал отец, я так разревелась! Уже много лет спустя отец мне как-то признался, что его так тронули мои слезы, что он именно тогда засомневался в серьезности своих намерений остаться в Белоруссии с другой женщиной.

Маме удалось вернуть себе мужа, для чего потребовалось и на совесть давить, и командиру части жаловаться, и самой проявлять в отношении заблудшего супруга чудеса нежности и всепрощения. Любовница осталась в Барановичах, а родители в августе вместе вернулись домой.

Вероятно, у папы этот любовный эпизод был спровоцирован военным лёгким отношением к жизни и смерти и модной тогда уверенностью в том, что «война все спишет». Кроме того, его временная пассия помимо женских достоинств была владелицей коровы и немецкого мотоцикла с коляской. Мужчине устоять против таких чар было очень трудно.

Маму отец любил. Она была жизнерадостной, веселой, обаятельной, симпатичной, «теплой» женщиной. А уж как она пела! У нее было колоратурное сопрано и от природы хорошо поставленный голос. Работая в театре дежурной на вахте, она, иногда заменяла обезголосевших или заболевших актрис, легко исполняя за них партии, требуемые спектаклю. На одном из таких спектаклей и я оказалась зрительницей.

Нас водили в театр помыться в ванной, там всегда была горячая вода. После помывки мама завела меня в оркестровую яму и усадила на стульчик дирижера. Оттуда я видела только верхнюю часть актеров, да и то только тогда, когда актеры подходили к краю сцены. Маму с ее маленьким ростиком я в том спектакле не видела, зато отлично слышала.

Сейчас, когда я смотрю на свою дочь Елену, она мне сильно напоминает маму. Та же внешность, голос, тяга к театру и легкое отношение к жизненным проблемам. Наверно, очень много бабушкиных генов передалось внучке.

Короче говоря, родители уехали, меня отправили в круглосуточный детский сад, где работала ночной няней одна из моих тетушек – Маша, а Юра поехал к дяде Лёне в Еманжелинск. Дядя Леня на фронте не был. Работал в шахте крепильщиком и его не брали. Юра пробыл у дяди не больше недели. Он уже дорос до своего одиннадцатилетия. Был шкодливым и проказливым пацаном. Терпели его в Еманжелинске недолго, не более недели, и быстренько вернули домой. Зато у моих тетушек не стало лишней обузы отводить меня в понедельник рано утром в садик и приводить домой в субботу. Этим занялся Юра.

Вот это лето я провела прекрасно! Была сытая, чистая, спала на чистой постели, в отдельной детской кроватке, меня развлекали, водили гулять. Мы ходили в кино и на лесные полянки. На площадках в садике были устроены всякие физкультурные приспособления и снаряды. Там я вдруг почувствовала себя гимнасткой, научилась делать стойку на плечах и крутить на турнике «колесо». Я с упоением болталась на кольцах и пыталась даже делать на турнике «солнце»!

Тетя Маня сильно переживала за мою худобу и все старалась откормить. Она иногда будила меня по ночам и вела на кухню подкармливаться той порцией, что оставляли ей самой. Когда у нее смена выпадала в ночь с пятницы на субботу, она в субботу утром забирала меня на выходные к себе, прихватив мой двухдневный продуктовый паек. Теперь, получается, уже я делилась с тетушкой. Она что-то варила, и мы пировали вдвоем! Жизнь была замечательная! Наконец-то я почувствовала заботу и внимание к своей персоне. Меня очень удивляло, что некоторые дети не хотели идти в садик, ведь там было так весело, интересно, сытно, чисто и мягко!

Пришел август. Папа окончательно демобилизовался, и они с мамой вернулись из Барановичей домой. Меня забрали из садика и собирались отдать в школу. Но почему-то не отправили, может быть потому, что мне еще не исполнилось полных семи лет, а брали в первый класс вообще-то с восьми. Да и, кроме того, у меня почти ничего не было из одежды. Все силы родителей ушли на сборы Юры, а я уж как-нибудь перебьюсь. Ну, я и перебивалась. Хорошо, что эту зиму Клара была дома. Она еще могла ходить, пусть и на костылях, и мы с ней развлекались как могли.

К новому году отец принес с завода елку. Мы ее нарядили, подготовили концерт: стихи, песни, танцы – все как положено. Клара сшила мне костюм Стрекозы, а папа из проволоки и желтого прозрачного изоляционного материала сделал замечательные стрекозиные крылышки и усики на шапочку. Как жаль, что тогда фотоаппарат у людей был большой редкостью, а сводить меня сфотографироваться в ателье ни у кого мысли не возникло.

Отец стал работать на авторемонтном заводе электриком. Завод находился в Тракторозаводском районе Челябинска, неподалеку от дома по улице Рождественского, в котором позже поселились наши родственники Пузанковы.

Там же неподалеку была общественная баня, в которую мы ходили раз в неделю. Отцу было проще – у него на заводе был душ, и ему не было необходимости толкаться в общем моечном отделении.

По электрической части отец был дока, ему быстро присвоили наивысший седьмой разряд и поручили ответственное дело – перематывать электромоторы. Он стал неплохо зарабатывать, забрал с работы маму. Шутя говорил, что забрал из опасения, что уведут. У нас с Юрой появилась новая одежда и обувь. Появилась возможность даже зимой гулять на улице и ходить в гости. Мне казалась, что настала распрекрасная жизнь! Мы были сыты, одеты-обуты, в сарае лежала куча угля и дров.

Естественно, я приписывала все это великолепие только в заслугу папе. Без него было так плохо и так хорошо стало с ним! Вечерами он занимался с нами. Мне читал вслух. Я и сама умела бегло читать, но в этих чтениях было ценно не само чтение, а внимание отца ко мне. С Юрой они вечно что-то конструировали, мастерили, улучшая наш быт. Сложа руки отец никогда не сидел. Мама основательно занялась вязанием носков и отец, когда было время, помогал и ей в этом деле. Жизнь вошла в нормальную колею. У отца гражданской одежды почти не было, и он еще очень долго ходил в офицерском обмундировании, но без погон, конечно.

Прошла зима, пролетело лето и, наконец-то, пришло время мне идти в школу. Моя крестная тетя Фея купила мне кашемировую форму и портфель, родители – все остальное. Первого сентября я с папой отправилась в первый класс Первой Железнодорожной школы. Эта школа и сейчас есть. Тогда улица, на которой стояла школа называлась улицей Ленина, а теперь стала Советской. Она идет от нынешнего проспекта Ленина (бывшей улицы Спартака) до вокзала.

По дороге в школу папа держал меня за руку и нес портфель. Я шла счастливая и гордая, ведь редко у кого из моих сверстников был папа, а у меня был, да такой большой, красивый, в форме – загляденье!

Начались учебные будни, и скоро пришло горькое разочарование. В школе было скучно и неинтересно. Единственное, что еще осталось освоить, было письмо. Печатные буквы я писала еще до школы, а вот прописные давались нелегко. Полгода мы писали карандашом в трёхлинеечных тетрадях. Таких уже больше нет. Современных детей не учат красиво писать. Сейчас считают, что достаточно уметь накарябать слегка понятные буковки, а уж все остальное можно напечатать на клавиатуре и оформить любым даже самым мудреным и красивым шрифтом.

Полгода, а может и весь год мы изучали букварь. Было невыносимо скучно читать в школе «Мама мыла раму, рама мыла маму», ведь дома я уже читала «Пионерскую Правду», или складывать одно яблоко с двумя, в то время, когда я уже легко складывала-вычитала в уме двузначные числа и знала наизусть таблицу умножения. Поэтому я в школе училась спустя рукава. Носила в школу художественные книжки и втихаря читала их из-под парты. Учительница, конечно, видела мои нарушения дисциплины, но пока делала вид, что не замечала. Но однажды все-таки озлилась на меня. Она вызвала меня к доске, а я, увлеченная «Черной курицей», не услышала ее приказа. Учительница отобрала у меня книжку и поставила за урок двойку. Почему-то и книжку она не вернула, видимо сохранив вещественное доказательство на случай разборок с родителями. После того конфликта я невзлюбила училку! Возможно, она и понимала, что поступила непедагогично, но в тот момент ее самолюбие было уязвлено тем, что какая-то мелочь не слушает ее с открытым ртом (как это было модно показывать в кино про школу), а занимается черт знает чем! Учительница, боясь уронить свой авторитет в глазах других учеников, даже спустя время не делала шагов навстречу, а я считала, что меня обидели незаслуженно. Поэтому нелюбовь была взаимной.

По-моему, учительница «первая моя» вообще никого из детей не любила. Ученики боялись ее как огня, зато дисциплина в классе была железная! Я так завидовала ребятам, которые иногда болели и могли не ходить в школу. Хотя бы просто, чтобы не видеть ее! Но я не болела и не пропустила ни одного дня.

Несмотря на такие трудности во взаимопонимании с педагогом, присутствия духа я не теряла и попросилась на новогоднем утреннике прочитать басню «Стрекоза и Муравей». Объяснила свое желание наличием уже готового костюма. Но это предложение не прошло у нашей «Железной леди», которая нам сказала, что басня была «не по теме» в первом классе. Тогда мы еще с одной девочкой придумали коротенькую песенку и танец «Мы белые снежинки».

Дома Клара из марли и бинтов соорудила мне костюмчик. Моей напарнице тоже сшили "снежинку", и мы выступили. Был бурный успех у приглашенной на утренник публики!

Вот тогда у меня впервые проявилась способность к стихосложению и в дальнейшем, когда я училась уже в Первой Городской школе, я сочиняла стихи, а учительница Елена Матвеевна всемерно поощряла юную поэтессу, помогая и исправляя огрехи. Иногда она отправляла меня выступать даже на вечерах старшеклассников. Эпиграфы к писавшимся на уроках изложениям и сочинениям я тоже по-быстрому сочиняла сама, не указывая автора. Обычно все проходило гладко. Ведь обычно для эпиграфа нужно было вспомнить чью-то цитату, но ничего подходящего на память не приходило. Вот я и сочиняла что-нибудь тематическое.

Этим способом я воспользовалась и на выпускных экзаменах, и на приемных в институт (все равно не поступила, но хоть за сочинение получила «отлично»!)

Через некоторое время в школе интерес к стихоплётству у меня угас и я занялась балетом. Но об этом немного позже.

Первый класс я закончила хорошо. Четверка была только по письму. Грамоту мне не дали, да я и не горевала, ожидая куда больше четверок. К этому времени я уже училась в другой школе, в 68-й, в которую весь наш класс перевели из-за перегруженности Первой Железнодорожной. В Первой школе я поступила в 1-9 класс. Именно так «Первый тире Девять». Тогда классы нумеровали не буквами, а порядковыми номерами. То есть, в школе первых классов было как минимум девять!

Дорога в новую школу и домой стала намного длинней и занимала почти сорок минут пешком. Наша учительница тоже перешла с нами на работу в новую школу. Может, она была сильно огорчена переводом, а может на войне мужа потеряла, но она была всегда какой-то суровой, неулыбчивой, какой-то отстраненной и часто вымещала свое недовольство жизнью на нас мелких.

Но наконец, слава Богу, все закончилось. На заключительное родительское собрание вместо родителей, которые в этот день работали, я привела брата Юру. Он уже закончил пятый класс, был серьезным и ответственным мальчиком. Ему и отдали мой «аттестат» с пятерками и без каких-либо комментариев.

Последний день у нас, первоклашек, был 19-го мая. Был теплый солнечный счастливый день. Наконец-то наступили летние каникулы, впереди целое лето – красота! Домой я не бежала – летела как на крыльях!

Возле дома сидел соседский пацан Борька Пушкарев (кстати, дальний родственник). Он подобрал где-то возле молокозавода маленького хорошенького щенка. Мать выгнала Борьку из дома вместе со щенком, и он ждал меня возле ворот в надежде, что мои родители окажутся больше расположены к наличию собаки в доме.

– Возьмешь?

– Конечно!

Нашей Динки уже не было, и родители позволили мне взять щенка. Он был еще совсем кроха и даже лаять не умел, зато мне стал настоящим подарком и хорошим другом на несколько лет.

Летом случилось новое интересное событие.

Моя крестная Леля купила дом в центре города! И по доброте душевной пригласила нашу семью разделить с ней новое просторное жилье. К деталям появления дома я перейду немного позже, а пока уделю внимание собственно Леле.

Почему-то все сестры считали её немного слабоумной, что-ли. Но я в дальнейшем убедилась, что это совсем не так. Мнимое слабоумие скорее всего было следствием обычной женской зависти. Леля была доброй, простодушной, обаятельной женщиной. Из всех сестер только она была высокой. Все полутораметровые пигалицы, а она под метр-семьдесят! Ох уж как они ей завидовали по этому поводу! У Лели была прекрасная фигура и красивое лицо. Был только один недостаток – редкие волосы. Но она умела так их уложить, что выглядела отлично!

Жизнь у Лели сложилась не очень. Она вышла замуж за взрослого уже мужчину с двумя почти взрослыми сыновьями. Он работал машинистом паровоза. Жили они в согласии, но через несколько лет он погиб на работе. Сыновья разъехались, и Леля осталась одна на всю оставшуюся жизнь. Своих детей она так и не родила. Жила в комнате в полуподвальном помещении в доме по улице Труда. Окна комнаты выходили прямо на тротуар и были почти вровень с асфальтом. На широченном подоконнике можно было бы спать, если бы не дуло. У Лели там стояли горшки с живыми цветами, отчего серый асфальт за стеклом не казался таким уж беспросветно серым.

Во время войны Леля работала на швейной фабрике и шила из белой бязи мужское нижнее белье. Тогда это были рубашка без ворота и манжет и кальсоны на завязочках. Там же, из остатков бязи шили детских кукол с гуттаперчевыми головами. Она иногда приносила домой бракованные заготовки, которые отдавали работникам на ветошь (конечно, без голов, которые были на строгом учете). Дома Леля шила нормальных кукол, делала из ветоши голову, разрисовывала, делала из пакли волосы, одевала и потом продавала на рынке. У меня, естественно, тоже была такая кукла, но я с ней играла мало. Мне нравились другие игрушки – какая-нибудь техника. Юра с Гурием мастерили танки, паровозы. Играли, потом бросали надоевшие игрушки и делали новые, а я подбирала брошенные и с удовольствием играла. На покупку фабричных игрушек у нас не было денег.

Моя Леля кроме работы на фабрике однажды занялась «бизнесом». Тогда это называлось спекуляцией. Где-то, через кого-то, кто имел доступ к продуктам питания, Леля их доставала и потом торговала продуктами на рынке.

Вообще-то странно – спекуляция была уголовно наказуема. А тут целый ряд торговок с сахаром в мешочках, крупами, крахмалом. Милиция ходила мимо и «не замечала» ничего противоправного. Хотя преступление было налицо – по карточкам столько не получишь, откуда такое богатство? Например, когда однажды мы получили селедку, и мама решила ее продать, она положила несколько штук на тарелку и отправила Юру на рынок. Не стоило, конечно, посылать пацана на такое дело. Юру там мигом забрали в милицию и продержали до вечера, пока мама не привела его домой.

Этот-то бизнес и принес Леле доход, достаточный для покупки недвижимости. Она скопила деньги на дом! Дом был старый-старый и стоял он уже неровно. Он как бы сидел: дворовая часть была, видимо, пристроена позднее и практически без фундамента, а фасадная часть покоилась на прочном фундаменте, внутри которого располагалось сухое и достаточно просторное подвальное помещение. Там, также как и наверху, было три окна, большая комната и кухня с печкой. Мы в подвале не жили и использовали его в качестве мастерской для нас троих: папы, Юры и меня. Да-да, я тоже иногда там что-то мастерила! В этом подвале-мастерской я, уже учась в шестом классе, сделала себе письменный стол. Правда, в непокрытом скатертью виде это было ужасное зрелище, но зато, это был мой собственный отдельный стол, на котором стояли письменные принадлежности, лежали книги и тетради – красота!

Правда, когда в доме собирались гости, мой стол выносили, чтобы не портил вид.

Еще немного о новом-старом доме. Он располагался во дворе полукруглого здания, стоявшего на углу улиц Воровского и Спартака. Опять мы поселились в окружении цивилизации, но снова с удобствами во дворе. Дворик был крошечный, ни о каких посадках даже речи не было, туда и солнышко-то никогда не заглядывало. С одной стороны стоял одноэтажный, но высокий дом, а с другой тот самый полукруглый шестиэтажный домище. Кстати, в свое время это здание строилось под большую гостиницу, но во время войны там жили эвакуированные работники ленинградских заводов. Инженерный персонал жил на одном этаже, занимая по две-три комнаты, а сошка помельче по одной комнате на семью, а то и по две-три семьи в комнате. Даже коридоры в тупиках были отгорожены и там тоже жили. В одном из таких «помещений» жила моя будущая подруга Надя Пушкина. Тесновато, но зато тепло и светло. Розеток в комнатах там тоже не было, но зато на каждом этаже напротив шикарной широченной лестницы, расходившейся на две стороны, была просторная общая кухня с общей огромной плитой. Эта плита горела круглые сутки, приготовляя пищу для многочисленных обитателей комнаток и комнатушек. Дамы в шелковых халатах и бигуди приходили что-нибудь приготовить, их домработницы и дети крутились тут же – все собирались в этой кухне-клубе.

Мы с подружкой тоже туда захаживали. Но ненадолго и не часто. Наш дворик у этих жителей был весь как на ладони. И вот этот-то старый гнилой дом Леля купила аж за пятьдесят тысяч рублей (буханка хлеба стоила полтора рубля, а бутылка водки – двадцать один рубль двадцать копеек). Можно было за эти деньги купить прекрасный почти новый дом с участком и садом, но Леле захотелось поближе к рынку. Она предполагала, что будет торговать и дальше. Одной ей жить в большом доме не хотелось, поэтому-то она и пригласила на жительство нашу семью. Места там было достаточно: три комнаты, кухня и две печки: одна русская, другая – голландка.

Сама Леля поселилась в большой комнате с пятью окнами, мама с папой – в средней проходной, а нас с Юрой разместили в маленькой комнате, рядом с кухней. Нормально устроились!

Эта приятная метаморфоза в нашей жизни произошла летом 1947-го года. Меня в соответствии с новым местом жительства перевели в Первую Городскую женскую школу, а Юру в Десятую мужскую. Он был отличником, и его взяли в лучший класс, а меня в обычный второй-пятый. В первом-первом и втором-первом учились дочери работников НКВД. Неподалеку от школы был и их жилой городок – прекрасные дома с шикарными квартирами, с помещениями для домработниц (я бывала там и видела эту роскошь собственными глазами). При входе дежурила вооруженная охрана и проникнуть в дом я могла только в сопровождении пригласившей меня в гости ученицы, дочки НКВДшного офицера.

Так вот, эти самые милиционеры были нашими шефами, поэтому родителям не приходилось заниматься ремонтами. Каждую осень мы приходили в сверкающую чистотой школу. Все кабинеты были оборудованы по последнему слову тогдашней техники. Для своих дочерей НКВДшникам денег было не жалко. Десятая школа, где учились сыновья этих же работников, была попроще, но все равно достойная. Вот так мы с Юрой попали в элитные школы.

Надо сказать, что и учительский состав тоже был отборный. За все время, пока я училась, наша школа по всем учебным показателям занимала первые места по городу, а Десятая – вторые. Каждый праздник наши школы открывали демонстрацию трудящихся, это было почетной обязанностью – пройти четким шагом перед трибуной под оркестр и выразить свою пламенную любовь к руководителям ВКП(б), Комсомола и города. Мы проходили всегда первыми, а потом до обеда не могли попасть домой. По нашей улице тоже шли колонны, и попасть на тротуар было невозможно. Все было перегорожено грузовиками, автобусами и приходилось до обеда, пока не пройдут последние колонны, слоняться по улицам или заходить к кому-нибудь в гости. Но раздражения по этому поводу я не испытывала, считая, что так и должно быть.

Опять отвлеклась от школы…

Так вот, я пришла во второй-пятый к учительнице Елене Матвеевне. Вот это действительно педагог от Бога! Когда я пришла в класс, то поначалу не знала куда пристроиться. Она сама, зная, что у нее новенькая, представила меня ученицам и мне сразу захотелось ходить в школу!

Елена Матвеевна не делала различий между ученицами, не кричала на нас, часто шутила и поддерживала нас во всех начинаниях. Казалось бы, второклашки всего-то, но уже в первый праздник мы устроили перед каникулами концерт, пели, танцевали. Потом, на классном часе Елена Матвеевна зачитала нам четвертные оценки, и мы снова пели хором. Класс подобрался певучим и артистичным. Нас было сорок две девочки и исполнение песен таким хором получалось весьма громким, ведь каждая старалась перекричать остальных. Сначала руководство школы немного морщилось, слушая наши шумные экзерсисы, но потом махнули рукой – мол, пусть веселятся. Тем более, что только один класс в школе был таким ненормальным.

Наконец, все мои тайные желания сошлись в одном месте: дружный класс, замечательная учительница, отличная школа! Каждый год я с нетерпением ждала 1-го сентября. До сих пор я с благодарностью и любовью вспоминаю мою по-настоящему первую учительницу!

У нас не было отстающих. Елена Матвеевна умела поддержать дух соревновательности даже такими мелочами, как зачитывание итоговых оценок с комментариями. У учениц играло честолюбие, хотелось быть лучше других и только первой во всем! Что касается меня, то она легко разбудила во мне стремление к лидерству. Да и остальные девочки стремились только к наивысшим результатам. Кстати, у нас не было ни одной второгодницы (явления тогда вполне обычного), а даже в «лучших» НКВДшных классах они были!

В классе я не была любимицей, просто училась хорошо, не хулиганила и не лентяйничала. С третьего класса и до конца школы была редактором классной газеты "Ëж". И ученики, и учителя относились ко мне нормально, по-доброму.

Я сама с детства была несколько замкнутым ребенком, меня даже называли "Буканушка" (от слова Бука) и поэтому мне представлялось несколько неправильным, когда девчонки вешались на педагогов. Мне казалось это – нехорошо. Я и на маму-то никогда не вешалась. У нее ко мне отношение было прохладное, во всяком случае внешне. Вроде как, растет дочь, нормально все и слава Богу. У мамы любимым был сын Юра, зато меня любил папа. Я это знала точно!

Так и началась наша жизнь на улице Елькина, 55. Леля какое-то время торговала, на фабрике уже не работала и официально была оформлена иждивенкой моего папы. Но постепенно доход её становился все меньше и меньше и в конце 1947 года лавочку прикрыли вовсе. А тут грянула денежная реформа. Деноминации не было. Просто заменили дензнаки на бумажки нового образца. Все это произвели в течение десяти дней. Практически молниеносно! В первые дни реформы людям выдали зарплату новыми деньгами, в сберкассах и банках меняли старые деньги на новые в пределах средней зарплаты, что-то около пятисот рублей, сбережения на книжках не пропали, а вот нелегальные накопления, добытые спекуляцией и другими незаконными способами, сгорели мигом! Сколько было драм среди держателей «матрасных» вкладов! В течении этих десяти дней магазины торговали также и за старые деньги, но принимали их к оплате в отношении «один к десяти». За «новые» хлеб стоил так же, как и всегда – полтора рубля, а старыми люди платили пятнадцать рублей за буханку. Ну а по истечении десяти дней принимать старые деньги прекратили совсем. За это время всем работающим и пенсионерам выдали новые деньги. Но за эти десять дней, которые потрясли мир, с полок магазинов смели буквально все! На рынках и на улицах ветер носил по земле старые никому не нужные рубли. Зрелище потрясающее!

У нас трагедий не было. Свободными финансами мы не располагали, а Леля успела купить дом. Мне зима 1948 года запомнилась очень хорошо, даже такие мелочи как покупка пирожков и газировки на «старые» или покупка билетов в баню. Все-таки, что бы ни говорили, процесс обмена был четко организован. К окончанию войны по стране ходила масса фальшивок, которыми немцы пытались подорвать советскую экономику. Да и свои доморощенные фальшивомонетчики торопились наловить побольше в мутной военной воде. Все это безобразие надо было ликвидировать и начать жизнь с чистого листа. Были, конечно, и недовольные реформой, но громко вякать было опасно, 57-ю статью УК СССР никто не отменял.

Зато после реформы сразу стало быстро налаживаться снабжение населения продуктами питания и промтоварами. Сначала отменили карточки на промтовары, потом на все продукты, а летом 1948 и карточки на хлеб. Сначала, после отмены хлебных карточек люди старались накупить побольше хлеба. Про запас! У дверей булочных выстраивались огромные очереди, занимали с вечера, писали номерки на ладонях. Чтобы решить эту «переходную» проблему, временно приписали жителей к определенным магазинам, а продавцам дали списки жителей-покупателей. Нам на пять человек продавали буханку серого, буханку белого и батон. Всего где-то через месяц, народ наконец наелся и понял, что запасать сухари не стоит. Свежего хлеба становилось все больше. Списки упразднили, и все вошло в нормальное русло.

К 1950 году в магазинах появилось почти все, что нужно для жизни и даже немного больше. А каждую весну в марте мы ждали по радио сообщения о снижении цен на очередную группу товаров. Снижали цены на разные товары по-разному. 1, 2, 10, 15 процентов. Я всегда ждала, на какой процент снизится мороженое. Радовали даже два процента скидки на мой любимый товар.

Такие радостные марты были лет пять. После 1953 года снижений уже не было, а мы все ждали очередного проявления заботы Партии о жителях… К хорошему привыкаешь быстро.

Мороженое я ела каждый божий день. Откуда деньжата? Объясню. Я честно зарабатывала свой трудовой рупь.

Мама вязала на ручной машинке носки, в основном женские. Они были в моде и расходились хорошо. Сначала она вязала однотонные с полосочкой сверху (резинку ее машинка не вязала), а потом вошли в моду полосатые. Процесс замедлился: крутанет мама пару оборотов, оторвет красную нитку, привяжет зеленую. Снова два оборота и снова смена нитки. И так бесконечно – рвет и привязывает. Машинное время расходовалось очень нерационально. Отец придумал как ускорить вязку. На ящик из-под машинки на его откидную крышку он установил планку с семью штырями. На них надевались длинные деревянные шпульки с разноцветными нитками. Цветные нитки мама делала, окрашивая белые, а бежевые получала, распуская детские чулочки, покупаемые в магазине коробками, на которых было написано «Панчохi дiтячi».

Папа рассчитал длину нити на один оборот машинки и смастерил специального размера «воробы», такую вращающуюся крестовину со штырьками для пряжи. Мы с Юрой каждый день, кроме выходных должны были намотать разноцветной пряжи на шесть пар носков каждый. Пользуясь готовой пряжей, мама только знай себе крутила машинку. За каждую пару нам платили по двадцать копеек. В результате у меня каждый день была мороженка или конфеты.

Юра складывал свой заработок в жестяную банку, рассчитывая накопить на фотоаппарат «Комсомолец». Потом к фотоаппарату потребовались фотоувеличитель, пленки, бумага и реактивы. Юра настойчиво трудился. Насобирал необходимую сумму и оборудовал в подвале настоящую фотолабораторию с красной лампой. Все как положено.

Работа занимала примерно один час в день, потом оставалось сходить за хлебом и молоком, и ты свободен! Хочу – делаю уроки, не хочу – рисую или иду гулять. С уроками проблем не было. Письменные делала быстро, а устные – перебьются. Оставляла на «прочту на перемене, если успею». Все науки давались легко. Не болела, не пропускала, на занятиях внимательно слушала и непонятных тем как-то не возникало. Вот только иностранный немецкий язык мне никак не давался!

В третьем классе к нам пришла француженка. Настоящая. Некрасивая рябая женщина, а может еще и мамзель. Она взялась разговаривать с ученицами только по-французски и переходила на русский только тогда, когда мы ее совсем переставали понимать. Тщательно объясняла особенности языка и сумела постепенно привить интерес к картавому наречию.

Через некоторое время мы все поголовно в неё влюбились и в её язык тоже. К концу первой четверти мы уже вполне бегло читали упражнения из учебника и пели песенки на французском языке. К концу второй четверти уже могли вполне сносно объясняться и даже по-русски стали говорить с легким прононсом. А в третьей четверти ее внезапно арестовали. Обвинили нашу учительницу в шпионаже в пользу Франции. Эксперимент с ранним изучением языка на том и закончился.

В пятом классе пришла «немка». Она была русской, но кое-как знала немецкий. В изучении языка все произошло с точностью до наоборот. Ни любви, ни знаний, ни успехов. Единственная пятерка была у нашей ежегодной отличницы Лены Шлемовой. Но и у нее сыграли роль совсем не языковые успехи. Лена из-за немецкого могла лишиться Золотой медали, которой она заслуживала, и «немку» уговорили на педсовете поставить Лене пятерку.

Я сначала попыталась посоревноваться с Леной за отличные оценки, но потом балет, танцы, коньки пересилили учебное рвение к золоту. Может и зря. Был бы предмет гордости, а так, получилась рядовая ученица. Зато, я была ведущей солисткой в балетном кружке Дома пионеров, занималась пением.

Вот как все это случилось:

Летом в Детском парке я увидела объявление: «Производится набор в балетный кружок». Дом пионеров располагался тогда в здании будущей картинной галереи напротив оперного театра и рядом с Концертным залом. Его тогда ремонтировали и мы, абитуриенты, попали в огромный пустой зал на первом этаже. Мальчиков среди желающих заниматься балетом не оказалось, зато девочек набралось не менее ста. Нас построили в шеренгу и начали проводить различные тесты: на чувство ритма, слух, походку, наклоны-приседания, исполнение польки. После долгих кривляний из нас отобрали человек двадцать, и я оказалась в числе избранных будущих балерин.

Оперный театр был построен как раз в канун войны. Отделать его не успели, и в войну там работал завод «Калибр», эвакуированный из прифронтовой зоны. Один цех был в зрительном зале, другой на сцене, третий в фойе. В ложах сидели работники технических отделов и бухгалтерия. После войны часть работников и оборудование вернулись на прежнее довоенное место, другая часть переехала во вновь отстроенные цеха в районе Медгородка.

Театр стали чистить, скоблить, заново штукатурить, малярить и через пять лет открыли. Конфетка! Везде позолота, хрусталь, бархат! Красота неописуемая!

Для будущего театра хотели подготовить хотя бы танцовщиц кордебалета, поэтому и объявили набор в кружок. Ближе к осени на втором этаже Дома пионеров отремонтировали для нас комнату, постелили паркет, «зазеркалили» одну стену, а к другой прикрепили станки (просто блестящий никелированный поручень) и мы, двадцать юных счастливых балерин начали активно изучать азы балетного искусства. Руководила нами балерина лет тридцати, аккомпанировала на фортепиано довольно взрослая дама. Все было серьезно и качественно. Для занятий нам в ателье сшили короткие белые «хитончики» с разрезами по бокам, в которых ничто не стесняло наших махов руками и ногами.

Я была совершенно счастлива! Я еще ни разу не видела балет, только слышала музыку по радио. Ну откуда, спрашивается, у меня взялась эта «испанская грусть»? Когда в 50-х к нам на гастроли приехал Молотовский (Тверь) оперный, я выревела у мамы денег на билеты на три спектакля: «Евгений Онегин», «Лебединое озеро» и «Аида». Мы ходили вдвоем с Лелей, она не очень рвалась на оперу-балет, но меня бы одну не пустили. Сидели мы на балконе на самых дешевых местах. Было плоховато слышно. Драмтеатр, где проходили гастроли, был построен не совсем правильно. Акустика неважная, артистам в спектаклях приходилось исполнять свои роли «на повышенных тонах», чтобы суметь докричаться до всех зрителей. Проникновенный шепот герои не использовали даже с самых романтических эпизодах. Микрофонов и динамиков в театре не было.

Это был «народный» театр, построенный до революции на деньги меценатов. Во время революции театр использовался как административное помещение для органов советской власти. В тридцатые годы его вернули народу, и там расположился драматический театр имени Цвиллинга (местный партийный деятель, «зверски замученный белочехами», как о нем тогда писали).

Наконец-то мое эстетическое чувство было удовлетворено! Я не только услышала хорошо знакомую музыку в живом исполнении, но и увидела все действие. Сидела, затаив дыхание и видела себя там, на сцене, в пуантах и пачке.

С этого времени я стала заниматься с удвоенным старанием, выбилась в солистки, меня педагоги начали называть талантливой. Даже, перенеся операцию по удалению аппендицита и на четвертый день вернувшись домой, я на следующий день не пошла в школу «по болезни», а побежала на репетицию. Но педагогша меня не допустила. Попросила потерпеть недельку и полностью восстановить силы. Я посидела в любимом зале, послушала музыку, подышала родным воздухом и отправилась домой в твердой уверенности, что через неделю обязательно приступлю к репетициям.

Но… Перед самой репетицией произошел обидный казус.

Накануне вечером я долго играла на улице со своим Джеком. Мы с ним валялись в снегу, он меня то закапывал в снег, то откапывал. Было очень шумно и весело. Но… Ему-то все равно, у него длинная пушистая шерсть, а я подхватила простуду и пришла на репетицию с температурой, насморком и прочими прелестями. Это была генеральная репетиция перед новогодним выступлением в концертном зале. Понятно, что сопливую солистку заменили на здоровую, и меня отправили домой лечиться. Обидно было до слез. Я ревела и всю дорогу домой, и дома. Потом обиделась на балет и больше на репетиции не пошла.

Вскоре я совсем утешилась. В нашей школе был отлично оборудованный спортзал с раздевалками, разве что без душевых. Этот зал по вечерам арендовала детско-юношеская спортивная школа. Там занимались гимнасты, волейболисты и баскетболисты. Объявили набор в секцию гимнастики, а я и тут-как-тут! Меня с моим умением болтаться на турнике, ходить по бревну и прыгать через «козла» сразу выбрали из большого числа претенденток.

Уже весной я получила третий разряд. И опять препона! На соревнования на получение первого разряда меня не допустили – проблемы с глазами! И я плакала, и тренер за меня просил, но медкомиссия была неумолима. Вот когда мне аукнулись казачьи гены подслеповатой пра-пра-бабки.

Пришлось срочно переквалифицироваться в конькобежки. Я давно уже умела кататься на «снегурках» (это такие широкополозные старомодные коньки с загнутыми носами). Но на них на льду очень трудно было кататься просто потому, что я тогда не знала, что коньки надо точить и они пойдут и по льду прекрасно. Я сначала купила брошюру «Как научиться кататься на коньках». Там были всякие советы и упражнения на коврике для начинающих. Выпросила денег и купила хоккейные коньки для русского хоккея и к ним специальные ботинки. Отец взял это все на завод и там приклепал одно к другому. После домашней подготовки я в первый же день поехала без посторонней помощи и ни разу не упала на льду.

На катках были штатные точильщики, но надо было за удовольствие платить. Поэтому решили вопрос дома. Для заточки коньков отец из старой табуретки сделал станок, принес абразивные круги разной зернистости и сначала точил сам, а потом обучил меня этому несложному делу.

Моя одноклассница Лида Скобликова, будущая олимпийская чемпионка (ее рекорд – все четыре дистанции – золото! – не побит до сих пор), какое-то время участвовала в тех же соревнованиях, что и я. Это были квалификационные забеги, выявляли лучших. Ее, как перспективную девочку, привезли из Златоуста, а потом увезли в Москву. Больше мы не встречались. Она до сих пор трудится на благо Российского конькобежного спорта.

Уникальная была бегунья! На пятисотметровке она бегала не как все, а как-то вприскочку, быстро-быстро перебирая ногами. Хорошо, что её вовремя заметили – её «неправильный» бег принес ей золото. Повезло, что не ломали и не исправляли самобытный стиль. Во всяком случае, но результат был ошеломляющий!

Я тоже однажды показала чуть ли не олимпийский результат, все очень удивились, так как пятикилометровую дистанцию я обычно бегала не очень – спина сильно болела. А случилось все очень просто. Это была очередная квалификация вечером в будний день. Зрителей практически не было и судьям было холодно и скучно. Так случилось, что моя напарница не смогла выйти на старт. Я побежала одна. На одном из кругов я случайно не перешла на внешний круг, а потом уже сознательно это не сделала, чтобы исправить, вдруг судьи заметят, что я финишировала не по той дорожке? Но судьям было лень следить за мной – бегает, пусть бегает. Вот так и случился «рекорд». Когда тренер Белоглазов стал удивляться и поздравлять меня, я ему честно призналась, что это липа, а вообще конькобежный спорт не для меня.

Еще одно достижение было. Проводили однажды соревнования между заводами. Отец попросил меня выступить за их завод. Пришли ребята и девочки в шароварах, на хоккейных коньках, в шапках-ушанках. А тут такая звезда в трико! На прекрасных беговых коньках, конечно, я завоевала среди женщин для завода первое место. Отец и руководство завода были в восторге! Подарили мне коробку шоколадных конфет – спасибо, не зря старалась.

Когда я впервые пришла на стадион, это было еще в сентябре. Мы занимались легкой атлетикой, гимнастикой, бегом и имитацией бега на коньках. На травке у меня получалось все прекрасно, и тренер решил, что я перспективная девочка. Занимались на лужайке в сосновом лесу возле стадиона «Динамо». Училась я во вторую смену, поэтому тренировки были через день в первой половине дня. Большие нагрузки, да еще на свежайшем воздухе. О! Какой у меня появился аппетит. Я мчалась домой и хватала все подряд, даже разогреть еду было некогда. По-быстрому все проглатывала, одевала школьную форму и еле-еле успевала на первый урок. Дней через десять у меня не стал сходиться школьный фартук, я стала поправляться – ужас! Но потом, к счастью, все пришло в норму.

Наконец-то залили каток и нас отправили на склад получить спортивную одежду. Тогда не было таких комбинезонов, как сейчас, а были черные трико и черные же свитера. Новичкам выдавали грубые ботинки и второсортные коньки, которые быстро ржавели. И вдруг мне выдали белый свитер и коньки – «спецзаказ»! На таких бегали настоящие спортсмены. Ботинки были из тонкой мягкой кожи без подкладки, плотно облегали ногу, а коньки!!! Тонкие, блестящие, из нержавейки – прелесть! Видимо, тренер надеялся получить из меня настоящую спортсменку. Увы… Его и моим надеждам не суждено было сбыться.

В конечном итоге особых успехов в конькобежном спорте я не снискала. Спринтер из меня получился неважный, а на длинных дистанциях успехи были, но очень болела спина. Да я и сама рассудила, что это не мое. Спортсменки из меня не получилось…

Певицы, кстати, тоже. Но тут уже сказались финансовые проблемы. Родители не могли мне оплатить обучение музыке и вокалу, а без их поддержки из талантливой (без ложной скромности) девочки ничего путного не вышло.

Где-то с начала 50-х годов в стране объявили обязательное среднее образование, и обучение с восьмого по десятый классы тоже стало бесплатным. В институтах тоже отменили плату за учебу. Я доучилась уже бесплатно, а Юра заканчивал десятилетку еще за деньги.

В Политех у меня даже документы не взяли – плохое зрение. Я стала искать работу. Нашла место коллектора в геологической партии в одной проектной организации. Прошла недельную подготовку в другой аналогичной конторе, где была своя лаборатория. На начало трудовой деятельности молодой симпатичной коллекторше купили небольшой металлический чемоданчик со всеми необходимыми причиндалами для переносной химлаборатории. Оборудовали на работе местечко, и я начала ездить с геологами по Челябинской области. Геологи вели изыскания под строительство инженерных коммуникаций, бурили грунт ручным буром и рыли шурфы глубиной в три метра. Я собирала с мест пробы грунта, а потом, уже дома, вела «камеральную обработку» результатов. Просеивала, взвешивала, промывала, определяла состав. Потом на основе полученных данных вычерчивала профиль будущих траншей. Работа мне нравилась, но платили очень уж мало. Через пару месяцев меня к себе переманили геодезисты рабочим третьего разряда. На новой работе понравилось даже больше, тем более, что заработок вырос сразу в четыре раза и я получала почти наравне с отцом. Наш главный геодезист агитировал меня поступать в Свердловский институт на геодезию и картографию (способная девочка!), но меня могли опять не принять из-за зрения, ведь у геодезиста зрение должно быть вообще стопроцентным! Поэтому я уволилась и поступила в монтажный техникум. Там у них в одной из групп оказался недобор и на мои глаза закрыли глаза.

Училась я средне. Все давалось нетрудно. Кроме электротехники. Нужно же было не только вполуха слушать, но и вдумчиво читать, осваивать, а у меня на всю эту, как мне казалось, «муру» времени всегда не хватало. Все свободные часы отнимала художественная самодеятельность, в которой я вполне себе блистала и пением, и танцами.

Однажды, когда я получила на экзамене тройку, меня выручила моя артистическая деятельность. Я пошла к заместителю директора техникума и пожаловалась, что из-за этой несчастной тройки меня лишат стипендии. Зам уговорил преподавателя дать возможность ценной певице пересдать предмет. В итоге я получила четверку, стипендию и жизнь снова заиграла яркими гранями!

Когда я уже училась на последнем курсе, у меня серьезно заболела мама. Ей сделали операцию, пытаясь вырезать рак легких. Но там, вообще-то нечего было оставлять. Все легкие были уже поражены. Ее выписали и отправили умирать домой. Она, бедная, еще полгода мучилась. Совсем не вставала, ела очень мало. Но, когда не спала после укола, тихо разговаривала. Ей делали три укола морфия в день. Утром и вечером уколы делал папа, а днем приходила медсестра. Моей обязанностью кроме бытовых дел было сходить в больницу и поликлинику, где я получала рецепты на морфий.

В сентябре мне нужно было идти на производственную практику, а все работали и за мамой ухаживать было некому. Поэтому я взяла академический отпуск, но через девять дней мама умерла. И что мне делать целый год в академе? Я снова пошла в техникум, попросилась обратно, меня взяли. Но на эту несчастную практику мне пришлось теперь оформляться как на постоянную работу – обошла всех врачей, провела полное медицинское обследование. Со скрипом (опять зрение!) меня допустили к работе и преддипломной практике. Остальные наши студенты работали вообще без каких бы то ни было вмешательств врачей в их жизнь.

Я работала в бригаде слесарей, изготовлявших металлические формы для Т-образных балок. Работала – это громко сказано. в основном валяла дурака, но попутно сумела освоить разметку, резку, сварку и зачистку сварных швов. Сварка – еще куда ни шло – вилки и щиток не тяжелые, а вот зачистка – это не для девичьих рук. В бригаде были ребята молодые, понятливые, что от меня толку чуть и лучше бы не мешалась под ногами. Так что, утром отмечалась на работе, а дальше по своим планам.

В это время на вечеринке в честь 7-го ноября я познакомилась со своим будущим мужем Володей. Он был душой компании, играл на аккордеоне, мы много танцевали, пели, смеялись и он ко мне прилепился накрепко, отвадив всех моих поклонников. Уже под Новый год устроили свадьбу.

Володины родители были выходцами из Уфы.

Отец Володи Борис Васильевич Кашканов и мать Елизавета Васильевна были из крестьян. После отмены крепостного права родители Бориса Васильевича остались в услужении у своего бывшего барина и стали называться «барскими», а предки Елизаветы стали крестьянствовать на своей земле. Где свела судьба Бориса и Елизавету неизвестно. Все их дети Валентина, Виктор и двойняшки Володя и Илья родились в Уфе (какой интересный выбор имен. Возможно, не обошлось без влияния вездесущего Владимира Ильича). Борис Васильевич был столяром краснодеревщиком, а Елизавета до войны не работала, сидела с тремя детьми (Илья умер, не дожив до года).

Во время войны Елизавета пошла работать на завод, а за детьми стала смотреть ее мама Анна Ефимовна Брязгина. Как-то получилось, что Анну Ефимовну все звали не иначе как Бабаня. Кроме Елизаветы у Бабани было еще два сына: Василий был красноармейцем и погиб где-то в Монголии, а Михаил прошел войну, получил ранение в ногу, долго лечился, но потом женился и остался жить в подмосковном Ступино, работая на авиакосмическом заводе. У него вырос сын Борис, но его, к сожалению, уже нет в живых. Остались две дочки-близняшки. Род Кашкановых в этой ветви прекратился.

Володина сестра Валентина была замужем за Алексеем Андреевичем Пузанковым. У них росла дочка Наташа – очаровательный ребенок! Валя работала копировщицей в проектном институте, а Алексей инженером по технике безопасности в строительном управлении. Жили они в одной комнате в коммунальной квартире на Киргородке. У Пузанковых была машина «Победа». Леша купил ее после службы в Китае. Он очень берег свою машину, никогда не ездил на ней зимой, да и на работу не ездил. Использовал только для дальних поездок за грибами, раками, да в дальние сельские магазины, где можно было купить «дефицит».

Брат Володи Виктор с семьей жил в соседнем подъезде в съемной комнате. Жена Виктора Тамара не нашла общего языка со свекровью и поэтому они ушли жить отдельно. Зато Виктор с сыночком Игорёшей каждый день приходил к матери поужинать. Он работал машинистом экскаватора на стройках, а Тамара на конвейере на часовом заводе.

Володя в это время учился на строительном факультете на третьем курсе. Он уже немного послужил в армии и его комиссовали по здоровью. В армейском госпитале он перенес операцию на ушах. Ему долбили дырки позади ушей, чистили нагноения и после выписки отправили домой.

С первых дней знакомства он стал звать меня замуж. На какие доходы жить семье студентов? Он решил, что пойдет работать и переведется на заочное отделение. Вроде бы, куда спешить со свадьбой? Но Володя переживал, что кто-нибудь уведет такую бесценную невесту. В одно из воскресений в конце ноября мы с подружкой Любой Земляковой пошли к Володе в гости. Мы специально нагрянули неожиданно. Мне хотелось увидеть всю его семью в обычной обстановке. Володины родители еще не знали точно, кто из нас будущая невеста, но приняли нас радушно, накормили пельменями, напоили чаем. Борис Васильевич, мой будущий свекор, с утра был трезв и поэтому лоялен к невесткам. Мне понравились и родители, и бабушка Бабаня.

После разведки я убедилась, что люди они простые не богатые и меня не будут считать неровней своему сыну. На новый 1960 год мы сыграли свадьбу. Очень скромную. Гостей было немного. С моей стороны: отец, Юра со своей женой Катей, тетя Маня, Галина Богатенкова и Галина Хитрова с мужем Славой да подруга Луиза Коробовская с мужем Борисом Блохиным. Со стороны Володи гостей было чуть побольше, но все уместились за длинным столом в одной из комнат. Воспоминания об этом событии всегда вызывают у меня досаду и неловкость. Ведь я же была не совсем сирота, а все денежные траты полностью легли на плечи родителей Володи. Свадебное платье я сшила себе сама.

Стали жить. Я писала диплом, а Володя после зимней сессии перешел на заочное отделение. Его Борис Васильевич устроил плотником в бригаду, а меня, после защиты диплома, наш сосед пристроил в ОКС Главка. Но там моя работа была временной, поэтому начальник ОКСа помог мне устроиться на работу в Нормативно-исследовательскую станцию. Сначала работа не понравилась, но потом я втянулась, поняла, что, работая здесь, узнаю весь цикл строительного производства, изготовления стройматериалов и пр., и пр. Коллектив состоял из начальника Гроша Константина Андреевича, главного инженера Цветциха Августа Андреевича и восьми женщин. Хоть мы все и помещались в одной комнате, толчеи не было. Половина, а то и больше сотрудников постоянно были «на объектах». Проводили «фотографии рабочего дня» по нескольку дней, а потом приходили в контору и проводили «камералку». Когда я наконец поняла, что к чему, я даже увлеклась этой работой! Мой труд оказался творческим, все время с разными людьми и процессами. Вся же предыдущая теоретическая подготовка в техникуме практически ничего не дала мне для этой профессии. Спасибо Цветциху, он скрупулёзно все объяснял, помогал и в результате вырастил из меня своего заместителя, когда сам стал начальником другой НИС.

Было в этой работе всего два существенных недостатка: удаленность объектов и холод. Даже в жаркий день в цехах или в строящихся зданиях было холодно. И еще одна пикантная особенность – проводить наблюдение за мужской бригадой – одно удовольствие! А вот за женской… Какого только мата не наслушаешься. Не в свой адрес, конечно, но все равно уши вяли. Работниц наверно зло брало, что какая-то девчонка интеллигентного вида «следит» за их работой сидя или стоя, а они, бедные, вкалывают. Так вот, на тебе – слушай фольклор! Поэтому, если была возможность, я старалась избегать бригад малярок и штукатурок.

Когда я перешла к Цветциху в НИС, то там с этим проблем не было, так как эта НИС обслуживала не общестроительный трест, а специальный и сантехнический. Там женских бригад не было вовсе. Через год, когда Цветцих убедился, что я – девочка-трудоголик и кое-что соображаю, он повысил меня в должности. Я стала старшим инженером. Фактически его заместителем с окладом 149 рублей 50 копеек. Для того времени это был очень хороший оклад. Буханка хлеба стоила 18 копеек, а нормальный обед в столовой 50 копеек.

Вернусь немного назад.

Когда я еще работала в первой НИС и получала 80 рублей, через полгода трудовой деятельности почувствовала, что во мне кто-то завелся. Когда уже вся семья заметила, что я увеличилась в размерах, начали гадать, кто же родится? Начали придумывать имя для будущего мальчика. Я помалкивала и думала: придумывайте-фантазируйте, а у меня еще с детства для этого случая уже было приготовлено имя. В моем детстве по радио часто крутили передачу, в которой главный герой был Димка. Он так мне нравился, что уже тогда я решила, что как вырасту, рожу сына, то назову его не иначе как Димка. Володе это имя тоже понравилось. Мы так и не открыли свою тайну, а когда родился сын, назвали его Дмитрием и поставили всех перед свершившимся фактом.

О самом процессе родов в роддоме вспоминать не хочется. Это был концлагерь для мамочек. Отношение к роженицам было: – Нарожали тут!!! – А белье бы заскорузлое поменять? – Перебьетесь!!!

Наконец-то выписка! Было начало апреля и цветов было не достать, а тут весь роддом заговорил, что какой-то папочка пришел за женой с букетом цветов! Оказалось, что это мой Володя. Он обежал все оранжереи и в одной из них нашел цветущие герани и лилии в горшках. Там ему их срезали и составили очень даже красивый букет. Такое внимание было очень приятно! Но дома начались проблемы. Молока у меня не было. Ребенок все время голодный и плачет. Каких-то смесей для прикорма в продаже не было, пришлось Диму подкармливать обычным магазинным молоком. Естественно, возникли проблемы с животиком и постоянный крик и днем, и ночью. К четырем месяцам как-то всё стабилизировалось, у меня закончились все официальные отпуска, и надо было выходить на работу, а ребенка отдавать в ясли.

Свекровь Елизавета Васильевна работала, ей нужен был стаж для пенсии. Мне уволиться – не на что жить. Ясли были прямо у нас во дворе, но сын был еще такой крохотуля, что было жалко до слез отдавать его чужим теткам. Тогда на семейном совете решили, что правнука понянчит бабушка Володи Бабаня. Ей в то время было уже семьдесят лет, но она была вполне здоровой женщиной, хотя и выглядела древней бабушкой. Вот так, до года она с ним и нянькалась, а потом видно сильно устала и уехала в подмосковное Ступино в гости к сыну. Мы наняли другую няньку. Она жила в соседнем подъезде, и каждое утро приходила к нам. Через некоторое время Володя по протекции своего отца получил комнату в коммуналке и, за Димой стала присматривать соседка баба Нюра.

Диме не было еще и двух лет, когда мой начальник решил отправить меня в Москву на курсы повышения квалификации для начальников и главных инженеров НИС. В нашей НИЛ (лаборатория, а не станция) в штатном расписании не было должности главного инженера, только старший. Поэтому меня и взяли на курсы.

В Москву я поехала на поезде в мягком вагоне (первый и последний раз в жизни).

Впечатления о Москве остались не очень благостные. Был январь, стояли довольно крепкие морозы, не погуляешь. Автобус-магазины-курсы-автобус-гостиница. Сначала я приехала к родственнику Сергею Богатенкову. Он жил в доме на Кутузовском проспекте, там жили работники партаппарата, а он был одним из них. Квартира у них была благоустроенная, но всего две комнаты. Мне поставили раскладушку и, хотя они мне ничего не говорили, я почувствовала, что стесняю хозяев и уехала жить в гостиницу.

В номере жили вчетвером. Четыре женщины. Все равные в социальном статусе, да и встречались мы редко. Надоесть друг другу не успели. Занятия у меня были с обеда, а из гостиницы я уезжала утром. Ходила в основном по Детскому Миру. Покупала детские вещи для Димы, апельсины, потом несла подарки на почту, отправляла очередную посылку в Челябинск и ехала на учебу.

Сергей в ЦК достал мне билеты в Большой театр, в цирк на Цветном бульваре, на концерт ансамбля песни и пляски Советской армии в зал Съездов Советов и в Оружейную палату. Впечатления незабываемые! Места в первых рядах. А вот само устройство Большого мне не понравилось. Я его сравнивала с Челябинским оперным и Большой проигрывал. Места были в ложе и, чтобы попасть в нее, нужно было подняться на второй этаж, пройти темным серым без какой-либо отделки коридором, да еще и с гардеробом. Зрительный зал был более-менее приличным, но "Ах!" говорить не хотелось. Какое-то жалостливое чувство закрадывалось.

Цирк на Цветном тоже оставил жалкое впечатление. Зато я увидела на манеже Юрия Никулина.

А вот Дворец Съездов меня поразил своим великолепием! Не позолотой и лепниной, совсем нет! А обилием света и воздуха, просторными фойе, эскалаторами, широкими лестницами и туалетами без запаха. Все было очень удобно и функционально. Мне было там комфортно. Дворец был построен совсем недавно и его не успели загадить и позакрывать «лишние» помещения и двери.

Это была моя московская культурная программа.

В Мавзолей я ни за какие коврижки не пошла. Что там смотреть? А поклоняться мумии мне не хотелось. Поехала почти вся группа и, чтобы не шокировать всех отказом, я сказалась больной и уехала к подруге в Домодедово.

В одну из суббот съездила в Ступино. Познакомилась с дядей Михаилом, его женой и сыном Борисом. Сообщила Бабане, что купила билеты на поезд.

Сдала все экзамены на «пять», утерла нос начальникам, которые ковырялись с тройки на четверку. Получила удостоверение, и мы с Бабаней отправились домой.

Жаль, что моя поездка была зимой, да еще и очень морозной. Фактически, я Москвы-то и не видела. Центр Москвы был застроен еще старыми купеческими домами, вокруг площади Дзержинского из новостроек был только Детский Мир, а остальная округа была заставлена лавчонками, небольшими магазинами, столовками, забегаловками – смотреть не на что. Дорога на учебу занимала около часа. Окна в холодных автобусах все были заморожены, да и смотреть на городские дома было особенно не интересно. Мне природу подавай, в основном равнинную, горы меня давят, доказывая мне, какая я мелкая букашка.

Вот наконец мы и дома у бабы Лизы. Дима был рад, но как после недолгой двухдневной разлуки. Он, наверно, и не заметил, что мамы долго не было, так как был окружен бабушкиной любовью и заботой. Посидев у меня на коленях, получив порцию нежности, перебрался на колени к бабе Лизе – там мягче. Почти ничего внятно Дима не говорил, но как-то мы его понимали и решали насущные проблемы.

Вот словарь некоторых слов с переводом:

– бамба – лампа;

– маяй – трамвай;

– матка – маленькая;

– минитка – витаминка;

– босая – большая.

А незадолго до этого, когда Диме было всего полтора года, мы с Володей получили трудовой отпуск. Родители нас отправили в Уфу навестить родню. Хватило ума мотаться из дома в дом с маленьким дитем! Где-то неделю мы проездили и вернулись. Сразу по возвращении из Уфы нас сагитировали съездить в Касли – там тоже родня. В Каслях мы выдержали четыре дня и осталась еще половина отпуска. Погода прекрасная! Июль. Соседи позвали на озеро Увильды. Там мы пробыли дней десять и остались довольны. Никого не стеснили, готовили еду сами, за свои кровные, купались и загорали всласть. Единственным недостатком того отдыха были ненасытные комары, от которых в основном страдали мы с Димой. Но однажды в лесу нам встретился какой-то мужчина. Увидел искусанного ребенка, намазал его «Рипудином» и подсказал, где купить средство. Мы были спасены!

Озеро Увильды – прекрасное место! Там рядом был санаторий. Что именно там лечили не знаю, но постояльцы-пациенты ходили к озеру пить радоновую воду. Из кое-как обустроенного радонового источника текла ледяная вода, мы все ее пили, но горло ни разу не заболело. Был небольшой песчаный дикий пляж, а вокруг него такой же дикий лес. В этом лесу люди жили в палатках. Погода в июле выдалась жаркая. Цвела липа и в воздухе стоял умопомрачительный аромат. Купаться в Увильдах могут только самые закаленные – вода там холодная даже на вершине лета. Но зато чистейшая, даже у самого берега.

Впечатления от отдыха остались самые прекрасные!

На следующий год мы снова туда поехали. Памятуя прошлогодний опыт зависимости от местного магазинчика, набрали с собой продуктов и снова замечательно отдохнули!

Когда Диме стало три года, мы его определили в детский сад, где работала баба Лиза.

Чтобы убедить заведующую принять ребенка, Володя отправил своих малярок побелить и покрасить какие-то помещения в детском саду. Он в то время работал мастером в стройуправлении и учился на последнем курсе института, писал диплом и чертил несметное количество чертежей. Я была хорошим чертежником и активно помогала мужу. Цветцих даже отпускал меня для этого с работы – сочувствовал.

Когда Володя защитился на четверку, что у них было большим достижением, его назначили прорабом и дополнительно предложили преподавать в техникуме.

Работая вдвоем на трех работах, мы подкопили деньжат и очередной отпуск решили провести на Чёрном море. Хотели взять с собой Диму, но Пузанковы, уже побывавшие там, настояли, чтобы мы поехали одни и насладились свободой. Мы послушались старших товарищей и поехали без сына.

Вначале было более-менее неплохо – ездили на экскурсии, гуляли, купались, загорали, а через неделю напала какая-то тоска. Там столько детей! А мы как дураки одни. И зачем нам эта свобода? Сдали билеты на самолет и поехали поездом в город Хмельницкий, где служил мой брат Юра. По дороге через Киев успели мельком посмотреть столицу Украины. Красивый город! Побыли у Юры три дня. Они с Катей жили на квартире в военном городке. В первый день, естественно, выпивка и песни. Весь городок слушал наш концерт до трех часов ночи. До сих пор мы с Юрой с удовольствием вспоминаем это событие. У Юры был один день свободный от дежурства, сходили в ресторан, зашли на рынок, купили ведро вишни. В Челябинске такой еще не было. Возвращаясь с очередного дежурства Юра ненадолго остановился в лесу и быстренько набрал ведро отборных белых грибов. Там запретная зона и местные за грибами не ходят, поэтому грибов – видимо-невидимо! Ведро грибов замариновали и тут же съели под разбавленный спирт.

Ну, а по прошествии трех дней, отправились обратно.

Пока добирались поездом до Киева, а оттуда самолетом до Челябинска наша вишня запахла брагой, но все равно ее сварили, угостили соседку. Получилось очень вкусно.

После путешествия пообещали себе, что больше без сына никуда не поедем.

Была уже середина 60-х. Жизнь стала сытая, в магазинах даже мясо стало появляться, заработки были вполне достойные. Но в экономике страны происходили какие-то странные вещи.

Года три-четыре после войны с продуктами, да и с промтоварами была напряжёнка. Потом вдруг все появилось. Я училась в шестом-седьмом классе, когда я покупала в магазине на обед полкило свежего мяса безо всякой очереди да ещё и ковыряясь вилкой в кусках. Всякие молочные продукты, колбасы, сыры, красные-черные икры на развес и в баночках, крабы, рыба, птица… – короче говоря, все продукты, которые были в книге о вкусной и здоровой пище, были и на прилавках. Зелень, ягоды, овощи, грибы, фрукты в изобилии на рынке. Универмаг ломился от товаров.

Это изобилие продолжалось до начала 60-х годов. Потом все стало хуже и хуже. Дело снова дошло до карточек. Не в прямом смысле, но хлеб и крупы свободно не продавали, а только по спискам и по норме. Я в магазин сдала несколько мешочков с вышитыми надписями "Кашкановы – 3 чел" и нам ежедневно к дому на тележке привозили буханку серого хлеба, буханку белого и какой-нибудь крупы в мешочках. Кроме того, на ребенка полагалось еще и килограмм манки. Съесть такое количество было проблематично. У нас скопились запасы сухарей и круп, заводились жучки. Большая часть шла на выброс. Дурость какая-то! Через полгода эта эпопея с мешочками закончилось и все снова вернулось в магазин.

Мы прожили в коммуналке год, когда мне пришла в голову идея в своем тресте встать в очередь на квартиру. Я тогда работала в нормативно-исследовательской лаборатории при тресте "Южуралсантехмонтаж" и обслуживала наша НИЛ еще и "Южуралспецмонтаж". Мой шеф души во мне не чаял, отказать не мог и договорился в обоих трестах, чтобы сотрудникам НИЛ тоже выделяли квартиры и осенью 1965 года нам выделили двухкомнатную квартирку. Была в ней одна довольно просторная комната в шестнадцать метров, одна крошечная, где-то в семь-восемь, крошечная кухонька, ванночка, туалетик, коридорчик, встроенные шкафчики, но… это была наша ОТДЕЛЬНАЯ квартира. Мы в ней прожили зиму. Она оказалась теплая и уютная и нам очень нравилась.

Тут грянуло землетрясение в Ташкенте, и дед Борис в составе комсомольско-молодежной бригады уехал на восстановление. За ним подалась баба Лиза, опасавшаяся оставлять мужа без присмотра – «Сопьется ведь…» Потом поехали туда же в командировку Володя с сестрой Валентиной и взяли с собой Диму погреться на солнышке. Старшим Кашкановым очень понравилось в Ташкенте, и они начали уговаривать своих детей переехать туда же. Короче говоря, мы с Володей полетели в отпуск в Ташкент, посмотрели город, окрестности, съездили в Самарканд. В Ангрене Володя получил официальное письмо с просьбой о переводе его на работу в трест "Узбекшахтострой".

По возвращении в Челябинск мы быстро собрались, и уже в июне Володя улетел в Ангрен на работу, а в июле и я, собрав контейнер с вещами, последовала за мужем на новое место. Всего через неделю по прибытии в Ангрен нам дали достаточно просторную трехкомнатную квартиру в новом кирпичном доме.

Так началась наша жизнь в Узбекистане.

Володя стал работать заместителем начальника технического отдела треста "Узбекшахтострой", а меня пристроил в УПТК, но я так и не поняла, для чего существовала эта организация. Как будто, просто надо было занять некоторое количество женщин и платить им по сто двадцать рублей в месяц вместо пособия по безработице. Одним словом, не работа – тоска! Дима в садик пока не ходил, жил в Ташкенте у деда с бабушкой, а мы с Володей обустраивали быт.

Пришел контейнер, подкупили мебели, обставились. Жизнь снова стала прекрасной!

Вскоре шумно отметили День строителя, а под вечер нас еще с одним корейцем пригласили и привезли в какой-то близлежащий кишлак на «свадьбу». На самом деле это был той – праздновали обрезание одного из сыновей хозяина, но партия тогда такие вещи не одобряла, поэтому узбеки камуфлировали той под свадьбу.

Народу тьма! Стол буквой П и айваны для аксакалов и дорогих гостей. Нас пригласили на один из айванов, а я в мини и на высоченных каблуках. Как туда залезть и усесться? Засопротивлялась, конечно, и нас посадили в вершине буквы П, спрятав меня за большой букет. За всем огромным столом из женщин была только я одна все остальные «дамы» сидели за другим столом за дувалом.

Сидят гости, едят, пьют водку из чайников, слушают и смотрят приезжих артистов, сами постепенно соловеют, о чем-то говорят – вот и все веселье. Просидели там несколько часов. Мои мужчины куда-то бегали облегчиться, а я чуть не лопнула. Наконец нашли машину и отвезли нас домой. Уфффф!

Ближе к осени Диму устроили в детсад, а мы с Володей по очереди съездили на уборку хлопка. Работа тяжелая, но куда легче уборки картошки. Я особо не надсажалась. Но однажды, умываясь в арыке (в арыках раньше текла вполне водопроводная вода), я случайно наступила на собственные очки, а сделать новые в то время было большой проблемой. За мной приехал Володя и отвез меня домой.

Это был незабываемый 1967 год. Я перешла на работу на завод ЖБИ в производственный отдел. Стала куратором деревообделочного цеха и снова оказалась в своей стихии. Пожалуй, больше у меня и не было такой интересной работы.

Что-то я увлеклась собой. Напишу о моем брате Юре. Повествование, правда, получится разорванное в хронологическом смысле, но я же не пишу автобиографию для контролирующих органов. Так что, думаю, читатель меня простит.

Это я теперь его так называю, а когда мы росли, это был просто Юрка, вредный, противный брат, которому доставляло удовольствие меня колотить. Он был маленького роста и небольшой силы, так как был всегда полуголодный. Дать сдачи более крепким пацанам не мог, а обиды надо было выплёскивать. Вот он и вымещал на мне, на кошках, на собаке. Странно, что наша собака Динка его ни разу не укусила. Зато, когда мой щенок Джек подрос, он отомстил Юрке и за Динку, и за меня тоже. Однажды он повис на Юркиной руке, прокусив ему ладонь. Насилу его оторвали. Вызвали скорую, Юру отвезли в больницу. Уколов в живот не делали, так как бешенства у собаки не нашли.

Джек был замечательной «личностью». Он жил у нас в доме, но лето проводил во дворе. Рядом с нашим домом, почти вплотную к нему, в старом облупленном кирпичном здании располагалась столовая. Забора между нашим двором и двором столовки не было. Видно, во время войны весь ушел на дрова. Поэтому наш Джек гулял по столовской территории как у себя дома.

Продукты для столовой привозили на телеге. Перед хозяйственной дверью для лошади была устроена кормушка. Возчик, маленький вороватый мужичонка вечно одетый в показательно бедный засаленный и местами драный ватник, приспособил эту кормушку для дела, которому отдавался со всей душевной страстью. Он мастерски и регулярно, вероятно в сговоре с заведующим столовой, воровал народные продукты. Украденные или «подаренные» мясо, рыбу и другие продукты возчик на некоторое время прятал в лошадиную кормушку, прикрывал добычу сеном и оставлял «отлежаться» на часок-другой. Позже, если вблизи не маячили милиционеры или другие «подозрительные» личности, продуктовый воришка возвращался и, как бы заботясь об экономии фуража, вытаскивал добычу вместе с охапкой сена, прятал на дне телеги и, стегнув лошадку, лихо покидал место преступления.

Наш Джек не стал долго безучастно наблюдать процесс незаконного обогащения водителя кобылы. Еще будучи щенком-подростком, он это дело разнюхал и стал регулярно воровать уворованное у возчика. Озадаченный фактом таинственной пропажи, озираясь и тихо матерясь, возчик долго шарил руками в кормушке, заглядывал за нее и под нее, некоторое время топтался под дверью столовки, недоумевая, куда делось мясо. Потом злобно плюнув, уезжал.

А сытому Джеку хотелось играть! Он бегал по комнатам, гонял какие-то свои игрушки, грыз старые половики.

Однажды, пробегая мимо родительской кровати, Джек схватил зубами подзор. Это такая половинка простыни, к которой пришивались сплетенные дома или купленные кружева ручной работы. Подзор навешивался на лицевую сторону кровати, а сверху, не закрывая кружев, укладывалось покрывало. С учетом кружевной-же накидки на подушках кровать выглядела очень нарядно. Джек весело потянул подзор, накрахмаленная тонкая ткань затрещала! Он еще потянул – она затрещала еще сильнее. Оказалось, что белый подзор – это так интересно! С урчанием, мотая головой и вертя от восторга хвостом, он быстро одолел все два метра подзора.

Как он отрывал кружева первого подзора, мы не видели. Увидели только печальный результат. Мама пса наказывать не стала, справедливо рассудив, что мелкая бестолочь не виновата в порче. Она просто заменила подзор на новый.

Восстановив порядок, мы с мамой ушли на кухню и уже оттуда снова услышали увлеченное урчание Джека. Бросив готовку, мы заскочили в комнату и увидели, что и от нового подзора большая часть уже оторвана. Что делать? Не бить же весёлого охламона, который, ничуть не смущаясь содеянным и не выпуская разорванную ткань из пасти, победно смотрел на нас.

Рваный подзор спасать было поздно, и мы досмотрели собачью игру до конца. Убрали огрызки и больше подзоры не стелили. Они у нас просто кончились. А вот покрывало Джека не вдохновляло – оно не рвалось и не трещало. Да и достать покрывало, стоя на полу, было трудно, а запрыгивать на постель мама псу не разрешала.

Несмотря на такие выходки, мама щенка любила, баловала и звала его припевом: Джека-Бека-Бекуляйчик-Маленька-Собачка-Зла. Джек был счастлив!

Зимними вечерами, если на улице лежал снег, я брала санки и выходила на улицу с Джеком. Нормальную одежду было жаль, поэтому я одевала мамину еще военную телогрейку, папину ушанку, лыжные шаровары и в таком виде часа два-три играла с Джеком. Мы возились в снегу, гонялись друг за другом с визгом и лаем. По размеру и силе мы были примерно равны, возраст примерно соответствовал. Интеллектом я его конечно далеко опережала, но зачем в куче-мале интеллект? Такого удовольствия от умного общения со сверстницами я бы не смогла получить. Джек был мой настоящий друг!

Наша улица, вернее ее участок, где стоял наш дом, была малопосещаема людьми, так как в этом месте на нее выходили только наши ворота. Иногда проезжал конный патруль, и Джек набрасывался на них, пытаясь укусить коней за ноги. Тротуар и газон были его территорией, и он отчаянно отстаивал ее от посягательств всадников в военной форме.

Жаль, что наш Джек мало прожил. Всего четыре года. После того случая с укусом Юркиной руки, Джек внезапно умер, причем в страшных мучениях. Скорее всего, Джека отравил возчик, подложив в кормушку отравленного мяса, но я долго с подозрением и недоверием смотрела на братца, втайне предполагая его злой умысел. Конечно, Юрке было за что мстить Джеку, но вряд ли он тогда смог бы найти достаточно мяса и яда, чтобы осуществить покушение.

Джек был моим другом, а вот брат Юрка – совсем наоборот!

Начала про Юрку, а плавно перешла на Джека. Возвращаюсь к брату.

Учился Юрка все время на «отлично». Каждый год получал грамоты, хорошо рисовал, имел прекрасный почерк и был «пожизненным редактором» школьной газеты. В школе он слыл уважаемым учеником, Юра не умел подлизываться и никогда не был любимчиком учителей, но это не мешало ему вместе с его одноклассником Игорем Ершовым быть лучшими учениками школы.

По правилам тех лет на школу в выпускные классы полагалась лишь одна золотая медаль в год. А кандидатов на награждение было двое. Игорь тоже был хроническим отличником, но у него было одно решающее преимущество – его папа был большим начальником! В результате Юре на выпускных экзаменах поставили пару четверок, и он перестал претендовать на медаль.

Жили мы очень скудно, Юра, сколько я его помню тогдашним, ходил постоянно в лыжном фланелевом костюме. В этом же лыжном костюме он ходил и на тренировки. В старших классах он увлекся лыжами и стрельбой из пистолета. Сначала с приятелем Витей Третьяченко они бегали на тренировках на тяжеленных солдатских лыжах, покрашенных в защитный белый цвет. Наверно их кто-то привез с войны. Потом он записался в секцию, получил нормальные спортивные лыжи и стал бегать уже «профессионально». Настойчиво тренировался и вскоре получил Первый разряд! Это был большой успех!

Для начинающих занятия и тренировки в спортивной секции были бесплатные, бесплатными же были инвентарь и форма. Во время выездов на соревнования или на сборы спортшкола оплачивала проезд, питание и проживание спортсменов, при этом никаких денежных премий или призов не предполагалось. Если спортсмен добивался выдающихся результатов, его потом содержали за счет какого-нибудь завода, где он числился слесарем-токарем, получал зарплату, иногда, даже не предполагая, как выглядит его родной токарный станок.

Кстати, в Западных странах были и спортсмены-профессионалы, и любители спорта. На Олимпийские игры допускались только любители, а наши, будучи на самом деле профессионалами, все считались любителями. В результате СССР почти всегда выигрывал золото. Теперь все изменилось. Все стали профессионалами, получают зарплату и гонорары в клубах. По крайней мере, это – честно.

Вот опять я отвлеклась от рассказа о брате.

Когда Юра учился в шестом классе, у них появился новый предмет – зоология. Там он вычитал название одного вредного насекомого. И «прилепил» его мне. На несколько лет я стала «пухоедом». Мне, конечно, стало обидно, но фантазии не хватило придумать самой что-то столь же обидное. Полистав его учебник, я увидела этого пухоеда – какое же мерзкое создание! Полистав еще, я нашла короеда, тоже не очень симпатичного, и с тех пор до конца школы Юрка стал «короедом».

Мы с Юрой почти не виделись, занимались в разные смены потому, что школы были переполнены, в каждом классе училось по сорок человек минимум. Поэтому общения с братом никакого не было. Я о Юриной школьной жизни знала понаслышке, немного завидовала его успехам, но желания позаниматься побольше и «догнать» брата не возникало. Меня увлекали спорт и искусство, а не зоология с алгеброй. Родителей моих вполне устраивало, что дочь учится на «четыре и пять». И, хоть иногда бывали отметки и похуже, но меня не ругали. Знали, что исправлю.

А вот Юра был гордостью родителей! Самостоятельно, без посторонней помощи осваивал науки и все всегда только на «отлично». Молодец!

В десятом классе к ним в школу повадились офицеры. Артиллеристы, моряки, лётчики. Агитировали лучших учеников в свои училища. Нужны были грамотные военные кадры. Юру уговорил моряк, пленил его золотом якорей, рассказами о синем просторе и криках чаек. Юра заинтересовался новым большим делом и летом поехал в Ленинград.

В автобиографии для училища Юра «упустил», что дед и отец были когда-то репрессированы, а то могли не взять в училище. Конечно, при желании всё это можно было легко проверить, но грамотных ребят было мало, на приемных экзаменах многие провалились, а Юра сдал все на «отлично», зачем было копаться в его прошлом?

Вообще-то, Юра не мечтал о военной карьере и в старших классах хотел идти в Политехнический институт, но эта наша полунищенская жизнь и в дальнейшем ничего хорошего ему не сулила, а офицеры были обуты-одеты, имели паёк, служебное жилье и неплохое жалованье. Короче, обдумав все, Юра решил пойти в военные, хотя и позже сильно жалел о том решении.

Учился он, как всегда, успешно. Условия для жизни были хорошими, в комнате четыре человека, прекрасная столовая с официантками и белыми скатертями на столах, с матерчатыми салфетками, с настоящими мельхиоровыми столовыми приборами, фарфором и хрусталем. Почти как в приличном ресторане. Из ребят, приехавших из глубинки, хотели сделать не только высококлассных инженеров, но и культурных во всех отношениях офицеров.

Юрино училище находилось в городе Пушкин под Ленинградом (бывшее Царское Село). Курсантов возили в Ленинград, знакомили с Эрмитажем, с драматическим и оперным искусством. Кроме того, учили танцевать бальные танцы. Тогда это было модно.

Училищное начальство очень строго следило за внешним видом своих подопечных. А курсантам, молодым и борзым, хотелось удивить девушек клешами, приталенными форменками, длиннющими лентами на бескозырках, выцветшими гюйсами, самовыточенными якорьками и прочей чепухой.

Но если такого изобильно украшенного курсанта прихватывал патруль, то последствия могли быть самые непредсказуемые, вплоть до отчисления. Юра на первых курсах тоже так выпендривался, но позволял себе это только в отпуске в Челябинске. Наш патруль на такие вольности моряков внимания не обращал.

После первого курса Юра приехал в отпуск с Черного моря. Там у него была практика. Приехал кругленький, упитанный, с ямочками на щеках. Привез НЗ, который мы с большим интересом долго рассматривали, а потом очень быстро съели. Там кроме шоколада и печенья была масса баночек по пятьдесят грамм с паштетами, джемом, колбасой, сыром. Для нас это были невообразимые деликатесы! А он на все это роскошество смотрел как-то буднично. Зажрался Юрик!

Юра рассказывал, что в первые месяцы учебы он не наедался, порции казались ему маленькими, а добавки просить стеснялся, думал, что не дадут. Весь хлеб, что был на столе, разбирали по карманам и Юра, конечно, на этом хлебе очень сильно поправился.

Потом пищи стало хватать, потом стало оставаться. Это закономерно. Все первокурсники, голодные послевоенные мальчишки, добравшись до калорийной пищи, поначалу подбирали все до крошки, толстели и округлялись, потом постепенно наедались, сбрасывали лишние кило и превращались в нормальных стройных офицеров. Так произошло и с Юрой.

В детстве мы с братом были почти врагами, а когда он оторвался от семьи, Юре стало тоскливо, он стал писать мне письма. Попросил прислать фото, хвалился перед курсантами какая у него сестра красавица! И вот, только по переписке, мы наконец стали друзьями. Весь его летний отпуск (кроме вечерних свиданий с девушками) мы проводили вместе. Разница в годах уже не ощущалась.

В те годы Военно-Морской флот был элитой нашей Армии. Эта традиция шла еще с царских времен. Поэтому курсантов кормили, одевали, содержали лучше, чем все остальные рода войск. Учился Юра шесть лет, за это время прошел практику на разных кораблях и катерах. В том числе даже на подводной лодке. К выпуску он получил специальность инженера-механика дизелиста и служил бы на подводной лодке, но… не случилось.

У власти в СССР тогда оказался товарищ Хрущев, который решил, что армия у нас великовата, объедает народ и устроил большое сокращение численности Армии и Флота. Часть подлодок отправили в утиль, а выпускники-подводники остались не у дел. Их стали рассовывать по сухопутным гарнизонам или просто демобилизовывать. Юре предложили ехать в Тбилиси в какую-то шпионскую школу, но через полгода он понял, что это дело уж совсем не его, и его отпустили с миром восвояси.

Перед поездкой в Тбилиси он приехал на месяц в Челябинск. Привез жену Катю, бывшую симпатичную официантку училищной столовой, которую он умудрился еще и «отбить» у кого-то из сокурсников. Катю кое-как устроили ученицей на конвейер радиозавода. Никакой специальности или образования она не имела. Осенью Катя пошла в пятый класс вечерней школы. Вообще-то, ей больше подошел бы третий класс, но вечерняя школа начиналась с пятого. Семилетку с грехом пополам она закончила. К этому времени у них с Юрой родился первенец – Игорёк. Естественно, на этом все Катино образование закончилось.

Юра, вернувшись из Тбилиси, быстро нашел работу в КБ Тракторного завода. Его инженерская карьера стала расти как на дрожжах. Через три года он уже был ведущим конструктором.

Забрезжили серьезные перспективы, но… опять не судьба.

Стране потребовались ракетные войска. Это было начало шестидесятых. Юру быстренько мобилизовали и отправили в Верхний Уфалей, где комплектовалась новая войсковая часть. Они с семьей продали домишко в Челябинске и уехали.

Юру гоняли по стране в те места, где тогда нужны были знающие военные инженеры. Краткосрочные его командировки я и не могла знать – военная тайна! А вот города, где он служил подолгу, знала. Это были Хмельницкий на Украине и Светлый в Казахстане. Из Светлого он и ушел в отставку в чине подполковника и уехал на пенсию в Приднестровский Тирасполь, где получил прекрасную трехкомнатную квартиру в центре города.

Тогда, в 80-е годы, всем офицерам, выслужившим свой срок и ушедшим в запас, государство предоставляло право выбрать город, ну разве что кроме Москвы, для проживания на пенсии.

В Тирасполе Юра быстренько устроился на работу на Контейнерный завод, опять же в КБ. Работал успешно, сделал по профильной тематике несколько изобретений.

Вообще-от он очень толковый технарь и руки у него золотые. Еще во время службы, будучи капитаном, Юра проделал большую работу по обустройству ракетных пусковых установок и его наградили орденом, а он, вкусив в Челябинске гражданской свободы, возмечтал как-то отделаться от армии и подал рапорт на увольнение. Юру пожурили, рапорт порвали и отменили представление на майора. Юра еще раз подал рапорт, минуя своего начальника. Ему отказали в более строгой форме и даже пропесочили в газете "Красная Звезда". Но Юра не угомонился.

В третий раз подал Юра рапорт. Тогда его вызвали в Москву. Его принял тогдашний министр обороны Малиновский и популярно объяснил, что его Родина учила, воспитывала, она в нем нуждается, а он «скотина» вместо благодарности хочет дезертировать. Пообещал Юре «стенку» если он не успокоится.

Плетью обуха не перешибешь. Пришлось служить дальше. Если бы Юра не кочевряжился, наверняка дослужился бы до генерала. К тому были все предпосылки. Если бы да кабы…

Наконец-то его уволили, дали не очень достойную пенсию в 150 рублей. Но с учетом зарплаты контейнерного КБ на жизнь хватало. Катя тоже устроилась на местный консервный завод. Костя, их второй сын, учился в школе, а Игорь в Челябинском Политехе.

Игорь мечтал пойти по стопам отца в военное училище, но у него были проблемы со зрением и его не взяли. После окончания института Игорь получил направление на завод в город Чебаркуль в Челябинской области, но быстро перебрался оттуда на «хлебное место» то ли в Комитет народного контроля, то ли в какой-то «Контроль» по экономическим преступлениям. Умело контролируя, Игорю удалось быстро скопить денег, и они с женой Галиной купили кооперативную квартиру. Наверное, сколько-то родители подкинули из своих «сверхдоходов».

Костя, отслужив в армии и закончив в Тирасполе стоматологический техникум, тоже приехал к брату в Чебаркуль.

Были уже «лихие девяностые», надо было срочно уносить ноги из Молдавии на родину. Когда наметился полный развал СССР, Юра с Катей с большим трудом получили в Молдавии Российские паспорта, вид на жительство в России, продали квартиру в Тирасполе и переехали в Чебаркуль. Какое-то время пожили в малогабаритной квартирке, но вскоре устроились в небольшом доме в деревне Малково под Чебаркулем.

Работы в Чебаркуле пенсионеру не нашлось и жизнь Юрина превратилась из пестрой в беспросветно серую. Ему осталась одна радость – нагнать самогону и потягивать его малыми дозами целый день. Юру понять можно. Ведь после довольно деятельной жизни он попал в настоящее болото. Конечно, Юра что-то мастерил, работал в огороде, но это дело его мало интересовало. С Катей начались скандалы, она, решив, что теперь ей принадлежит власть в доме, стала мужа обзывать, оскорблять, всячески унижать. Сыновья его уважали, а жена, не имея ничего своего за душой, бывало и била своего мужа. Юра Катю никогда даже пальцем не трогал, объясняя свое терпение невозможностью для офицера поднимать руку на женщину.

Каждый год Девятого Мая в День Победы сыновья возят Юру на машине в Чебаркуль на площадь Ленина. Там по традиции собираются все ветераны войны, которых постепенно остается все меньше и меньше, ветераны Вооруженных Сил и ветераны тыла. Приходят горожане с детьми и поздравляют живых свидетелей былого величия страны. Проводятся концерты, показательные выступления бойцов танковой части. Ребятишки лазают по танкам под присмотром служивых.

Дети и взрослые обычно воспринимают Юру как ветерана войны, дарят цветы, а он в форме, с орденом и медалями, сразу постройневши и помолодевши, гуляет по площади с двумя очень крупногабаритными сыновьями. После окончания торжественных мероприятий Юру приглашают в кафе, угощают и отвозят пьяненького и счастливого ветерана домой. А там встречает дражайшая половина: «Что, нагулялся, скотина? Говорил на пару часов…» Начинается свара. Сыновья не вмешиваются. Им и отца жаль, и мать не хочется обидеть. Короче говоря, уже вечером после праздника жизнь снова становится серой и ненастной.

Из всей обширной родни прежних лет, когда за праздничным столом у нас в доме собиралась уйма народу, остались только мы трое: Галина Федоровна Богатенкова, наша родная тетя, которой сейчас 84 года, восьмидесятилетний Юра и я. У Юры есть дети и внуки, и правнуки, у меня тоже полный комплект, а вот Галина одна-одинёшенька. Все её родные, двоюродные и троюродные братья и сестры поумирали. Она бодрится, шутит, смеется, сама справляется с домашними делами. Она молодец. Оптимистка! Мы уже в течение нескольких лет каждую пятницу общаемся по телефону. Галина, в пределах допустимого, знает о моих детях и внуках. Интересуется, передает приветы.

Когда семья Богатенковых была еще в полном составе, а я училась в пятом классе, то очень любила ездить к ним в гости на каникулы. У них было сытно и спокойно. В их доме, на втором этаже жили две девочки-сестрички. С ними я и проводила целые дни. Мне в гостях было хорошо! Посуду мыть не надо было, работать ниткомотальщицей тоже. Лафа!

Однажды в летние каникулы Юра отвез меня в гости к папиному брату дяде Лёше в город Еманжелинск. Еманжелинск только назывался городом, на самом деле он был просто большой деревней. Основным жильем были большие бараки с «удобствами» на улице.

У дяди Лёши жену звали Катей, а сына Вовкой. Вовка был моложе меня. Дома его в это время не было. Он был в летнем лагере. Семейная комната у них была сравнительно большая и светлая, перегороженная ситцевой занавеской. На полу лежали домотканые полосатые половики. На окнах висели ситцевые занавески, а сверху вместо тюля – что-то марлевое с фестончиками. Я поразилась убогости их жилища. Все было чисто, уютно, но уж очень бедно. Куда хуже нашего.

Катя не работала. Она занималась домашним хозяйством. Еманжелинские Фартыгины держали корову, свиней, кур. По тем временам владельцы коров обязаны были каждый месяц сдавать продналог натурой. То есть, столько-то килограмм сливочного масла, столько-то яиц.

Яйца тетя Катя сдавала из-под своих кур, а вот со сливочным маслом – смехота! По поселку проходил слух, что в магазин привезут сливочное масло. Хозяйки, прихватив всех наличных домочадцев, становились в огромную очередь и покупали положенное по норме на человека масло. У тети Кати был только один свободный домочадец. Поэтому, она прихватывала ещё кого-нибудь из дворовых пацанов и брала масла на троих. Получалось ровно столько, сколько нужно было сдать по налогу. Тут же в конторе благополучно сдавала купленное масло и спокойно жила до следующего месяца.

Я тоже поучаствовала в этом мероприятии, но никакого недоумения у меня не было. Раз так надо – значит так и надо. В Челябинске магазины в это время ломились от товаров, ну а в глубинке… Привезли хлеб – очередь, муку – большая очередь. Сахар крупы – очередь, водка – огромная очередь! Даже спички были в дефиците. А ведь это был довольно крупный центр добычи угля. Там почти все население было связано с шахтами, а снабжение и условия жизни были очень «не очень».

Природа еманжелинцев тоже не баловала. Никакой речки или озера поблизости не было. Леса тоже никакого. Кругом голая степь. Только вдоль железной дороги торчали чахлые кустарники снегозащиты.

Еманжелинское месторождение начали осваивать где-то в тридцатые годы, согнали отовсюду массу народа, обучили и спустили в шахты. Когда раскулачивали более-менее обеспеченных крестьян, мой дед почуял угрозу своим сыновьям и пытаясь выбрать из двух зол меньшее, отправил старшего сына Леонида в шахтеры. Сам дед после раскулачивания прожил недолго, но детей спас. Они стали работниками стратегических объектов. Один из сыновей работал в шахте, другой на ТЭЦ.

В армию таких работников не призывали. Но когда началась война с немцами, мой отец, как бывший зек, потерял бронь и был призван. К тому времени он, освободившись из тюрьмы, уже несколько лет не имел права проживать в городе и работал в деревне. А у дяди Лёши была бронь.

Несмотря на бронь, многие шахтеры добровольцами ушли на фронт защищать Родину от врага, а вместо них в шахты спустились женщины и подростки. Работать обязаны были все трудоспособные. За этим делом бдительно следило НКВД. Да и есть хотелось.

Тетя Катя, даже при наличии маленького сына, тоже работала в шахте. После войны, когда для семейных женщин сделали послабления и вышел закон, запрещающий использование в шахтах женского и детского труда, она ушла из шахты.

Пожила я у них несколько дней и заскучала по городу. Девчонки всё какие-то неразвитые, ничего не знающие и ничем не занимающиеся. Часть дня помогают матерям в огороде, остальное время лузгают семечки.

Как-то раз, я пошла с ними купаться на заброшенный карьер, который они называли «разрез». Когда-то там добывали уголь открытым способом. Остался котлован, постепенно наполнившийся грунтовыми водами. Вот вам и купальня. Добраться до воды через грязюку – та еще проблема!

Мы залезли в воду, намочились, вернее – испачкались и собрались обратно домой. Тут тучки набежали. Нам бы поторопиться, но к этому моменту почему-то вспомнили и заговорили о … Боге! У девчонок на шеях висели крестики, а я в Бога категорически не верила. Была настоящей пионеркой! Бежать домой по грязной дороге, да еще вкруговую не хотелось. Я пошла через поле.

– Тебя молния убьет! – запричитали подружки.

– А вот поспорим, что не убьет! Если Бог есть, он меня убьет, а если не убьет, то и нет Его! – сразила я деревенских городской логикой.

Домой я дошла живая, но на другой день возмущенные мамы пришли к тете Кате и потребовали, чтобы я исчезла из их богомданного посёлка. Так как я «безбожница и разлагаю их девочек».

Кто-то из родни, ехавший в Челябинск заодно отвез возмутительницу спокойствия домой. Больше я в Еманжелинск не ездила, и мы встречались с дядей Лёней, тетей Катей и Вовкой только в Челябинске, куда они приезжали погостить почти на каждый праздник, и дядя Лёня одаривал нас с Юрой щедрой шахтерской денежкой.

На праздники за общий стол нас не сажали. Поэтому я, подкрепившись пирогами, уходила гулять. Иногда подружек дома не было. Одной было скучно и как-то, ради развлечения, на улице, на которой только что проводили демонстрацию, я купила за три рубля воздушный шарик. Голубой, с белой лилией на боку! С ним можно было играть как с обычным мячиком. Шарик не улетал далеко. Проигравши полдня с шариком, пошла снова к подружкам. Может уже появились дома? По дороге встретила молодую пару с дитём детсадовского возраста. Увидев мою игрушку, пацан поднял крик: «Хочу шарик!!!» А где его вечером возьмешь?

Пацан бежал за мной и настойчиво канючил – Дай шарик! Чтобы уладить конфликт, его родители уговорили меня продать им шарик за те же три рубля. Я уже наигралась и рассталась с шариком без сожаления. Зато, пацан наконец-то отстал.

Было у нас в доме одно заветное местечко – чердак, к которому вела лестница. Когда нужно было исчезнуть из дома, я залезала туда. В этом доме до нас, видимо, проживали культурные люди. На чердаке была масса нотных альбомов с нотами, написанными вручную, куча всякой музыкальной, да и просто литературы. Все это лежало по углам чердака, прикрытое рогожками. Из любопытства я стала проводить ревизию этих укладок и обнаружила много книг дореволюционного издания. Читать их было неудобно из-за ятей и ижиц, ну а из советских изданий я кое-что успела прочитать. Впервые познакомилась с Гоголем, Пушкиным, Ершовым. Читала, пока было светло или до тех пор, пока мама, обнаружив, что пальто на вешалке, а дочери нет, начинала звать. Приходилось возвращаться из волшебного мира сказок и стихов к скучной домашней прозе.

Позднее меня разоблачили, литература куда-то делась, а несколько нотных альбомов Юрка использовал для наклейки собранных им марок. К тому времени у него собралась обширная коллекция марок иностранного происхождения. В большом доме, во дворе которого стоял наш домишко, было много каких-то контор, которые вели обширную деловую переписку с заграницей. Содержимое конвертов, естественно, вынималось, а конверты с марками выбрасывали в ящик, стоявший вплотную к нашему забору. Когда ящик заполнялся макулатурой, приезжала машина и все увозила.

Юра караулил, когда уборщицы выбросят очередную партию мусора с конвертами и быстренько выуживал все конверты с марками. Марками тогда интересовались многие мальчишки, но такая возможность получать бесплатно и в неограниченном количестве иностранные марки была только у Юры. Одних только Гитлеров в разных позах и цветовом оформлении у него было на несколько страниц альбомов.

У Юры до сих пор сохранилась эта коллекция, хорошо упорядоченная, но интерес к филателии уже давно угас и теперь это просто память.

Челябинск – колыбель моя! Все детство, юность и молодые годы я провела в этом городе и исходила пешком почти всю его центральную часть. В свое время Челябинск был купеческим городом. На тогдашней центральной улице стояли большие магазины в окружении купеческих домов и маленьких лавок. Какая-то часть тех капитальных построек сохранилась до сих пор.

Уже в советское время эта улица стала называться улицей имени Кирова. Памятник ему стоял в сквере, а рядом с Почтамтом стоял маленький уютный памятник Ленину. Зато, на другой улице «Спартак» (впоследствии пр. им. Ленина), возле зданий «Челябуголь» стоял огромный железобетонный Сталин, высотой с трехэтажный дом.

Раньше большие дома были окружены одно-двухэтажной застройкой, где в темноте и антисанитарии жила огромная масса людей, ютясь в махоньких комнатках по одной на семью. Мои подруги жили в этих «жактовских» домах, и я удивлялась, как они умудряются помещаться всей многочисленной семьей на пятнадцати квадратных метрах. По сравнению с ними мы были «куркулями», проживая впятером в трехкомнатном собственном доме. Хотя этот комфорт и не был заслугой нашей семьи, а был куплен моей тетей на «нетрудовые доходы», нам завидовали. В нашем классе из сорока двух человек только еще одна девочка жила с матерью в отдельной двухкомнатной квартире. Ее мать работала главным врачом в госпитале, и квартира ей полагалась по закону.

В целом, и у насельников жактовских коммуналок, и у обитателей деревянных бараков, в изобилии натыканных ближе к окраинам города, и в нашей семье, проживавшей в общем-то на чужой жилплощади, такая жизнь считалась вполне нормальной. Главное – есть крыша над головой, уголь с дровишками в сарае, сортир во дворе, вода в колодце. Жили и не роптали. С удовольствием ходили на демонстрации на Первое Мая и Седьмое Ноября, а потом шумно праздновали юбилеи Революции с соседями. Как в большой деревне, все всё знали о своих соседях не только по двору, но и по улице, здоровались при встрече. Ребятишки со всех дворов улицы или квартала собирались в одну большую компанию и развлекались, как умели.

На нашей тихой улице такого скопления мелкого народа не было, и я проводила время там, где жили мои подруги.

Зимой у нас обычным делом было закрыть ворота во двор, залезть на них и с комками снега поджидать «добычу». Возвращавшихся со службы НКВДевцев обсыпали снегом, и с визгом убегали через всякие лазейки в другие дворы. А они, взрослые серьезные люди, отряхивались и, смеясь, шли себе дальше. Так ни разу и не случилось попасть нам в тюрьму за посягательство на представителей законной власти.

Вообще, зима была веселее лета. Днем школа, вечером развлечения во дворе то с санками, то с коньками, то просто так. Дороги от снега почти не чистили, машины ездили крайне редко, частных машин не было вообще, а служебные были только у очень большого начальства, которое на нашей улице не проживало.

Всякие там секретари райкомов и горкома ходили пешком. Возили только секретаря областного комитета партии. В обкомовском дворе, где проживало самое высокое партийное начальство, был гараж аж на две машины! Я их видела, когда меня приглашала к себе моя одноклассница по фамилии Ярош. Они проживали в общежитии, двери которого выходили в «обкомовский» двор. Яроши, как и другие семьи, занимали там одну из комнат. Почему я запомнила эту фамилию? Училась Ярош в нашем классе всего один год, потом её папу арестовали, а их с мамой выгнали из жилья, и они куда-то уехали. Для нас, детей, эта и другие подобные трагедии оставались тайной. У партийцев была своя жизнь, закрытая. Еще вчера девочка была в школе одетая, обутая, сытая и счастливая, а сегодня уже её место в классе пустует. Ни о каком суде мы, понятно, и не слышали. Может, учителя что-то и знали, но нам не докладывали.

А потом, подобные аресты в конце сороковых были так часты, что никто уже не ужасался. Привыкли. Видимо так много среди простого населения было врагов народа и шпионов в пользу какой-нибудь Аргентины, что люди рассуждали просто – раз арестовали, значит виноват!

Лишний раз язык люди не распускали. Особенно, в компании с малознакомыми. Всего боялись. Мои родители тоже хранили молчание о своих предках и почти ничего мне не рассказывали. Для советских властей мои мама и папа были неблагонадежными. Вот они и боялись, вдруг я где-то, кому-то проговорюсь, а у них начнутся неприятности?

Отец был серьезным, непьющим надежным офицером, а после войны и работником. Ему и на фронте, а потом и на заводе предлагали вступить в партию. Он отказывался, говорил, что не готов, не заслужил, должен ещё поработать над собой. Ведь наверняка, при оформлении документов в партию стали бы интересоваться его прошлым. Быстро бы всплыло, что кандидат в ряды «руководящей и направляющей», оказывается, сын раскулаченного, да и сам был судим и отсидел за саботаж, хотя никакого саботажа и не было. Была авария, может по халатности или изношенности оборудования, но главный инженер получил внушительный срок, а отец, как дежурный электрик, два года. Хорошо, что все это случилось до 37-го года. Тогда был еще какой-никакой суд и давали относительно щадящие сроки. Если бы эта авария случилась позднее, вряд ли бы он вообще вернулся домой. А так, он даже двух лет не отсидел и за хорошее поведение досрочно освобожден уже в 37-м. Так что, с партией у отца дружба не сложилась.

Когда уже во взрослом состоянии отец на «отлично» закончил вечернюю школу, потом вечерний монтажный техникум, ему предложили занять должность главного энергетика завода, но с условием, что он вступит-таки в партию. Отец от партии отказался. Скрепя сердце, руководство назначило его на должность, так как отец был классным специалистом.

Странно, ведь он долгие годы, будучи беспартийным, возглавлял заводской профсоюзный комитет. Для того времени это тоже нонсенс, так как профсоюзную организацию обязан был возглавлять партиец. Хоть профсоюзы в СССР были липовыми и занимались в основном путевками в санатории, партиец на должности был удобен. Им куда легче управлять. Звонок из райкома и вот уже вся семья партийного босса едет на отдых в санаторий за счет курируемого завода.

Отец был самостоятельным и бескомпромиссным человеком. Никогда не пользовался своим служебным положением для собственной пользы. Как он удерживался в завкоме? Уму непостижимо!

Был у него случай еще до «главного энергетика». Его, как председателя завкома, вызвали в райком, где хотели обязать незаконно выделить несколько путевок в санаторий кому-то из членов семей райкомовских работников. Он отказался. Ему пригрозили, что потребуют положить партбилет на стол. Отец ответил, что отродясь такого билета не имел. На этом всё закончилось. Были уже совсем другие времена и партийцы по пустякам людей не преследовали. А отец после этого случая еще крепче убедился, что с такой партией ему не по пути.

Брата Юру тоже с большим трудом загнали в эту компанию. Когда пришло время давать строптивому офицеру чин подполковника и сажать за пульт управления стратегической ракетой, его просто в приказном порядке обязали вступить в партию и уже с новыми погонами и партбилетом посадили за пульт.

В мое время наш парторг и мне предлагал вступить в их ряды. Два замначальника управления Минстроя СССР написали мне рекомендации, а я подумала: мне это надо? Общественной работой я заниматься не люблю, в секретари райкома меня никто не приглашает, а быть просто партийной пешкой несколько оскорбительно.

Обычно, членство в партии давало возможность быстрого карьерного роста. Быстро расти я не собиралась, у меня была семья, а у партийного начальства вечно вечерние бдения. Хоть зарплата и могла бы быть выше, зато свободного времени наверняка осталось бы меньше, а мне хотелось побольше видеться с детьми.

Опять мои мысли ушли в другую сторону от Челябинска.

Город во времена моего детства был довольно чистым и зеленым. Тротуары отделялись от дорог широкими зелеными газонами, огороженными чугунными ажурными решетками. На газонах стояли таблички – «По газонам не ходить, штраф 100 рублей!» Никто и не ходил.

Застройка Челябинска даже в центральных обжитых районах была разномастная. Там, где я жила в детстве, а это самый-самый центр города, среди тесного обилия мелких домишек с магазинчиками и конторами, вдруг, словно океанские лайнеры среди болота, возникал квартал капитальных зданий в стиле «советского классицизма». Это были дома для сотрудников обкома, НКВД.

Рядом с домами партийцев и их охранителей возвышалось довольно красивое здание Пединститута, а по другую сторону улицы – института Механизации и Электрификации сельского хозяйства. Его здание было построено еще до революции. Там в свое время было Челябинское Реальное училище. Через дорогу от него стоял построенный в похожем стиле храм Александра Невского. В военное время храм был уже не храмом, а складом военного имущества и его охраняли солдаты. Вокруг храма-склада был очень зеленый и уютный Детский парк с аллеями, качелями, небольшой эстрадой и даже фонтаном. В центре этого фонтана стоял мраморный Геракл, борющийся со Змеем.

Было еще небольшое сооружение, напоминавшее мавзолей. Сверху небольшая овальная ниша, в которой стоял бюст Ленина. Чуть ниже – площадка с перилами, а на нижнем уровне помещение детской библиотеки. Сооружение довольно странное с точки зрения архитектуры, но довольно симпатичное и совсем не строгое. Детям там нравилось, особенно привлекали лесенки с маленькими «детскими» балясинами.

В новое время фонтан убрали, часть зелени повырубили. Сделали широкие аллеи с газонами. Храм отреставрировали, поставили золоченые кресты, но оборудовали в нем… органный зал. Епархия долго боролась за возвращение храма верующим, но пока эта борьба успехом не увенчалась, так как, если разобрать орган, то восстановить его в другом здании уже не получится. Дело в том, что в свое время орган делали в Германии специально для этого помещения, перенесения в новый зал не планировалось и немцы сделали его неразборным, собрав «на века».

При входе в парк поставили скульптуру «Орленок», не шибко великое произведение искусства, а парк переименовали в «Алое поле» в память о погибших там красноармейцах, расстрелянных белополяками. Постепенно, стараниями челябинских властей, Детский парк превратился в пустое проходное место с небольшим количеством зелени.

Моя школа №1 находится напротив этого Алого поля. В время уроков я часто смотрела на краснокирпичный храм. Очень он мне нравился, я даже пыталась его зарисовывать. А сам детский парк служил нам, школьникам, спортивной базой. Осенью и весной, в хорошую погоду, мы там занимались на уроках физкультуры легкой атлетикой. Зимой бегали на лыжах. Физкультуры у нас было много! Четыре сдвоенных урока за неделю. Это было здорово!

Кроме этого парка был еще большой сквер в самом центре города, где позднее появилась площадь Революции. Он тоже был тенистым, зеленым с песчаными аллеями. Потом его тоже повырубили, часть отдали под площадь, а остальное заасфальтировали и сделали проходным местом к новому Драмтеатру.

Этот драмтеатр построили уже в семидесятые годы. Много стекла, бетона и прочих новомодных штучек. Я в нем была однажды. Смотрела какую-то советскую муру. Впечатления никакого как от самого театра, так и от пьесы. Единственное, что меня поразило, это обилие высоченных каких-то экзотических растений в кадках. Я их руками не трогала. Может они были искусственными?

Хотя площадь Революции с трибуной и Лениным сделали давно, еще в пятидесятые, сквер существовал вплоть до открытия Драмтеатра. Был очень милым и уютным местом, но… приказал долго жить.

Еще в Челябинске был парк культуры и отдыха, в последствии названный именем Гагарина. Замечательный парк! Сосны! Вдоль аллей, покрытых желтым песком, росли высокие кустарники. Среди высоченных сосен прятались зеленые лужайки. Бывшие каменоломни, а теперь озера с чистейшей водой, манили отдыхающих искупаться или прокатиться на лодочке. Были в парке качели, карусели и прочие стандартные забавы для народа.

Зимой вдоль парковых аллей устраивались лыжные трассы. Рядом с парком находится стадион «Динамо» с катком. Днем на катке занимались спортсмены, а по вечерам и в выходные дни каток открывали для массового катания.

Дальней своей частью ПКиО выходил на речку Миасс с водной станцией, вышкой и лодками. Развлечений было предостаточно!

Летом народ с удовольствием танцевал на многочисленных городских открытых танцплощадках под оркестр, зимой танцы организовывали в клубах. Кинотеатров по городу было много, но их всё равно не хватало. Билеты на фильм надо было покупать заранее, выстояв большую очередь.

На берегу реки Миасс был небольшой концертный зал – бывший театр оперетты. В зал приезжали с гастролями певцы, чтецы, ансамбли, оркестры. Зал никогда не пустовал.

Культурная жизнь Челябинска, может быть, и не била ключом, но текла широко и уверенно.

Самым ярким событием 1954 года стало открытие Оперного театра. Нас, школьников, повели скопом на премьеру. Войдя в свежеотделанное здание, мы все ошалели от роскоши и неземной красоты! Театр был построен еще до войны и спроектирован был в стиле барокко. Перед главным фасадом наверх к колоннаде вели широкие ступени, на колоннах покоился классический фронтон с лепниной, увенчанный сверху четверкой вздыбленных коней. Снаружи все было строго и красиво. А вот внутри царствовал сплошной ампир. Из центра яркого расписного плафона опускалась в зал шикарная хрустальная люстра. По всем ярусам хрустальные светильники затейливо освещали красный бархат кресел. Золоченая лепнина, бордовые ковровые дорожки, дорогой паркет, мрамор, зеркала! Это было какое-то чудо!

Партер был занят взрослым народом, а нас разместили на ярусах. Вдруг, после третьего звонка начал медленно гаснуть свет и тут я вспомнила… уроки физики. Когда то учитель физики объяснял устройство и применение реостата, а для примера привел курятник. Чтобы увеличить яйценоскость кур зимой, им дают освещение подольше, а потом медленно-медленно уменьшают свет, вроде солнышко заходит и курам пора на насест. Мне сравнение с курятником понравилось и запомнилось на всю жизнь. Но это смешное сравнение ничуть не испортило впечатления ни от зала, ни от фойе.

Во время антрактов зрители выходили из зала и делали променад по кругу против часовой стрелки. Кто-то спешил в буфет выпить шампанского, перекусить бутербродом или мороженым в вазочке. Посуда в буфете, под стать театру, была только фарфоровая, хрустальная и мельхиоровая.

В первое посещение я всего этого не ощутила. Зрители в основном были старшеклассники. Они, хоть и робели немного, но чинным поведением не отличались. Их передвижение по зрительному залу и фойе напоминало броуновское. Зато позднее, когда я ходила на вечерние спектакли, то увидела все это театральное благолепие. Дамы ходили на спектакли только в вечерних платьях, в туфельках, кавалеры обязательно в костюмах и при галстуках. Видела я однажды в театре нашего батюшку – шикарного мужчину в строгом цивильном костюме с волосами, стянутыми резинкой, и его матушку в бесформенном платье из панбархата с бриллиантами и шестимесячными кудельками на голове. Мне она не понравилась – деревня!

Да, так вот, об этой премьере.

На премьеру открытия театра поставили почему-то совершенно неизвестную оперу композитора Манюшко «Галька». Ни до, ни после этой премьеры я этой оперы не слышала. В опере нудно пели о тяжелой жизни крепостных крестьян на западной Украине, угнетаемой Польшей. Меня не вдохновила ни одна нота, несмотря на то, что голоса исполнителей были выше всяких похвал, пели солисты, приглашенные из Ленинграда. Солисты и хор были хороши, но тратить свой талант на такую муру, наверно, даже им было обидно.

Театр назвали в честь Михаила Глинки, ну так и поставьте оперу хотя бы «Иван Сусанин». Но, наверное, руководители советского минкульта не хотели ранить чувства поляков, у которых СССР с воодушевлением строил социализм. Кстати, «Ивана Сусанина» в те времена в репертуарах театров не было, а сейчас ставят с удовольствием. Есть еще прекрасная опера – «Руслан и Людмила»! Там вообще только финн и хазарский хан. Обидеть некого. Но поставили Гальку…

Но все равно, я была счастлива побывать в таком прекрасном месте!

Позднее я соблазнила оперным пением одну из своих подруг Любу Землякову и мы с ней ходили на каждую премьеру. За месяц покупали билеты. Акустика в этом театре была на высшем уровне. Ведь строили и оборудовали зрительный зал в соответствии со всеми проверенными канонами устройства музыкальных театров. Артистов было прекрасно слышно даже с галерки. Не было никаких микрофонов и усилителей. Певцов в труппу набрали молодых и даровитых из Ленинградской консерватории. Главный дирижер, фамилия которого из памяти выпала, тоже были оттуда. Собрали лучших. Балет взяли из Молотовского (теперь Пермского) Хореографического училища. Девочки и ребята приехали молодые неопытные, но старались изо всех сил! В театре всегда был аншлаг. Даже в проходах ставили банкетки.

Все, что там шло, я пересмотрела. Мама с папой на мое увлечение театром смотрели благожелательно. Деньги на билеты давали. Мама сама любила попеть. Родителей я тоже периодически соблазняла на поход в театр, покупала им билеты. Они возвращались из театра с одухотворенными лицами. Специально для посещения театра мама заказала себе у сапожника модельные туфли на высоком каблуке. У нее была ножка тридцать четвертого размера, и купить в магазине такие туфельки не было никакой возможности.

В верхней обуви в театр не пускали. Дамы приходили в оперу в валенках и теплых рейтузах. В специальной комнате гардероба дамы переодевались, одевали шелковые или фильдеперсовые чулки и туфельки на шпильках, прихорашивались. Некоторые приходили в бигуди и там перед большими зеркалами причесывались, выходя к своим спутникам совершенными красотками. Мужчины просто снимали галоши и, прохаживаясь по фойе, терпеливо ожидали своих спутниц из гардеробной.

Поход в театр всегда был большим культурным событием. Оперы и балеты мы слышали по радио, но хотелось увидеть и услышать вживую. На людей посмотреть, да и себя показать. Жаль, что эта традиция канула.

В последний раз я была в этом театре в 2000-м году. Это был дневной спектакль «Спящая красавица». Я ходила с большой компанией. Галина из Копейска, брат Альберт с дочерью и внучкой – и никто не переобулся. Только сдали пальто. Другие времена – другие нравы. Того трепетного ощущения, что пришел в храм искусства не осталось, а жаль!

Кроме оперного и балетного искусства, в конце пятидесятых в Челябинске начала «разбурливаться» и другая культурная жизнь. Как-то раз приехал Утёсов с оркестром. Песни в его исполнении я, конечно, слышала, но не видела его ни разу и даже не знала, что он еще и киноактер. Его «суперхит» фильм «Веселые ребята» был снят еще до войны. Его восстановили и снова показали позднее, но я как-то и не сподобилась сходить на шедевр. Там на всех афишах была нарисована главная героиня Анюта в исполнении Любови Орловой, а мне Орлова почему-то очень не нравилась.

Мама с папой как-то сумели попасть на концерт Утесова, а я его слушала по радио. Приезд всесоюзной знаменитости произвел такой фурор, что билеты распространялись через профсоюзные организации, а для всех остальных сделали трансляцию по радио. Кстати, радио пело Утёсовские шлягеры не только дома. На столбах на улице были укреплены репродукторы. Они включались обычно во время демонстраций и, кроме того, были предназначены на случай необходимости информирования населения о каких-нибудь неординарных случаях, вроде войны или крупных катастроф.

Концерт Утёсова приравняли к всенародному празднику, войне, катастрофе!

Другие артисты тихо приезжали, проводили свои выступления и тихо уезжали. Правда, афиши были, но никакой заметной помпы. Когда приехала Клавдия Шульженко, то ей выделили для концерта летний театр в городском саду. Сарай с нищенской обстановкой и плохой акустикой. Я думаю, что она оскорбилась. Ведь ее слава была ничуть не меньше Утёсовской. Но, видимо, первый секретарь обкома любил Утёсова, а вот Шульженко – не очень.

Мои родители опять ходили на концерт, а меня по младости лет, опять не взяли. До шестнадцати лет на вечерние спектакли не пускали.

Приезжие эстрадные и кинознаменитости жили в гостинице «Южный Урал». Других приличных гостиниц, похоже, и не было. Народ часами толпился возле входа, ожидая выхода артистов или их возвращения после концерта. Шумели, пытались взять автограф, вели себя как самые обычные фанаты. Мои подружки тоже бегали взглянуть хоть одним глазком на живых героев, а мне казалось, что это ненормально. В кино, да – они герои, в жизни – обычные люди. Зачем их ловить, отрывать пуговицы и воровать платки на память, причиняя им неудобства. Глупость несусветная!

В каждом газетном киоске продавались фото артистов, раскупаемые враз. Таких дурочек как я, было меньшинство. Поэтому торговля фотками шла бойко – прибыль государству, а актерам дополнительная реклама.

Симфонические оркестры и различные ансамбли песни и пляски хоть такого шума не поднимали, зато залы собирали полные. Вот что значит отсутствие телевидения! Народ жаждал зрелищ (хлеб к тому времени уже появился), а получить доступ к ним можно было только по билету. Хорошо это или плохо? Раньше посещение любого концерта или спектакля воспринималось как праздник, а сейчас, сиди в растрепанном халате, утоляй духовную жажду перед телевизором, заодно жуя что-нибудь или лузгая семечки. Это что, плюс или минус?

Конечно, телевидение дает нам неограниченные возможности соприкоснуться с мировой культурой, с которой я никогда не смогла бы познакомиться. Это плюс. Но оно же выплескивает на человека такое количество негатива, что душа черствеет. Уже не чувствуешь сопереживания, мозг защищается от обилия стрессов. Услышал человек, что где-то кого-то убили, поцокал языком и забыл. Это страшно, но, с другой стороны, если все время и по всем случаям трагедий и смертей сильно переживать, то и жить не захочется.

Ну, да и хватит о грустном.

Возвращаюсь к послевоенному Челябинску.

После возвращения домой демобилизованных работников город начал прихорашиваться. Заасфальтировали площадь Революции, поставили гигантского Ленина с протянутой рукой, убрали стоявшие вдоль центральной улицы какие-то хибары, ларьки. Открылся вид на большой красивый дом, в котором внизу располагался гастроном, а на нескольких этажах дорогое номенклатурное жилье. Во дворе этого дома еще долго было не прибрано, но снаружи отремонтировали фасад, в торцах открыли кафешки, закатали асфальтом широченный тротуар, устроили широкий зеленый газон с деревьями, а вдоль тротуара поставили садовые диваны на ажурных чугунных ножках. Этот участок тротуара молодежь прозвала Бродвеем и ежевечерне там прогуливалась. Там впервые появились Челябинские стиляги. Они не были «классическими» московскими золотыми сынками-бездельниками. Это были либо студенты, либо работающая молодежь, но они пытались одеваться по той «стиляжной» моде и курили обычный «Беломор», но с каким-то особым шиком. Никаких скандалов, драк или приставаний с их стороны к мирным жителям не было. Это был самый центр города и милиция строго бдила, предотвращая правонарушения. Пожалуй, это пестрое скопление молодежи было самым безопасным местом для прогулок. Клич: «Пойдем на Брод?» понимали все молодые люди.

В рабочих районах ЧТЗ, ЧМЗ и в примыкающих к ним поселках пока еще было опасно ходить даже днем. Сформировавшиеся за время войны шайки хулиганов и настоящие банды уголовников еще долго наводили ужас на жителей. Хорошо, хоть в центр хулиганьё не совалось, бесчинствуя на окраинах города.

В шестидесятые годы милиция в основном победила и это зло. Все улицы осветили, по городу начали ходить автобусы, трамваи, троллейбусы и наконец даже такси. «Деклассированных» постепенно пересажали, а после освобождения из тюрем и лагерей селили не ближе ста километров к городу. Челябинск стал не бандитским, а нормальным спокойным трудовым городом, где после второй смены можно было спокойно доехать или дойти домой.

Начали переименовывать улицы. Улицу имени Ленина от центра до вокзала назвали Советской. А улицу имени Спартака переименовали в проспект имени Ленина. Проспектом эту улицу назвать сложно, так как она широка только в районе площади Революции, а остальная часть хоть и сужается до размеров обычной улицы, зато почти без изгибов проходит сквозь весь Челябинск с запада на восток. По этому проспекту пустили троллейбусный маршрут номер 1 «Пединститут–Вокзал». Мне очень хотелось на нем прокатиться, но билет стоил целых пятьдесят копеек! Но однажды я все-таки села в троллейбус к окошечку, купила билет и стала наслаждаться жизнью. А тут какая-то баба: «Девочка, уступи место женщине!» Кондуктор вступилась за меня: «Пусть сидит, она билет купила. Пусть прокатится с удовольствием». Кондуктор меня поняла. Доехала я до вокзала и обратно пошла пешком. Больше денег не было.

Трамвай ходил и во время войны. На нем мы иногда ездили в баню. Билет стоил тридцать копеек, сиденья были жесткими и трамвай всегда был переполнен. Ходил трамвай маршрута номер 3 от вокзала по улице имени Цвиллинга через мост до цинкового завода, а там, если надо было ехать в строящийся микрорайон Металлургического завода, народ из трамвая выходил, переходил через железнодорожные пути и садился в другой трамвай тоже маршрута номер 3, который шел до Металлургического завода, но уже за другие тридцать копеек.

Туда мы ездили редко. Только на картошку. На пустырях в районе завода для горожан выделяли участки под огороды. В основном люди сажали картошку и некоторые немудрящие овощи. Мама еще работала в Драмтеатре и ей от театра тоже выделили участок. Мы там работали в свободное время по выходным всей семьей на нашем огороде и в сентябре на специально предоставленной театром грузовой машине вместе с другими огородниками привозили урожай домой.

Я всеми способами отлынивала от «картошки», а Юрка по-честному, наравне со взрослыми вкалывал. Я этот трамвай номер 3 впоследствии просто ненавидела. На нём же по воскресеньям мы с мамой ездили на барахолку продавать носки. Масса народу ехала туда же, и давка была невообразимая. Эти поездки продолжались до тех пор, пока я однажды, стоя рядом с сидящей мамой, не потеряла сознание. После этого случая мы стали с ней ходить на барахолку пешком. Пусть долго, зато без ущерба здоровью.

Когда-то еще в войну и немного после барахолка была в центре города. Она возникала стихийно в районе колхозного рынка. После войны всех барахольщиков выгнали на пустырь за городом, огородили территорию забором, поставили кассу, устроили отдел милиции. На этом благоустройство закончилось.

У нас с мамой с шестьюдесятью парами аккуратно упакованных носков была маленькая сумка и бидончик. Мы проходили по дешевым билетам как покупатели. Продавцы за право продать свой товар платили больше. Никаких прилавков не было. Товар держали в руках или раскладывали прямо на земле. Народ сбивался в плотную толпу. Рядом с мамой мне стоять было нельзя. Она брала у меня две пары носков, вроде у нее больше нет, а я с сумкой и бидончиком стояла поодаль. Когда товар продавался, мама подходила ко мне. Потихоньку клала деньги в бидончик и брала очередные две пары. Так мы защищались от милиции.

Продав все, мы шли к машине с едой и питьем. Брали пару пирожков. Себе зимой мама брала стакан водки, а мне стакан горячего чая из огромного самовара. Мы это все проглатывали и уходили. По дороге садились у какого-нибудь дома на скамеечку, пересчитывали деньги и шли по магазинам. Покупали новую партию детских чулочков «Панчохи дитячи» либо коробки штопальных ниток коричневого цвета. Затем шли в гастроном. Там брали бутылку водки за 21,30 р, рубленую колбасу за 16 рублей, еще чего-нибудь по мелочи и с чувством выполненного долга возвращались домой.

Дома мама с папой выпивали купленную водку, а мы с Юркой радовались колбасе.

Папа иногда ходил с мамой на барахолку, но ему претил такой «бизнес». Одно слово – барахолка! Юрка был вечно занят, то свидания, то соревнования. И кроме всего прочего я лучше других подходила для целей конспирации нашей торговли, на меня милиция просто не обращала внимания.

Однажды маму все-таки «прихватили». Увели в отдел, составили протокол. Она, видимо, уже примелькалась. Фискалы шныряли в толпе, выслеживали. А меня не взяли. Я её долго ждала с товаром и деньгами. После этого, почти всю зиму носок мы не вязали. Машинку увезли к родне. Чтобы занять время и скрыть нашу незаконную предпринимательскую деятельность, мы начали вышивать ковер два на три метра болгарским крестиком хлопчатобумажными нитками. Вышивали всей семьей. Четверо шьют, а пятый читает вслух книжку. За время вышивания ковра осилили «Войну и мир», «Анну Каренину», «Угрюм реку» и почти всю Лермонтовскую прозу. Уже по весне у нас был обыск. Милиционеры нашли только большое количество пряжи и недовышитый ковер. Отец объяснил сыщикам, что у нас в семье увлечение такое – ковры крестиком вышивать. Санкций никаких не последовало. Через несколько дней после обыска снова привезли машинку, и вновь закипела работа.

Вначале мама, опасаясь стукачей и сыскарей, ездила торговать в другие городки, а потом осмелела и вновь поехала на свою барахолку. Милиция за это время поменялась и больше маму не задерживали.

Мы честно зарабатывали свой хлеб с рубленой колбасой, но государство так не считало. Мы обязаны были покупать патент на право производства и продажи. Он был необоснованно дорог, рассчитан на массовое производство хотя бы шестисот пар носков в месяц. А у нас была ручная работа и мы бы такой патент не оправдали и работали бы себе в убыток. Поэтому приходилось рисковать и нарушать закон.

Мамин первый муж Иван тоже занимался такой же деятельностью. У него был патент, но льготный как инвалиду войны. Этот Иван имел право приобретать иглы, запчасти к машинкам, а также пряжу по госцене на фабрике. И машинки у него были более совершенными, с электроприводом. Он привозил на рынок товар коробками, но носки у него были однотонные, совершенно не интересные. Вдвое дешевле, чем у мамы, но дамы искали именно нас с эксклюзивными носками. Ни одна наша пара не была похожа на другую!

Если бы мама работала где-нибудь, хоть в том же театре, то зарабатывала бы, конечно, меньше, зато не заболела бы такой страшной болезнью. Она целыми днями дышала пылью от ниток, анилиновыми красками. Мама загубила свои лёгкие, и первая серьезная простуда спровоцировала рак. Причем очень скоротечный.

Мама беспросветно работала, чтобы мы были одеты и сыты, а себе во многом отказывала, часто перераспределяя «излишки» в пользу отца и детей. Она приложила все силы, чтобы вылечить отца, когда он серьезно заболел туберкулезом. Известный факт, что на фронте народ не болел «гражданскими» болезнями, а вернувшись домой, многие вдруг заболевали. Вот и отец вернулся с фронта здоровым и цветущим мужчиной, а спустя год-полтора на него свалились болячки. Сначала малярия, потом плеврит и все закончилось открытой формой туберкулеза. Он начал серьезно лечиться. Раз и навсегда бросил курить. По два месяца в году лежал в санатории. Когда был дома, ему мама устраивала усиленное питание: сливочное масло, яйца, мед и прочие деликатесы ел только папа.

Помню, как кто-то посоветовал маме приготовить «сварок». В глиняный горшок складывали в определенных пропорциях листья алоэ, шоколад, мед, сливочное масло и этот горшок ставили в русскую печь. Там это все томилось несколько часов. Получалась такая вкуснятина! Отец ел это утром и вечером по столовой ложке, но горшочек почему-то очень быстро пустел. Второй сварок сделали с двойным количеством алоэ. Получилась такая гадость! Зато горшок опустел не скоро.

Кроме этого, мы завели десяток кур и папа выпивал пару яиц каждое утро. А еще мама делала кефир. Где-то достала кефирные грибки – кремового цвета шарики примерно один сантиметр в диаметре. Каждое утро молочница приносила нам два литра парного молока. В него клали эти грибки, и к вечеру был готов очень вкусный кефир. На другое утро эти отцеженные грибки прополаскивали свежим молоком и заквашивали очередные два литра.

Кефир состоял как-бы из мельчайших шариков, но вкус был хорош! Когда кефир отцу надоел, стали просто кипятить молоко и у нас с Юркой появилась добыча! Мы с ним по очереди съедали пенку и дочиста соскабливали все присохшее к кастрюльке. Нам с ним тоже не помешало бы усиленное питание, но на всех денег не хватало.

Отец был кормильцем, его надо было спасать. А мы росли, в общем-то, здоровыми, даже школу не пропускали. Юрка восполнял недостаток жиров, поедая хлеб, намазанный комбижиром. А я ела хлеб, обмакивая его в подсолнечное масло. Мы уже не голодали, пищи было в достатке. Поэтому на такое положение вещей смотрели с пониманием. Года через три отец выздоровел, у него зарубцевались все каверны, его сняли с учета и жизнь вошла в нормальное русло.

Отец стал больше зарабатывать, опять же носки хорошо выручали. На питание денег хватало. После выздоровления он задумался о получении образования – не век же ему работать перемотчиком моторов. Твердо решив учиться, отец пошел в седьмой класс вечерней школы. Поначалу у него почему-то очень хромал русский язык. Он попросил помощи у меня. Мы писали с ним диктанты, а потом разбирали ошибки. Отец старательно учил правила и сдал весенний экзамен на отлично! По всем остальным предметам отец тоже получил пятерки.

Десятый класс закончил на отлично. Конечно, сказалась хорошая база, заложенная в него в детстве, когда он учился в школе. Но и по прошествии стольких лет и событий бывший зек и офицер оказался способным учеником!

В 1955-м году умерла моя крестная Леля. После похорон сёстры мамы и племянницы пришли к нам делить наследство. А не тут-то было! Все движимое и недвижимое имущество Леля завещала моей маме. Сестры имели свои дома, а мама была бездомная. Леля жила на иждивении нашей семьи, и ее поступок был логичным, но сестры обиделись, и какое-то время даже не общались. Грозились подать в суд, но против завещания даже суд был бы бессилен.

Тогда я впервые столкнулась с человеческой жадностью и лицемерием. Сёстры начали делить золотишко: колечки-сережки. Но его оказалось не так-то и много. Видно, все ушло на покупку дома. Да, наследство – это повод родным людям стать врагами. Когда мама болела и думала, что скоро умрет, она хотела этот дом завещать мне. Отец, мол, женится, Юрка получит от завода квартиру, а у меня будет крыша над головой. Я категорически отказалась. Не хотела из своих родных делать себе врагов.

После смерти мамы отец действительно, быстро женился и переехал к жене, я тоже переехала к мужу. Юрка до его призыва в ракетные войска проживал с семьей в этом доме. Никто дом не делил. Впоследствии его за гроши продали и поделили деньги на троих. На полученную мою долю мы с мужем купили свой первый телевизор.

С Володей мы зарегистрировали брак 25-го декабря 1959 года. На новый 1960-й год справили свадьбу. Я стала жить в двухкомнатной квартире у его родителей. До этого в комнате с Володей жила его бабушка Бабаня. Позже она ушла жить к другой своей внучке Валентине Пузанковой, которая жила с семьей в просторной трехкомнатной квартире на улице Рождественского. Бабаня долго крепилась, всё не решаясь потеснить внучку в просторной «сталинке» и почти два года мы жили впятером на сорока квадратных метрах и с угольной печью вместо плиты.

Но после рождения сына Димы 30-го марта 1961 года и его еженощных истошных криков бабушке стало невмоготу. И она испросила разрешения Валентины временно пожить у них.

Когда Диме исполнилось четыре месяца, мне нужно было выходить на работу. Бабаню снова вернули домой «к станку», и она стала нянчить Диму. Нянченье было ее основной профессией по жизни. Скольких же она вынянчила! Дети, внуки, правнуки! Ей было тогда уже 70 лет. Она была вполне здоровой, а выглядела старой, с высохшей кожей на руках. Всегда в платочке и переднике. Бабаня была мудрой женщиной, как и моя свекровь баба Лиза. Жили мы без конфликтов, в согласии. Диссонанс вносил только свёкор дед Борис. Приходил домой с работы пьяным и начинал качать права, что мы (сын и сноха) его объедаем. Мы с Володей работали и покупали продукты на прокорм сами, но деда иногда давила жаба.

Когда Диме исполнился год, Володя не без помощи отца – деда Бориса получил комнату в двухэтажном деревянном доме по улице Потёмкина 5. Вообще-то, это я подбила деда на афёру. Он был на своей стройке ценным столяром-плотником-отделочником. И вот я предложила ему пожаловаться начальству, что он якобы жить со снохой не может, скандалы каждый вечер, не отдыхает и из-за этого даже подумывает бросить работу. Начальство вникло в нарисованную ситуацию и Володе, который работал в том же стройуправлении, ускоренными темпами дали комнату.

Дима стал расти под присмотром сначала Бабани, а потом, когда она уехала в Ступино к сыну Михаилу, мы на время наняли сыну чужую няньку. Через некоторое время, разочаровавшись в няньке и, в основном подсчитав финансы, почти уже двухлетнего сына мы доверили соседке по нашей квартире Анне Павловне. Все бы хорошо, но она много курила и почти не выходила из дома. Дима мог бывать на свежем воздухе только по вечерам. Пока я готовила ужин, Володя брал Диму и отправлялся гулять. Мы с ребенком мало разговаривали. Целый день он проводил в одиночестве, играл с соседским котом и игрушками. Говорить внятно стал уже в два года, но зато сразу целыми предложениями.

Как-то раз мы шли на трамвайную остановку, которая была конечной с «кольцом» и вдруг, Дима, увидев, как подходит трамвай закричал: «Мама, митика, митика, маяй поворотисся и бабатно!» эта картавость у Димы прошла очень быстро. Буквально через месяц на остановке того же трамвая он выдал новый перл: «Мама, у меня желудок замерз».

Иногда мы собирали в нашей комнатушке друзей и родственников на праздники и дни рождения. Алексей Пузанков, приходя к нам, после выпивки и закуски шел на кухню покурить и приглашал с собой Диму: «Димоша, пошли, покурим». На что Дима однажды ответил: «Нет, я бросил». К трем годам Дима разговаривал уже осмысленно и грамотно. Задавал массу вопросов, требуя немедленный ответ.

В три года баба Лиза, работавшая поваром в детсадовской кухне, пристроила Диму в свой детский сад. Сначала он пошел в садик охотно, а потом заупрямился. Поднимал крик, не хотел раздеваться и идти в группу. Воспитательница нашла к Диме подход. Она подходила к нам с карандашами и бумагой и приглашала его скорее раздеваться и идти рисовать. «А то карандашики очень по Диме соскучились». Слезы быстро высыхали, мама становилась не нужна. За руку с воспитательницей Дима уходил развлекать карандашики.

В субботу из садика Диму забирала к себе баба Лиза, давая нам с Володей возможность сходить в кино или еще куда-нибудь. Она готова была забирать Диму каждый день, но нам тоже хотелось видеть сына почаще. В воскресенье утром мы его забирали у бабы Лизы и, если позволяла погода, шли в парк, на речку, кататься на лодке, а зимой просто гуляли по парку или шли в кино. В кино трехлетнему Диме не нравилось. Он бродил в темноте по залу, потом находил меня, устраивался на коленях и засыпал.

Баба Лиза однажды предложила: «Отдайте Диму нам, а себе родите еще». Дима был самым любимым ее внуком. Много времени проводил с бабушкой и платил ей такой же любовью. Бабушка его баловала, исполняла все его желания, но и он не делал того, что не понравилось бы бабушке, не огорчал ее. Дед тоже Диму любил и баловал. Но виделись они редко. Дед работал каждый день и поздно вечером приходил домой, часто «под мухой». Какое уж тут общение. Но Дима все равно его любил и уважал. В общем-то, дед был неплохим человеком. Как специалист и работник – вообще замечательным. Все его недостатки были от водки. В житейском плане он, в отличие от бабы Лизы, не был мудрым человеком. С людьми сходился трудно, часто ругался по пустякам. Баба Лиза была амортизатором между ним и окружающими.

После смерти бабы Лизы в 1982 году дед по настоянию дочери Валентины и сына Виктора переехал обратно из Ташкента в Челябинск в однокомнатную квартиру. Пить практически перестал. Бутылка водки у него всегда стояла, но выпивал он только по рюмке перед обедом. Пожилые одинокие женщины возле него крутились, но он так и не решился жениться. Такой как баба Лиза не попалось, а на абы какой жениться не захотел. Ведь если бы дед не выпивал раньше, они бы жили как два одуванчика в согласии. Ведь они до старости любили друг друга. Как жаль, что водка портит жизнь многим любящим семьям.

В Челябинске дед жил в свое удовольствие. Пользовался уважением соседей, выращивал помидоры на лоджии. Все было прекрасно до той поры, пока его не уговорили совместно со Штительманами (внучка Наташа с мужем Борисом) обменять три однокомнатные квартиры на одну трехкомнатную. Тут в большой и главное «не его» квартире дед заскучал. К нему никто не заходил в гости, он чаще сидел в своей комнате один.

Зря он это сделал, пусть и помог внучке с обретением шикарной квартиры. Недолго он там прожил. В 1993 году очередной поход в магазин закончился трагически. Его насмерть сбил грузовик, а вскоре и квартира стала никому не нужна. Штительманы уехали в Израиль.

До этого Борис с Наташей работали в школе. Он директором, а она учителем истории. Все было прекрасно до поры. В девяностые, при сумасшедшей инфляции зарплата педагогов стала мизерной. Борис занялся коммерцией. Сначала дела шли неплохо. Но быстро все заглохло, Борис стал жаловаться на быстро размножавшихся антисемитов, и семья уехала в Израиль к Борисовой матери. Работу по специальности Борису в Израиле найти, естественно, не удалось. Мать устроила его и Наташу на работу к себе в какой-то комитет по изучению Талмуда. Но доходов даже от такой «низкооплачиваемой» работы им хватило на жизнь, жилье и обучение сына Юрочки.

После получения диплома Володю назначили прорабом, а потом он перешел на работу в Оргтехстрой. Это было сборище бездельников. Я бы этого не знала, не поработав позднее в аналогичном тресте в Ташкенте. Из Оргтехстроя Володя перевелся из Челябинска в трест Узбекшахтострой в городе Ангрене. Ему хотелось жить поближе к отцу и матери, но в Ташкенте, куда уехал дед Борис, работы для Володи с внятными перспективами на жилье не было. А в Ангрене мы получили большую трехкомнатную квартиру буквально через пару недель после приезда.

Ангрен окружен горами и климат там замечательный! Суровых зим не было. Да и иссушающего зноя тоже. В выходные дни летом мы уходили невысоко в ближайшие горы. Там, особенно по весне, было зелено и даже росли грибы! В неглубоких ущельях бежали чистые ручейки. Нагулявшись, мы останавливались на привал возле одного из ручьев. Делали из камней небольшую запруду. Дима плескался в ледяной воде, а мы загорали на нежарком солнце. Возвращались вечером уставшими, но довольными.

Весной там было особенно красиво! Маки цвели везде, где только можно было зацепиться корешками, красота!

Однажды, после поездки в горы с друзьями мы вернулись без грибов. Но на другой день у Димы все лицо и руки покраснели и вспухли. Пожилой врач, увидев краснокожего ребенка, спросил: «В горах травку нюхал?» Прописал что-то простое. Дня через два аллергия прошла.

Наступила пора отпуска. Решив «гулять так гулять!», мы купили билеты в Сочи. Дима жил в это время у бабы Лизы в Ташкенте. Мы приехали накануне к ним с багажом. Дима не спал всю ночь, все караулил, чтобы не уехали без него.

В самом Сочи было очень шумно и тесно, да и скворечники сдавались очень дорого. Поэтому мы остановились в Адлере. Поселились на Красной Горке, где нам показалось спокойнее и чище. Отдыхали, несмотря на отдаленность от центра курортной цивилизации, весьма насыщенно. Ездили на экскурсии на открытом автобусе, катались на озеро Рица, в Пицунду, Гагры, Кутаиси, в обезьяний питомник. Этот питомник произвел жалкое впечатление. Обезьян, предназначенных на опыты и испытания, было очень жалко, да и запах в питомнике стоял ужасный!

Любимым местом у нас стал парк «Южные культуры». В нем было уютно, красиво и познавательно. Народу почти не было. Пройдет редкая экскурсия и опять тишина. Начали собирать для Димы гербарий, а потом там же в ларьке купили готовый. Дима уже перешел во второй класс, и надо было привезти что-то в школу.

Как и ожидалось, первый класс Дима закончил на отлично. Дед дал денег, и мы сыну-отличнику подарили велосипед. А еще раньше, за успешное окончание второй четверти был куплен круглый аквариум. Купили рыбок гуппи. Оборудовали аквариум положенной растительностью, компрессором и кормушками. Рыбки стали очень быстро размножаться. Чистить аквариум никому не хотелось. Кормить рыбок было интереснее. Они оживлялись, хватали корм, но не смотреть же на них часами. В итоге аквариум повис на моей шее, на которой уже болтались стирки-готовки-уборки-уроки.

Учеба у Димы поначалу шла не очень. Если с чтением проблем не было, он уже читал бегло, то с письмом была мука. Все эти крючочки, кружочки, палочки, циферки из прописей давались не просто.

Хорошо и просто было только с рисованием. Здесь мамин догляд и погонялки были не нужны. Дима с радостью садился рисовать, с воодушевлением показывал готовую работу, и все было более чем отлично. Но как же сподвигнуть его на старание в письме? Кнут был неуместен. Нужен был пряник.

Пряник изобрёлся как-то сам по себе. За каждую пятерку по письму Дима стал получать столовую ложку протертой с сахаром малины. Уже к концу первой четверти от троек не осталось и следа. А к новому году наш ученик стал отличником. Потом вошел во вкус и уже без малины и маминого надзора делал уроки.

Были проблемы с задачками – «Из пункта А в пункт Б». Ребенок никак не мог понять, что за пункты и почему из них идут поезда. Приходилось в большой комнате мелом на полу рисовать дорогу. Становиться в эти самые пункты мне в один, а Диме или Володе в другой и двигаться с разной скоростью навстречу друг к другу. После двухдневных «поездок», Дима наконец понял, что пункты – это всего-навсего вокзалы, например, Ташкент и Ангрен, между которыми ходят поезда. Задачки стали решаться легко и просто.

Вообще-то, и в начальной школе и дальше с обучением Димы вопросов не было. Мы с Володей расслабились и не контролировали его. Но разве что иногда спрашивали об успехах. В рисовании проявился талант. В подвале соседнего дома работала изостудия. Там с ребятами занимался один очень увлеченный человек. Дима стал посещать эту студию. Узнал кое-какие приемы рисования, но, к сожалению, по непонятной причине школа меньше, чем через год закрылась. На том художественное образование сына закончилось, а ведь педагог усматривал в мальчике задатки большого художника.

Второй класс был таким же успешным кроме одного казуса. На восьмое марта им всем и девочкам, и мальчикам дали задание вышить маме салфетку. Иголку Дима в руках держал, но вышивать не умел. Взяли мы с ним белую ткань. Дима нарисовал на ней лилию, я показала и объяснила, как шить стебельчатым швом. С большим старанием он вышил цветок и даже весьма качественно! Затем под моим руководством выдернул нитки по кромкам салфетки для мережки и оформил ее. Это была несложная, но очень кропотливая работа.

Чтобы придать салфетке красивый вид, я ее постирала и выгладила, но из школы Дима пришел печальный. Училка не поверила, что это сделал он сам, и поставила «Два». Я его успокаивала, как могла. «Это нам на двоих с тобой по колу!» Не надо было так качественно делать, да еще и гладить.

Мягко говоря, училка была у них довольно странная. Чем она думала, когда хотела заставить восьмилетних мальчишек делать это совершенно самостоятельно? Не знаю как Дима, а я ее невзлюбила и решила, что Диме с первой учительницей тоже, как и мне, не повезло.

Летом перед третьим классом мы с Димой остались в Ангрене вдвоем. Володя уехал работать в Ташкент. В Ангрене у него дела не ладились. Не сходился с людьми. Много нервничал, и начальство вместо повышений по службе, постепенно задвигало его всё дальше от хорошей работы. В Ташкенте работали на приличных должностях его старые, еще с Челябинска, друзья. Они похлопотали и Володе пообещали скоро дать там жилье, но процесс растянулся почти на полгода и квартиру дали только к новому 1971-м году.

Летом мы с Димой все будни проводили вместе, а на выходные приезжал Володя. Я была в декретном отпуске и успела сделать косметический ремонт в квартире. На постоянное жительство в Ангрен этим же летом переехал мой отец с женой и её внуком. Вторая жена отца Людмила была больной сердцем. В Челябинске эскулапы по тогдашней технологии лечили ее лошадиными дозами аспирина. Послушав наши восторги про Ангренский целительный климат, они обменяли Челябинскую квартиру на точно такую же как у нас. Изредка приезжала к нам Бабаня погостить недельки на две. Баба Лиза нас посещала регулярно, но Дима ей даже заночевать не давал. Требовал ехать скорее в Ташкент и вечерним поездом они уезжали.

Пятого сентября был выходной. Володя был дома. В ночь на понедельник я родила дочку. Родильный дом располагался всего в ста метрах от нашего дома. Достаточно было по тропинке перейти пустырь. Я до последнего досидела дома, а вечером, когда уже отошли воды, мы с Володей отправились в роддом.

По давнишней договоренности с Володей дочку назвали Еленой. Вот и уродилась она и внешностью, и характером похожей на мою маму. Совсем молодую маму я, естественно, не знала, а теперь, наблюдая взрослую Лену, я просто поражаюсь их сходству и внешне, и характером. Дима получился очень похожим на моего отца, а Лена пошла в мою маму. Такая же оптимистка, общительная, обаятельная.

После моего ухода в роддом, Дима остался дома один. Володя утром уехал на работу в Ташкент, а к обеду приехала баба Лиза. Она уже знала, что родилась девочка. К вечеру мне принесли передачу в синем самосшитом полиэтиленовом пакете и записку: «Здравствуй дорогая Неля и внучка Нина!» На другой день опять в таком же синем пакете опять свежая вкусная пища и записка: «Здравствуй дорогая Неля и внучка Ева!» Короче говоря, мне приносили синие пакеты с едой и очередной запиской, и у моей дочки накопилось с полдюжины имен. Баба Лиза с Димой придумывали каждый день новое на выбор. Пришел день выписки – пятница. Баба Лиза с Димой пришли за нами вдвоем. Ребёнка завернули и вынесли к нам.

– А где мужчина? – обескураженно закрутила головой медсестра.

– Другого не нашлось, – я указала на Диму, и Лену подали Диме.

До дома шли пешком. Часть пути ребенка нес Дима, гордый, что он единственный мужчина в семье! А в роддоме наверно подумали, что я несчастная мать-одиночка двоих детей.

Первая ночь дома была очень тяжелой. Лена плакала без устали, замолкая только присосавшись к груди. На другой день приехал Володя. Взял мой паспорт, справку и принес Свидетельство о рождении, где было четко написано – Елена. Все споры об имени закончились.

Сперва Лену уложили в коляску, которая была куплена заранее. А вскорости дед привез и собрал уже дома изготовленную им самим кроватку-качалку. Баба Лиза, поддержав меня первые пару недель, уехала домой. Володя снова отправился в Ташкент на работу, и мы с Димой остались одни. Трудно не было. Рано утром я ставила ведро воды на плиту греть. С горячей водой перебоев не было, но текла она из крана поразительно грязная. Готовила нехитрый завтрак Диме. Отправляла его в школу, купала Лену, стирала, гладила, готовила обед.

Приходил из школы Дима и шел в магазин. Покупал «две бутылки молока и буханку хлеба». Список покупок не менялся несколько месяцев и звучал уже как речёвка. Потом без моего участия делал уроки, гулял на улице. Сил у него хватало на все.

По выходным к нам в гости приходил мой отец с женой Людмилой. Соседка забегала. Скучно не было. По вечерам, одной ногой укачивая Лену в кроватке, я вязала что-нибудь детям. Я не помню, смотрела ли я тогда телевизор. Где-то дней через десять, Володя приехал на машине с тентом. Забрал часть мебели, какие-то вещи и увез в Ташкент в новую квартиру.

Предполагалось, что вроде бы жильцы вот-вот съедут и он приедет за нами. Хорошо, что не все увез. Больше двух месяцев мы прожили в разоренной комнате. Две другие пустые были просто закрыты. Для тепла спали втроем на одном диване. Но наконец-то Володя с дедом приехали опять на той же машине, пришел мой отец, погрузили все оставшееся в бортовой УАЗик. Я с детьми сидела в кабине, я на сиденье, а Дима посередке на моторе между сиденьями. Там было жестко, неудобно, но зато тепло.

Через два часа подъехали к коттеджу, в котором нам теперь предстояло жить в Ташкенте.

На новом месте нас встретили соседи Злобины Володя и Шура с маленькой дочкой Светкой. Общими усилиями, по-быстрому сгрузили все и стали обживаться на новом месте. Баба Лиза и Бабаня тоже были там, поджидая нас с готовым горячим ужином. Ближе к ночи все успокоилось. Дед и баба Лиза уехали домой, а Бабаня осталась у нас помочь на первых порах. Без нее мне было бы очень трудно.

Квартира была уж очень грязная. С ванны, унитаза и газовой плиты грязь для начала пришлось срезать ножом и стамеской. Этим приходилось заниматься часами, а ведь еще и обед с ужином готовить надо! Бабаня – прекрасная нянька. Она спокойно справлялась с трехмесячным ребенком, а я наводила чистоту и порядок. Приехали мы дня за три до Нового года. Но к празднику у нас в квартире все еще был бедлам. Поэтому соседи зазвали нас к себе встречать Новый год.

Коттедж был рассчитан на двух хозяев. В нем были две трехкомнатные квартиры. До нас и Злобиных там жили шестеро мужиков. В нашей квартире жило начальство Челябинского стройпоезда, а в другой начальство еще какого-то. После окончания аврала, связанного с устранением последствий Ташкентского землетрясения 1966 года, стройпоезда разъехались по своим городам, а многие строители устроились на работу во вновь созданный ГлавТашкентСтрой, в составе которого был трест, в который устроился Володя главным инженером строительного управления.

Весь небольшой коттеджный поселок передали на баланс городу. У нас на руках был ордер. В этом поселке было всего двенадцать коттеджей. Некоторые кирпичные, а некоторые как наш – сборно-щитовые. Вначале было прохладно. Из всех щелей дуло. Ставили обогреватель. Однажды, намерзшись, оба Володи, взяв разводной ключ и молоток, взломали дверь в распределительной будке, открутили вентиль и пошла горячая вода. После вмешательства обоих Володь отопление стало хорошим, и мы не мерзли. Сразу стало уютней!

Зимние каникулы у Димы закончились, и он пошел в школу, которая была всего в двухстах метрах от дома. В Ангренской школе его и некоторых других учеников из третьих классов за отличную учебу досрочно в канун октябрьских праздников приняли в пионеры. Поэтому он пошёл в новую школу в пионерском галстуке. Там поначалу удивлялись, думали, что мальчик – второгодник, но потом привыкли.

У него были поползновения не надевать галстук, но я, как истинная патриотка, убеждала его, что он должен этим гордиться. Может быть он, выйдя из дому, снимал галстук? Не знаю. В апреле приняли всех остальных учеников в пионеры и проблемы не стало.

В Ташкенте с молоком для Лены стало намного хуже. Приходилось ходить в далекий магазин, выстаивать огромную очередь, а надолго из дома я уходить не рисковала. Возить туда Лену в коляске тоже было опасно. Хоть и Ташкент, но зима в том году была холодная и снежная.

Дима приспособился покупать молоко поближе. Приходил домой из школы, из ранца вываливал школьные принадлежности и шел снова в школу. Там в буфет привозили молоко в треугольных пакетах. Десятилетний ребенок заботился о маленькой сестре. Конечно, это молоко было хуже, чем привозное из колхоза, но мне был дорог сам факт заботы.

Вскоре и весна наступила. Вокруг дома поставили решетчатый забор. До этого машины ездили, чуть ли не задевая угол дома. Володя завез грунт. Выкопали ямки. Посадили деревья: вишню, урюк, персик. Разбили грядки и посадили помидоры, посеяли овощи. Помидор наросло много, а вот овощи не удались. Земля за день превращалась в камень и трескалась. Вечером начинали поливать, а вода сквозь трещины куда-то утекала. Зато тыкв наросло – тьма тьмущая.

Кто-то из соседей дал Володе семена какого-то растения, сказав, что вырастет пальма. Посадили. Выросло две пальмы. Одна высоченная с одним стволом, другая не очень – кустом. Листва резная. Очень красивые растения. Уже позднее я узнала, что это обыкновенная касторка. Она выросла, отцвела, семена вызрели. Осенью срубили оба растения топором. И потом целых два года я боролась с всходами этих «пальм» как с сорняками, оставляя одну или две для красоты.

Осенью к нашему дому началось паломничество школьников. Прямо за нашим забором росла старая культурная орешина. Ребята бросали в крону камни и палки, сбивали орехи. Но большая часть этих снарядов падала на крышу и грядки. Мы с Бабаней решили её (орешину) уморить, чтобы засохла. Дерево было старое-престарое, оставшееся от бывшего на этом месте кишлака. Листва была редкая и орехи мелкие. Но просто так спилить было нельзя – штраф. Зимой купили пять килограммов аммиачной селитры. Любое лекарство в малых дозах – лекарство. В больших – яд. Мы две «умные», старая и молодая, решили, что пять кило селитры хватит, чтобы отравить корни. Развели в ведре воды и вылили под дерево.

Какая-то часть этого раствора случайно пролилась под кухонным окном. Весной под тем окном посеяли вьюнки и мочалки. Когда все стало зеленеть, то поняли, что эффект с орешиной получился обратным. Она получила мощную подкормку. Буйно зазеленела, зацвела и дала потом хороший урожай орехов.

Мы поняли, что победить это древнее дерево нам не удастся, и оставили всякие попытки. Но чтобы спастись от набегов пацанов, до начала учебного года Володя Злобин приглашал Диму. Они сбивали орехи и делили обильную добычу пополам.

Кухонное окно и часть веранды затянули вьюнок и мочалки. Цветки были чуть-чуть больше обычных, а вот листья были просто огромными! Они были диаметром пятнадцать-двадцать сантиметров.

Цвела вся стенка фиолетовыми и розовыми «граммофончиками» и желтыми мочалочными цветочками. К осени наросло много мочалок. Этим растениям отрава тоже пошла на пользу. Если бы я налила столько азота под помидоры, то их есть было бы невозможно – горечь. А для декоративных растений сплошная польза!

На другой год после высадки у нас созрели первые вишни. а через год и виноград. Для строительства нового микрорайона сносили частную застройку. Там Володя познакомился с одним старым узбеком. Он просто плакал, жалея виноград. Пропадет и некому передать. Володя взял у него несколько корней. Посадил напротив веранды и буквально летом виноград разросся на пять-шесть метров, затенив наш двор с крылечком. Вокруг двора разрослись кусты живой изгороди. И двор с улицы стал не виден.

В выходные дни летом мы отдыхали «на природе». Целый день текла вода, мы все ходили как на пляже. Накрывали стол выпивкой и закуской, обычно пивом с шашлыками и развлекались до вечера.

Приходили другие соседи. Попеть песни. Иногда эти посиделки продолжались часов до трех ночи. Пока у дальних соседей не лопалось терпение. И они не приходили к нам со слезной просьбой угомониться уже наконец. Конечно, мы нарушали закон о тишине, но конфликтов ни разу не было, так как основные заинтересованные лица сидели у нас во дворе.

Иногда такие посиделки возникали как-бы из ничего. Жара спадала, все по дому сделано, завариваем чай и садимся с Володей на крылечко. Беседуем.

Выходит Шура: – Угостите чаем? Завариваем еще. Приходит Надя Руденко из коттеджа через огород и как-то спонтанно на трезвую голову начинаем негромко петь песни для души. Услышав негромкое пение, приходит еще один любитель пения – Николай Николаевич из коттеджа через дорогу. Хор крепчает. Такие чаевые посиделки были недолгими. Выпили несколько чайников, попели и по домам. Зато ребятишкам нравились эти наши вечера. Они бесконтрольно бегали стайкой по всем дворам пока их родители как глухари на току ничего не видят и не слышат кроме самих себя.

Все праздники мы встречали с соседями. Ставили во дворе столы, накрывали и гуляли с удовольствием на свежем воздухе. Исключением был только новый год.

Однажды в октябрьские праздники мы уже после демонстрации наотмечались в парке. Поэтому накрыли столы во дворе уже поздно. Не успели хорошенько закусить, как начался салют. Побежали смотреть. А дворовые собаки, воспользовавшись бесконтрольностью, заскочили на стол и все вкусное съели. Пришлось заново накрывать. Наверно наш дворовый небольшого размера пес Вулкан пригласил приятелей попраздновать, один бы он не осилил такое количество закуски.

Дима окреп, занимался спортом и болел редко. Мы ему купили абонемент в бассейн. Он туда ездил на трамвае. Учился плавать под руководством тренера. Через два месяца после начала занятий производился отбор желающих в бесплатную секцию. Дима выполнил норматив, но его не взяли – переросток. Брали моложе десяти лет, а ему десять уже исполнилось.

Володя попытался разрулить эту ситуацию. Ему тренер сказал, чтобы Дима продолжал заниматься по абонементу. Будет отсев из команды, и его могут взять. Но Дима – человек гордый. Он не стал ждать подачки, оскорбился и больше в бассейн не пошел.

Первый год нашего житья в Ташкенте прошел как один день. Осенью мне надо было выходить на какую-нибудь работу. Володя подключил своих друзей, а их у него было, как всегда, много, и нашел мне работу в одном из отделов Минстроя УзССР. Меня опять взяли рядовым инженером.

Работа была не сложная, и коллектив принял меня радушно. С одной из сотрудниц Людмилой Ивановной Курочкиной мы скоро подружились. Жили недалеко друг от друга. Она на восьмом, а я на шестом квартале микрорайона Чиланзар.

Ехать домой на троллейбусе было около часа. За разговором время шло быстро. Мы до сих пор дружим, только живем теперь в разных странах. Она замечательный, редкой души человек. С полунамека понимала мою проблему. И готова была отдать последнюю рубашку.

Кроме хорошего характера у нее была замечательная внешность. Я ею любовалась, а у мужиков вообще слюнки текли! У нее в то время было двое детей: Марина, ровесница Димы и Валера на год старше Лены. Так что общих тем для разговоров хватало.

Через год в свой первый отпуск я ушла в начале сентября. Бабаня успешно справлялась с Леной, а Дима с Володей ей помогали. Каждый день в хорошую погоду Бабаня надевала мною сшитое нарядное платье, одевала Лену покрасивее, и они шли гулять в «лес», который был чьим-то заброшенным садом с десятком деревьев. С тех пор Лена приучилась ходить пешком и не просилась на руки. Она была прелестным не капризным послушным ласковым ребенком.

Володя в детях души не чаял, и я радовалась, что мне так повезло с детьми. Я вообще счастливый человек – любящий муж, прекрасные дети, работа, жилье, что еще человеку надо? Может у меня к жизни заниженные требования? Вероятно.

Недостаток материальных благ, невозможность купить красивую одежду и обувь – все это пустяки. Главное – это любовь в семье и уважение на работе. Так вот, первый отпуск я не знала где провести. Отметили день рождения Лены, и Володя купил мне билет на самолет в Челябинск. На неделю. Полетела налегке, забыв, какая бывает погода в сентябре на Урале.

Этот сентябрь был неважнецкий. Дождь, ветер, иногда снег. Я просто счастлива была вернуться в теплый Ташкент. Заодно и вся ностальгия выветрилась. Этой зимой серьезно заболел Володя. У него даже зубы стали выпадать. Ему дали бесплатную путевку в санаторий имени Кирова возле Минеральных Вод.

Перед отъездом Володя спросил у Лены, что тебе привезти?

– Кукву зеёную. – она не проговаривала л, но почему зеленую, мы не поняли. И она не сумела объяснить. Запас слов был еще недостаточным. Когда по приезде Володя достал обычную красивую куклу, Лена всплеснула ручками: «Ой куква зеёная!» Видно, у нее это означало – красивая, хорошая.

С этой буквой долго не могли справиться. Уже Р и все остальные буквы покорились. А Л все никак. Но тут пришел очередной номер журнала «Веселые картинки». В нем была в игровой форме дана методика овладения этой буквой. Дня через два победа была одержана!

Годы жизни нашей семьи в коттедже были, пожалуй, самыми счастливыми. Детям было где порезвиться. У них были друзья-подруги и мы с Володей не скучали от недостатка общения.

В поселке народу было немного, тишина, много зелени. Одним словом – дача. Но эта дача была все-таки времянкой и требовала серьезной перестройки. Нужно было или много денег, или умение и желание пользоваться незаконными, но зато эффективными способами сделать это за счет своего треста.

Чего-чего, а этого Володя не умел. А жить в доме становилось опасно, так как в Ташкенте регулярно происходили землетрясения и дом мог развалиться при любом из них.

Почти все коттеджи либо были построены капитально, либо жильцы перестроили их, а наш стоял облупленный. Внутри мы делали косметический ремонт, а снаружи дом имел жалкий вид.

На должности главного инженера стройуправления Володя не остался. После возвращения с курорта его перевели на более спокойную работу в трест на должность главного технолога. Он стал приходить домой достаточно рано, в выходные тоже был дома. А тут подоспел и мой очередной отпуск. Сослуживцы посоветовали вывезти детей для закалки на озеро Иссык-Куль. Там был наш пансионат, предоставлявший путевки с хорошей скидкой – всего за тридцать процентов.

Туда мы полетели на самолете. После Ташкента нам там показалось прохладно, потом погода наладилась, и мы стали ходить на пляж. Песок был горячим, а вода в озере ледяная. Я окунала Лену в эту воду – какой был крик! На весь пляж. Наверно, и на другой стороне озера было слышно. Потом я сажала ее на простынку на песок греться. Диме было скучно с нами. Он катался на лодке, пытался рыбачить. Достойных друзей у него там не появилось. Впечатление от Иссык-Куля осталось хорошее. Тем более, что увезла я из Ташкента больную девочку, а привезла здоровую.

Обратно приехали на автобусе.

Той осенью сын Вали и Лёши Пузанковых Андрюша должен был пойти в первый класс. Пузанковы приехали в гости в Ташкент, побыли немного и уехали обратно, забрав с собой Бабаню. Им понадобилась нянька для Андрюшки. А мы по-быстрому пристроили Лену в ближайший детский сад.

Сколько поначалу было сердечной боли! Ребенок по вечерам не играл, а держался за мамин подол и жалким голосом говорил: «Мама, я не хочу завтра в детский садик». Она не кричала, когда ее оставляли в садике, но перестала улыбаться. Это продолжалось недели две, потом перераспределили группы, в связи с уходом старших и приходом малышей, и их группу взяла другая воспитательница, которая обратила внимание на грустную девочку и настроение у Лены стало быстро меняться. Садик из ненавистного стал вполне любимым. Чтобы успевать и работать, и заниматься детьми, я вынуждена была перейти на работу поближе к дому в трест Оргтехстрой.

Володя, спасаясь от нервной работы, перешел на должность Главного инженера проекта в проектный институт, который был в десяти минутах ходьбы от дома. Где-то через год, у Володи появилась ностальгия по Челябинску. Он созвонился с друзьями и его пригласили на работу в стройтрест с твердым обещанием предоставить квартиру через полгода, как только построят свой дом.

Он прилетел в Челябинск и остановился у моего отца, который из Ангрена тоже вернулся в Челябинск, обменяв квартиру опять на трехкомнатную и даже в лучшем месте, чем была у них прежде и немного более просторную. Работать мой отец начал на заводе «Шлифшкурки», который официально назывался абразивным.

Володя писал нам письма, иногда звонил на мой рабочий телефон. Дима чувствовал себя главой семьи, заботился о наполняемости холодильника, о бережном расходовании финансов. Я с ним советовалась по всем вопросам, а он старался облегчить мне жизнь. До моего прихода успевал прибрать квартиру, помыть полы. Стирал свою одежду.

Как-то осенью закупил капусту на рынке, привез ее на велосипеде, и мы заквасили ее на зиму. На большие прогулки мы не отваживались, а вот к бабушке-дедушке ходили. Дорога за разговорами казалась не длинной. Однажды полдороги мы считали, сколько копеек войдет в кузов пятитонного грузовика. А вообще, темы для разговора были самые разные. И нам обоим это нравилось.

Но через три месяца у Володи снова изменилось настроение. Он затосковал по семье, по своему жилью, по своей кровати, по теплу и солнышку. Позвонил мне на работу: «Нелик, можно я приеду домой? Плохо мне одному». Так мы и остались в Ташкенте.

Володя приехал, его снова взяли в тот же институт, на ту же работу. И поставили в очередь на квартиру. Девятиэтажный дом строился возле Фархадского рынка, но очень уж неторопливо. Прошло два года, прежде чем нам дали трехкомнатную квартиру. И мы туда переехали с котом и собакой.

За год до этого Лена пошла в школу. Дима в десятый, а Лена в первый класс. Прошла зима, весна, Дима успешно закончил школу, вечером получил аттестат, а ночью мы все улетели в отпуск опять же в Челябинск. Я его сагитировала поступить в мединститут. Мне казалось, что из него выйдет прекрасный доктор. Конкурс там был огромный, но с его знаниями поступить было можно. В Ташкенте тоже был мединститут, но по окончании его Диму могли распределить в какой-нибудь узбекский кишлак. Мы решили, что лучше в русскую деревню. Документы сдали, погуляли, поездили по лесам. И вернулись в Ташкент, оставив Диму у родственников.

В начале августа Дима вернулся домой ни с чем. Не захотел становиться врачом. Решил идти в армию для начала. Призыв был весной, а пока устроили его на завод учеником фрезеровщика. Пока же он был в Челябинске, мы переехали в новую квартиру. Лена по-быстрому разместилась в маленькой комнатке. Ей купили раздвижное кресло для сна, а вернувшемуся Диме пришлось размещаться в «зале». Лену перевели в школу поближе к дому, а вот в музыкальную школу она еще три года ездила в свою прежнюю. Ну а потом тоже перевелась в музыкалку рядом с домом.

В первой музыкальной школе был замечательный руководитель оркестра. Дети его очень любили. Из-за него Лена не хотела уходить из той школы. Но он скоропостижно умер. Вместе с ним умер и оркестр.

Зимой мы сильно пожалели, что переехали в новую квартиру. В ней было очень холодно. Батареи были чуть теплыми. И в школе у Лены было прохладно. Согреться можно было только на улице. Лена стала чаще и дольше болеть. То ангина, то бронхит. Душа болела, но назад дороги не было. Утепляли квартиру разными способами, но без электропечки все равно толку не было.

Печку без присмотра оставлять нельзя. Когда Лена начинала болеть, мы жили в одной большой комнате. Обогревали хотя бы ее, чтобы ребенок мог еще и уроки учить. Я заново прошла с ней и алгебру, и геометрию, и часть физики. Все остальные предметы Лена осваивала самостоятельно. А эти нужно было доходчиво объяснить. Но зато, когда она приходила в школу после долгого отсутствия, то оказывалось, что ушла вперед на несколько тем. Благодаря такому упорству Лена заканчивала учебный год очень даже неплохо.

Сделаю небольшое отступление от темы. Вспомнила про вороняшки. Вороняшки – это обыкновенный черный паслен. Но у нас в семье эти ягоды называли вороняшками из-за сходства их цвета с вороновым крылом. Во время войны мы жили у маминой сестры Лизы в маленькой избушке. Зато там был большой огород, где росла картошка. Вдоль огорода был длинный дощатый забор и к нему по осени сваливали ботву. Вот на этой богато удобренной почве буйно росла крапива, а в ней вороняшки.

Ближе к осени крапива становилась особенно жгучей. Весной мама варила из нее щи, а к осени она становилась несъедобной. Зато в этих зловещих зарослях росли вожделенные ягоды! Ведь так хотелось чего-нибудь сладенького! Вначале лета цвела акация. Ребятишки объедали все цветы, которые могли достать. Позднее ели калачики, корешки какой-то травы, а под конец добирались до вороняшек. Не знаю, ел ли их Юра, но я лакомилась ими до самых заморозков. Приходила домой с черным ртом и красным лицом и руками от крапивы. Телу тоже доставалось. Старая крапива жалила даже через одежду. Кожа вспухала и чесалась ужасно. Если мама была дома, она купала меня в корыте. Зуд немного успокаивался. А нет – потерпим! Но на другой день я опять потихоньку уходила в эти заросли и снова ела свои любимые ягоды.

В то время я, понятно, не знала, что существует большое количество всяких разных ягод. Думала, что эти немудрящие круглые ягодки единственные и неповторимые, растущие только в нашем огороде и принадлежащие только мне. Я хозяйка этого богатства!

После войны вороняшки как-то забылись. Огород очистили от сорняков, в том числе и от паслена. А потом мы перебрались на жительство в центр города, где паслена совсем не было.

Вспомнился мне паслен только через много лет, когда я была беременна Димой. Вдруг очень захотелось. Сил не было терпеть! Поехали с Володей к садам ЧТЗ. Долго гуляли по обочинам, но так ничего и не нашли. Зато в Ангрене я вороняшек наелась вдоволь.

Как-то осенью в выходной день всех работающих ИТР полудобровольно отправили собирать хлопок. Я работала в ПТО завода ЖБИ-3. Володя в стройуправлении того же треста. Весь трест и его подразделения поехали. А Дима должен был бы целый день быть один дома. Я взяла его с собой, чтобы сын не скучал и ему было бы интересно посмотреть, что такое хлопок, как растет, как собирают.

Временные хлопкоробы приехали, разгрузились, подзакусили и с фартуками наперевес разбрелись по рядкам. Вот там среди высоких кустов хлопчатника я и увидела не менее высокие кусты паслена. Дима был предупрежден, что эти ягоды есть не нужно, так как хлопок обрабатывают ядохимикатами. Я пошла собирать хлопок, а Дима бегал где хотел. Главное, чтобы не убегал далеко. В пределах видимости.

Иду это я по рядку и вдруг прекрасный большой зеленый куст, увешанный крупными сизо-черными ягодами. Такой соблазн! Я сама себя уговорила, что поле обрабатывают ядами с весны пока паслен даже не цвел, а может и не взошел. Поэтому не ядовит. А какая вкуснятина! Перед объеданием куста посмотрела далеко ли Дима? Далеко! Наелась всласть.

Даже теперь у меня к этой ягоде трепетное отношение. Ведь они вместе с цветками акации разными корешками и крапивой спасали меня холодной и голодной зимой во время войны от болезней. За лето я поглощала такое количество всяких витаминов-микроэлементов, что их хватало на всю зиму. А там опять весна. Снова цветет акация.

Если бы у меня сейчас был выбор виноград или паслен, я бы выбрала паслен. Позднее я узнала, что Дима тоже на поле время даром не терял. Он высовывался из-за кустов. Далеко ли мама? Далеко! Приседал возле очередного куста паслена и объедал его. Не знаю полюбил ли он паслен как я? Может наелся один раз и на всю жизнь хватило. Но последствий никаких не было, до сих пор живы.

Весной 1979-го года 26-го апреля Дима улетел в Севастополь служить в ВМФ. накануне собрал друзей и подружек. Потом пришли дед с бабушкой попрощаться. Утром 26-го мы с Володей и братом Юрой (он был в командировке в Ташкенте в форме и при погонах) поехали проводить сына до призывного пункта. К обеду всех новобранцев собрали за закрытыми воротами и нам ничего не осталось как вернуться домой. И вдруг вечером Дима вновь появился на пороге дома.

Оказывается, рейс отложили до шести часов утра и кто хотел, мог сходить домой. Часа через три Володя с Юрой снова отвезли Диму на пункт. И мы стали ждать писем.

Через три дня пришло первое письмо. Потом еще и еще. Для начала он попал в учебку на полгода и все это время письма приходили каждый день, иногда по два. Все подробности быта, с рисунками. Читать было очень интересно.

Мы ему писали тоже каждый день. Для Димы, наверное, было это очень важно. Я ему писала про нас, про кота Кузю, про собачку Милку и другие подробности. Я знала, что деньги вкладывать в письма бесполезно. Достанут. Поэтому иногда трехрублевую купюру плотно сворачивала в ленточку и засовывала в сгиб письма. Хитрость удалась. Деньги доходили. Ведь чего-то вкусненького молодому человеку так хочется. Особенно мороженого!

Почти два года Дима служил верой и правдой, но в отпуск почему-то не ехал. В начале февраля 1981-го года я вдруг получила от сына два письма на мой рабочий адрес. Ничего особенного в этих письмах не было, но что-то меня насторожило, и душа заболела. Я решила поехать, встретиться и узнать. В тот же день мой начальник достал мне билет на самолет, походатайствовал о материальной помощи, и я на другой день утром полетела в Крым.

Повезла ему гостинцы. Бабушкины пирожки. Диму отпускали каждый день, и мы гуляли, гуляли по холодному мокрому городу Севастополю и говорили, говорили.

А вот третий год службы выдался богатым на встречи. Сначала в мае Дима приехал в отпуск. Потом в сентябре я ездила в турпоездку по Крыму и Севастополю. Затем, перед новым 1982-м годом Дима опять приехал на месяц, а в мае демобилизация.

Этим же летом он поступил в лётное училище в Актюбинске.