Kitabı oxu: «Психоаналитическая супервизия»
16+ (В соответствии с Федеральным законом от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ.)
Права на издание получены по соглашению с Guilford.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.
В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.
Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.
© The Guilford Press, 2021
A Division of Guilford Publications, Inc
© Права получены по соглашению с The Guilford © Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2023
© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2023
© Серия «Мастера психологии», 2023
***
Посвящается Майклу Гарретту
с любовью, восхищением
и безграничной благодарностью
Об авторе
Нэнси Мак-Вильямс – доктор философии, член Американского совета профессиональной психологии (ABPP), преподаватель Высшей школы прикладной и профессиональной психологии государственного Ратгерского университета в Нью-Джерси. Имеет частную практику в Ламбертвилле, штат Нью-Джерси. Является автором книг «Психоаналитическая диагностика», «Формулирование психоаналитического случая», «Психоаналитическая психотерапия», а также соавтором книги «Руководство по психодинамической диагностике PDM-2». Кроме того, Нэнси Мак-Вильямс – экс-президент Общества психоанализа и психоаналитической психологии 39-го подразделения Американской психологической ассоциации (АРА), член редакционного совета журнала «Психоаналитическая психология». Будучи выпускницей Национальной психологической ассоциации психоанализа, доктор Мак-Вильямс сотрудничает с Центром психотерапии и психоанализа в Нью-Джерси и входит в состав попечительского совета Центра Остина Риггса в Стокбридже, штат Массачусетс. Нэнси Мак-Вильямс – обладательница почетных наград, в числе которых премия «Градива» от Национальной ассоциации содействия развитию психоанализа; стипендия имени Гёте от секции психоаналитической и психодинамической психологии Канадской психологической ассоциации; премия Розали Вайс от Объединения независимых практикующих психотерапевтов АРА; премия Лафлина «Выдающийся педагог» от Американского общества психоаналитиков; премия Ханса Х. Струппа от Аппалачского психоаналитического общества, международная премия за лидерство и стипендия от 39-го подразделения АРА. Доктор Мак-Вильямс – почетный член Американской психоаналитической ассоциации, Московского психоаналитического общества, Института психоаналитической психотерапии в Турине, Италия, и Варшавской научной ассоциации психодинамической психотерапии. Ее работы переведены на 20 языков.
Предисловие
В этой книге я попыталась систематизировать все, что знаю о психоаналитической супервизии. В начале профессионального пути трудно предугадать даже очертания своего потенциального вклада в какую-либо область знаний. Случайные комбинации времени и места влияют на появление неожиданных компетенций, новых исследовательских интересов и личных обязательств. Для меня было решающим то обстоятельство, когда в 1980-х годах, вскоре после того как DSM превратилось в систематизированную описательную таксономию (что вызвало у меня беспокойство о клинических последствиях), мои студенты из Ратгерского университета предложили мне написать учебник о структуре личности и ее влиянии на процесс терапии. Заведующий кафедрой Стэнли Мессер, который знал, что я люблю писать не меньше, чем преподавать и работать с клиентами, поддержал эту идею и помог мне воплотить ее в жизнь. Я и по сей день испытываю к нему благодарность за содействие, поскольку оно дало начало плодотворной работе, длящейся уже несколько десятилетий. Эта книга, возможно, последний мой труд, но я уже так говорила…
Моя карьера началась в 1973 году, в разгар общественного движения в поддержку психического здоровья. В тот момент я работала в местном центре, занимавшемся как раз подобными проблемами. В те бурные годы специалисты верили, что эффективная психотерапия изменит жизнь огромного количества людей. Стигматизация душевных болезней уходила в прошлое, благодаря новым антипсихотическим препаратам все меньше пациентов нуждались в госпитализации в психиатрические лечебницы, а новые способы лечения воодушевляли и внушали надежду на помощь всем и каждому. Американские страховые компании поддерживали долгосрочную терапию и следовали рекомендациям специалистов относительно необходимого пациентам лечения. Соединенные Штаты переживали благополучный экономический период, который был отмечен идеализмом и политическим курсом на улучшение качества жизни даже самых маргинальных членов общества.
Это была эпоха (весьма непродолжительная), когда возможностей для получения образования было предостаточно, и психологи располагали достаточным временем, чтобы заниматься профессиональным самосовершенствованием на рабочем месте, а у большинства начинающих клиницистов был широкий выбор супервизоров. Я обращалась к двум моим главным наставникам («контролирующим аналитикам») из Национальной психологической ассоциации психоанализа, Артуру Роббинсу, и покойному Стэнли Молдавски, а также проходила супервизию у психоаналитически ориентированных психологов (Джорджа Атвуда, Бертрама Коэна, Джуди Кляйн, Милтона Силвы и Дункана Уолтона), психиатров (Хармона Эфрона и Ираджа Сиасси) и социальных работников (Джуди Фелтон Лог и Герберта Стрина). Я училась проведению терапии пар, семейной и групповой психотерапии для взрослых, подростков и детей. Покойная Сара Лейблум познакомила меня с поведенческой секс-терапией; Моника Мак-Голдрик научила основам работы системной семейной терапии по Боуэну; я познакомилась с гештальт-подходом и гуманистической психологией. Я изучала Т-группы (Т – начальная буква от слова «тренинг» – эмпирическая обучающая модель), трансцендентальную медитацию и другие методы, которые росли в то время, как грибы после дождя. Я впитывала, осваивала и постепенно интегрировала методы работы своих талантливых учителей в собственный подход и стиль супервизии.
Оглядываясь сейчас назад, после почти пятидесяти лет терапевтической и педагогической практики я более отчетливо вижу направление и ведущие мотивы своего профессионального пути. Важной и неизменной составляющей моей работы всегда было доведение идей и открытий психоаналитического сообщества до аудитории, находящейся за пределами профессиональных групп. Моя цель заключалась не только в том, чтобы просвещать студентов, изучающих психотерапию, но и информировать представителей научных кругов, работников сферы услуг, членов общественных организаций и просто людей из самых разных слоев общества, интересующихся психопатологией и психотерапией и вопросами индивидуальности и психического здоровья. Супервизия и консультирование являются основными способами передачи психоаналитических знаний; они высвечивают проверенные временем принципы, выдвигая на передний план их применение При наилучшем раскладе супервизия помогает вчерашним студентам интегрировать опыт, полученный из клинической практики, и знания, усвоенные на академических курсах. Я всегда любила эту часть своей работы – роль наставника, дающую возможность способствовать этой интеграции. Сейчас же, в свои семьдесят с лишним лет, я чувствую большое желание поделиться своим опытом.
Оглядываясь назад, я вижу, как несчастливые события моей личной истории способствовали пониманию собственного предназначения. Мне было девять лет, когда умерла моя мама, оставив меня с идеализацией, которая имела как негативные, так и позитивные последствия. Негативные мне помог преодолеть психоанализ, который я открыла для себя, когда мне исполнилось двадцать. Я смогла понять и принять такие простые материнские ценности, как сострадание и забота, и они наполнили мою дальнейшую жизнь и работу Я живу в культуре, где «новейшие тенденции» автоматически предпочитаются старым традициям. Миф о сотворении Соединенных Штатов бережно хранит мотив отрыва от родины и начало чего-то кардинально нового. Любимые истории американцев непременно повествуют о противостоянии ограниченным, лишенным воображения или коррумпированным властям. Но в отличие от этих национальных легенд, моя ранняя потеря оставила во мне глубокое понимание ценности того, что было раньше, того, что передает нам старшее поколение и что можно безвозвратно потерять в погоне за чем-то новым.
Это убеждение сосуществует с моей профессиональной историей попыток говорить скромную правду власть имущим, вероятно, из-за отождествления с непоколебимой честностью моего отца. В современном мире, по крайней мере в западных обществах, интересы страховых компаний, фармакологической индустрии, политических организаций и некоторых ученых заглушают голоса тех из нас, кто не понаслышке знает, что такое клиническая практика на самом деле. В то же время большинство наших профессиональных организаций больше заинтересованы в новейших разработках, чем в проверенных временем знаниях. Историческая перспектива, обучение у опытных учителей и внимание к творческим элементам терапевтической работы обесцениваются в пользу того, что легко поддается измерениям.
Я высоко ценю исследования на клиническую тематику (особенно личностно-ориентированные и имеющие практическое применение, которые уравновешивают существовавший ранее перекос в сторону изучения краткосрочной директивной терапии конкретных симптомов) и прихожу в уныние, когда некоторые психоаналитики (включая Фрейда) преуменьшают важность научных исследований. Я в равной степени уважаю накопленную клиническую мудрость (Baltes, Gluck, & Kunzmann, 2002; Baum-Baicker, 2018; Baum-Baicker & Sisti, 2012; Sternberg, 2003) и рассматриваю психоанализ как глубокую бесценную традицию, одну из тех, чья сущность открывается нам в историях, сюжетах, метафорах, интуитивных догадках и субъективных впечатлениях. В мире, который все больше раскалывается на интеллектуальные «бункеры», изолированным сообществам трудно взаимодействовать друг с другом. Растущая пропасть между миром практикующих клиницистов и миром ученых (Shedler, 2015; Shedler & Aftab, 2020) угрожает здоровому равновесию и создает культуру непонимания и даже презрения.
Приведу один из примеров господствующего в наши дни дисбаланса. Когда практикующие специалисты представляют материалы для получения денежных средств в рамках программы повышения квалификации, Американская психологическая ассоциация разрешает им ссылаться только на научные работы, опубликованные за последние десять лет, как будто первоклассные труды, написанные более десяти лет назад, уже утратили свою ценность. (Это так же удивительно, как если бы спросили: «Неужели Герман Мелвилл не написал ничего посвежее?») Более того, требуется, чтобы среди «целей обучения» в этих заявках обязательно присутствовали достижения, поддающиеся измерению. Это требование привело к тому, что люди не могут использовать слово «учиться» применительно к целям, которые они указывают, чтобы получить кредит на образование.
Такой перекос и эмпирический энтузиазм всегда были свойственны американской психологии, которая до сих пор пытается доказать, что только экспериментально подтвержденное знание есть «подлинно научное». На самом деле это предубеждение временами приводит к тревожным последствиям (например, рекомендациям не обнимать своих детей, повсеместному широкомасштабному тестированию IQ, движению в поддержку евгеники). Печальных недоразумений можно было бы избежать, если бы безграничная вера в последнее слово науки уравновешивалась мудростью сообществ, имеющих накопленный годами опыт, в особенности тех, которые не обладают такими привилегиями и властью, как психологи, пропагандирующие новейшие интеллектуальные причуды.
В современной академической среде легко забыть, что идеи преданных своему делу выдающихся психологов (например, Блейлера о психотическом опыте, Винникотта об игре) могут оказаться для психотерапевта более полезными, чем последние научные разработки психологических лабораторий. Супервизия – такая область, где эмпирический опыт и накопленные клинические знания особенно важны. Как и психотерапия, супервизия – это искусство. Она должна быть основана на науке, но не ограничиваться лишь ею. Конечно, основу супервизии должны составлять фактические данные. Но, на мой взгляд, эти данные должны включать не только рандомизированные контролируемые исследования, но и багаж размышлений и наблюдений специалистов с многолетним опытом работы. Хорошо известно, что субъективные отчеты вызывают недоверие, что память ненадежна и на основании одного убедительного эпизода нельзя формулировать правило. Гораздо реже признается, что и объективные данные могут быть неверно интерпретированы, скомпрометированы или неправильно применены. В этой книге я стараюсь предложить супервизорам как открытия, сделанные экспериментальным путем, так и мудрость многих десятилетий коллективного опыта в искусстве наставничества.
Еще сравнительно недавно люди овладевали навыками супервизии по большей части методом проб и ошибок. Они зависели, как и я в свое время, от усвоения опыта своих супервизоров, обратной связи от супервизируемых и объективного улучшения клинической картины болезни клиентов в ответ на предложения наставника. В последние годы, желая подготовить психологов к исполнению функций супервизора в интегрированных системах здравоохранения, Американская психологическая ассоциация попросила включить в учебный план программ магистратуры по клинической психологии курс супервизии. Психиатрические учреждения, также обеспокоенные тем, чтобы медики-ординаторы были должным образом подготовлены к роли супервизора, которую им предстоит выполнять в больничной иерархии, составляют аналогичные рекомендации. Необходимость развития этого направления давно назрела.
По мере возникновения таких курсов увеличивается как число эмпирических исследований, так и число комментариев опытных наставников, посвященных супервизорскому процессу Появляются новые инструменты изучения супервизии, и разрабатываются новые подходы. Кажется, настало подходящее время для обзора и интеграции психоаналитических размышлений на эту тему В отличие от современной литературы, где, как правило, делается упор на обучение навыкам, поскольку это легко концептуализировать, изучать и, соответственно, преподавать, я в своей книге смотрю на супервизию как на явление, уделяю внимание ее роли в содействии взрослению, взращиванию уверенности и свободы действий терапевта В этой книге, как и в предыдущих своих работах (посвященных диагностике, формулированию психоаналитического случая и психотерапии), я старалась передать читателям живой клинический опыт и вместе с тем поразмышлять, чему нас могут научить исследования.
Такое внимание к мудрости практиков и уважение к накопленному клиническому опыту обычно более свойственно программам педагогической психологии и психологии развития, консультирования, социальной работы и пастырской опеки, чем программам современной клинической психологии и психиатрии. Но я уверена, что мудрость и практический опыт лучше отражают клинические реалии. Уже эмпирически доказано, что существуют различные способы эффективного лечения проблем психического здоровья; даже расстройства, соответствующие одним и тем же критериям DSM, имеют разное значение у разных людей и, следовательно, требуют индивидуального подхода (Norcross & Wampold, 2019). Кроме того, не следует забывать о здравом смысле и стремиться к тому, чтобы стиль супервизии естественным образом был взаимосвязан с личностью терапевта.
Эта книга предназначена для профессионалов всех специализаций и уровней подготовки. Несмотря на то что мой труд основан на психоанализе, я надеюсь, он будет полезен и тем, кто не знаком с психодинамической теорией и психотерапией. Я старалась брать примеры, иллюстрирующие широкий спектр клинических ситуаций, и избегать использования профессионального жаргона. Надеюсь, что моя книга будет полезна читателям различных теоретических направлений, имеющих разный опыт в наставничестве: от маститых профессионалов, ценящих свежий взгляд на то, как помочь молодым коллегам, до начинающих клиницистов, осмысливающих свою первую супервизию. Я писала эту книгу с удовольствием. И надеюсь, что вам понравится ее читать.
Дополнительные материалы см. по ссылке https://clck.ru/35XVN8
Благодарности
К созданию этого сочинения меня подтолкнула Малин Форс, поэтому первые слова благодарности я адресую ей. Мы сотрудничали с ней на протяжении всего процесса написания книги, причем она выступала в разных ролях. С одной стороны, Малин более десяти лет консультировалась у меня, разбирая случаи из своей практики, с другой – рассказывала о личном опыте наставничества психотерапевтов разных профилей, сталкивающихся в своей работе с огромным количеством клинических ситуаций. Малин дала множество конкретных рекомендаций, которые я приняла к сведению и использовала. Например, она предложила мне включить в книгу идею о том, как справляться с «катастрофическими» супервизантами и выводить их из игры, – вопрос за рамками моих интересов, но актуальный для этой темы.
Затем я хочу выразить благодарность всем супервизорам, которых упоминала ранее и чьи голоса говорят теперь через меня. Я убеждена и утверждаю это в книге, что хорошим супервизором человек становится в большей степени посредством неосознанной идентификации, чем путем сознательного овладения необходимыми техниками. Я сама весьма далеко продвинулась в интернализации стилей своих учителей. Особенно хочу отметить влияние Артура Роббинса, которому я посвятила предыдущий труд, а также Джорджа Этвуда, чей феноменологический подход к осмыслению клинического материала оказал на меня большое влияние и научил мыслить клинически. Моя уверенность в том, что консультации уважаемых коллег должны сопровождать специалиста на протяжении всего профессионального пути, также основывается на личном опыте. Сталкиваясь с трудностями в клинической практике, я консультировалась с Керри Гордоном и Джойс Слочовер, друзьями, которые всегда были честны в своей критике и всегда готовы утешить и поддержать.
Я благодарю Джуди Энн Каплан за то, что она великодушно поделилась материалами личного выступления на тему супервизии и предложила мне материалы учебной программы своего курса в Национальной психологической ассоциации психоанализа. Брайан Чу и Карен Скин, мои коллеги из Высшей школы прикладной и профессиональной психологии Ратгерского университета, бескорыстно снабдили меня библиографией и своими учебными программами, где супервизия рассматривается с разных теоретических точек зрения. Я в долгу у Ханне Стремме, Сири Гюллестад и их коллег, проводивших исследование по обучению психотерапии в Университете Осло. Они предоставили мне информацию о результатах исследования и поделились своими размышлениями и выводами. Роберт Фейнштейн из Высшей медицинской школы (Dell) Техасского университета в Остине изложил мне свой интересный подход к супервизии медицинских ординаторов. Несколько раз мне довелось проводить супервизию вместе с Джонатаном Шедлером и присутствовать на его консультациях; этот опыт расширил мое понимание супервизии.
Благодарю Керри Гордона, который прочел несколько глав моей рукописи со свойственной ему щепетильностью. Особенно я ценю предложенную им концепцию «жизненно важных признаков», нашедшую отражение в материалах третьей главы. Я благодарю Линн Харклесс, Отто Кернберга, Бабак Рашанаи-Могаддам, Хелен Шварцбах, Двани Шах, Нила Сколника и Шона Собковски за то, что поделились своими наблюдениями о трудностях супервизии в психоаналитических институтах, а также членов моих консультативных и супервизорских групп за обратную связь по групповой супервизии. Я ценю подоспевшую в последнюю минуту вдумчивую критику Дрю Мендельсона и Тани Левеллин относительно восьмой и девятой глав этой книги.
Я благодарна организациям, обратившимся ко мне с просьбой выступить на тему супервизии, таким как Центр психотерапии и психоанализа в Нью-Джерси, Калифорнийская психологическая ассоциация, многофункциональный центр района Ричмонда в Сан-Франциско, а также консультационные центры Университета Сан-Диего, Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Университета Вилланова и Университета Сетон-Холл. Благодарю Яна-Мартина Берге, организовавшего программу профессионального роста в столице Норвегии, которая оказалась очень вдохновляющей, как и презентация, проведенная Идой Бернхард и Ингер Сельвог в консультационной службе Университета Осло.
Каждый клиницист, которого я консультировала или у которого консультировалась сама, научил меня чему-то, неважно, беседовала ли я с ним однократно или это были регулярные встречи в течение многих лет. Особенно воодушевляли меня психотерапевты из моих частных консультационных групп и участники еженедельных занятий в Ратгерсе. Сердечно признательна моим коллегам из Китая У Чуньян (Эми У) и Ван Шаоу за наши частые беседы о супервизии. Я благодарна удивительным психотерапевтам Норвежской тюремной системы за откровения, которыми они поделились во время нашего общения. Я выражаю свое почтение многим практикующим специалистам, которых я встречала на конференциях и семинарах и которым хватило смелости рассказать мне о своей работе.
Это четвертая книга, над которой я работала вместе с Китти Мур, моим редактором из «Гилфорд Пресс». Она обратилась ко мне 30 лет назад после моего выступления на тему диссоциативной психологии с предложением написать книгу Это событие стало началом новой эры в моей профессиональной жизни, а также подарило надежного друга и единомышленника. Китти поддержала «Психоаналитическую диагностику», когда идея ее создания только начинала маячить в моей голове, еще до того, как я заработала репутацию писателя и ученого. Она дала мне ценные советы по организации материала, помогла отточить основные идеи, рассказала о деталях подготовки рукописи к выходу и представила книгу своим коллегам в «Гилфорде». Китти со всей присущей ей скрупулезностью и энтузиазмом помогла появиться на свет и этому новому ребенку, за что я сердечно благодарю ее.
Наконец, выражаю глубокое почтение самому важному для меня человеку, которому я и посвятила эту книгу. Я многому научилась и продолжаю учиться у Майкла Гарретта. Мне посчастливилось встретить Майкла через много лет после того, как мы оба потеряли любимых супругов, и потом выйти за него замуж. Он консультирует психотерапевтов по всему миру, консультирует специалистов, пытающихся помочь людям с психозом, а также выступает в роли супервизора для психиатров, работающих в городских государственных больницах с малоимущими пациентами и стремящихся улучшить качество их жизни. Майкл сумел передать знания, умения и надежду целым поколениям практиков. Он помогает и мне, если я обращаюсь к нему за помощью (что случается нередко). Кроме того, он внес множество полезных редакторских замечаний в эту рукопись. Но его влияние на мое понимание супервизии выходит далеко за рамки этих замечаний Нечасто доводится так близко наблюдать работу настоящего мастера, в этом смысле мне повезло с Майклом, благодаря которому я выросла как наставник. Его любовь, эмоциональная поддержка, эмпатический резонанс, который мы оба ощущаем благодаря удивительной схожести взятых на себя обязательств перед профессией, подпитывали и воодушевляли меня в работе над этой книгой.
Введение
К. Э. Уоткинс-младший, выдающийся ученый в области психоаналитического и гуманистического наставничества, предлагает определение психоаналитической супервизии от Бернард и Гудеар (Bernard & Goodyear, 2009, с. 7):
Образовательный метод или вмешательство, при котором владеющий большим опытом и знаниями представитель психоаналитического профессионального сообщества вступает в отношения с менее квалифицированным и опытным младшим представителем… для улучшения профессиональной практической деятельности молодого специалиста и повышения его теоретической подготовки; эти пролонгированные профессиональные отношения обычно носят оценочный и иерархический характер и включают в себя мониторинг и контроль качества (цит. по Watkins, 2011, с. 403).
Я распространила идеи из этого определения на всех практикующих специалистов, чья клиническая работа основана на психодинамическом подходе. И хотя целую главу своей книги я посвящаю супервизии в психоаналитических институтах (глава 7), у меня не было намерения писать исключительно или даже преимущественно для психоаналитиков. Я надеюсь, что супервизоры других направлений тоже сочтут материалы этой книги полезными для своей работы, поскольку подозреваю, что качество супервизии не зависит от теоретической ориентации супервизора, подобно тому как эффективность терапии больше связана с фактором терапевтических отношений, чем с «брендом».
Учиться на прошлых достижениях и ошибках
Надежда на то, что книга будет актуальна для супервизоров разных теоретических направлений, подкрепляется тем обстоятельством, что история психоаналитической супервизии – это история клинической супервизии как таковой. Поскольку фрейдистский проект предложил первый системный подход к психотерапии и, следовательно, первую литературу о том, как обучать людей ее проведению, эти труды представляют большую общеклиническую ценность. В то же время психоаналитическая литература виновна в многочисленных упущениях, предвзятости и оплошностях; я говорю об этих недостатках в соответствующих разделах этой книги. Современным специалистам было бы стыдно повторять исторические оплошности, которые когда-то психоаналитики совершали по незнанию, о чем потом сожалели.
Одна из ошибок, которую допускали многие аналитики, заключается в том, что супервизия рассматривалась как доктрина в рамках конкретного технического подхода (например, обучение идеализированной версии интерпретации или постулирование нерушимого правила терапевтического взаимодействия) вместо того, чтобы помогать супервизируемым развивать стиль работы, который подходит и им самим, и их пациентам. Однажды старший аналитик раскритиковал меня за то, что хоть я и очень помогла клиенту, но сделала это «не по правилам». Это звучало как обратное известной шутке: «Операция прошла успешно, но пациент умер». В моем случае операция была расценена как провальная, несмотря на то что пациент буквально расцвел Этот опыт заставил меня усомниться в идеализации любых правил в ущерб индивидуальности клиента и результату, ради достижения которого и были придуманы правила.
В современной практике отголоски этой тенденции прослеживаются в энтузиазме психологов по поводу обучения навыкам. В моем сочинении тоже есть идеи подобного рода, поскольку я пишу о том, как научить супервизанта устанавливать с пациентом терапевтический альянс, основанный на взаимном понимании целей лечения, того, как работает психодинамическая психотерапия и того, чего ожидать в клиническом процессе от ролей терапевта и пациента. Хотя обучение конкретным навыкам и «целенаправленной практике» может быть очень полезно, я считаю, что в то же время важно не сводить супервизию исключительно к обучению отдельным методикам и держать в уме более широкое видение профессионального развития (см. Ladany, 2007). Моя книга посвящена именно такому масштабному пониманию.
Несколько последних изданий по общей клинической супервизии могут быть использованы в психоаналитической работе (такие, как Bernard & Goodyear, 2018; Falender & Shafranske, 2016; Watkins & Milne, 2014), а также ряд работ, посвященных психодинамической супервизии (Szecsody, 2013). Корпус классических психоаналитических трудов по супервизии включает следующие тексты (в хронологическом порядке): Ekstein and Wallerstein (1958/1971), Wallerstein (1981), Benedek and Fleming (1983), Caligor, Bromberg, and Meltzer (1984), Dewald (1987), Jacobs, David, and Meyer (1995), and Frawley-O’Dea and Sarnat (2001). Несколько хорошо отредактированных сборников статей по этой теме были предложены Martindale, Morner, Cid Rodriguez, Vidit (1997), Rock (1997), Weiner, Mizen, Duckham (2003), Petts, Shapley (2007), Hess, Hess, and Hess (2008). Что касается недавних работ, то важный вклад внесли Joan Sarnat (2015) и Jill Savege Scharff (2018). Хотя все эти авторы относятся к разным теоретическим направлениям и имеют эволюционирующие взгляды на психоаналитический процесс, их представления не очень расходятся. Этот факт лег в основу моего интегративного подхода, который значительно проще воплотить в жизнь в условиях согласованности, чем в поле, полном противоречий.
Информация, содержащаяся в этой книге, перекликается с большинством высказываний перечисленных авторов. (Читатели, должно быть, найдут мои рассуждения наиболее близкими к высказываниям Джоан Сэрнет, учитывая, что мы обе стараемся избегать бинарных оппозиций и подчеркиваем важность эмоциональной безопасности.) Однако материал этой книги несколько отличается от материалов моих предшественников; он включает вопросы, которые, на мой взгляд, до этого не были изучены настолько тщательно, как хотелось бы. Среди них: оценка прогресса клиницистами-психоаналитиками, преимущества групповой супервизии и консультирования, влияние организации учебного процесса на супервизоров и супервизируемых. Для них я поместила в книгу некоторые рекомендации.
Структура книги
Супервизия включает в себя несколько иной набор навыков, чем практическая психотерапия. Безусловно, супервизор имеет дело с другими проблемами, например, контролем качества, о котором говорится в определении Уоткинса (2011). Супервизия предполагает большую зрелость, уверенность, авторитет и тонкость суждений, чем клиническая работа Существует множество способов организации сложного материала, имеющего отношение к становлению зрелости. В главе 1 я рассуждаю о целях и процессах психоаналитической супервизии, рассматривая ее как один из видов глубокого обучения. На мой взгляд, оно включает в себя поддержку, поощрение честности, предоставление информации, обучение навыкам, воспитание чувствительности в вопросах этики и психоаналитического духа, предотвращение эмоционального выгорания. Глава 2 заключает в себе историю психоаналитической супервизии от идей Фрейда до современных представлений об отношениях в супервизорском альянсе. В ней я обращаюсь к двум главным проблемам этой области: учить или лечить, передавать техники и методы или взращивать профессиональную зрелость?
Поскольку психодинамическая традиция определяет желаемые клинические результаты как нечто большее, чем облегчение симптомов, я посвятила главу 3 разъяснению того, что представляет собой прогресс в психодинамической психотерапии. Чтобы быть эффективным супервизором, необходимо иметь представление о том, что такое психологическое благополучие, над которым работают супервизируемый и клиент. Я предлагаю десять «жизненно важных признаков» терапевтического прогресса: укрепление безопасной привязанности; увеличение стабильности своей и объекта; повышение чувства свободы воли и контроля действий и их последствий; движение к более реалистичной и устойчивой самооценке; укрепление устойчивости и эмоциональной регуляции; усиление способности к саморефлексии и ментализации других; повышение чувства комфорта в социуме и наедине с собой; повышение уровня жизненной энергии; развитие способности к принятию, прощению и благодарности; и наконец, всеобъемлющее желание любить, работать и играть.
В главе 4 подробно рассматривается индивидуальная супервизия, включая супервизорский контракт, формулирование реалистичных целей терапии и честность в диалоге с супервизором. Я упоминаю о некоторых видах сопротивления новым знаниям и расширению, рекомендую способы поиска альтернативных решений клинических проблем, привожу некоторые общие этические соображения и подчеркиваю ценность прохождения супервизантом собственной психотерапии. Глава завершается размышлениями о пользе супервизии. В главе 5 я исследую групповую супервизию и консультирование, она включает в себя внушительный объем материала о моей работе в рамках этой модели. Я говорю о сопротивлении и трудностях и завершаю главу замечаниями о преимуществах супервизорской работы в группе.
Учитывая решающую роль супервизора в осуществлении контроля за терапией пациента и в защите общества от неадекватных и деструктивных клиницистов, я посвятила целую главу этическим обязательствам супервизора. Глава 6 предлагает определенные установки, на которые стоит ориентироваться, и информацию о том, что имеет право знать пациент. Я рассматриваю этические дилеммы, в частности связанные с соблюдением интересов клиента и максимальной пользой для него. Хитросплетения этических проблем проиллюстрированы яркими примерами, а в завершение главы я говорю об ответственности «гейткипера», владеющего и распоряжающегося информацией.
Вопрос обучения в психоаналитических институтах, как и в прежние годы, остается чрезвычайно важным в настоящее время. По этой причине я решила включить в книгу главу, полностью посвященную наставничеству будущих выпускников. В главе 7 рассматриваются как положительные стороны, так и трудности, связанные с этой работой Среди последних можно назвать регрессивную динамику, проблемы психоаналитической идентичности, негативные последствия идеализации и обесценивания, расщепление. Я затрагиваю и другие проблемные вопросы, включая системное давление, которое иногда действует во вред обеим сторонам – и супервизору, и пациенту Я даю конкретные рекомендации, как избежать самых опасных ловушек, которые могут осложнять супервизию в тепличных условиях психоаналитического обучения.
Очевидно, что как уникален каждый пациент (и каждая пара «терапевт-пациент»), так же уникален и каждый тандем «супервизор-супервизант». Тем не менее в главе 8 я обобщаю некоторые тенденции, которые характеризуют каждую из сторон супервизорских отношений. Например, я говорю о последствиях динамик, действующих при депрессивных, мазохистских, параноидальных, шизоидных, истерических, обсессивно-компульсивных, посттравматических, нарциссических и психопатических акцентуациях, и озвучиваю некоторые способы, помогающие в работе с этими тенденциями. Затем я обращаюсь к другим характеристикам индивидуальных различий и их потенциальному влиянию на супервизию и консультирование. В их исле пол, сексуальная ориентация, раса и этническая принадлежность, принадлежность к классу, культура, религиозные и духовные убеждения, политические взгляды, невысокое или привилегированное положение.
Глава 9 отличается по стилю от предыдущих, написанных в формате научного обзора. В ней я занимаю позицию консультанта, обращаясь непосредственно к супервизантам с рекомендациями, как извлечь максимальную пользу из супервизии. Я предлагаю видение того, что в оптимальном варианте может сделать супервизия для профессионального и личностного роста специалиста и комментирую когнитивные и эмоциональные требования клинической работы, к которым, возможно, академическое обучение его не готовило. Я формулирую цели супервизии с точки зрения: (1) развития внутреннего супервизорского голоса и (2) понимания, когда и как обращаться за консультацией Я пытаюсь помочь супервизантам понять невербальное поведение супервизора, чтобы они умели справляться с трудными и даже травмирующими ситуациями, могущими иметь место в процессе супервизии, и обладать смелостью увидеть свой собственный вклад в возникновение проблем с пациентом или наставником.
Этические соображения и терминология
Как и в предыдущих своих работах, в этой книге я опираюсь на собственный опыт для того, чтобы проиллюстрировать материал. Использование историй о студентах, коллегах, консультируемых, супервизантах и клиентах было либо одобрено людьми, о которых идет речь, либо замаскировано в соответствии с современными профессиональными стандартами. Как известно всем писателям-психоаналитикам, трудно сохранять целостность клинического описания, искажая при этом характерные черты причастных людей. Надеюсь, мне удалось сохранить правдивость в приведенных историях.
Что касается терминологии, я использую термин «супервизия» в общем смысле, но иногда отделяю его от консультации. В моем понимании консультация является добровольной инициативой со стороны человека, то есть не входит в требования программы обучения или третьей стороны. На консультации у супервизора нет обязательства оценивать коллегу Иногда я употребляю более широкие термины: «наставник», «подопечный» и «наставничество» для обозначения как супервизии, так и консультации. Термин «стажер» я использую применительно к студентам и аспирантам. Как и в других своих работах, я обычно не делаю различия между «психоаналитическим» и «психодинамическим». Слова «пациент» и «клиент» в моей книге являются синонимами, и я называю специалистов по психическому здоровью попеременно «терапевтами», «клиницистами», «консультантами» и «практиками».
Глава 1
Общее представление о психоаналитической супервизии
Можно без труда привести массу аргументов в пользу того, что хорошая супервизия результативна независимо от теоретической школы, к которой принадлежат супервизор и терапевт, или от клинических условий. Во многих отношениях я согласна с этой точкой зрения, и в сущности, большая часть из сказанного мною в этой книге применима к любому виду супервизии. Но психоаналитическая клиническая школа несет в себе особую мудрость, которая не так проявлена в других подходах, освещенных в этой книге. В этой главе рассматриваются области, важные для становления профессиональной зрелости терапевта. Отдельное внимание уделяется способам, с помощью которых добросовестный супервизор может поддержать личностный и профессиональный рост своих менее опытных коллег.
Супервизию лучше всего отнести к «обучению» – одной из трех профессий (наряду с управлением и врачеванием), которую Фрейд (1937) легко охарактеризовал как по существу «невозможную». Психоаналитическая супервизия, может быть, является единственной в своем роде неосуществимой в строгом понимании этого слова, так как она стремится дать амбициозное, интимное, эмоционально окрашенное знание, которое выходит далеко за рамки обучения протоколам. Аналитики всегда ценили тот факт, что, помимо информации, человек может извлечь из отношения учителя, его тона и поведения более ценные и глубокие уроки, чем из того, что воспринимается им сознательно.
Психоаналитики чувствительны к тонким и плохо поддающимся определению эмоциональным связям. Мы уделяем особое внимание целостности супервизорской работы. Каждому родителю следует знать, что когда ребенок жестко пристыжен, даже если критика взрослого справедлива, главный урок, который, скорее всего, усвоит малыш, это что безжалостная критика допустима, что его «я» достойно презрения, а авторитетов нужно бояться. Подобно этому, как уже упоминалось во введении, хотя современная подготовка студентов делает упор на передачу конкретных, предпочтительно поддающихся измерению клинических навыков, чувства, которые сопровождают этот процесс, могут быть гораздо важнее любых техник и методик. В идеале супервизия предлагает множество возможностей для идентификации с наставником, который показывает пример терапевтических отношений. По этой причине первым пунктом в описании задач, стоящих перед психодинамическим супервизором, я ставлю рекомендации относительно эмоционального тона психоаналитического супервизирования.
Оказание психологической поддержки
Психотерапевту необходимо научиться у своего наставника тому, как выдерживать бури негативных эмоций, исходящих от несчастных пациентов; как сохранить самоуважение, когда тебя безжалостно обесценивают; как распознать зерно истины в жалобах клиента на него и продолжать терапию; как справиться с болезненным внутренним откликом на рассказ о травматическом опыте; как выдерживать уродливые и чуждые своему естеству переживания; как терпеть неопределенность; как устанавливать границы с людьми, которые чувствуют себя уязвленными от проявления чужих границ; как удержаться от разглашения профессиональной тайны; как обрести надежду, когда клиент заполняет кабинет своим отчаянием, как справиться с тревогой, что пациент может совершить суицид; и как переживать другие эмоционально непростые ситуации.
Некоторые из этих вопросов особенно трудны для тех, кто только начинает работать в психодинамическом подходе. Тщательный обзор клинической литературы, сделанный Благисом и Хильсенротом (Blagys and Hilsenroth, 2000), показал, что практикующие терапевты считают перенос одним из основных компонентов динамической терапии (то есть мы «работаем в переносе», «интерпретируем негативный перенос», «устойчивы к интенсивному переносу» или «принимаем перенос на объект “я”» и т. д.). Психодинамический клиницист не должен испытывать дискомфорт, сталкиваясь с эмоциональными трудностями в терапевтических отношениях, включая малоосознаваемые негативные аспекты. Сложная задача помочь пациенту быть честным с собой «здесь и сейчас» в отвергаемых, минимизированных или рационализированных чувствах по отношению к нам требует от нас такой же честности по отношению к нашему собственному субъективному миру Я обнаружила, что большинству психотерапевтов-новичков сложно переключиться с более естественной для них реакции продемонстрировать пациенту свое превосходство над теми, кто осуществлял за ними уход в детстве, на менее естественное принятие своей плачевной роли, аналогичной опыту клиента.
Кроме того, терапевту следует отучиться от образа мышления, который до этого был адаптивным в профессиональном или личном отношении. Речь идет о стремлении угождать людям, склонности давать советы, защитном избегании правдивого восприятия другими своих ограничений и недостатков, тенденции автоматически давать готовый рецепт для решения проблемы или предрасположенности слишком легко занимать позицию «того, кто знает». Последнее может оказаться особенно сложным для специалистов с медицинским образованием, которые в силу профессионального долга не раз слышали: «Вы доктор. Вы здесь главный». Как прийти к тому, что вы являетесь экспертом в поддержке процесса терапии, не претендуя при этом на превосходство в отношении содержания психической жизни пациента, – вопрос сложной личной эволюции.
Наконец, профессионалу, изучающему, как вести психоаналитическую терапию, необходимо сочетать подлинное пребывание в себе с ролью, которая предлагает пациенту превратить его в того, кем пациент в данный момент хочет его видеть. Любой, кто прошел через процесс объединения состояния пребывания в роли и одновременно не «играния» роли, знает, что достижение такой интеграции занимает годы. Музыканту требуется минимум десять тысяч часов практики для достижения совершенства (Ericsson, Krampe, & Tesch-Romer, 1993), эту теорию Малкольм Гладуэлл (Malcolm Gladwell, 2011) популяризировал как общую норму. В течение этого периода крайне важно видеть разные примеры того, как исполнять роль терапевта. Даже опытным аналитикам непросто быть объектом интенсивных переносов. Но поскольку со временем им становится легче, наставники иногда забывают, насколько тяжело им было в первые годы практики оставаться собой как внутренне, так и по отношению к тому, как они исполняют свою терапевтическую роль перед лицом настойчивого пациента, считающего, что клиницист «на самом деле» кто-то другой. В этом трудоемком процессе поддержания аутентичности и нахождения в роли, наряду с теми знаниями, которые необходимо освоить, супервизант нуждается в уважении, симпатии и в том, что Бенжамин (Benjamin, 2017) изящно называет признанием, то есть способностью супервизора идентифицировать себя с каждым супервизируемым, чтобы человек понял, что его видят, принимают и ценят его индивидуальность.
Возможно, главная сложность для психоаналитического супервизора заключается в балансе между критической обратной связью и эмоциональной поддержкой. Маятник естественным образом отклоняется в сторону поддержки на этапе, когда стажер только начинает свое погружение в психоаналитическую работу, и со временем, по мере того как он чувствует себя все более уверенно в роли терапевта, начинает движение в другую сторону. Чуткий супервизор принимает во внимание уровень профессионального развития подопечного и осознает, что «переживать» за молодого коллегу, когда он уже стал более опытным, – это инфантилизм.
Тем не менее, позвольте мне заметить, работа супервизора заключается также и в том, чтобы помогать супервизанту продолжать учиться, несмотря на то что любое обучение, в особенности необходимость усваивать новые знания, влияет на самооценку. Иногда весьма болезненно сталкиваться со своим незнанием или ошибками. Для некоторых супервизоров естественны такт, теплота и своевременность подачи информации, в то время как другие наставники описывают немалые усилия, которые они прилагают, чтобы напоминать себе об уязвимости подопечного, даже очень умного и компетентного, перед внезапной угрозой его самооценке (Gill, 1999).
Я помню аспиранта, который признался мне: «Вся моя жизнь подтверждает, что я достаточно умен, но этот пациент обесценил меня и заставил почувствовать себя деревенским тупицей». Коллега с солидным опытом пришла ко мне на супервизию из-за того, что впервые почувствовала, что не может справиться с фантазиями о расправе над пациентом, безжалостно провоцирующим ее. Другой супервизант рассказывал мне, что у него были травмирующие сны, которые имели явную связь с тем, что пациент обращался с ним так же, как вел себя некий его обидчик в детстве. Помню, как сама жаловалась одному из супервизоров: «Я не могу заставить этого пациента увидеть, что его перенос – это перенос! Он считает меня точной копией своей матери, которую он ненавидит. Как мне убедить его, что я пытаюсь ему помочь?» (Ответ: «Так будет не всегда, а пока, вероятно, тебе придется жить с чувством, что тебя не понимают».)
Честное взаимодействие и эффективность супервизии
Откровения о том, что мы чувствуем и что при этом думаем, обычно не являются предметом обсуждения в повседневной жизни. Такое полное раскрытие информации – более или менее надежный способ потерять расположение друзей и родственников. Однако в психоаналитическом процессе полное раскрытие информации – это «основное правило», и пациентам очень трудно ему следовать (как проницательно замечают некоторые аналитики, возможность полностью погружаться в «свободные» ассоциации обычно психологически невозможна до конца терапии). Точно так же как клиенту трудно принять приглашение говорить все, что приходит на ум, о своих мыслях, чувствах и поведении, так и клиницисту не просто представлять свою работу супервизору с полной откровенностью. Даже наблюдение через видео- и аудиозапись дает возможность избежать полного самораскрытия, так как терапевт может выбирать, какую часть записи показать. Наконец, он может не упоминать о том, что произошло в начале или в конце сессии, когда записывающее устройство было выключено. Полное раскрытие информации еще сильнее пугает супервизанта, если супервизор юридически или институционально должен оценить его работу Особенно часто это происходит на ранних этапах карьеры, когда молодому специалисту кажется, что он совершает одну ошибку за другой.
Начинающим психотерапевтам, которые изучали музыку, актерское мастерство или изобразительное искусство, легче, чем остальным. Как правило, они более восприимчивы к реальности и знают, что существуют разные способы подхода к задаче, что невозможно достичь какого-то выдуманного идеала или совершенства, что большинство клинических решений являются компромиссами, а не единственно верными способами в противовес ошибочным. Они понимают, что для роста человеку необходима критическая обратная связь на протяжении всей его профессиональной жизни и что такая профессиональная критика не равна нападкам на его личность. Клиницисты, имеющие опыт в области искусства, знакомы с интеграцией разных техник в свое «я» и готовы работать гибко, подстраивая общие принципы под свои личностные особенности. Но большинству новичков не хватает такого опыта. Имея в своем багаже главным образом только академическое образование, которое приучило их стремиться к получению высших баллов по тестам и контрольным работам, а такая погоня за результатом лишь усиливает иррациональный перфекционизм и иллюзию, что существует «правильный ответ» (Arkowitz 2001), они начинают испытывать чувство собственной неполноценности, когда супервизор показывает им, что они могли бы сделать по-другому в работе с клиентом.
Уже существуют эмпирически подтвержденные данные о том, что многие психотерапевты имеют депрессивный тип личности (Hyde, 2009; McWilliams, 2004). Таких людей привлекает роль помощника, потому что она поддерживает их самооценку (и опровергает негативные представления о себе), когда они творят добро. У каждого из них большое сердце. При этом они склонны к чувству вины, самокритичны и легко усваивают негативные оценки. Такой терапевт будет считать успех клиента результатом усердия последнего, а если дела идут не очень, он решит, что это его, терапевта, вина. Учитывая характер самой ситуации супервизии и особенности личности терапевта, было бы ошибкой со стороны супервизора недооценивать, насколько легко клиницист может почувствовать, что его позорно разоблачили или отчитали. Только у самых нарциссичных или психопатичных супервизантов – к счастью, такие редко встречаются в нашей профессии – отсутствует чувствительность к критике их недостатков.
Чувствительный супервизор вырабатывает стиль общения, в котором есть место и признанию положительных сторон работы супервизанта, и тому, что еще можно было бы сделать, что привело бы к лучшему результату Обычный психологический совет – давать положительную обратную связь, прежде чем указывать на недостатки, – особенно уместен в супервизии. Вот несколько примеров того, как тактичный супервизор претворил бы в жизнь это правило:
● «Похоже, пациентка стала более расслабленной и открытой с вами, несмотря на ее проблемы с доверием. Это немаловажно и показывает, насколько хорошо вы поработали с ней. Но в то же время я ловлю себя на ощущении, что вы оба избегаете областей, где ее недоверие еще присутствует, и стараетесь спрятаться за молчаливым согласием о том, что ее склонность к паранойе уже полностью позади»;
● «Я понимаю, почему вы, чувствуя, что не стоит превышать временной лимит сессии, сделали иначе. Возможно, я поступил бы так же, учитывая, какое сильное эмоциональное давление оказывал клиент. Но подозреваю, что решение продлить встречу может вызвать проблемы в долгосрочной перспективе. Скорее всего, это укрепит и без того стойкое убеждение клиента, что тем, что он так много страдал, он заработал право на изменение правил в своих интересах»;
● «Это блестяще! Как думаете, она восприняла ваши слова или только мы с вами видим, как вы правы?»
Но независимо от того, насколько мы деликатны и умеем оказывать поддержку как супервизоры, мы не можем предотвратить возникновение стыда и боли у наших подопечных. Такие реакции неизбежны: даже простое узнавание чего-то, чего человек не знал, влечет за собой небольшую нарциссическую травму. Внимание к тому, как супервизант реагирует на обратную связь, в особенности к его негативному отклику, является крайне важной частью процесса психоаналитической супервизии. Подобно тому как вспышка гнева пациента, адресованная терапевту, открывает новые возможности для терапии, признание негативных реакций супервизанта по отношению к супервизору может обогатить и вывести на новый уровень их совместную работу.
Обычно для того, чтобы развить эту свободу не соглашаться и признаваться в негативных реакциях, требуется много времени, особенно супервизируемым, чью работу мы оцениваем в рамках учебной программы. Однако это важная цель, и супервизорам всегда следует держать ее в уме. Если эмоции не обрабатываются, когнитивное усвоение может быть неполным или слабым (Bucci & Maski, 2007; Castonguay & Hill, 2007; Vivona, 2013). Иногда супервизант справедливо полагает, что неразумно признаваться в каких-то своих критических мыслях в адрес наставника, но даже в этом случае он многому учится у него (Stromme, 2014; Stromme & Gullestad, 2012). В идеале супервизор, способный терпимо относиться к критическим вопросам и негативным реакциям, может дать более глубокий и подлинный опыт.
Супервизору необходимо обращать внимание на защитное поведение супервизанта, которое тот регулярно демонстрирует в попытке защититься от нарциссической травмы. Работа с защитами супервизируемого не слишком отличается от аналогичной работы с пациентом: нужны время, такт и готовность показать, как защитная реакция мешает его обучению и росту Обычным защитным приемом в супервизии, к примеру, является упреждающее самообвинение. Большинство терапевтов склонны к самокритике, но некоторые из них идут дальше: они начинают практически каждую супервизорскую сессию с признания грехов. Час встречи превращается в исповедь: «Мне кажется, я облажался здесь, я думаю, что облажался там.» Вскоре супервизор понимает, что этот перечень просчетов ведется с оборонительным прицелом: «Если я нападу на себя первым, мне уже будет не так тяжело справиться с неизбежной критикой супервизора. А если я не напортачил, супервизор развеет мои самообвинения, и это будет приятно».
Когда такое поведение, основанное на переносе, препятствует обучению, супервизору полезно озвучить это и помочь менее опытному коллеге отличить текущую ситуацию от раннего опыта стыда и пренебрежения. Как только этот защитный паттерн становится явным супервизору и клиницисту, обе стороны будут замечать регулярность его появления, а наставник может выразить добродушное сочувствие по этому поводу (большинство супервизоров, скорее всего, тоже страдали этим на заре своей практики). Затем супервизор может отметить, что хотя самобичевание и не причиняет особого вреда, оно отнимает время и энергию, которые могли бы быть использованы более рационально, если бы супервизант рассказал о своих проблемах и выслушал идеи супервизора о них.
Порой и супервизор может занимать оборонительную позицию, тогда ему нужно проанализировать ее истоки, и нелишним будет проконсультироваться на эту тему с коллегами. Принятие своих негативных реакций является отличительной чертой психоаналитической работы. Когда я сама училась быть психотерапевтом, ничто не помогало мне почувствовать себя профессионалом больше, чем то, что мои высказывания, особенно критического толка, воспринимались супервизором серьезно и без защит. Мой отец был из разряда людей, которые «все знают», поэтому я ожидала от любого авторитетного человека непробиваемой брони. Мне вспоминаются многочисленные случаи, когда я испытывала облегчение, услышав ответ супервизора. Я находила в этом проявление интереса и желание узнать больше о моей точке зрения, готовность переосмыслить свое мнение или извиниться за недопонимание. Такой опыт научил меня понимать природу доброжелательного авторитетного наставничества в противовес авторитарному.
Итак, главным принципом хорошего взаимодействия в процессе супервизии является расширение прав и возможностей супервизанта и приглашение его к откровенному диалогу, в котором позволяется выносить на обсуждение любые беспокоящие вопросы. То, что супервизируемый говорит правду наставнику, способствует тому, чтобы в собственной работе он помогал своим клиентам делать то же самое. В мою бытность руководителем групп аспирантов много раз случалось, что начинающий терапевт набирался мужества и подвергал критике что-то сказанное или сделанное мной. Некоторые из этих эпизодов я упоминаю в главе 5. Когда члены группы видели, что конфронтация вызывает у меня интерес и стремление разобраться, а не нанести ответный удар, которого они опасались, групповая динамика переходила на более глубокий и безопасный уровень. Проходя через такой опыт, человек постепенно привыкает к неизбежным конфронтациям, с которыми он столкнется в работе с пациентами.
Предоставление информации
Супервизантам нужна помощь в тех областях, в которых супервизоры знают больше, чем они. Молодым специалистам может не хватать элементарных знаний по таким практическим вопросам, как политика учреждений, где они работают, информация о локальных законодательных актах и этических нормах, касающихся лечения. Им нужно показать процедуры выставления счетов и ведения записей, объяснить требования для сторонних плательщиков, предупредить о последствиях и составить план действий на случай, если с ними свяжется представитель закона. Пригодится информация о ресурсах самопомощи наподобие программ двенадцати шагов. Кроме того, полезно будет рассказать им о подходящих статьях, книгах и исследованиях, предстоящих конференциях и актуальных подкастах. Их следует проинформировать об организациях, которые поддерживают схожие направления деятельности и предоставляют доступ к данным, которые могут помочь вынести грамотное клиническое суждение.
Помимо прочего, начинающие терапевты могут извлечь пользу из клинической и практической литературы по общим темам терапии, таким как личностные различия, процессы взросления, неврология, эмоции, травма, зависимость и привязанность. Стажеры должны быть ознакомлены с различными моделями терапии внутри психодинамического подхода и за его пределами, чтобы у них была крепкая база, на которую они могут опираться. Нелишними будут и минимальные знания о медицинских препаратах, предназначенных для лечения психических нарушений, а также сведения о местных психиатрах и других медиках, имеющих хорошие рекомендации. Осведомленность о социальных программах помощи пациентам (обычно этой информацией располагают социальные работники) также может пригодиться супервизантам, в особенности тем, кто ведет пациентов со сложной психопатологией, которые нуждаются как во внутренних, так и во внешних изменениях. Наконец, им может быть полезно знание законов, распространяющихся на страховые компании, а также умение обходить давление со стороны этих компаний относительно продолжительности лечения.
Также каждому терапевту полезно иметь некоторое представление об особенностях различных культур, меньшинствах, сообществах профессиональной идентичности и других идентифицируемых группах населения, не определяемых расстройством (например, близнецы, усыновленные, трансгендеры, дети, заменившие родителям умерших детей, дети, пережившие утрату, дети разведенных родителей, дети родителей с аддиктивным поведением, выжившие сектанты, люди с физическими недостатками и хроническими заболеваниями, очень пожилые и так далее). Любой супервизор, практиковавший в течение нескольких лет, наверняка накопил впечатляющий объем знаний в этих областях, которые могут быть абсолютно новой информацией для менее опытного терапевта.
Печальная реальность современности заключается в том, что психодинамически ориентированным терапевтам необходимо знать материалы, на которые они могут ссылаться, аргументируя свою позицию в ответ на недопонимание и обесценивание. В Соединенных Штатах у аналитиков, за исключением терапевтов некоторых городских центров, условием выживания является знание исследовательской литературы на уровне достаточном, чтобы мочь опровергнуть распространенные заблуждения относительно психоанализа (например, что «доказательная база» для психодинамического направления отсутствует, или что ни один специалист с высокой репутацией больше не практикует аналитическую терапию, или что все психодинамическое было эмпирически дискредитировано). Однако есть и плюсы в тягостной необходимости переубеждать усомнившихся коллег (посредством частых, терпеливых, не оборонительных ответов на их презрительные утверждения). Однако когда эти заблудшие души (благодаря терпеливым ответам аналитиков на их пренебрежительные заявления) обнаруживают, что психоаналитическая традиция не какая-то эмпирическая пустошь, как сказал им какой-то невежественный профессор, они начинают интересоваться изучением психодинамических концепций, которые как имели, так и имеют огромную клиническую ценность.
Недавно (в конце марта 2020 года) на активном международном сервере психоаналитиков, где есть и мое имя, зарегистрированные участники утвердили список лучших эмпирических исследований психодинамической психотерапии, большинство из которых являются амбициозными метааналитическими исследованиями. Привожу здесь перечень работ, рекомендуемых в первую очередь: Abbass, Rabung, Leichsenring, Refseth, Midgely (2013); Abbass et al. (2014); Barlow, Bennett, Midgley, Larkin, Wei (2015); Driessen et al. (2015); Hayes, Gelso, Goldberg, Kivlighan (2018); Heglend et al. (2006); Keefe, McCarthy, Dinger, Zilcha-Mano, Barber (2014); Leichsenring, Luyten, Hilsenroth, Abbass, Barber (2015); Shedler (2010); Steinert, Munder, Rabung, Hoyer, Leichsenring (2017); Westen (1998). Я включила сюда этот список для всех супервизоров, которым знакома ситуация, когда супервизант просит научные доказательства, подтверждающие ценность психоаналитической терапии. Тех, кто выражает подобные опасения, можно также направить к обширной эмпирической литературе по таким вопросам, как привязанность, личность, развитие, защитные механизмы, неврология, которые имеют значительные последствия для клинической практики.
Обучение навыкам
Психоаналитическая практика является воплощением особого рода восприимчивости, это установки и ценности, которые сами по себе создают потенциально терапевтичную атмосферу (Brenner & Khan, 2013; Buechler, 2004; McWilliams, 2004; Schafer, 1983; Thompson, 2004). Психодинамические супервизоры должны способствовать формированию умений, связанных с этой восприимчивостью, которую многие практикующие специалисты развивали долгое время методом проб и ошибок. Различные авторы анализировали эти навыки по-разному (например, Abbass, 2004; Beitman & Yue, 2004; De Masi, 2019; Plakun, Sudak, & Goldberg, 2009; Rousmaniere, 2016; Sarnat, 2010). Я взяла самые значимые и разместила их описания под соответствующими заголовками: создание терапевтического альянса; процессы слушания и контейнирования; соблюдение границ в терапии; управление вербальной коммуникацией, настроенность на собеседника и приглашение к сотрудничеству, разъяснение проблем, разоблачение саморазрушительных паттернов и интерпретация смысла.
Создание терапевтического альянса
Клиницисты, недавно начавшие практиковать психоаналитическую терапию, часто пытаются приступить к работе, недостаточно описав пациенту детали предстоящего процесса. Молодым специалистам необходимо знать, как объяснять суть психодинамической терапии клиенту, особенно в наше время, с присущим ему доминированием приемов лечения, ориентированных на авторитет практика, а не на совместное исследование с позиции незнания. Сегодня в начале терапии пациент часто спрашивает клинициста: «Как это работает?» Терапевт должен быть вооружен потенциальными ответами на этот вопрос. Супервизор может порепетировать со стажером, как описывать аналитический процесс. Приведенные ниже формулировки могут быть полезны.
● Прежде, чем переходить к решению проблемы, нам нужно глубже разобраться в ней.
● Я предполагаю, что модели межличностного взаимодействия, которые привели вас сюда, станут частью ваших отношений со мной.
● Обращаясь к своим проблемным паттернам в безопасном терапевтическом пространстве, вы приобретете новые способы их понимания и работы с ними.
● Иногда нужно окунуться с головой в печаль и оплакать болезненные переживания из прошлого, чтобы ослабить их влияние на настоящее.
Супервизанты должны быть подготовлены к возможной разъяснительной работе, когда в ней возникнет потребность в ходе терапии Иначе, скованные рамками своего представления о «стандартной технике», они впадают в растерянность, когда пациент спрашивает о том, что происходит. Например, терапевт задает клиенту вопрос о возможных реакциях переноса, и здесь может потребоваться повторное объяснение, что он спрашивает это, потому что пытается исследовать переживания пациента «здесь и сейчас» и особенности взаимодействия, свойственные ему за пределами кабинета. Или в случае, когда клиент задает вопрос, который лучше подвергнуть изучению, чем дать готовый ответ, консультант должен объяснить, что хотя для него очень важны вопросы клиента, он может намеренно не отвечать на них, потому что для результатов психодинамической терапии более важно понять, почему этот вопрос возник и что он говорит о глубинных тревогах клиента. Разбор такого вопроса продвинет терапию вперед, и супервизор может предложить супервизанту произнести следующее: «Я буду рад ответить на ваш вопрос, но сначала давайте проанализируем, почему он возник именно сейчас, какие мысли и чувства стоят за ним». Супервизант оценит пополнение своей профессиональной копилки такой шпаргалкой.
Супервизор также должен помочь новообращенному терапевту справляться с вопросами клиента, связанными с диагностикой. Сторона, обеспечивающая лечение, требует оглашения диагноза, но кроме того, и сам пациент имеет законное право знать зафиксированный в его документах диагноз. Если клиент заметит, что терапевт старается обойти вопрос о диагнозе, он может почувствовать, что с ним обращаются как с ребенком, но даже если он этого не почувствует, его тревога возрастет.
Учитывая все вышесказанное, терапевту необходимо в уважительной и доступной манере научиться описывать состояния, которые в обычной речи часто носят оттенок стигмы, такие как, например, биполярное расстройство, пограничное расстройство или психоз. Люди с симптомами расстройств, приходящие в терапию, описывают себя менее пугающими словами: к примеру, говорят, что у них социальная фобия или расстройство пищевого поведения, – однако рано или поздно они задаются вопросом: «У меня расстройство личности? Какое именно?»
Наставник может помочь своим стажерам правильно говорить об ограничениях психиатрических диагнозов и научить их тому, как вовлечь пациента в обсуждение тревог и опасений, стоящих за его вопросами. Помню, как мои супервизанты были удивлены, когда узнали, что я иногда даю пациенту справочник DSM и спрашиваю, какое из расстройств личности представляется ему наиболее близким по самоощущению, показывая, что я не скрываю от него никаких страшных тайн. По моему опыту, человек практически всегда выбирает самую подходящую категорию, давая мне возможность задать вопросы о характерных случаях, когда он вел себя определенным образом или демонстрировал соответствующие черты характера. Как правило, клиент чувствует уважение к такому жесту, и я думаю, это помогает укрепить терапевтический альянс.
Наконец, супервизору нужно помочь супервизанту получить от клиента согласие на лечение, добившись понимания потенциально проблемных пунктов, включая ограничения, связанные с конфиденциальностью. Важно действовать без суеты и беспокойства, чтобы достигнутые договоренности не вызывали отчуждения. Необходимо убедиться в том, что пациент принимает политику оплаты, отмены встреч и другие рабочие моменты, обсуждение которых начинающие клиницисты часто минимизируют из-за чувства дискомфорта относительно установления границ. Эту тему я затрону позже. Эти соглашения в начале терапии закладывают основу безопасного и комфортного рабочего альянса. Учитывая значительное влияние этого этапа на успех лечения (Fluckiger, Del Re, Wampold, Symonds, & Horvath, 2012; Krupnick et al., 2006; Levendosky & Hopwood, 2016; Safran & Muran, 2003), супервизор должен быть уверен, что клиницист знает о необходимости поинтересоваться в конце первичного интервью, чувствует ли пациент себя комфортно в связи с перспективой совместной работы. Этот вопрос также готовит почву для разговора о терапевтическом взаимодействии по части исследования ситуации переноса и контрпереноса. Прочный супервизорский альянс поможет терапевту в этих вопросах.
Слушание и контейнирование
Самый трудный навык для аналитика – умение слушать таким образом, чтобы поощрять клиента продолжать рассказ, ведь он тем самым дает возможность терапевту выявить ассоциативные связи, лежащие в основе его опыта. Поощрение потока свободных ассоциаций и максимально открытых высказываний клиента позволяет психоаналитику услышать темы и ритмы внутренней жизни пациента и извлечь неосознанные значения из явного содержания сообщений. Такое слушание не является естественным в обычной жизни. Когда мы говорим с человеком, который делится каким-то своим болезненным опытом, мы обычно отвечаем, ориентируясь на схожие события, которые нам довелось пережить, даем совет или утешаем или даже меняем тему разговора, потому что оставаться в ней слишком мучительно. Но в работе с пациентом нам нужно научиться искусству исследования деталей и подробностей его страданий. Просто спросите: «Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?», – и это будет намного полезнее, чем типичные социальные реакции.
Инструменты психологической оценки представляют большую ценность для терапевтов и пациентов. Клиницистам доступно множество методов исследования, которые помогают разработать план лечения и сформулировать его цели. Иногда я отсылаю пациентов на психологическое тестирование к более компетентным в этой области коллегам. Поскольку применение психологических тестов выходит за рамки моей практики, я не рассматриваю эту часть супервизорской работы в книге. Но молодые специалисты часто прибегают к спасительным опросникам, избегая сильных чувств, которые буквально заполняют кабинет, когда пациент начинает описывать свою боль. Открытые вопросы терапевта, как правило, вызывают у клиента более сильные и непосредственные эмоции, чем заполнение опросника. Терапевт, который слишком стремится получить от пациента результат объективных тестов, рискует упустить важную информацию. Супервизору часто приходится помогать начинающему аналитику быть более спокойным и восприимчивым и уметь выдерживать боль клиента. По слухам, великий исследователь Ханс Штрупп любил говорить: «Ничего не делай, просто будь рядом!» (T. Schact, общение на электронной платформе, 2 мая, 2020 год).
Для того чтобы помочь пациенту говорить о своем опыте, требуется множество навыков, включая способность выносить молчание. Сидеть в безмолвии столько времени, сколько нужно клиенту для размышлений и рефлексии, а затем нарушить тишину может быть непросто, особенно тем, кто живет в культуре, поощряющей экстравертированное поведение (Cain, 2012). Однако существует множество видов молчания: в одном чувствуется враждебность, другой выражает безнадежность, третий проистекает из страха или стыда, четвертый свидетельствует о внутреннем конфликте, пятый возникает, когда пациент не находит слов для описания эмоционального опыта. В зависимости от наиболее вероятной причины молчания пациента терапевту не всегда правильно отвечать встречным молчанием. Но когда требуется именно оно, важно, чтобы клиницисту было комфортно в безмолвии, неуместном вне ситуации терапии.
В повседневной жизни мы не слишком беспокоимся о выражении своего лица. Общаясь с друзьями, родственниками, коллегами и знакомыми, мы следим за мимикой, языком тела и общим внешним видом в значительно меньшей степени, чем на сессии с клиентом. В терапии самоконтроль специалиста (Bion, 1962) напрямую связан с тем, насколько свободно может говорить клиент. Потрясающее исследование мимики терапевтов и реакций на нее пациентов провел в Германии Райнер Краузе и его коллеги (Anstadt, Merten, Ullrich, & Krause, 1997). В эксперименте участвовали реальные пациенты и опытные терапевты (в отличие от большинства исследований, организованных в Соединенных Штатах, где в роли терапевтов выступают студенты последних курсов, а их пациенты имеют одно расстройство по классификации DSM без сопутствующих заболеваний). Итак, результаты исследования показали, что даже клиенты, «устойчивые к терапии», добиваются значительного терапевтического прогресса, когда видят на лице терапевта совсем иные эмоции, чем они ожидали или привыкли видеть у других собеседников. Например, пациент готов столкнуться с гневом, а лицо терапевта выражает любопытство; или клиент ждет презрения, а терапевт выглядит рассерженным, потому что кто-то пристыдил клиента; или пациент предвидит отвращение, а на лице терапевта появляется грусть.
Думаю, большинство клиницистов интуитивно знают, насколько важно выражение лица, поэтому прикладывают значительные усилия, и сознательно, и неосознанно, чтобы транслировать нужное невербальное сообщение. Они стараются сохранить теплоту и заинтересованность на лице, несмотря на то что внутри у них, может быть, бушует вихрь менее привлекательных эмоций. Супервизор не обучает контролю мимики напрямую, но служит моделью, позволяя молодым коллегам учиться посредством идентификации. В своей книге по диагностике (McWilliams, 2011) я упоминала о профессиональном навыке психотерапевтов «зевать носом». Количество коллег, рассказавших мне потом, что эта идея нашла у них отклик, впечатляет. Помимо того что супервизор служит олицетворением профессиональной невозмутимости, ему, возможно, придется помочь своим подопечным адаптироваться к тому, как утомительно бывает сохранять доброжелательное выражение лица в работе с клиентами.
Установление границ
Второй по сложности навык связан с установлением границ. Результаты терапии в немалой степени зависят от понимания между терапевтом и клиентом, относительно условий, при которых клиницист может комфортно работать, а пациент двигаться в сторону изменений. Установление границ, крайне необходимое в терапевтическом процессе, может быть трудным делом, особенно если вы работаете с человеком, который чувствует отчаяние, нужду и глубокое возмущение в отношении разумных ограничений. Многие программы магистратуры и постдипломного образования уделяют этому критически важному вопросу мало внимания, и даже если затрагивают его, сложность установления границ не осознается студентами, пока они не столкнутся с этим на практике.
Молодым терапевтам часто нужна помощь в решении несложных вопросов: как вежливо выпроводить расстроенного или навязчивого пациента после сессии. Им пригодятся знания, как вести себя в щекотливых ситуациях, когда, например, клиент предлагает дорогие подарки, настойчиво просит его обнять, приглашает на свадьбу, похороны или церемонию вручения дипломов. Терапевту также нужно уметь находить изящные и ненаказуемые формы ответа на запросы информации личного характера, на давление родителей, выпытывающих подробности сеанса с их ребенком, на требования юридических лиц предоставить им информацию для использования на судебном разбирательстве. Клиническая работа с некоторыми пациентами ощущается как нескончаемый процесс отказов, когда терапевт говорит «нет», мягко и вместе с тем непреклонно. Многие терапевты от природы любят угождать людям, поэтому им бывает трудно накладывать на других ограничения.
Работать в области выстраивания границ в терапии супервизантам помогают примеры контрактов, охватывающих политику оплаты, отмены встреч, неявки, прекращения терапии, конфиденциальность и ее пределы и т. д. Новичку нужны советы, как тактично напомнить клиенту о согласованных целях лечения и как относиться к препятствиям, встающим на пути к их достижению. Начинающим специалистам необходимо научиться обращаться с пациентами, которые не оплачивают счета или получают страховое возмещение и прикарманивают деньги вместо того, чтобы платить за терапию. Тревожным и депрессивным пациентам может потребоваться напоминание о соглашениях, которые они заключили с терапевтом относительно саморазрушительного поведения, попыток суицида в том числе (Caligor, Kernberg, Clarkin, & Yeomans, 2018).
Супервизанты, намеревающиеся писать о своем клиническом опыте, нуждаются в разъяснениях относительно процедуры получения разрешения от пациентов, чье лечение они будут выносить на обсуждение, или в советах, как грамотно завуалировать клинический материал без ущерба для содержания Молодых коллег нужно предупреждать о возможных последствиях для терапии, если пациент дает свое разрешение на публикацию материалов о нем (или категорически отказывает). В этом случае может потребоваться помощь в работе с эмоциональными последствиями, когда у человека возникают смешанные чувства и опасения, что некоторые открывшиеся на терапии факты его внутреннего мира будут предъявлены публике. Опять же, внимание к неосознанным негативным реакциям на терапевта является отличительной чертой психоаналитической терапии и неиссякаемым источником для совместной работы.
Вербальная коммуникация
Третья сфера, в которой необходимо приобрести навыки стажеру, – это вербальное взаимодействие: выбор момента, тон и содержание комментариев. Они могут выражать сочувствие, устранять защитные механизмы, прояснять связи и смыслы в рассказе пациента. Студентам не мешает знать, что некоторые фразы могут быть блестящими, остроумными, проницательными, но совершенно не иметь терапевтического эффекта. Клинический прогресс имеет мало общего с «правотой» терапевта, и это реальность, которую новичку бывает сложно принять, поскольку его предшествующие успехи в обучении были сопряжены с демонстрацией преподавателю того, что он знает правильный ответ. Начинающему клиницисту необходимо знать, что клиенты, удовлетворенные терапевтическим процессом, вспоминают и ценят вовсе не ослепительные интерпретации аналитика, скорее у них остается в памяти ощущение тепла, надежды, интереса и уважения, которые проявлял к ним терапевт (Leamy, Bird, Le Boutillier, & Williams, 2011).
Тем не менее все, что вы говорите пациенту, имеет значение. Вербальный контакт способен заставить человека почувствовать глубокое понимание, растроганность, желание узнать больше, стремление проявить себя с лучшей стороны, благодарность за понимание. Но словом можно и навредить. Иногда высказывания терапевта вызывают у клиента чувство стыда, вины, ощущение опеки; могут уничтожить на корню желание исследовать и проявлять себя или непреднамеренно показать, что не обязательно работать над собой, достаточно просто положиться на своего великолепного терапевта. Супервизор должен помочь клиницисту выработать разумные критерии для оценки того, способствовало ли сказанное им клиенту эффективности терапии или, напротив, вызвало боль и нежелание слушать дальше (Strupp, Hadley, & Gomez-Schwartz, 1977). Наставник является для терапевта моделью для подражания, а также дает рекомендации, что и как говорить, сталкиваясь с различными трудностями в клинической практике.
Воспитание этического чувства
В дополнение к оказанию помощи подопечным в развитии вышеперечисленных навыков, супервизор несет ответственность за то, чтобы помочь стажеру перевести этические стандарты из теории в практику Медики проходят через своего рода ритуал, давая клятву Гиппократа. Программы по клинической психологии, консультированию и социальной работе обычно включают курс по этическим вопросам, как общим принципам, так и их конкретной реализации. Этический кодекс Американской психологической ассоциации (2017), например, выдвигает на первый план принципы доброжелательности, ответственности, честности, справедливости и уважения прав и достоинства человека Кодекс поведения Ассоциации регламентирует соблюдение этих принципов в профессиональной деятельности. Например, нельзя вступать в сексуальные контакты с пациентами, необходимо избегать двойных ролей и не браться за случаи вне сферы своей компетенции, недопустимо делать исключения в вопросах конфиденциальности, кроме тех, которые оговорены в соответствующих статьях закона.
Начинающие терапевты должны обладать (и большинство обладает) как интеллектуальным багажом в этой области, так и внутренним «чутьем» на клинические последствия этического кодекса. Соблюдение этих принципов в реальной жизни станет гораздо нагляднее, когда пациент начнет ставить перед терапевтом этические дилеммы «здесь и сейчас». Несмотря на то что солидная образовательная программа обучает этике через разбор примеров и стимулирует активное обсуждение вопросов клинического выбора, живой опыт может разительно отличаться и быть сложнее, чем гипотетические ситуации, обсуждаемые на занятиях. Эмоциональное давление в терапии и интенсивность переноса и контрпереноса нелегко воссоздать в учебной ситуации ролевой игры. Супервизия – это идеальная среда, где можно научиться управлять своим этическим кораблем, преодолевая шторма клинического взаимодействия.
Некоторые супервизанты настолько обеспокоены тем, чтобы быть морально и практически выше критики, так зациклены на соответствии своего образа высоким профессиональным стандартам, что подходят к практическим и этическим вопросам чересчур конкретно, с навязчивой решимостью найти «правило», применимое к любой клинической ситуации. Им нужна помощь супервизора, чтобы смириться с фактом, что ни один свод терапевтических правил не может охватить все потенциальные проблемы реального мира. Всем нам, работающим в сфере психического здоровья, требуется немало времени, чтобы развиваться в направлении того, чтобы наши чувства и поведение больше характеризовали нас как ответственных взрослых, а не как послушных (или бунтующих) детей.
Нам следует призвать всю нашу мудрость для осмысления принципов, которые лежат в основе этических положений Нужно рассмотреть, могут ли эти принципы вступать в конфликт, и представить возможные последствия различных решений клинических проблем. Как отметил мой коллега Расс Хили, в начале пути на нашем поприще мы ставим во главу угла принципы («Какому главному правилу я должен следовать?»), а приближаясь к концу, руководствуемся последствиями («Каков будет результат моего поступка?»). Проводя интервью со старшими терапевтами-психоаналитиками, которых многие почитают за образец профессиональной мудрости, Синтия Баум-Бейкер обнаружила, что они не сговариваясь проповедуют одно и то же: открытость опыту, способность выдерживать неопределенность и парадоксы, чувствительность к неоднозначности, уважение к общепринятым правилам, сосуществующее с готовностью бросить им вызов, чувство баланса между погружением в опыт и его критическим осмыслением (Baum-Baicker & Sisti, 2012). Именно такое сочетание умений мы бы хотели воспитать и в супервизантах.
Профессиональная мудрость редко дается просто так. При столкновении с трудностями в процессе терапии специалист нуждается в наставничестве, чтобы выработать привычку просить клиента дать ему время на обдумывание любого вопроса, в отношении которого у него возникает дискомфорт. Это простое действие – взять время на размышление – может помочь освободиться от стресса, связанного с необходимостью немедленно решать дилемму Знание, что терапевт всегда может сказать: «Разрешите мне подумать на эту тему; я вернусь к вам со своими соображениями в следующий раз», дает пространство для размышлений, если возникает эмоциональное давление. Терапевт может обсудить клиническую ситуацию с тем, кто не испытывает такого же интенсивного контрпереноса. Молодым специалистам нужно объяснить, что возможность взять паузу и обратиться за помощью существует на всем протяжении профессиональной деятельности. Всякий раз, когда специалист чувствует затруднение с тем, как поступить «правильно» (или, что более типично, как «лучше», так как большинство клинических решений имеют свои плюсы и минусы), ему в идеале нужно с кем-то проконсультироваться: более опытным терапевтом, профессионалом в определенной области, супервизорской группой, юристом.
В штате большинства профессиональных организаций есть совет по этике, комитеты или специалисты, работа которых непосредственно заключается в консультировании терапевтов по этическим вопросам, возникающим в терапии. Страховые компании, обеспокоенные возможными финансовыми последствиями ошибок терапевтов, обычно нанимают помогающих в решении споров консультантов по управлению рисками. Если на клинициста подается жалоба, смягчающим обстоятельством для принятия решения по его делу при разборе соответствующими профессиональными комиссиями является факт его обращения к другим специалистам за консультацией. Молодые специалисты часто питают иллюзию, что если они по-настоящему компетентны, то должны самостоятельно принимать любые ответственные решения, умело и уверенно. Супервизору придется развеять эту фантазию и мягко сообщить подопечному, что этому не суждено сбыться.
Главной обязанностью супервизора является обеспечение того, что клиницисты, которых он ведет, не навредят своим пациентам (Alonso, 1985). Я считаю, что этические проблемы в супервизии стоят более остро, чем в психотерапии, поэтому я посвятила главу 6 вопросам, касающимся нашей ответственности как супервизоров перед обществом и его ценностями. В ней я привожу несколько пространных примеров, иллюстрирующих попытки помочь супервизантам в вопросах этики. Однако справедливости ради позвольте мне отметить, что больший педагогический эффект будет иметь поведение самого супервизора, а не лекция о нем. Добросовестно поступать как в мелочах (своевременно составлять рекомендательные письма, перезванивать в течение дня, не отменять встречи внезапно, предоставлять уведомление о предстоящих перерывах в работе), так и в серьезных вопросах (быть честным с супервизантом, соблюдать нормы конфиденциальности) важнее, чем учить этому.
Погружение в психоаналитический этос
Все процедуры супервизии, перечисленные в этой главе, способствуют тому, что Бреннер и Кан (Brenner and Khan, 2013) охарактеризовали как обучение стажеров «психоаналитической добродетели». Несмотря на то что целевой аудиторией этой формулировки являются врачи, курирующие ординаторов психиатрии, сделанные авторами наблюдения применимы к обучению специалистов в любой области психоаналитической практики. Разработанный ими список психодинамических «добродетелей» включает в себя эмпатию; нейтральность и подтверждение (под нейтральностью подразумевается концепция Анны Фрейд – равноудаленность от ид, эго и супер-эго, а не более позднее отождествление этого термина с безответственностью); убежденность, что смысл непременно будет найден; принятие сложности, неопределенности и смирение; открытость переносу; избегание удовлетворения нарциссических склонностей терапевта, расцветающих вместе с укреплением его авторитета или на фоне позитивного отношения клиента.
Наставляя начинающих терапевтов психодинамического направления и психоаналитиков, супервизор, по существу, приглашает их к взаимодействию со своим набором ценностей. Рой Шафер изложил свою версию профессиональных принципов аналитика в книге 1983 года «The Analytic Attitude». Я описала другие элементы психоаналитического этоса в своей книге о психотерапии (McWilliams, 2004) и в статье о работе Джереми Сафрана (McWilliams, 2019). Сандра Бюхлер (Sandra Buechler, 2004) схожим образом описала психоаналитические ценности, представив их в виде эмоций, которые направляют психоаналитическую терапию. Эти идеи могут значительно отличаться от утилитарных, прагматических подходов, которые супервизанты, возможно, усвоили ранее; и хотя функционируют они в основном незаметно, но являются важнейшей частью психоаналитического супервизирования.
Стимулирование любопытства и профилактика выгорания
Одно из преимуществ психоанализа, которым я больше всего дорожу, заключается в том, что он превращает клиническую практику в бесконечно увлекательный процесс. Благодаря усиленному поиску причинноследственных связей, относящихся к симптому, бессознательным конфликтам, неизбежности контакта с другим, многослойности защитных процессов, сложности эмоций и силе тонких невербальных процессов, в клинической встрече гарантированно есть нечто способное вызвать любопытство или пробудить сострадание. Даже когда супервизант работает со скучным и обесценивающим себя клиентом, и наставник и подопечный могут быть заинтригованы тем, как человек дошел до столь тотального внутреннего опустошения. Супервизор, который осознает необъятность бессознательных процессов и сложность индивидуальных подходов к решению проблем, неосознанно демонстрирует жизнеспособность, присущую психодинамическому подходу, и закладывает основу для того, чтобы супервизант получал удовольствие от процесса обучения на протяжении всей жизни (Aggarwal & Bhatia, 2020).
Если бы я пользовалась только интервенциями, которые показаны при том или ином симптоме, думаю, профессиональное выгорание настигло бы меня в самом начале карьеры. А так я до сих пор, почти через полвека психоаналитической практики, полна вдохновения от ее исследовательской природы и способности удивлять. Я узнаю от пациентов бесконечное множество способов чувствовать жизнь и решать ее головоломки, и мой собственный мир расширяется, увеличивается понимание себя и других. Аналитическая терапия и супервизия, по самой своей природе творческие и приносящие удовлетворение, очень подходят людям с моим темпераментом. У меня есть коллеги, которые в возрасте 80–90 лет продолжают консультировать клиентов, и не ради денег, а потому что любят свою работу
Поскольку терапевты всех направлений заботятся о том, чтобы помочь клиенту, и поскольку эта работа нелегка, они могут перенапрягаться, раздражаться из-за ограничений сеттинга, чувствовать себя побежденными проблемами пациентов, страдать от усталости и сострадания, подвергаться ретравматизации. Таким образом, все мы находимся в зоне риска профессионального выгорания, и обучение новому – это отличное противоядие, чтобы не зачерстветь и не пасть духом (Boyd-Franklin, Cleek, Wofsky, & Mundy, 2015). Однако у меня есть предубеждение, что благодаря очарованию, присущему глубинному пониманию клинических трудностей, выгорание является менее значимой проблемой для психодинамически ориентированных клиницистов, чем для их коллег, практикующих в других направлениях (было бы интересно проверить это предположение экспериментально). Супервизоры-аналитики естественным образом непрерывно учатся и питают этим свой ум и сердце на протяжении всей жизни.
Чем не является психоаналитическая супервизия
Я начала эту главу с того, что выдвинула ряд общих положений о хорошей супервизии. В завершение ее не могу устоять перед тем, чтобы не сказать несколько слов о плохой супервизии, то есть о том, чего нет ни в одном подходе к обучению психодинамической терапии. Супервизия не должна содержать идеологическую обработку, запугивание и использовать возможность подпитываться идеализацией беззащитного В этих предостережениях не было бы необходимости, если бы я не знала множества историй о подобных преступлениях, совершаемых во имя психоанализа (Ellis, 2017; Ellis et al., 2014). Вот вам подходящий случай, рассказанный моей коллегой Мэри Ламия. Она по собственной инициативе предложила его мне, когда узнала о моей работе над книгой о психоаналитической супервизии:
У меня был супервизор, настаивавший на том, чтобы я интерпретировала эротический перенос моего пациента, который ни в малейшей степени не был очевидным. По многим причинам я была уверена, что пациент не готов услышать такую интерпретацию и отреагирует на нее негативно. Мой супервизор в конечном итоге сказал, что если я не осмелюсь предложить толкование эротического переноса, я получу от него плохую оценку. Итак, я донесла интерпретацию до пациента максимально тактично. Он ответил: «Я не собираюсь больше сюда приходить», – и прервал лечение. И хотя прошло уже тридцать лет, я до сих пор сожалею, что не могу извиниться перед тем человеком или вернуться в прошлое и пожертвовать своей аналитической подготовкой во имя его терапии. Это преследует меня.
Догадываюсь, что у многих из нас есть такая ужасная история. Нередко мы сожалеем о последствиях подчинения доминирующему супервизору В описанной ситуации, даже если супервизор был прав в отношении эротических фантазий пациента о терапевте, очевидно, что он не должен был ожидать положительного эффекта от того, что она озвучит интерпретацию, испытывая от этого дискомфорт. И проявив скромность, он мог бы допустить вероятность, что права была она, а не он.
По моему опыту, аналитические супервизоры, как правило, с уважением относятся к тому факту, что именно супервизант, а не супервизор находится «в одной комнате» с клиентом (ср. с Yerushalmi, 2018). Именно супервизант получает самую точную невербальную информацию о состоянии клиента на текущий момент, которая помогает почувствовать, что уместно, а что нежелательно говорить на данном этапе терапии. Но некоторые из нас, очевидно, не могут преодолеть искушение демонстрировать свое предполагаемое превосходство в понимании. Нужно помнить: даже когда мы уверены, что знаем лучше, чем подопечный, если только речь не идет об этической проблеме, наша попытка вынудить супервизанта перешагнуть через то, что очевидно для него в клинической ситуации, не будет результативной.
Безусловно, мы не должны подталкивать менее опытных коллег и тем более заставлять их выходить за пределы зоны комфорта, используя наши полномочия и угрожая поставить плохую оценку, как это произошло с доктором Ламия.
Заключительные комментарии
В этой главе я кратко изложила свое понимание обязанностей хорошего аналитического супервизора, среди которых назвала предложение поддержки, поощрение честности, предоставление информации, обучение навыкам, воспитание этического чувства, планирование непрерывного обучения в качестве профилактики профессионального выгорания. Я сделала особый акцент на потребности клиницистов в саморефлексии и консультациях на протяжении всей их профессиональной деятельности. Этот обзор – всего лишь рябь на поверхности глубокого водоема вдумчивой психоаналитической супервизии В следующих главах этой книги я рассматриваю более конкретные вопросы. Во главе 2 исследуется история психоаналитической супервизии, повторяющиеся в ней темы и проблемы, которые поднимались в течение более чем вековой практики вовлечения молодых коллег в наше своеобразное искусство.
Глава 2
Исторические предпосылки психоаналитической супервизии
Самыми насущными в области образования специалистов в сфере психического здоровья уже более ста лет являются такие вопросы: как преподавать психодинамическую психотерапию студентам и профессионалам, как поддерживать и повышать клиническую компетентность по мере становления профессионализма терапевта, как предотвращать или исправлять поведение, которое не приносит пользы (или откровенно вредит) пациенту, как добиться, чтобы клиницисты продолжали учиться и расти на протяжении всей своей карьеры. Профессиональный разговор об этом, как и большинство тем психотерапевтической литературы, начался с Зигмунда Фрейда. Позвольте мне продолжить эту традицию.
Вклад Фрейда
Фрейд очень мало говорил о супервизии как таковой. Но он косвенным образом коснулся этого вопроса с трех сторон: экспериментальной, интеллектуальной и этической. (Таким образом, можно было бы сформулировать вклад Фрейда в психоаналитическую супервизию, хотя он этого и не делал, как внимание к сферам ид, эго и супер-эго.) Во-первых, он утверждал, что все специалисты, желающие практиковать психоанализ, сами должны пройти тщательный анализ. Во-вторых, он описал клинические техники, которые сработали у него, и обосновал их применение. В-третьих, он высказал этические соображения, которыми, по его мнению, должен руководствоваться аналитик. Эти элементы являются центральными для супервизии. В идеале супервизор хочет воспитать терапевтов, которые: (1) имеют глубокое органичное понимание своей работы и уверены в ее ценности, (2) владеют знаниями, почерпнутыми из теоретической и практической литературы, а также эмпирической базой, (3) работают добросовестно.
Фрейд, как и большинство аналитиков, пришедших после него, считал первый принцип самоочевидным, подобно тому как учитель музыки убежден, что лучший способ изучить мелодию, темп и ритм – это погружение в музыку. Терапевт, как заметил Фрейд, проходя собственную терапию, проживает личный опыт интенсивного переноса и основанное на тревоге сопротивление изменениям, узнает на своей шкуре власть бессознательных фантазий, желаний и страхов. Также он осознает свои слепые зоны и в будущем с меньшей вероятностью пропустит их у своих пациентов. Психоанализ – это, по сути, образовательный процесс, который способствует личностному созреванию (McWilliams, 2003), а роль аналитика требует высокой эмоциональной чувствительности и самосознания.
Из всех высказываний Фрейда о том, как стать хорошим практиком, его убеждение, что аналитик сам нуждается в прохождении терапии, вероятно, является, самым универсальным принципом для психодинамически ориентированных клиницистов. Эту идею разделяют представители всех теоретических направлений и базовых дисциплин, составляющих психоаналитическое сообщество. Насколько мне известно, прохождение личной терапии требуется во всех психоаналитических институтах. Согласно неформальным исследованиям, выпускники аналитических учебных программ часто оценивают личный психоанализ как самую важную часть своего образования, на второе место по степени влияния они ставят супервизию, а курсовым работам отдают лишь третье место. Норма личной терапии для терапевта была принята гуманистической традицией психотерапии и проверялась эмпирическими исследованиями, которые подтвердили ее ценность. (Geller, Norcross, Orlinsky, 2005).
Соображения Фрейда (Freud 1911, 1912, 1913, 1914, 1915) по второму направлению можно найти в работах, посвященных методам и техникам. Он написал их достаточно рано относительно всей своей карьеры, два десятилетия спустя после начала работы с пациентами, страдавшими диссоциативными симптомами, которые в то время назывались истерией, еще до того, как развил и усовершенствовал свои более зрелые идеи. В период создания этих эссе все большее число коллег проявляло интерес к новому методу, и похоже, Фрейд откликался на просьбы рассказать подробнее, как он работает. Большинство его рекомендаций лишены догматизма Например, он писал в статье 1912 года: «Эта техника – единственная, которая подходит моей индивидуальности; я не осмелюсь утверждать, что врач, устроенный совершенно по-другому, не обнаружит в себе побуждения принять иное отношение к своим пациентам и стоящей перед ним задаче» (с. 111). А в работе 1913 года он осторожно замечает:
Думаю, что поступил правильно… назвав эти правила «рекомендациями» и не претендуя на их безоговорочное принятие. Исключительное разнообразие психических констелляций, пластичность всех психических процессов и изобилие определяющих факторов препятствуют любой механизации техники и приводят к тому, что ряд действий, как правило обоснованных, иногда может оказаться неэффективным, в то время как ошибочные в большинстве случаев действия могут изредка приводить к желаемому результату (с. 123).
Несмотря на такую открытую для возражений позицию, многие высказывания Фрейда о его работе воспринимались почитателями как истина в последней инстанции. Наставляя, его наиболее фанатичные последователи считали своим долгом вступать в противостояние с учениками во всех случаях, когда наблюдалось хоть малейшее расхождение с тем, что рекомендовал Мастер. Такой стиль – психоаналитический эквивалент механистического подхода, где большее значение придается следованию инструкции, чем пониманию терапевтического процесса, – сейчас редко встречается среди аналитиков, по крайней мере в Соединенных Штатах. Но он не был редкостью в середине XX столетия и принес психоанализу дурную славу Моя книга чужда психоаналитической супервизии, которая больше наследует Фрейду, чем идеям об адаптации к индивидуальности, как собственной, так и пациента.
В области этики Фрейд недвусмысленно призывал коллег не использовать своих пациентов – как сексуально, так и иным образом. В первые годы психоанализа, когда патриархальный авторитет и преимущество в правах воспринимались как должное, а аналитики только начинали понимать, как их работа влияет на интенсивное воспроизведение детских травм и фантазий, позиция «Нет, никогда!» была более радикальной, чем это может показаться в ретроспективе (Gabbard, 1995). Фрейд совершил множество клинических ошибок, включая те, которые мы сочли бы сегодня этическими нарушениями (например, анализируя свою дочь Анну или вмешиваясь в любовные отношения своего пациента и друга Шандора Ференци), но он опередил свое время в вопросе секса между пациентом и терапевтом. Многие его сверстники были не столь трезвомыслящими, и сексуальные нарушения были не так уж редки среди ранних аналитиков, чему мы находим подтверждение в документах (Berman & Mosher, 2019). Увещевательный, но непреклонный тон посланий Фрейда на эту тему наводит на мысль, что он пытался убедить коллег не делать того, что они делают. Габбард (Gabbard, 1995) отмечает его глубокое огорчение по поводу сексуальных отношений с пациентками, которые Карл Юнг и Эрнест Джонс, среди прочих, тогда рационализировали.
В смежной этической области Фрейд призывал терапевтов противостоять искушению действовать, как «пророк, спаситель и избавитель для пациента» (1923, с. 50). Другими словами, он противостоял идее использования клиентов для укрепления представления о себе как сексуально привлекательном партнере или собственном моральном и интеллектуальном превосходстве. В то время, когда многие его коллеги имели в нашем сегодняшнем понимании чудовищные границы и обещали своим пациентам спасение благодаря блестящей «новой науке» – психоанализу, Фрейд был прозорлив, видя опасность, таящуюся в обещаниях большего, чем аналитическая терапия может дать в реальности. Современное этическое предписание терапевту не выходить за рамки своих компетенций является отголоском этой позиции.
Примечательно, что на протяжении своей долгой карьеры Фрейд крайне мало говорил о контроле и обучении. Это упущение явно к лучшему, так как оно открыло психоанализу многообразие точек зрения на образование терапевтов, чего, скорее всего, не было бы, если бы Фрейд имел жесткую позицию в этом отношении. Многие десятилетия профессионалы супервизоры методом проб и ошибок разрабатывали подходы, казавшиеся им эффективными. По мере развития психодинамической терапии благодаря клиническому опыту и эмпирическим исследованиям мы приходим ко все более сложному и комплексному пониманию супервизирования.
Мы стали гораздо меньше заниматься самообманом и уже не так наивны, как прежде. Многие американские психоаналитические институты первых десятилетий XX века требовали от аналитиков, проводящих терапию студентов, составлять заключение об уровне психологической зрелости будущих выпускников (см. ранние комментарии Lifschutz, 1976 и Wallerstein, 2010 для экскурса в историю использования этой практики, которая продолжалась в некоторых случаях вплоть до 80-х годов XX века). Этот порядок, согласно которому аналитики «составляют характеристики» на учеников, на первый взгляд имеет смысл, но если подумать, психологически он абсурден. Как мог такой «анализ» быть хоть отдаленно терапевтическим? Человек, осведомленный о том, что аналитик должен отчитаться о его профпригодности перед руководством института, в принципе не может быть искренним на терапии. Он будет стремиться сохранить свои тайны сознательно или бессознательно. Бесспорно, институтам нужны процедуры оценки и отсеивания кандидатов, непригодных к работе в связи с личностными особенностями или по этическим соображениям, так как психоанализ строится на свободных ассоциациях (Kairys, 1964). Я упоминаю об этом странном явлении в истории психоанализа относительно «аналитика, составляющего характеристику», которую еще рано считать полностью завершенной, поскольку смежная проблема предоставления информации, не имеющая простого решения, возникает во многих ситуациях супервизии. Я рассмотрю этот вопрос позже, и в этой главе, и в других.
Постфрейдистский вклад
В течение многих лет после смерти Фрейда психоаналитическая супервизия по большей части была довольно авторитарной и занималась обучением аналитиков «правилам» психоаналитической процедуры Стандарты обучения, очерченные Максом Эйтингоном в 1923 году (модель Эйтингона или берлинская модель), в большей степени делали акцент на передачу знаний, чем предписывали поддерживать автономию подопечного, поощрять его креативность и личностное развитие. Предполагалось, что сопутствующие компетенции, касающиеся отношений, будут усвоены терапевтом в ходе личной терапии. Конечно, из этого правила были исключения, поскольку некоторые супервизоры разрабатывали собственный стиль, но в целом научная теоретическая база о нюансах построения процесса супервизии была крайне скудна. Из общения со старшим поколением аналитиков у меня сложилось впечатление, что вплоть до конца прошлого века супервизоров, делающих упор на межличностное взаимодействие, характеризовали как «отклоняющихся» от профессиональной нормы.
Первым систематическим исследованием, посвященным клинической супервизии, была работа Рудольфа Экштейна и Роберта Валлерштейна (Rudolf Ekstein, Robert Wallerstem, 1958/1971), ставшая знаковым событием. Эта книга и сейчас заслуживает прочтения, несмотря на ее несколько архаичный язык и фокус внимания на психиатрах. В этом исследовании были обнаружены параллели между характером отношений «пациент-клиницист» и «клиницист-супервизор». В частности, супервизоры, которых наблюдали, неожиданно для себя переживали чувства и демонстрировали поведение, которые сверхъестественным образом зеркально отражало эмоции, восприятие и действия их супервизанта по отношению к обсуждаемому пациенту. Это открытие, которое Экштейн и Валлерштейн удачно назвали «параллельным процессом», напомнило о феномене, который ранее заметил Гарольд Сирлс (Harold Searles, 1955), дав ему имя «процесс отражения». Замечу в скобках, что Экштейн и Валлерштейн работали в потоке психоаналитического мейнстрима, а идеи Сирлса были в высшей степени смелыми для его застегнутой на все пуговицы эпохи, и они оказали мощное воздействие на поколение аналитиков, пришедших в науку в менее конформистские 1960-е годы (Ogden, 2005).
В параллельном процессе контрперенос терапевта на пациента бессознательно вызывает аналогичное отношение супервизора к терапевту Современные психоаналитики приписали бы это явление, которое Мелани Кляйн (1946) назвала проективной идентификацией, психическому процессу и объяснили бы его передачей информации между собеседниками через правые полушария головного мозга (Schore, 2019).
С 1950-х годов параллельный процесс был широко задокументирован (Baudry, 1993; Caligor, 1981; Doehrman, 1976; Gediman & Wolkenfeld, 1980; Miller & Twomey, 1999; Nagell, Steinmetzer, Fissabre, & Spilski, 2014; Perlman, 1996; Sarnat, 2019; Searles, 1955, 1962; Tracey, Bludworth, & Glidden-Tracey, 2012; Watkins, 2017).
В 1966 году вышла знаменательная книга Флеминга и Бенедека о супервизии, основанная на изучении аудиозаписей сессий. Несмотря на то, что супервизия в их время была более патриархальной по тону, они ввели в научный обиход важную концепцию «учебного альянса». Они утверждали, что то, что происходит в процессе супервизии, гораздо более сложно в межличностном плане, чем передача навыков от более компетентного коллеги менее опытному Это наблюдение предвосхитило внимание к самому процессу психоаналитической супервизии, природе возникающих в ней отношений взамен существовавшего принципа обучения теоретическим знаниям и приемам работы (Frawley-O’Dea & Sarnat, 2001; Szecsody, 1989, 2008). Наравне с широко признанным параллельным процессом, который наблюдали Экштейн и Валлерштейн, неосознанно перемещаясь от пациента к терапевту и затем к супервизору, аналитическое сообщество постепенно признало, что этот процесс может работать и в обратном направлении. Например, жесткий критикующий супервизор может невольно повлиять на супервизанта, и он возьмет суровый критичный тон по отношению к клиенту (Eagle & Long, 2014).
К концу XX века на смену авторитарным моделям супервизии в большинстве психоаналитических сообществ пришла модель отношений, в которой основное внимание уделялось развитию позитивного альянса, а не обучению клиническим техникам (Berman, 2000; Frawley-O’Dea & Sarnat, 2001; Watkins, 2015a). В последней трети XX века различия в стилях супервизии были столь очевидны, что Эдгар Левенсон (1982) описал шесть моделей психоаналитической супервизии, заключающих в себе различные динамики межличностного взаимодействия, которым он дал причудливые названия: «удержание, или убеждение», «тевтонская, или по номерам», «алгоритмическая», «метатерапевтическая», «дзен» и «наставническая».
К. Э. Уоткинс-младший (C. E. Watkins, Jr. 2011, 215, 2015, 2016, 2017) рассмотрел эту эволюцию отношений, представив ее в виде движения «от педагогической до андрагогической» супервизии, причем последняя характеризуется следующими чертами:
(1) на супервизора возлагается ответственность за координирование обучения, он выступает в качестве посредника и куратора происходящих в процессе обучения изменений; (2) супервизант рассматривается как взрослый обучающийся, вовлеченный и полностью проживающий опыт учебы и извлекающий из него максимум преимуществ; (3) власть и влияние разделяются между соучастниками; (4) в их отношениях преобладает взаимное уважение (2015, с. 234).
Эти пункты представляют собой лаконичное резюме современного взгляда на то, какой должна быть психоаналитическая супервизия, что означает смещение акцентов с авторитарно-дидактического подхода в сторону совместного исследования. Как отметил Уоткинс (Watkins, 2011), хотя эта эволюция началась в психоанализе, ослабевала и набирала силу, была постепенной и остается незаконченной, в данный момент профессиональный акцент на взаимоотношениях в супервизии является аксиомой для всех психотерапевтических направлений. То есть точку зрения о важности отношений разделяют терапевты гуманистического, когнитивного и системно-ориентированного направлений.
Повторяющиеся темы и напряжение
Среди спорных вопросов, которые появляются с завидным постоянством в аналитической литературе по супервизии, можно выделить два наиболее насущных: супервизор должен «учить или лечить» и следует ли делать упор на передачу навыков или нужно содействовать профессиональному росту (Watkins, 2011). Также мнения расходятся относительно того, может ли аналитик, проводящий терапию, быть одновременно супервизором своего пациента, либо совмещая эти процессы, либо осуществляя их последовательно. Позвольте начать с вопроса, который в большей или меньшей степени уже разрешен, но его отголоски все еще слышны в современной практике.
Вопрос о двойственной роли
На заре психоанализа возникло противоречие между берлинской моделью, предложенной Максом Эйтингоном, и венгерской, или будапештской, моделью обучения, отстаиваемой Шандором Ференци (Kovacs, 1936; Perlman, 1996; Rachman, 2016). Вкратце, берлинское профессиональное сообщество достигло соглашения, по которому будущим аналитикам предлагалось проходить супервизию у любого терапевта, кроме своего аналитика. Сторонники этой точки зрения опасались, что молодые клиницисты могут слишком идентифицироваться с одним профессионалом или подходом в ущерб развитию и интеграции разных стилей. Вторым аргументом в пользу этого соглашения был риск, что, став супервизорами своих бывших пациентов, аналитики могли лишить их чистоты терапевтических отношений, к которым те в будущем имели бы возможность вернуться, если бы почувствовали потребность в психологической помощи.
Венгерская группа относилась к совмещению ролей более спокойно. Их довод был таков: «Кто лучше личного аналитика знает уязвимые места и сильные стороны практикующего?» Им казалось, что глубокое знание аналитиком личности супервизанта могло быть преимуществом, если он деликатно указывал на то, над чем молодому клиницисту необходимо работать. Также предполагалось, что к тому времени, когда начинающий аналитик будет практиковать, он достигнет достаточного уровня зрелости и будет чувствовать себя комфортно, понимая, что его знают досконально, «включая любые совершенства и недостатки», и это позволит ему выдерживать оценочные комментарии аналитика, не поддаваясь искушению утаивать негативную информацию. Кроме того, считалось, что опыт терапии поможет ему стать раскованным и уверенным настолько, чтобы возражать супервизору, если он не согласен с ним. К наследию будапештской группы можно отнести также нашу чувствительность к неизбежному взаимопроникновению супервизии и роста терапевтического профессионализма и наше растущее понимание сложного, интерсубъективного эмоционального поля, в рамках которого выполняют свою работу супервизор и супервизант (Berman, 2000; Soreanu, 2019; Wilner, 2015).
Эти ранние разногласия по поводу ограничивающих условий супервизии были, по крайней мере частично, артефактом того времени, когда аналитиков было немного: собственный психотерапевт мог быть самым квалифицированным, а то и единственным психоаналитиком в городе. Практически невозможно было избежать участи учиться и проходить терапию у одного и того же человека – ученика Фрейда или его протеже. Но по мере того как все больше людей получали психоаналитическое образование, стали очевидны сложности, связанные с этой двойственной ролью. Тогда члены психоаналитического сообщества достигли консенсуса относительно важности разделения функций аналитика и супервизора, что соответствовало берлинской, а не будапештской модели. В частности, рекомендация Эйтингона (Eitingon, 1926) разделять личный анализ и опыт супервизии, более похожий на ученичество, стала нормой (Watkins, 2013). Однако по этому вопросу сохраняются некоторые индивидуальные различия во взглядах разных супервизоров.
Тема специалистов, исполняющих двойственную роль, преследует супервизию до сих пор и периодически обсуждается в психологической литературе, начиная с новаторской работы Флеминга и Бенедека (Fleming, Benedek, 1966). Она поднималась не столько по поводу вопроса, стоит ли психотерапевту специалиста давать супервизорские комментарии, сколько в отношении другой проблемы: обучающие психотерапии педагоги ждут от своих супервизантов полностью открытых искренних отношений, несмотря на тот факт, что пока супервизанты проходят обучение, со стороны супервизоров предполагается честная оценка их кандидатуры для тех, кто будет принимать решение о достигнутых ими успехах в образовательной программе. На самом деле «гейткипинг» (то есть определение профпригодности) входит в число священных обязанностей обучающих специалистов любой профессии, связанной с оказанием социальных услуг.
После того как клиницисты покинули стены учебного заведения (то есть когда они уже прошли сертификацию как независимые практикующие специалисты), оценочные обязательства применяются только в редких случаях. Точно так же они не применяются, когда терапевт работает в агентстве, которое юридически уполномочено контролировать его работу, если клиницист для своего личного развития самостоятельно обратился к стороннему консультанту Однако обязательство защищать общество от некомпетентных или неэтичных практиков усложняет процесс супервизии при подготовке выпускников.
Один из способов уменьшения психологических сложностей в данном вопросе заключается в приглашении к сотрудничеству супервизоров, не являющихся преподавателями в учебной программе. Эти клиницисты будут оценивать студентов по их реакции на супервизию. Профессора, курирующие студентов по программам клинической психологии и консультирования, несут гораздо более широкую ответственность, наблюдая и оценивая успеваемость учащегося, и эта реальность мешает студентам с полнейшей откровенностью сообщать о своей клинической работе. Именно по этой причине мои аспиранты в Ратгерском университете, как правило, предпочитают выбирать сторонних супервизоров, а не тех, кто преподает на факультете. Внешнему супервизору они могут пожаловаться и на программу обучения, и в других случаях быть более искренними, чем могли бы себе позволить с профессором, в обязанности которого входит подтверждение готовности студентов к получению диплома. Однако не каждое учебное заведение может легко найти или позволить себе достаточно опытных сторонних наставников, и тогда супервизия ложится на преподавательский состав факультета. Я расскажу подробнее об этой ситуации и сопряженных с ней трудностях в следующих главах.
Учить или лечить?
«Учить или лечить?» – интересный вопрос. Хотя, возможно, это несколько искусственное противопоставление. На эту тему в Американской психоаналитической ассоциации еще в 1955 году велась оживленная дискуссия (Sloane, 1957) с большим разбросом мнений. Кабанисс и коллеги (2001) максимально изучили проблему «учить vs лечить» в своем обзоре. Они пришли к заключению, что хотя большинство супервизоров-аналитиков не берут на себя роль врачевателя, по-прежнему существуют большие индивидуальные различия в проведении супервизии, особенно в том, насколько супервизор свободно чувствует себя в отношении эмоциональной сферы супервизанта. Также авторы обзора справедливо отмечают скудость эмпирических данных по этой теме (сейчас ситуация начинает меняться, но исследований по-прежнему недостаточно).
Я знаю множество примеров, когда супервизор-аналитик относится к супервизанту в основном как к пациенту, а не как к подопечному Например, отвечает на запрос о супервизорской помощи расспросами о чувствах супервизируемого, или связывает клинические проблемы с родительской семьей студента, или настойчиво расспрашивает о подробностях травмирующего события, вынося суждения о предполагаемой динамике супервизанта, не имея на то разрешения. Этот подход обычно приносит мало пользы, особенно на ранних этапах супервизии. Начинающие терапевты, как правило, чувствуют себя слишком беззащитными, чтобы показывать свои уязвимые места (Zicht, 2019). На самом деле независимо от того, насколько супервизор сосредоточен на изучении субъективного опыта стажера, начинающий терапевт нуждается в знаниях и руководстве, а не просто в исследовании контрпереноса и его личной истории (Kernberg, 2010).
За годы работы моей супервизорской группы в Ратгерсе студенты несколько раз, причем с серьезными колебаниями, выносили на обсуждение проблему отношения наставника к клиницисту скорее как к пациенту, чем как к супервизируемому. Подробнее я описала эти случаи в главе 5. Аспиранты, изучающие клиническую психологию, как правило, очень самокритичны, и им может потребоваться много времени, чтобы заподозрить что-то неладное в таком подходе. Обычно они очень стараются сотрудничать с супервизором, надеясь, что в приглашении к самораскрытию за пределами зоны комфорта кроется некая высшая мудрость. Но если кто-то из студентов запрашивал обратную связь от группы после озвучивания этой проблемной ситуации, сокурсники обычно выражали солидарность с его беспокойством и смятением, что помогало прервать наконец назойливую самокритику и по-иному взглянуть на ситуацию.
Обычно студентам требуется некоторое время, чтобы самостоятельно прийти к пониманию того, что возражение в вежливой форме, решительный пересмотр границ или даже смена супервизора являются нормой Часть затруднений, возникающих в этом смысле, связана с боязнью студентов обращаться с жалобой на супервизора, который ведет себя с ними как с пациентами. Супервизор, склонный «интерпретировать» вместо того, чтобы учить, может сходным образом «интерпретировать» и желание перемен – как следствие действия психодинамической тенденции и не принять всерьез разумную критику с возможными последствиями, допускающими практическое решение. Таким образом, студент нуждается в помощи группы, чтобы сформировать внутреннюю устойчивость перед таким вариантом ответа супервизора на его законные претензии. Проблема заключается в том, что контракт между пациентом и терапевтом значительно отличается от договора между терапевтом и супервизором (Moga & Cabaniss, 2014). Разрешение критиковать работу клинициста неотделимо от супервизорского контракта, в отличие от разрешения исследовать и интерпретировать психологию терапевта. По мере того как взаимоотношения с супервизором становятся более доверительными, студент может захотеть установить связи между личными психологическими паттернами и клиническими проблемами, но инициатива захода на эту территорию должна исходить от супервизанта. Наставник может отмечать аспекты личности терапевта или особенности его поведения, которые он наблюдает, например: «У меня есть ощущение, что вы очень добрый человек, и садистская сторона личности пациента вызывает у вас дискомфорт», «Я думаю, что вижу сейчас пример того, как вы избегаете критики пациента». Такие замечания совершенно не то же самое, что настаивать на раскрытии студентом своей личностной динамики на супервизорской сессии.
Эта проблема не часто поднималась в моей супервизорской группе, но когда она бывала озвучена, мы становились свидетелями болезненных чувств и ущерба, нанесенных самооценке студента. Когда со стажером обращаются подобным образом, вторгаясь без его согласия в его психическую жизнь, начинающий клиницист теряет уверенность в себе, начинает сомневаться в своих знаниях и может сделать вывод, что супервизор низко оценивает его компетентность или даже сомневается в психическом здоровье. Всякий раз оказываясь свидетелем подобной ситуации, я всегда встаю на сторону «учить» в полярности «учить vs лечить» (и даже стою за деконструкцию этого противостояния, поскольку обучение и лечение не являются взаимоисключающими понятиями), особенно для клиницистов на раннем этапе карьеры, когда они больше всего страдают от недостаточной поддержки и чрезмерного вторжения в личное пространство.
Я пришла к этому мнению благодаря собственному опыту работы терапевтом. Как и у большинства коллег, занимающихся аналитической супервизией, когда я начала работать с пациентами, у меня уже был свой терапевт. От более опытного коллеги мне нужна была не терапия, а мудрость и совет, как наилучшим образом применить на практике свои знания: подсказки по диагностике, предложения о различных способах работы с клиническими проблемами, теоретическое и эмпирическое понимание дилемм, ссылки на источники о конкретных пациентах и проблемах и так далее. В начале моего опыта супервизии даже с деликатными супервизорами я чувствовала себя буквально «раздетой» и подвергаемой болезненному воздействию. Еще немного, и разрушение моих защит сокрушило бы меня. Я ценила наставников, которые уважали мои границы, доверяли моей зрелости, старались расширить мои теоретические знания и практические суждения посильными для меня дозами опыта и мудрости.
С другой стороны, я знаю нескольких блестящих супервизоров с репутацией специалистов, активно погружающихся во внутренний мир супервизантов и пробуждающих у них мощные эмоциональные реакции. Когда начинающие специалисты знают о таком стиле работы супервизора и имеют возможность выбирать наставника, они могут принять взвешенное решение, подписываться ли на такое глубокое, похожее на терапию, супервизирование. Мой наставник Артур Робертс руководствовался таким подходом. Его преподавание было неразрывно связано с выражением эмоций, что под его чутким руководством оказывало терапевтический эффект. Не считая моего личного психоанализа, супервизия с ним оказалась самой полезной из всех когда-либо пройденных мной, она была по-настоящему и терапевтичной, и образовательной. Но я вступала в эти отношения, открыто давая разрешение на исследование моей личной динамики, будучи на тот момент уже хорошо знакомой со своим бессознательным и полностью осведомленной о стиле Артура. Я чувствовала уникальность его личности и видела, что его приемы позволяют ему быть самим собой в роли супервизора. Таким образом, как и большинство проблем, которые мы склонны рассматривать как бинарные (или-или), эта дихотомия «учить vs лечить» оказывается более сложной при ближайшем рассмотрении. По наблюдению Уоррена Вилнера, «супервизия имеет сильное терапевтическое измерение, а терапия содержит важные элементы супервизии» (Warren Wilner, 2015, с.192).
Интересно, что обширное исследование, организованное Центром психоаналитического обучения и исследования Колумбийского университета (Cabaniss et al., 2001), выявило, что будущие выпускники института не чувствуют того напряжения между обучением и лечением, которого можно было бы ожидать, учитывая значительное место, отведенное этому вопросу в литературе. По их мнению, и супервизоры в исследовании были с ними в этом единодушны, роль наставника заключается в том, чтобы учить, а не лечить, но при этом они считают, что изучение собственных реакций на контрперенос является легитимной частью обучения. Очевидно, реакции контрпереноса были в значительной степени дестигматизированы в последние десятилетия, настолько, чтобы вызвать серьезные изменения в общих установках и ожиданиях студентов. Это важное открытие подчеркивает ценность исследований в области супервизии.
За прошедший век отношение к контрпереносу претерпело глобальную эволюцию: от фрейдовской интерпретации эмоциональных реакций терапевта на пациента как свидетельства «неразрешенной» личностной динамики клинициста, являющейся следствием недостаточно тщательного личного анализа, оно продвинулось в сторону позиции (Racker, 1968), интерпретирующей аффективное возбуждение как обычное, неизбежное и нуждающееся в выявлении его смысла. Постепенное понимание интерсубъективных процессов между терапевтом и пациентом, а также супервизором и супервизантом медленно, но радикально изменило психоаналитический ландшафт (Berman, 2000; Jaffe, 2000). То, что когда-то считалось приватным и даже постыдным, теперь рассматривается как неизбежное и ценное для понимания терапевтического процесса. Если бы раньше студенты почувствовали себя незащищенными, в наши дни они воспринимают потенциальные эмоциональные реакции на своих пациентов как должное и готовы обсуждать их на супервизии. Я подозреваю, что если сегодня супервизор спросит о таких реакциях уважительным тоном, обращаясь на равных, как к коллеге, и особенно если он сам без смущения рассказывает о своих чувствах в параллельных процессах, большинство супервизантов не воспримут вопросы о контрпереносе как нежелательное вмешательство.
Учить техникам или поощрять рост?
Другая профессиональная дискуссия, возобновляющаяся с завидной периодичностью, обсуждает вопрос о том, должна ли супервизия делать упор на обучение техникам или в большей степени способствовать общему профессиональному созреванию. И в этом противостоянии тоже нет безоговорочного «победителя». Я обеспокоена тем, что психотерапия в последние десятилетия загнана бюрократическими и финансовыми системами в рамки процедуры освоения навыков и отошла от задачи выстраивания исцеляющих взаимоотношений (McWilliams, 2005). Поэтому я склоняюсь к содействию росту и концептуализации элементов супервизии как «процессов» больше, чем к овладению интервенциями (Bonovitz, 2010; Diener & Mesrie, 2015). Конечно, я понимаю важность владения конкретными навыками, но не могу смириться с тем, когда психотерапия или супервизия сводятся лишь к знанию определенных «компетенций».
Чтобы помочь моим супервизантам расти и развиваться, я не стремлюсь натренировать их навыки. Я стремлюсь развивать у студентов эмоциональную честность, уважение к пациентам, открытость новому опыту и любознательность, подлинному сочувствию (в противовес заученному), способность ментализировать, в том числе клиентов, которых трудно любить, интеграцию клинических знаний в личный стиль, способность выходить за пределы теоретических направлений, которым они учились, скромности, этическую чувствительность, готовность признавать ошибки, и, наконец, понимание, куда обратиться за помощью. Эти изменения происходят не путем педагогических воздействий, они рождаются из отношений, которые органично движутся в сторону близкой и безопасной привязанности.
Как и в случае с «учить или лечить», вопрос «обучать техникам или поощрять рост» в том виде, в каком он обычно ставится, является ложно дихотомичным. Содержание обучения нельзя отделить от проживания процесса, в котором оно передается. Директивные супервизоры не могут контролировать, насколько их супервизанты в действительности применяют то, чему их учат, и даже студенты, которые хотят получить от супервизора наставления, как «правильно» обращаться с клиентами, усваивают знания через стиль и ограничения собственной личности. Аффективные компоненты любого образовательного опыта делают приобретение информации и навыков сложной проблемой. Стыд, страх, идеализация, зависть, идентификация и другие динамики вплетаются в запутанную канву познания. И личные изменения (в лучшую сторону, хочется верить) почти гарантированы в супервизии, независимо от того, насколько практичным и практическим является обучение.
Еще раз, с другой стороны (возможно, я уже исчерпала лимит вашего внимания по этому вопросу, но потерпите), хотя у меня аллергия на представление о психотерапии как о наборе разрозненных техник, я уверена, что достаточно хороший психоаналитик должен владеть определенными навыками, например теми, что описаны в предыдущей главе. Настаивать на том, что роль наставника должна быть исключительно исследовательской, эгалитарной и взаимовлияющей, вместо того чтобы принимать реальность того, что она «наклонная» (Greenacre, 1954) или включающая «асимметричные» (Aron, 1991) эмоциональные отношения, когда более опытный специалист передает практические навыки менее опытному, это означало бы игнорировать очевидное неравенство в статусе и компетентности и подрывать законное право супервизируемого учиться тому, что знает супервизор. К тому же, поскольку во многих случаях за оценку и контроль отвечает старший в профессиональном плане коллега, отрицание иерархии отношений выглядит неоправданным.
Pulsuz fraqment bitdi.