Kitabı oxu: «Дом наизнанку. Традиции, быт, суеверия и тайны русского дома»

© Ника Марш, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Тепло в натопленной горнице. Потрескивают дрова, мурлычет ласковая кошка. Мать склонилась над колыбелью, поправляет одеяльце новорожденного. И тихонько шепчет молитву: пусть растет маленький крепким и сильным, пусть станет опорой и надеждой семьи, пусть прославит свой род и твердо встанет на земле. И оставит потомков, которые когда-то войдут в эту горницу и низко ему поклонятся: спасибо, батюшка, за все, что ты для нас сделал!

Русскому дому больше тысячи лет. Бревенчатый, с соломенной крышей, с гирляндой затейливой резьбы на окнах, он вырастал среди дикого леса и бескрайних просторов степей. Подле петляющих рек, возле прозрачных озер. Он горел и воскресал заново. Его уничтожали монголы, разоряли поляки, его двери сносили с петель французы, а потом приходили немцы… Но он все равно выстоял. Русский дом – это мы с вами. Наш несломленный дух, наши традиции, наша вера, наша любовь и наши семьи.

Эта книга о доме, который веками строили наши предки. Об их чаяниях и об их надеждах. О том, как они проводили длинные зимние вечера и как уставали в летнюю страду. Мне хотелось создать разноцветное полотно нашей жизни, вплести в него все, что мы знаем и о чем только догадываемся. А сколько за стенами этого дома скрыто тайн, не доступных постороннему глазу!

Наш дом многолик и многогранен. Одному простому окошку придуманы с десятки названий! А сколько разнообразнейших традиций существует в нашей стране! Как по-разному смотрели люди на одно и то же событие, какими удивительными особенностями отличались торжества, церемонии, даже обычные бытовые посиделки в разных уголках огромной России! Узор на сарафане у девиц из соседних губерний и то был разный! Что уж говорить о взглядах на жизнь…

Русский дом долгое время был простым, крестьянским, вросшим в землю. А потом возносился на деревянных столбах ввысь. Одевался камнем, опоясывался широким крыльцом, словно кушаком. Обзаводился острыми башенками, рос вширь, в глубину, спускался под землю.

Дом городской – это уже совсем другое дело, а городская усадьба – считай, целый маленький мир!

Русский дом вырастал до дворцов. Иногда причудливых, иногда странных. Он перенял итальянские новинки, обзавелся французскими замашками и разукрасился в яркие цвета, будто кокетливая парижанка. Ему придавали английский лоск и немецкую строгость, шик рококо и сдержанную роскошь ампира. А коли замыслил его постройку разбогатевший купчина, жди сюрпризов. Тут можно увидеть и взрывной коктейль из стилей, и дотошное подражание зодчим XVI века. Русский купеческий дом удивлял московского обывателя, приводил в восторг бежецких горожан и заставлял восхищаться тобольских гостей.

И все-таки он сохранил очень многое из того, что уходит своими корнями в средневековую эпоху. Даже наш современный русский дом несет в себе отголоски той старой Руси, о которой мы читаем в былинах. Он сохранился в наших обычаях. В Масленой неделе и празднике Ивана Купалы, в березовом веничке, который мы несем с собой в баню, и в пасхальной кутье. Мы читаем русские сказки нашим детям, мы едем помянуть предков в Родительскую субботу и несем домой веточки вербы в Вербное воскресенье. Русский дом – в нас.

Да, мы найдем уже мало свидетелей старины. Не забудем: русский дом – исконный – из дерева. А у древесины свой срок жизни… Но мы видим его на картинах, он остался в произведениях наших писателей, в песнях и в нашем быте. Это и есть связь времен и поколений. Это и есть лучшее подтверждение тому, что русский дом – он все еще жив. Ему больше тысячи лет, и я расскажу вам о нем почти все, что знаю сама.

Часть I. Крестьянский дом

Глава 1. Дом и всё в нем

Плакал малыш, захлебывался слезами. Не находя себе места, молодая мать и качала его, и растирала животик, а потом снова и снова давала грудь. Но ребенок только расходился еще пуще.

– Положила б ты его на порог, Ульянка, – негромко молвила свекровь.

Угольные брови взметнулись ко лбу. Как она могла забыть! Ведь и матушка ее так же делала, когда младшие братья заходились плачем… Подхватив первенца, Ульянка бросилась к порогу. Аккуратно разложила ею же сшитое одеяльце, а на него – малыша в рубашечке. Поддерживая его головку, любовно глядя в заплаканные глазки, крестьянка… успокоилась. На душе стало легко-легко, ведь знала Ульянка – верное средство! И ребенок точно настроился на волну матери – перестал плакать.

Порог в русском доме – что граница в государстве. Переступил за него – оказался в чужом мире, часто враждебном. Потому-то, приводя молодых жен в свои дома, мужья сначала требовали, чтобы те становились обеими ногами на порог. Врастали в него, роднились с семьей и новым домом. Отныне все, что внутри, – ими будет оберегаемо, хранимо. И так же будет хранить их самих. А за пределами – бог весть.

Оттого столько поверий и традиций, связанных с порогом! Руки через порог не передавать. Да и вообще ничего не передавать! Коли отдал что-либо через порог, так расставался со своей удачей. Уж если возникла надобность, сначала надо войти в дом, а потом уже что-то передать.

Есть и еще одна версия, из глубины веков пришедшая, – что в языческое время умерших сначала сжигали, а потом их прах хоронили под порогом. Потому-то к своим родным, на пороге оказавшимся, умершие благосклонны и даже способны помочь (как в случае с новорожденным сыном Ульянки, у которого болел животик), а все прочие должны через порог осторожно перейти. «Не стой на пороге!» – кричали хозяйки гостям, если те замешкались. Ведь в этом случае потревожен будет сон предков, и еще непонятно, как они на это отреагируют. И мы, нынешние, не задумываясь о сакральном смысле этих слов, тоже говорим вошедшим: «На пороге не стой, да в ногах и правды нет».

В русских поверьях – многое из древности. Есть вещи, которые мы и сами толком не понимаем, но исправно повторяем: стараемся не рассыпать соль, трижды плюем через левое плечо, чтобы не сглазить, да и по дереву при этом пристукнем. Нитку, приставшую к платью, незамужние девушки наматывают на палец, повторяя про себя алфавит – так, глядишь, и определится, на какую букву будет имя суженого. Наш новый современный мир остается тесно связанным с миром наших предков. И хотя наш быт бесконечно далек от быта XIX или тем более XV века, слова, традиции, суеверия, сказки, легенды, поверья – все это остается с нами. И мы передаем это нашим детям.

В русском Средневековье через порог нового дома первым надлежало переступить древнему старцу – чем он старше, тем лучше.

Это мог быть и член семьи, и просто сосед с длинной бородой. Главное, чтобы был он почтенным и уважаемым среди общины. Считалось, что дом простоит столько же, сколько лет этому старику. А повезет – так еще больше! Старухи для такой цели не приглашались, для них была уготована другая роль.

А коли надо было выйти из дома, то перед этим требовалось произнести краткую молитву, ведь «Без бога – ни до порога». Так издревле мешалось языческое и православное в традициях нашего народа.

Еще одна сакральная часть русского дома – окно. Глаза в другой мир, источник света, примета жилища только настоящего человека.

Не случайно у сказочной Бабы-яги избушка на курьих ножках, в которой нет ни окон, ни дверей. Баба-яга – представитель потустороннего мира, волшебного. У нее ведь и костяная нога, и в ступе она летать умеет. А еще врачевать, превращать мертвого человека в живого! В некоторых сказках она – главная злодейка, способная украсть мальчика с помощью гусей-лебедей, чтобы им же отобедать. А в других – помощница, готовая подсобить и подарить волшебного коня. Вот и жилище ей под стать! Дом зачарованный, но не человеческий.

А у живых, настоящих людей в избе всегда будет окно. Сколько – зависело от множества факторов. От того, где выстроен дом (на севере или на юге), где он стоит и кому принадлежит. От трех и более окон имелось в русском доме, чтобы проникал свет, чтобы помогал человеку трудиться и радовал его глаз, чтобы будил с первыми лучами солнца, призывал к работе. Ведь жизнь рядового крестьянина – это почти постоянная работа. Летом – чаще в поле. Зимой – работа домашняя, или подготовительная (починить колесо, перебрать инструменты).

Окно не для праздности, не для постороннего глаза. Никому в средневековой деревне не пришло бы в голову постучать в окно – дурной поступок! Ведь считалось, что в окно стучит покойник, если готов еще кого-то из семьи забрать. Это еще одна граница между мирами, только на этот раз между миром живых и миром мертвых, поэтому существовало несколько поверий, связанных с окнами: влетит птица в окно – к смерти кого-то из рода. Дятел ткнется носом в наличник – быть беде.

Если умирал кто-то из родных, в окно ставили чашку с водой, рядом прикладывали или вешали полотенце. Все для усопшего, который уже покинул родных, но еще сорок дней обретается на земле. Иногда в Масленицу первый блин клали на окно – тоже для почивших родственников. И младенца, скончавшегося некрещеным, выносили в гробике через окно, а не через порог.

Не принято было переговариваться через окно. На нем всегда – шторки. От чужого глаза, от самих себя, чтобы не забыться и не перемолвиться парой слов в окошко. Были поверья во многих деревнях, что именно речи через окно самые важные и судьбоносные. А зачем искушать судьбу? В то же время милостыня, поданная через окно, приветствовалась особо – считалось, что именно такая угодна Богу больше всего.

Ангел, оберегающий семью, тоже, по мнению домочадцев, находился под окном. Вот поэтому и не было принято ничего выбрасывать в окно или тем более выливать помои. Вся грязь выносилась через порог. Кроме одной – семейных тайн и проступков. «Сора из избы не выноси», – говорили наши предки, подразумевая не мусор, а именно свои собственные секреты. Все, что в доме случилось, внутри дома и оставалось.

Поругается Ульянка с мужем, получит нагоняй от свекрови – уйдет поплакать в сени. Но перед соседками и подругами станет только гордо улыбаться. Незачем знать им, что на Ульянкиной душе творится! Это девки меж собой женихов обсуждают да посмеиваются. Молодуха¹ живет общим домом с семьей супруга. Ей и болтать-то времени нет. Жизнь русской женщины Средневековья была жизнью домашней, наполненной хлопотами и повседневной суетой. Прежде всего женщине надлежало быть доброй.

Добрая жена – та, что работяща, не скажет лишнего слова, будет подчиняться мужу и его родителям. Богобоязненная, тихая, смирная. Древнерусский книжник Даниил Заточник² еще в XII веке писал об идеальной супруге:

«Хорошая жена – венец мужу своему и беспечалие, а злая жена – горе лютое… Червь дерево точит, а злая жена… дом своего мужа истощает… Злая жена всю жизнь своего мужа погубит».

Путешественник Адам Олеарий оставил нам и такое свидетельство о русском быте: «Если между мужем и женой возникают недовольство и драки… то причиной являются иногда непристойные и бранные слова, с которыми жена обращается к мужу… Иногда жены напиваются и навлекают на себя подозрительность мужа… любезностью к чужим мужьям и парням»³.

Вот и у Даниила Заточника злая жена – это не просто сварливая или жестокая. В представлении средневекового автора она плутовата, вечно старается обмануть супруга, отлынивать от работы, занята только красотой своей и украшением себя. «Лучше бы уж мне вола бурого ввести в дом свой, – уверяет Заточник, – чем злую жену взять: вол ведь не говорит, ни зла не замышляет, а злая жена бесится, заносится, в богатстве гордой становится, а в бедности других злословит».

Да и красота женская не так важна, по мнению автора. Отвлекает от будничных дел, вводит в искушение. «Если муж смотрит на красоту жены своей и на ее ласковые и льстивые слова, а дел ее не проверяет, то дай Бог ему лихорадкой болеть, и да будет он проклят».

Так что не следует Ульянке задерживаться у колодца, чтобы с подругами поговорить, да не стоит слишком много о своей красе думать. Теперь ее удел – быт и дом, детей растить, а не в окошко смотреть.

Впрочем, окна в избе были разными. Световое делали небольшим, чтобы проветрить и осветить клеть или чулан. Иное дело – косящатое, или красное. Его украшали, обрамляли «косяками» – обтесанными брусьями. Оконницу заполняли слюдой или рыбьим пузырем, а позже – стеклом. Чем лучше украшено такое окно – тем благополучнее дом, тем сытнее в нем жизнь. Как в сказке:

«На заре на утренней проснулась в своем тереме царевна Елена Прекрасная, выглянула в косящатое окошечко и усмотрела: стоят на зеленом лугу тринадцать белотканых шатров, золотыми цветами вышиты, а впереди всех стоит шалаш из рогож сделан».

(А. Н. Афанасьев «Народные русские сказки»)

Другое название окошка – «красное» – от старого русского слова, обозначающего «красивое». Ведь именно его старались украсить в первую очередь. Волоковые – более узкие, тоже смотровые, иногда их тоже украшали снаружи, а вот изнутри закрывали задвижкой из доски, иногда затягивали кожей.

Если смотровое окно имело оконницу из мелких ячеек, его могли называть репьястым. А вообще по всей России имелись разные названия у окон: были и слуховые, и верхние (для выхода дыма), волоковое иногда называли дыхлом, бывало и дымное окно, чтобы выводить печной дым, и окно-верхник.

Стекло долго не производили на Руси. Археологи нашли свидетельства, что и в X веке имелись местные стекловарни, но известно о них крайне мало. А в период ига и бесконечных княжеских распрей не до этого было, ведь многие города в XIII–XIV веках уничтожались почти до основания⁴. Стекловарни же возникали именно в городах, где и спрос на них оставался высоким, и платежеспособных граждан находилось в достатке. Так что по большей части возили стекло из-за границы. Потому-то торговый город Новгород стал едва ли не первым, где оно стало распространяться, ну а уж потом и повсеместно. А вот слюдой, расписанной, разукрашенной, сложенной в причудливые узоры, долго украшали даже царские дворцы. Только в 1634 году в Духанине под Москвой мастер из Швеции Юлий Койет построил стеклянный завод, направленный в первую очередь на производство стекла и аптекарской посуды. Тридцатью годами позже появился завод в Измайлове, обеспечивающий царский двор необходимыми стеклянными изделиями. Но и тогда стеклить окна еще было недешево…

Вбежала Ульянка в дом, покрестилась на образа в красном углу. Важнейший элемент жилого дома!

Устраивали его в дальнем углу избы, противоположном от печи. Чаще всего в таком, где с двух сторон прорублены окна – чтобы на красный угол всегда падал свет.

Старались, чтобы входящий в избу сразу оказался напротив иконы и приветствовал крестным знамением сначала святой лик и только потом здоровался с хозяином.

В красном углу всегда был безупречный порядок – чтобы ни пылинки, ни засохших растений. Туда ставили веточки вербы в Вербное воскресенье. Там же оказывались березовые прутики на Троицу. Яблоки на Яблочный Спас тоже могли украшать красный угол. Если требовалось благословить молодых на совместную жизнь, то снимали образа именно оттуда: давали поцеловать икону будущим новобрачным. Смотрела Ульянка на суровое, тонко выписанное лицо Богоматери и вспоминала, как перед этой иконой ее благословляла будущая свекровь…

И кончина людская тоже была связана с красным углом. Покойного, перед тем как отпеть и проводить на кладбище, клали в избе головой к образам. Прощался человек с домом, со всем, что любил и что его окружало, а только потом – к вечному покою.

Если стоял богатый дом, с традициями, из поколения в поколение передававший свои накопления – значит, и в красном углу много икон. В иной семье одна полочка всего, где стоял единственный образок, прислоненный к стенке. Но без него никак! Вот и у А. С. Пушкина в «Сказке о мертвой царевне и семи богатырях» первое, на что обратила внимание вошедшая в незнакомый дом царевна, – так это на иконы.

 
Дверь тихонько отворилась
И царевна очутилась
В светлой горнице; кругом
Лавки, крытые ковром,
Под святыми стол дубовый
Печь с лежанкой изразцовой.
Видит девица, что тут
Люди добрые живут.
 

Раз иконы на видном месте – значит, люди добрые. Православные, крещеные. Логика царевны, которую передал нам поэт, в точности соответствует представлениям средневекового человека о добре и зле.

А если в доме случался пожар или еще какое бедствие, первое, что старались вынести из материального, – образа. Собирали нехитрый скарб, но иконы были важнее всего.

А вот голландский путешественник фон Кленк в 1675 году оставил любопытные свидетельства, что в некоторых случаях в красном углу иконы занавешивали – например, в момент близости мужа и жены. Стеснялись перед святыми.

Да и выражение «хоть святых выноси» – тоже о стыдливости. Если кто-то вел себя безобразно, глупо, дерзко, исстари говорили именно так: дескать, до того противен этот человек, что совестно видеть возле него святые лики. Хоть выноси их, чтобы не наблюдали подобного позора.

Какие иконы ставили? Богородицу или Спасителя. Ставили и лики святых, в честь которых были названы домочадцы. Чаще других встречались Сергий Радонежский и Николай Угодник – они на Руси почитались особо. Изображение целителя Пантелеймона могло находиться в доме, где кто-то долго и тяжело болел. Были и приходские иконы, в честь святого, которому посвящался сельский храм.

Украшали угол вышитыми ширинками – платками-полотенцами широкого назначения. И вытирались ими, и как кушак использовали, и головы покрывали. Вешали ширинки красивыми полукружьями, добавляли лент, и получалось нарядно. В красном углу могли стоять цветы, там же зажигались свечи. А рядом обязательно ставили стол, за которым собиралась вся семья обедать, и, прежде чем вкусить яства, непременно молились:

«Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь».

Красный угол – самое красивое, самое важное место горницы. А саму горницу строили по-разному: ближе к северу – обязательно на подклети. На этаком цокольном этаже, где и подвал мог быть, и поселиться в теплую пору мог кто-то из домочадцев. Чем южнее – тем менее обязательной становилась подклеть. В некоторых губерниях в бедных домах пол и вовсе мог оказаться земляным. Считается, что самые простые первые постройки на Руси в целом были именно такими.

Впрочем, о горнице сказ особый. От местности к местности это слово означало разные части дома. Частенько – самую пышно убранную, самую нарядную комнату. Место, куда приглашали дорогих гостей, где весело проводили застолья.

Просторная горница с печью предназначалась для всех, а вот светелка, например, была частным пространством незамужних девушек.

В одних домах горницу старались устроить повыше (есть мнение, что и слово это произошло от другого – горынь, гора). В других – располагалась на нижнем этаже. Где-то есть упоминания о печи, а где-то – нет. Вспомним Мамина-Сибиряка: «От самого порога сеней вела в горницу белая, как снег, тропинка из домашнего холста».

 
В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды…
Красные цветы мои
В садике завяли все.
Лодка на речной мели
Скоро догниет совсем.
Дремлет на стене моей
Ивы кружевная тень.
Завтра у меня под ней
Будет хлопотливый день!
Буду поливать цветы,
Думать о своей судьбе,
Буду до ночной звезды
Лодку мастерить себе.
 

(Н. Рубцов, 1965)

Помнит Ульянка наказ свекрови: всегда держать чистыми половики и занавески в горнице. Первым делом проверит мать Арефы, что невестка прибралась в парадной части. А если окажется, что позабыла подмести да пыль вытереть, то браниться начнет долго. Не нужно Ульянке этого, она старается сохранить лад в семье, поэтому побежит она первым делом порядок навести. На золовку расчет небольшой – та и встанет позже, и вообще девка с ленцой. Но ей позволено лениться – она-то еще не хозяйка.

Зимой, когда холодно, бежит Ульянка вытряхивать половик не на улицу, а в сени. Мороз лютый! Тут пока оденешься, обуешься, рукавицы найдешь, уже заледенеешь. А в сенях пусть и не топят, все теплее. Накинет шаль, оглянется быстро – никто не видел? – и ловко-ловко, быстро-быстро встряхнет холстину. Ульянка убирается хорошо, часто, поэтому не так уж там много грязи бывает.

В сенях скидывали верхнюю одежду, оставляли уличную обувь. Сени – укромный уголок между мирами, внешним и внутренним. Там и припасы хранили, которым в тепло нельзя, и инструменты, а летом, когда тепло, там и спать можно было. Заглянут родные на недельку, ахнет хозяйка: где же я вас всех положу? Так и отправит – кого на сеновал, кого в сени. В иных домах сени большие, просторные, с целую комнату. В других – клетушка с полками, где только соленьям и место. Впрочем, для припасов служила и клеть – пространство между сенями и жильем. В самые лютые морозы в сени загоняли скотину, чтобы не померзла. А вот птицу держали в самой избе, у печки.

Много позже, уже в эпоху Романовых, в сенях богатых домов обитали девушки-служанки. Этих крепостных так и называли «сенные девки», и были они на положении подай-принеси.

Кого посылали весточку к соседям послать, кто подсоблял барышням по утрам одеваться, а кто и в комнатах убирался. Сенным не позволялось самим ходить по остальному дому, да еще и праздно. Если позвали – надо бежать быстро, чтобы не осерчала хозяйка. А так, без надобности, в гостиную не сметь. И хотя жили девки в усадебных домах, совсем на другой манер устроенных, в XVIII веке их все равно так и называли – сенными – еще почти сто лет.

В сенях сердобольная хозяйка могла разрешить переночевать путнику или страннице. Считалось правильным помогать людям, которые шли по миру или на богомолье. Благодаря этой старой традиции благополучно завершила свой подвиг простая девушка Прасковья Луполлова, которую в народе называют Парашей-Сибирячкой. Отца ее в 1798 году отправили на поселение, обвинив в воровстве лошадей. Однако ж отец Параши настаивал на своей невиновности, и отважная девушка решила попытать счастья – добраться до столицы, обратиться к государю, рассказать всю правду и помолиться о заступничестве. 8 сентября 1803 года начала она свой путь из Ишима. Ехала на подводах, плыла на лодке, долго-долго просто шла пешком. И везде находились люди, готовые помочь. Русский человек щедр к путнику, сердце у него отзывчивое. К кому-то Параша нанималась на работу, кто-то просто давал ей кусок хлеба и воды. Не раз ночевала девушка под открытым небом, но не единожды ей давали приют на ночь в чьих-то сенях.

К слову, Параша достигла своей цели. Добралась до Петербурга, познакомилась с княгиней Татьяной Васильевной Юсуповой (урожденной Энгельгардт, племянницей самого Светлейшего князя Потёмкина-Таврического, что был так люб императрице Екатерине II), и через нее, добрую женщину, была представлена императрицам Марии Федоровне и Елизавете Алексеевне – матери и супруге Александра I. А поступок девушки так потряс современников, что дело отца Параши было пересмотрено! Луполлову разрешили вернуться из Ишима, а глубоко верующая Параша, исполнившая свой обет, приняла монашеский постриг. И умерла в монастыре.

В сени уходили перемолвиться парой слов, если надо было, чтобы никто не слышал. В сенях сваты обсуждали невесту, к которой приехали. Помнила Ульянка, как приехали вечером посланники от Арефы, как с отцом разговор держали. А потом вернулись в горницу, да поднесла им Ульянкина мать полную чарку меда. И выпили эту чарку до дна… Тогда и решили, что дело свадьбой завершится. Это ведь тоже одна из традиций! Если бы сваты от меда отказались, значит, не понравилась невеста.

К слову, в Илимском краю, далеко от родных мест Ульянки, если сватовство не удавалось – никто не расстраивался. Запрягали заново и ехали к следующему дому. Коли там получали отказ, то отправлялись к третьему, пока не находилась невеста. Иногда женихам приходилось изрядно поколесить по округе, прежде чем удавалось сговориться…

Мерцают огоньки. Лучина – ненадежный источник света. Слабый, да что поделаешь. Умаялись все домочадцы от повседневных забот. Уже и скотина накормлена, и вычищено все, и каша в печи стоит-дозревает, чтобы наутро едоков накормить.

Ох, печь-матушка – без нее пропали бы! Русская печка – центр дома. Она и греет, она и кормит, она и постелью служит.

Сложил печку еще дед Арефы, известный мастер был в деревне. Была как-то Ульянка в Изборске, еще с отцом покойным, и удивили ее глиняные печки, совсем не такие, как у них дома. У них-то, у ладожских, печки-камени, надежные, крепкие. А вот изборские показались девушке смешными, ненастоящими.

Ставили печку так, чтобы по диагонали от красного угла. Подле нее все бабье хозяйство, тут и горшки, и ухваты, всего не перечислишь. Печка-матушка, так ее величали. Вот и новорожденного младенца испокон веков подносили к печке, словно показывали живому существу, и просили от нее тепла да добра. А домочадцы спрашивали: «В лес пойдет малой или у печи останется?» То есть какого пола ребенок. А если родился он слабым, то следовало его «перепечь»: клали на широкую печную лопату да отправляли в теплое нутро три раза. «В утробе не допекся, теперь тут допечется», – говорили в старину. Ульянкин сын был малыш крупный, сильный. А вот старший брат Арефы не дожил и до трех лет. Смахивала свекровь иногда слезинки, вспоминая о нем. Как-никак первенец. Тогда даже печка не помогла…

Весело трещат дрова в печке – значит, к морозу. А если воют, будто песню протяжную поют – быть тогда ветру сильному. В некоторых местностях при растопке строго следили, чтобы использовалось нечетное число дров. Тогда и огонь займется хорошо, и все, что приготовлено, добром обернется. А иные, для привлечения в дом богатства и удачи, при закладке печи обязательно клали в ее основание хлеб или какие другие припасы.

Коли отправлялся молодец на войну, так отколупывал от печки кусочек на память и как оберег. А если взрослые уходили далеко в лес или еще куда по каким делам, а дети оставались дома одни, то бежали к печке, к заслонке, и просили у нее: «Как заслонка жар в печи бережет, так и Бог пусть меня бережет».

Даже крещеная Русь оставалась верна старым традициям и обрядам. Верили, что дурной глаз способен семье навредить. Особенно детям! И тогда приглашали на помощь знахарок. Обряд снятия сглаза тоже проводился у печи. Сначала доставали три уголька, а потом чашку непитой воды. То есть той, что набрали из колодца, но никто к ней еще не прикоснулся. А дальше творился заговор: в чашку с водой бросали угольки, щепоть соли, потом произносили заветные слова да ставили на печь. Этим же средством пытались помочь больному: или спрыскивали его заговоренной водой с угольками, или давали выпить три глотка. А то, что осталось, нельзя было ни сохранить, ни просто так вылить. Выплескивали воду в строго отведенном месте – где дверной косяк располагался.

Бывало такое, что ребенок вдруг становился беспокойным, плохо спал. Без всякой на то видимой причины. «Демоны ночные мучить стали», – решали домочадцы. В этом случае убрать наваждение вызывалась сама мать малыша: вставала пораньше, засветло, шла к печи, растапливала, а потом к ее теплому дыханию подводила малыша. «Испуг, уйди в трубу печную, – приговаривала мать, – и не возвращайся к нам больше!»

Ох, русский дом! Без печки и представить себе невозможно! И в сказках она, и в стихах, и в былинах, и в романах. Всем рядом с ней хорошо – и человеку, и домашним животным. Кошка устраивалась поближе к печке, в особо студеную пору грелись подле матушки куры и гуси. Там же просушивали одежду, там же с наслаждением вдыхали ароматы готовой еды. Царица дома, кормилица и центр вселенной для русского человека.

Глава 2. Что нам стоит дом построить?

Шумит зеленый лес-богатырь. Густой, высокий, богатый на открытия – тут и сосну встретишь, и ель, и клен, и дуб. С древнейших времен лес был главным строительным материалом для русских домов. Богатства лесные не перевелись ни от стройки, ни от корабельных проектов Петра I, ни от пожаров. До сих пор леса – наша гордость. Британия, например, от своих лесов избавилась еще в Средневековье. Роскошные дубравы, подступавшие вплотную к Лондону, вырубали нещадно. Дело в том, что в начале XIV века подобралась к острову лютая зима, да так и не выпускала его из своих объятий на протяжении нескольких столетий. Этот период в истории даже называют Малым Ледниковым. Разом вымерзли зеленые английские луга, не было всходов во Франции, погибли итальянские виноградники… Сгорели дубравы в каминах, чтобы не мерзли англичане. Высочайшим позволением, величайшей милостью одаривал король особенно приближенных лесом или перелеском. Например, в 1260 году лекарь королевы Элеоноры Прованской, итальянец Джузеппе Бариамундо, получил от государя Генриха III в личную собственность полдюжины дубов. А другой врачеватель при том же правителе, Томас Везехем, стал управляющим лесами в графстве Стаффордшир. На долгие годы забыло семейство Везехем о такой проблеме, как дрова и холод.

Оттого придумали в Европе кровати-шкафы, где можно было закрыться со всех сторон, запереться на ключ и согреться в одиночку или вдвоем. Ни крыса не залезет, ни сквозняк не помешает, ни вор не прошмыгнет. Частенько, укладываясь спать, буржуа брал с собой в шкаф кошелек с деньгами, а его супруга прятала украшения под подушкой. Очень удивляли в конце XVII века нашего государя Петра I такие европейские спальные шкафы. Тесно, душно, не повернешься лишний раз, но зато тепло! Голландская кровать-шкаф нашего императора, к слову, сохранилась до сих пор.

У нас лесов несравнимо больше, чем в Европе, – да и территории хватает. Но далеко не все деревья шли на строительство. Знал русский человек с древнейших времен, что береза красива, бела, да только быстро гниет. Рубили ее на бревна, только если ничего другого не было. Да еще пойди отыщи ровную, стройную, как на картинах живописцев! Подходящего охвата береза обязательно вкривь пойдет.

Недолговечна и липа, так что из нее могли складывать бани, а вот дома для жизни предпочитали из другого дерева. Крепкий, надежный, практически вечный – дуб. Из него строили дома еще во времена первых Рюриковичей. Правда, срубить и обработать его было крайне сложно: плотный, что железный. А ведь продольной пилы в Средневековье у нашего мастера не было! Топор – главный помощник.

Помаяться приходилось плотнику и с лиственницей. А ведь всем хороша: крепкая, за полвека не сгниет. Из такой бы строить да строить, но ведь поди подготовь ее в достатке для сруба! Десяток раз придется топор точить, чтобы пару деревьев до ума довести. Осина стояла особняком – из нее бани да сараи хорошо получались. К тому же в христианской традиции осина – дерево с сомнительной репутацией. Якобы из нее был сделан крест для Иисуса, да и Иуда повесился на ней. В колдовских обрядах – как говорили друг дружке в деревнях – тоже применялись осиновые дровишки. Так что наш человек охотнее всего брался за сосну.

Были разные приметы во время выбора деревьев: не понравилось три дерева подряд – надо идти назад: неподходящий день для рубки. Смотрели, где растет дерево – с края леса не брали. Возле кладбищ и церквей лес считали тоже непригодным для строительства. На старые деревья даже не смотрели: вполне возможно, внутри они уже сгнили. И никто не покусился бы на лес, который кто-то самолично сажал. С деревом связывали самого человека – словно он вложил в него свою душу. Помните старую русскую поговорку, что надо построить дом, вырастить дерево, воспитать сына? Выращенное дерево означает, что человек прожил долгую жизнь. Значит, он успел увидеть, как из тонкого прутика поднялось к небу стройное и красивое деревце, как распустились на нем листья и плоды… Очень плохой приметой считалось, если чье-то дерево внезапно погибло, вымерзло или было сражено молнией. Из уст в уста передавали в деревнях, что чья-то яблоня усохла, а за ней и сама хозяйка.

Топор оставался главным инструментом русских плотников на протяжении сотен лет. Тот, которым рубили деревья, – с лезвием узким, а вот для обработки и дальнейшего использования бревен уже брали топор с широким лезвием и называли его «потёс».

Каждый крестьянин умел обращаться с топором, ведь в любой момент могла возникнуть надобность. Кстати, профессиональных плотников часто называли «рубленниками». Потому что рубили, в прямом смысле, деревья и выстраивали из них срубы. В запасе у плотников были и тесла, и скобели, и долото…

Стройку начинали в Великий пост, а завершали на Троицу (даже была поговорка «Без Троицы дом не строится»). Первые работы не назначали на среду или пятницу.

В некоторых местностях внимательно следили за фазами луны – на полную луну якобы начинать дело лучше. И за три-четыре месяца вырастал дом. Быстро? Да. Однако на Руси такая скорость никого не удивляла, и даже некоторые храмы возводились «во един день». Назывались такие храмы «обыденными» и строили их во исполнение обета, или если надо было избавиться от какой напасти, или отблагодарить Господа за благополучное исцеление.

Стройка обыденного храма была коллективным делом, одному ведь точно не справиться! Глубокой ночью приступали к делу и трудились, практически без передышки, до самого захода солнца. Разумеется, такая конструкция могла быть только самой простой, без особенных украшений, но вкладывали в нее всю душу. Так построили, например, Спасо-Всеградский собор в Вологде, когда жители горячо молились об избавлении от чумы в 1654 году⁵. Болезнь унесла в ту пору столько жизней, что по всей Руси приносили обеты и возводили храмы.

А на выбранном для постройки жилого дома месте могли для начала зерна зарыть или даже несколько монет – все для будущего богатства. Бывали и «закладные жертвы»: отрезали голову курице, прежде чем начинали строить дом. В Суздале под жилыми постройками XI–XII веков находили даже конские черепа. На Борисоглебском раскопе в Старой Русе больше двадцати лет назад тоже находили черепа лошадей, а в Старой Ладоге под нижним венцом сруба отыскали даже череп коровы. Наши предки пытались таким образом умилостивить злых духов. Оградить себя от их вмешательства.

Чем проще человек, тем незамысловатее был его дом. У рядового отца семейства времен княжеских распрей сруб мог стоять прямо на утоптанной земле.

Состоял он из одной комнаты, в которой непременно находилась печь. Иногда к такому незамысловатому жилищу добавлялись сени. Чтобы не выпускать теплый воздух, двери намеренно делали небольшими да еще и крайне низкими.

И тут, говорят, двойная польза: кто бы ни вошел, тот сразу поклонится. Не забудет. Иначе со всего маху лбом да в дверной проем… И плюсом – тепла будет выходить меньше. Отсюда и уверенность многих наших современников, что люди Средневековья были чуть ли не на треть ниже нас. Разумеется, рост крестьянина, жившего двести-триста лет назад, в среднем уступал росту людей нашего поколения, но низкие двери ставили не по высоте человека, а именно ради сохранения тепла.

«Любили православные украшать дома божии, – говорится у А. К. Толстого в «Князе Серебряном», – но зато мало заботились о наружности своих домов: жилища их почти все были выстроены прочно и просто, из сосновых или дубовых брусьев, не обшитых даже тесом, по старинной русской пословице: не красна изба углами, а красна пирогами».

Летом, когда все заняты работой, когда с утра до вечера детвора бегает по двору, не так чувствовалась скученность, перенаселенность избы. А вот зимой иногда приходилось тяжеленько – места мало, день короткий, а вечером никто просто так лучину жечь не даст. Натопят жарко – вроде бы и хорошо. А если в семействе шесть-семь детей? Тогда и дышать уже нечем.

Поэтому со временем к избе могли добавить «прируб» – дополнительные три стены, внешняя комната. Для нее отдельной печи не возводили, но прорубали дверь из основного помещения, так что и туда тепло поступало.

Прируб всегда был дополнительной, не основной частью дома, и уступал в размерах основному.

Дома получше (да и севернее) строили с подклетью. Можно было бы провести аналогию с цокольным этажом, но это будет не совсем верно.

Подклеть – это и погреб, и хранилище всевозможного скарба, которому не находилось место в основной части дома.

Бывало, что в подклети что-то мастерили хозяева – для себя или на продажу. Там же стояли бочки с припасами, овощи, которые могли пережить зиму.

«Передняя светлая изба была устроена внутри так, как, вероятно, устроены все русские избы от Балтийского моря до берегов Великого океана: налево от дверей широкая русская печь, над самыми ставнями навешены широкие полати, около стен широкие лавки, в переднем углу небольшой стол, и только».

(Д. Н. Мамин-Сибиряк «Сестры»)

На протяжении многих веков строили преимущественно из дерева. Правильно обработанное, получавшее уход, оно могло прослужить долго. Все зависело от климата и от места, где начиналось строительство. Столбы-«стулья», так их называли в некоторых регионах, ставили под углами постройки и основными стенами так глубоко, насколько позволяла земля – до места, где она не промерзала. С их помощью и делали фундамент. Чтобы бревенчатые «стулья» не гнили, их обугливали или вымачивали в соляном растворе. Однако соль – дорогой продукт! Разбрасываться им было нельзя. На Руси из-за цены на соль даже целые бунты случались! В 1646 году из-за налога на соль стоимость этого товара так выросла, что позволить его себе могли немногие. Тогда купцы решили вообще не привозить соль, а оттого цена стала еще выше. Так что двумя годами позже вспыхнуло восстание. 12 июня, чтобы хоть немного успокоить возмущенных, государь был вынужден отсрочить сбор недоимок.

В иных областях бревна подвергали специальной обработке огнем, где-то готовили свой состав для большей прочности. Многие секреты тех средств утрачены…

Толстые прочные стены – это гарантия защиты и сохранения тепла. Поэтому стены дома делали из цельных бревен. Идеально, если в поперечнике бревно было от восьми вершков⁶, и выбирать подходящий материал выходили зимой. Считалось, что зимнее бревно – более прочное, более долговечное.

Традиционный русский дом – четырехстенок, и только позже стали появляться шестистенки. К слову, крайне небольшие по размерам. Классическая изба – около тридцати квадратных метров, а шестистенок – в два раза больше.

А вот севернее встречался и вовсе удивительный дом-кошель, в котором одновременно могли жить сразу несколько семей. Разумеется, речь шла только о родственниках, чужие в таком доме могли появиться лишь в качестве гостей.

Самый известный из дошедших до нас «кошелей» – это дом семьи Ошевневых из Медвежьегорского района. Поистине огромное строение в два жилых этажа, объединяющее четыре избы и летние жилые помещения. С трех сторон вдоль дома шла огромная открытая галерея, по которой можно было легко попасть из одной части дома в другую. На самом верху – этаж-светелка. А еще у дома-кошеля огромная асимметричная крыша: короткая с одной стороны и более низкая – с другой, где располагалось большое крыльцо. Сосновые кошели – это не просто жилища, это целые города в миниатюре. На первом хозяйственном этаже располагали и припасы, и птицу, и кладовые. А все, что выше, называли «житлами» – этажами. В таком доме зима не страшна, а если разольется вокруг река, то можно неделями пережидать, пока вода спадет: ведь все необходимое в этом доме есть.

Но копеечная свечка в любой момент могла превратить даже огромное жилище в груду углей, поэтому с огнем обращались крайне осторожно. Горели – и не по одному разу – Москва и Владимир, Суздаль и Юрьев, Новгород, Старая Русса и Ладога. Пожарища в городах приносили больше ущерба из-за скученной жизни. В селах тоже могла пострадать целая улица, а то и квартал. Но огонь в городе, тем более крупном, мог напрочь уничтожить бóльшую часть строений.

В Екатерининскую эпоху, в 1763 году, выгорела вся старая Тверь. Город лежал в руинах, и только повелением государыни было принято решение о его восстановлении. Екатерина II послала в Тверь еще и архитекторов. Так деревянный центр «оделся в камень».

В Твери появилась набережная, существующая и по сей день, улицы образовывали модную в XVIII столетии трехлучевую композицию, а рядом с легендарным храмом Спаса Златоверхого выстроили Путевой императорский дворец. Даже фашистская бомбежка не смогла уничтожить древний город. Восстановленный не один раз, он стоит и по сей день.

Зная, что дерево быстро воспламеняется, еще в «Русской правде», средневековом своде законов, предполагалось очень жестоко карать поджигателей. Их имущество надлежало конфисковать. Сами «геростраты» безжалостно обращались в рабство, и такая же участь должна была постигнуть членов их семей. Ведь что такое пожар в Средневековье? Это потеря абсолютно всего, всех накоплений и имущества. Если народный самосуд не успевал разобраться с виноватым, то дальнейшая участь его была незавидная. Другим в назидание.

Но только в 1472 году Иван III официально предписал строителям возводить дома на определенном расстоянии и рекомендовал к использованию камень. Этот более дорогой материал, конечно же, могли позволить себе не все. Но в городах камень стали гораздо чаще пускать в ход при строительстве, именно из-за угрозы пожаров. А вот сама пожарная служба в Москве появилась лишь в 1504 году.

…И вот уже готов сруб. Пора заняться крышей. Использовали для этого тес в несколько слоев, а поверх настилали бересту, и потом уже – солому. Если дело дошло до крыши, значит, дом практически готов. После того как строители заканчивали работу над этой частью дома, устраивали «замочку крыши», а попросту – щедро угощали и поили всех, кто был причастен к этому делу. В некоторых деревнях после укладки крыши приглашали на чарку всех желающих. Одним из традиционных блюд был во время этого пиршества «саламатник» – толокняный пирог на масле. А после угощения на семь дней оставляли работу. Дом дожидался отделки и последних, завершающих штрихов.

Глава 3. Кто есть кто в русском доме

Громкий голос свекра буквально дышал гневом. Съежилась Ульянка, подходя к крыльцу. Бранился свекор на Арефу – значит, что-то неладно в доме. А против свекра даже сын поперек слова не скажет. Он в доме самый важный человек.

Средневековый русский мир – глубоко патриархальный. Мальчиков-сыновей ждали в первую очередь, девочки воспринимались как обуза. Да и к чему дочери, если их удел – уйти в другую семью?

 
Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я.
 

(Н. А. Некрасов, 1861)

Чем больше сыновей – тем крепче хозяйство. Много работников, много рук. Жить своим домом спешили не все, ведь тогда надо было наделить уходившего землей. А отец не стремился разделять свой надел на куски. Потому так

часто под одной крышей жили несколько поколений, фактически несколько семей: мать и отец, их взрослые дети с женами, а потом и внуки. И так на протяжении столетий!

В Тверском областном архиве хранятся данные о жизни крестьянина Семена Мануйлова из Вышневолоцкого уезда. В 1833 году в его доме обитали, помимо самого владельца и его супруги Авдотьи, старший вдовый сын Савелий с младенцем от первого брака, второй сын Михаил с женой Анисьей и с тремя детьми, и незамужняя дочь Мавра. Более того, вскоре вдовец привел в дом вторую жену, Евпраксию Митрофанову, которая в короткий срок родила ему еще трех отпрысков. Не хватило в этом доме места только для детей Евпраксии от покойного мужа – их отослали к деду на воспитание⁷.

Мужчина был главой рода, тем, кто вершил суд в своем доме, кто распоряжался деньгами. Полевые работы – на нем. Он решал, кто будет помощником, кто каким делом займется. Первым делом, как начинался сев, выходили в поле отцы с сыновьями, снимали обувь и обнажали голову. Женщины в ту пору занимались домом, это считалось их главной заботой. Вдовицы могли пахать в поле (об этом есть упоминание в «Русской правде»), однако замужние женщины при живых мужьях были избавлены от такого труда.

Отцы бывали строгими, даже жестокими к домочадцам. Сносить от них наказание следовало терпеливо, покорно. Старая поговорка гласила: «Отец сына не на худо учит». А покорность по отношению к старшим вообще считалась обязательной. Не было принято перечить отцу, даже заговаривать без его разрешения. Почтительность, услужливость, кротость и смирение – эти качества в детях воспитывали сызмальства. Первый кусок за обеденным столом отправлялся к отцу. Без позволения отца ни жениться, ни пойти замуж нельзя. Отец – хозяин над всеми своими детьми. Господин над женой. Неравенство положений мужчины и женщины – это очень давняя история.

Простой пример: мужчина считался согрешившим, изменившим, только если у него не просто имелась сожительница, но и появились с ней дети. В таком случае возмущенная жена могла потребовать развода (правда, средневековых документов о расторжении брака по воле жены историкам найти не удалось). Зато есть любопытная берестяная грамота, написанная новгородкой в 1160–1180 годах – точнее не установишь. Некая Гостята жалуется на своего мужа:

«От Гостяты – к Василию. Что дал мне отец и родичи в придачу, то за ним. А теперь, женясь на новой жене, мне он не дает ничего. Ударив по рукам, он меня прогнал, а другую взял в жены. Приезжай, сделай милость».

Видно из этого послания XII века, что Гостята – обманутая жена. По крайней мере, обманутая в своих представлениях о справедливости. По какой-то причине муж прогнал ее, а приданое не вернул. И теперь доведенная до отчаяния женщина просит за нее заступиться. В чем причина разлада – неизвестно.

Кстати, женщина могла прослыть «прелюбодеицей» лишь по той причине, что неоднократно разговаривала с посторонним мужчиной.

«И воззрение убо грех есть» – говорит нам средневековый источник. То есть поднимать глаза на другого человека – уже нехорошо! Немыслимо было и без мужа пойти в гости – еще один повод заявить о недостойном поведении жены и потребовать развода. Запрет на такое поведение наложил еще князь Ярослав в XII веке.

Но не нужно думать, будто бы, почитая отца, дети не должны были слушаться матери. Материнское благословение, материнское слово имело огромное значение. В 1455 году митрополит Иона сетовал, что дети княгини Софьи Витовтовны «матери не повинуются». Из ряда вон выходящее событие! Мать должна была почитаться, уважение к ней – один из главных семейных принципов. В «Наставлении о детях», которое было написано в XIII веке, есть такие строки: «Почитайте мать вашу, сохраните наставления ея, учредите покой ей и довольство». Но только наказывать мать не могла – это задача отца. Он, по наущению матери, с ее слов и по ее просьбе, мог поколачивать отпрысков за различные проступки.

«Муж – голова, жена – шея», – поговорка, появившаяся не просто так. Жене ведомо то, на что муж не обращает внимания: каковы настроения внутри семьи, кто к кому как относится, где возникают конфликты и отчего. Жена направляет мужа, но только аккуратно, тихо, почти незаметно.

Правда, такая роль женщины была возможна лишь в том случае, если супруги ладили между собой. А так было далеко не всегда.

Браки на Руси на протяжении столетий – это в самой меньшей степени проявление взаимного желания или возвышенного чувства. Особенно в крестьянской среде. Браки заключали с деловой целью: для того чтобы семья приобрела хорошую работницу, помощницу, мать будущих детей. Поэтому, сватаясь к девушке, учитывали множество факторов.

Церковь не единожды уточняла, с какого возраста разрешено венчаться. В 1410 году митрополит Фотий утвердил предельный ранний срок для девиц – с 12 лет. Однако столь юными выходили замуж не все и далеко не всегда.

Более ранние браки – примета, скорее, знатных семейств. Поскольку заключали их с государственными целями, с большой экономической выгодой. Стремились «застолбить» невесту пораньше, чтобы заключить важный союз. В крестьянской среде, где на первый план выходила другая выгода, уже упомянутая, двенадцатилетняя девочка не была желательной невестой. «Не вызревшей рябинушки нельзя заломать, не выросшей девушки нельзя замуж взять», – гласила старинная песня.

Поэтому-то так рано в селах выходили замуж по какой-то важной причине: надо было пристроить сироту, оставшуюся без родителей. Или девушка вошла в семью, заметно превосходящую ее собственную по положению. Или – опять же – стремились заполучить завидную невесту пораньше. Трудно установить средний возраст по всей огромной России, но 16–18 лет были самыми обычными для вступления в брак. А вот после 22–25 уже старались сбыть невесту как засидевшуюся. И тут уже не особенно разбирались, каков жених. Главное – пристроить.

Не всегда и не везде девство будущей супруги играло первостепенную роль. Скорее, о необходимости добрачного целомудрия говорили после усиления роли церкви.

Во многих частях нашей необъятной родины парни и девушки вели совсем не невинную жизнь до тех пор, пока не сочетались браком. «Чей бы бычок не скакал, а теленочек наш», – так нередко говорили о рождении ребенка у незамужней. В других губерниях девственность девушки была необходимой ценностью, и при подтвержденном факте ее нарушения «добрые соседи» могли обмазать дегтем ворота ее дома. Или протянуть на свадьбе родителям «замаранной» невесты чашку без дна. Позорно, да еще и прилюдно отмечено! Бывали такие случаи, но назвать их общепринятыми язык не повернется. Так и обычай вывешивания простыни после свадьбы – далеко не повсеместная традиция.

Но прежде – сговоры, смотрины, сваты. Оценивали невесту и по внешнему виду: хилые, тонкие, болезненные, с бесплодными родственниками в роду большим успехом не пользовались. «Выбирай корову по рогам, а девку по родам», –

говорили в Архангельской губернии. Дескать, если у самой девицы много братьев и сестер, она и сама вряд ли окажется «пустоцветом». Правда, и тут бывали осечки. В 1505 году великий князь Василий III взял в жены девицу Соломонию Сабурову из дворянского рода, потомков татарского мурзы. Была у Соломонии сестра и четыре брата, да еще четверо дядьев. Однако за двадцать лет брака Соломония Сабурова так и не смогла подарить великому князю наследника. Бесплодной оказалась и ее сестра, вышедшая замуж за князя Стародубского.

Несмотря на протесты церкви, Василий III насильно постриг супругу в монастырь и женился повторно. В том новом браке на свет появился знаменитый царь и великий князь Иван IV Грозный…

Невеста – это будущая работница и мать. Должна крепко стоять на ногах и суметь выносить многочисленное потомство. Репутация семьи тоже имела значение. Иноверцы, склочники, должники, нарушители данного слова могли долго пристраивать дочерей. С такой семьей родниться не спешили. Если девушка была иной веры – следовало принять православие. Если кто-то из семейства постоянно затевал конфликт, спорил с соседями, сутяжничал без конца, то к девушке из этого рода очередь не выстраивалась. Невеста должна быть покорной. Ей еще служить мужу и его родителям.

Только все это не означало, что муж и жена не должны были любить друг друга. Но церковь в первую очередь учила жену подчиняться мужу. А мужа – уважать и защищать жену. Даже само слово «супруги» имеет вполне понятную ассоциацию. Как две лошади в одной упряжке. Запряжены, чтобы везти за собой детей, внуков, бедную родню, которая постучалась в дом за помощью.

С древних времен повелось, что судьбу детей решали родители. Присматривали женихов, подыскивали невест. Но в XIX веке уже нередко случалось, что сами молодые делали свой выбор.

«В Олонецкой губернии замуж идут зачастую по любви, – писал в 1877 году этнограф Алексей Смирнов. – Молодцы и молодицы знакомятся на беседах, пастбищах, потом играют и пляшут вместе».

Если дочку считали еще слишком молодой для брака, родители могли вмешаться: подожди, дескать, годок-другой. В этом случае предполагаемому жениху предлагали компромиссное решение: пусть наречется! Это означало, что всей округе, всему селу будет сказано: вот появилась невеста. И вот ее будущий супруг. Отныне они связаны, пусть и не брачными узами, но наречением. А когда придет срок, то пойдут молодые под венец. В знак своего согласия девушка могла сделать для нареченного небольшой, ни к чему не обязывающий дар – платок, кушак, что-то, что она сделала сама или вышивала долгими вечерами.

Вся деревня отныне получала сигнал: девушка – уже невеста.

«Гриня с Настасьей занимается», – говорили в этом случае в Вологодском и Тотемском уездах. То есть приходит в гости, получает право позвать девушку на прогулку, на всех праздниках обязательно идет танцевать только с ней.

Заниматься можно было лишь с полного одобрения родни. От момента, когда попросили руки условной Настасьи или Аграфены, до церковного венчания могло пройти от года до трех. Редко ждали дольше – годы-то идут!

Но и за это непродолжительное время все могло перемениться. Например, девушка по какой-то причине передумала, встретила другого (или родитель подобрал партию повыгоднее). Случалось, что жених мог вызвать обиду – не пригласил на вечер, встречал и провожал другую девушку, не свою нареченную. Тогда «занятие» прекращалось. И снова Настасья была свободной и к ней мог посвататься любой парень на селе.

В Псковской губернии сказывали по-другому: «Дивит Матрена с Антипкой». Это значит, что девушка одобряет ухаживания, ее семья согласна с перспективой выдать ее замуж за Антипку.

«Дивить» – практически то же самое, что и «заниматься». Родня с того момента держала в уме, что вот-вот могут начаться приготовления к свадьбе.

А соседи и друзья понимающе кивали, если женщина говорила о дочери: «Матрена-то моя дивит!» То есть суженый уже известен, семья к нему относится с одобрением и просто отложила венчание на потом.

Если веком раньше молодые могли и не знать друг друга до свадьбы, встретиться только у алтаря, то в XIX веке уже считали иначе: надо бы сначала познакомиться да и прояснить, что за человек. Особенно если он приехал из чужого края. Специально отправлялись выяснить, нет ли в семье жениха больных или бесплодных, склочных или обремененных долгами. Свадьбы, опять же, старались устраивать на Красную горку или осенью, до Покрова, так что если предложение поступило в другое время, то откладывали венчание и по этой причине. Бывало, родня невесты хотела как следует подготовиться, приданого подобрать, чтобы девушка отправлялась в чужой дом не с пустыми руками. Или в семье кто-то умирал, и хотели выждать срок траура.

В Московской губернии говорили иначе: те, кто нравился друг другу, назывались «почетник» и «почетница». «Почетник» старался изо всех сил, чтобы превратиться в настоящего жениха.

Потому что в Московской губернии это «звание» не давало никаких особенных преимуществ: почетник – это не тот, с кем уже дело улажено. Его положение шаткое, потому что он всего лишь кандидат в женихи, один из многих. У местной красавицы почетников могло быть и пять, и шесть. Все ухаживали, проявляли себя с самой лучшей стороны, стремились показать себя. Чем больше крутится возле дома почетников – тем спокойнее на душе у родителей невесты. Значит, кровиночка не останется одна! Значит, можно не особенно беспокоиться о приданом – такую девушку с руками отрывают. А коли в семье подрастали несколько дочерей, то быстро устроенное счастье старшей практически всегда гарантировало, что и младшие не засидятся.

Иногда «заниматься» или «дивиться» начинали и с легкой руки родителей: сговорились две семьи стать родственниками, а дети друг к другу относятся прохладно. Тогда потихоньку подталкивали молодых, подсказывали, как себя вести. Подстраивали, чтобы на праздник поехали вместе. Чтобы проводить девушку до дома отправился нужный кавалер. Чаще всего это срабатывало. Понимая, что родители все равно будут настаивать, шли под венец.

Сватались очень по-разному. В одних губерниях бытовал обычай приезжать поздно, почти в полночь, чтобы обмануть нечистую силу. Чтобы точно обо всем договориться, без чужого вмешательства.

Впрочем, редко случалось, что явление сватов было таким уж неожиданным для семьи. Как правило, до этого уже подозревали, что молодец такой-то собирается «разведать обстановку».

Иногда под это подряжали специальных свах, которые знали подноготную каждой девушки на селе. Они и давали советы, в какой дом лучше постучаться. Свахами бывали как совсем посторонние женщины, так и родственницы.

Учитывали и возраст, и то, какое положение занимала семья. Не одобряли браки с неравными. Хотя в русском обществе действовало правило: «По мужу роба». То есть девушка, считавшаяся чьей-то собственностью, вполне могла стать женой свободного человека. Правда, при этом следовало уплатить выкуп ее хозяину. Не будем забывать, что хотя крепостное право официально считается «начавшимся» после Соборного уложения 1649 года, на Руси и до того существовали рабы и холопы.

В рабство обращали пленников, рабами становились и те, кто попадал в долговую зависимость и не мог сам оплатить требуемое. Но даже если девушка была красива, рабыня – чаще всего – оставалась наложницей. В жены старались брать тех, чье положение не уступало положению мужей. Не случайно на Руси были пословицы: «Одна думка, одно и сердце», «Равные обычаи – крепкая любовь».

«Стерпится – слюбится» – еще одна знаменитая поговорка с давних времен. Дескать, не так обязательно, чтобы сердце билось быстрее. Поживут молодые год-другой, узнают друг друга получше, да и полюбят. Древнерусский князь Игорь стал мужем легендарной Ольги по воле отца: «И приведоша ему жену от Плескова, именем Ольга». А князь Святослав выбрал для своего отпрыска иноземку: «У Ярослава же жена грекиня… Бо привел ее отец, Святослав». Родителям виднее – у них жизненный опыт!

Поскольку брак – явление не только касающееся двоих (мужа и жены), но и затрагивающее интересы всей семьи, то супругов подбирали именно по таким критериям: чтобы «вторая половина» была максимально комфортна для всех. Девушка с приданым была желательней, чем красавица без оного. Но обе они – в любом случае – в доме мужа подчинялись своему супругу, его отцу и его матери.

Есть вполне рациональное объяснение, почему свадьбу играли в Пасхальную неделю, после Великого поста: таким образом семейство перед главными полевыми работами приобретало дополнительные руки.

По такой же рациональной причине старались завершить сватовство женитьбой перед Покровом, перед зимой. Тогда, накануне сложного периода, в который семья подъедала запасы, сделанные за лето, она избавлялась от дополнительного рта.

На смотринах невесту расхваливали. Прилично было показать ее умения – рукоделие или как она хорошо готовит. Обсуждали девушку, чтобы она ни в коем случае не услышала ничего, а затем вели сватов и жениха снова в горницу.

Правда, иногда были не рады сватам. Случалось, что невесту тайно просватали за кого-нибудь другого, да не объявляли об этом раньше времени. Тогда сватов встречали с особым угощением – говорящим об отказе. Иногда выносили кисель. Иногда – пироги с особой начинкой. В Малороссии в ходу были тыквы, или «гарбузы». Взглянет сваха на такое подношение, и сразу даст сигнал: назад. На этом дворе жениху не рады. Пора искать другую невесту.

Наивно думать, что даже в такое время девушки не влюблялись и не мечтали об определенном парне. Разумеется, мечтали! И выйти замуж за того, кто по сердцу, тоже хотели. В «Повести о семи мудрецах», которую относят к XVII веку, приведен любопытный диалог между матерью и дочерью:

– Кого хошеши любити?

– Попа.

– Лучи дворянина, ино менши греха.

– Попа хощу.

Есть и более ранние свидетельства! В XIV веке Ульяница из Новгорода писала своему любимому Миките: «Поиди за мене. Яз тебе хоцю. А ты мене».

Итак, девушки, выходя замуж, переезжали в дом мужа. Но нередко бывало, что и муж шел в дом своей жены. Тех, кто уступал в положении своей супруге, кто переселялся под крышу тестя, называли в народе «примаками».

«Можно пойти в примаки в богатый дом», – рассуждает один из героев рассказа Максима Горького «Челкаш». Примак – в большинстве случаев – женился на дочери более состоятельного человека, чем он сам. Работал батраком, проявил себя с лучшей стороны, заслужил одобрение хозяина, а потом и понравился его дочери. Становясь зятем обеспеченного человека, батрак отныне работал еще больше: должен был показать, что не зря его пустили в дом. Следовало заслужить еще большее доверие семьи. Односельчане, правда, не всегда относились с пониманием. Для них примак – слабый человек, не пример для подражания. И посмеиваться могли, и выказывать пренебрежение.

Обычно в примаки шли не от сладкой жизни. Бывало, что семья оказывалась на грани разорения. Или хозяйство гибло в пожаре. Тогда родители старались избавиться от всякого лишнего рта – спешно пристраивали дочерей, а парни шли в примаки. Случалось, что неурожайный год загонял семью в долги или крестьянские восстания разоряли округу. После того как в Оренбуржье покуражился Емельян Пугачев, сожженные дома и погубленные поместья исчислялись сотнями. Вопреки устоявшемуся мнению, что действовал Емельян ради простых людей, факты его жизни говорят совсем не об этом. «Вольный казак» занимался и грабежами, и убийствами совершенно безвинных людей. От «походов» Пугачева пострадали и самые простые крестьяне, чьи поля вытоптали и выжгли.

По старой традиции, из родительского дома уходила именно девушка. Приносила с собой оговоренное приданое (хотя и бесприданниц тоже брали), а затем училась подстраиваться под уклад новой семьи. Примаков ожидала такая же участь: в кратчайшие сроки вызнать, как все устроено в доме, какие обязанности возложены на каждого члена семьи. Поперек слова тестя сказать ничего было нельзя.

По сути, примак был бесплатным работником. Тем же батраком, но только состоящим в родстве с хозяевами. Крепкого рослого парня брали охотнее, ведь тогда семейство приобретало руки, способные к любому труду. Если парень владел ремеслом, умел подковывать лошадей, складывать печь или ловко управлялся с топором, шансы его стать примаком возрастали. Особенно если у семейства не хватало своих сыновей. Бывало, что младенцы умирали, что подростки гибли от несчастного случая или уже выросшие дети попадали в рекруты. Кто тогда, в отсутствие мужчин, мог удержать в руках хозяйство? Вот в таких случаях примаков с радостью приглашали в дома. Собственным дочерям наказывали: приглядись к парням в округе. Авось кто и готов примаком пойти?

Но злые языки страшнее пистолета. Односельчане были рады позубоскалить над примаками. «Дома своего не срубил, и в чужой дом влез», – говорили они. Отсюда и еще одно слово, обозначающее мужчин, пришедших в семью, – влазень. Говорили иногда «приживал» или «вдомник», тоже явно с ироническим оттенком. Впрочем, ядовитые голоса умолкали, когда вчерашний примак превращался в главу семьи: умирал хозяин, и все, чем он владел, переходило в руки его дочери с мужем. Поэтому работа без права голоса была явлением временным. Всякий знал – придет его час. Так что терпели, тянули свою лямку и строили планы на будущее.

«Лучше на бороне спать, чем примаком быть», – гласила русская пословица. Дескать, и неуютно это, и опасно.

Правда, не всегда округа вела себя так зло и непримиримо. Если видели, что мужик попался работящий, что чтит семью, ходит в церковь и ладит с соседями, смеяться прекращали. Да и над чем потешаться, если выхода другого просто нет? Бывало, что от эпидемии или во время голода родители теряли всех детей сразу, и тогда звали к себе на житье дальних родственников – например, племянницу с детьми и мужем. Вместе работали, вместе старались преодолеть все трудности. Таких родных и примаками назвать язык не поворачивался.

Или не хотели отпускать от себя дочь, оставшуюся единственной опорой. Так, в XVI веке Иева Михайлов, житель Ухтострова (для понимания, это почти те же земли, где в 1711 году родился Михаил Ломоносов), составил грамоту, где буквально обязывал свою дочь оставаться рядом с ним. Все имущество, включая землю и дом, крестьянин был готов отдать дочери и ее мужу. Требовался только уход за пожилым человеком да выделить деньги на помин его души, когда настанет время уйти в иной мир. Иева Михайлов позаботился о себе и о дочери, ведь его Агафья быстро нашла мужа, когда стало известно, какое приданое за ней дают…

Ничего не имели против примаков и в тех домах, где невеста засиделась в девицах. В первую очередь, в деревнях разбирали работящих и пригожих (старались сначала устроить старших дочек, но не всегда удавалось). Хроменькая или рябая, слишком худая или вялая девушка популярностью не пользовалась. А кому хочется стать «вековухой», которую родители будут стыдиться? На картине Григория Мясоедова «У чужого счастья» отлично показана эта ситуация: младшая хорошенькая сестра нянчит белокурого малыша, она сидит в нарядно убранной комнате, вся в белоснежных кружевах, а напротив – старшая. Вся в темном, мрачная, для которой счастье сестры что нож острый. Наверняка дома родители уже махнули на нее рукой, а перед тем многократно упрекнули, что не сумела заставить ни единого парня постучаться с предложением руки и сердца… Так что, если ради крыши над головой и надежного куска хлеба находился желающий взять в жены «засидевшуюся», его принимали с большим почетом.

Во многих губерниях сохранялась традиция, чтобы младший в роду не покидал родительского дома. Кто позаботится о стариках, когда они сами не смогут выходить в поле? Коли сын был младшим, он вел в дом жену. А если младшей оставалась дочь, то ей выпадало унаследовать родительское имущество и свить свое гнездо там, где она сама качалась в колыбели.

Была еще традиция, чтобы младший ребенок оставался жить в доме со своими родителями. Если требовалось, то в самом буквальном смысле слова прописывали на бумаге, кто и чем должен заниматься. Какими правами обладает и в каком случае с него спрос.

А вот привычная для европейского обывателя история, когда совершались браки между кузенами и другими родственниками (король Людовик XIV был двоюродным братом своей супруги, Марии-Терезии, король Испании Филипп IV вторым браком взял в жены пятнадцатилетнюю племянницу, родственником английской королевы Виктории был ее муж, принц Альберт; впрочем, продолжать можно бесконечно), вот такая ситуация на Руси была практически невозможной.

Браки с кузенами считались кровосмесительными. Троюродное родство, родство через жену или мужа тоже не одобрялось – два брата не могли взять в жены двух девушек, приходившихся друг другу родными сестрами.

Таких правил придерживались с самых древних времен:

«Поляне бо, – свидетельствует летопись, – своих отец обычай имут кроток и тих, и стыдение к снохам и к сестрам, и к матерям и к родителям своим, к сверовем и к деревем велико стыдение имеху»⁸.

В старинной песне о том, как молодец пытается найти себе суженую, есть такие строки:

 
Ой сестрица, ой сестрица!
Если бы ты была чужая девица,
То была бы суженою по моему нраву,
По моему вкусу,
И не скакал бы мой конь
В чужую волость!
 

То есть, несмотря на всю невероятную красоту сестрицы, молодцу ничего другого не остается, как отправляться в дальние дали, искать невесту где-то еще. Ведь с «сестрицей» союз невозможен!

Безусловно, исключения случались. И тайные браки, и бегство с последующим венчанием у священника, которому предварительно заплатили, встречаются и в нашей истории. В XVIII веке две сестры из рода Бутурлиных вышли замуж за двух братьев из рода Долгоруких. Один брак был оформлен надлежащим образом, второй стал тайным. На протяжении многих лет его удавалось скрывать, и даже рожденных в нем детей выдавали за отпрысков другой пары. Все вскрылось, когда дети остались сиротами (умерли их названые родители) и могли вот-вот отправиться к дальней родне на воспитание. Тогда-то настоящим матери и отцу пришлось во всем сознаться императрице Екатерине II. На их счастье, она простила пару. Но, не забудем, дело происходило в XVIII столетии. Несколькими веками ранее такая ситуация могла сложиться в исключительном случае – священники просто не обвенчали бы беглых без благословения их родни. А если бы тайный брак все-таки состоялся, то после огласки его бы расторгли, а нарушителей церковных законов отправили бы в монастыри, с вечным запретом когда-либо венчаться.

Поэтому в былине про Соловья-разбойника момент кровосмешения – еще одно доказательство «поганого характера» этого персонажа. Илья Муромец в какой-то момент задает вопрос разбойнику: почему так выходит, что все его дети похожи один на другого, словно две капли воды. И Соловей отвечает: потому что он женит своих сыновей на своих же дочерях. Поступать таким образом мог только нечестивец, человек, не принявший веру. Отринувший все законы человеческого существования. Настоящий злодей.

Дать разрешение на брак с человеком в непозволительной степени родства представитель церкви мог лишь в том случае, если по-другому просто не получалось создать семью. Очень сложная ситуация с демографией сложилась в Сибири в эпоху ее освоения. Невероятные, огромные территории были населены столь скудно, что первопроходцам практически некого было брать в жены. Тогда устраивали семьи и с местными женщинами-язычницами, которых предварительно обращали в православие, и с каторжанками, сосланными для исправления. Даже в городах, постепенно выраставших в Сибири, населения было не так уж много. В конце концов практически все становились друг другу родней. Тогда-то и начали обращаться к священникам с просьбой поженить кузенов: неоткуда взять невесту! В таких условиях неохотно, но шли навстречу.

Родство до четвертой, иногда до пятой ступени, было препятствием для вступления в брак. Не имели право венчаться и связанные духовным родством: например, крестные отец и мать. Эта догма встречается не только в православии, но и в католицизме. Кумовья приравнивались к таким же родственникам, оттого семьи, которые присматривались друг к другу с планами обвенчать своих детей, не стремились идти в крестные друг к другу.

Не было возможности создать законную семью и с иноверцами. Во времена Ивана Грозного немало татар приняли православие и взяли русские имена. В противном случае путь к карьерным вершинам был для них заказан. Ни одно уважающее себя семейство не отдало бы дочь замуж за мусульманина.

Крестились многие, но только про князей Юсуповых ходила легенда, что для них переход в православие стал проклятием. Веками говорили: у Юсуповых в каждом поколении будет оставаться только один сын. Даже если судьба подарит им нескольких, все умрут, кроме одного.

Случилось так, что потомки Юсуфа-мурзы, хана Ногайской орды, перешли на службу к московскому государю. Проявляя гостеприимство, когда в их дом пожаловал патриарх Иоаким, Абдул-мурза накрыл богатый стол. Среди яств стоял и гусь, которого православные не могли вкушать из-за поста. Почувствовавший себя оскорбленным патриарх рассказал обо всем государю, Федору Иоанновичу (сыну Ивана Грозного). Ну а тот, в свою очередь, немедленно приказал лишить Юсуповых всех должностей. Исправить ситуацию можно было только одним способом – немедленно креститься. Абдул-мурза стал называться Дмитрием, но из-за своего вероотступничества на его голову обрушилась кара в виде проклятия.

Любопытно, но вера в это проклятие прочно укоренилась в сознании князей. Дошло до того, что в конце 1820-х княгиня Юсупова объявила мужу, что прекращает с ним супружеские отношения, потому что «не хочет рожать мертвецов». На тот момент наследник уже был и волноваться о продолжении династии не приходилось. Оттого-то князь с княгиней прожили оставшуюся жизнь параллельно друг другу, заводя отношения вне брака. И все потому, что Абдул-мурза в шестнадцатом столетии стал православным!

Можно сомневаться, что проклятие было, но в каждом поколении Юсуповых действительно оставался только один мальчик. Знаменитый князь Феликс Юсупов Сумароков-Эльстон, один из тех, кто повинен в убийстве Григория Распутина, стал наследником состояния только потому, что ранее был глупо убит на дуэли его старший брат…

Множество иноверцев оказались в России и в начале XIX века: тогда, после войны 1812 года, в русских городах и селах остались тысячи пленных французов. Многие из них, обретя свободу, решили не возвращаться на родину. У них были на то разные причины – у одних просто не было родни, другие не хотели жить во Франции, которая снова возвела на престол Бурбонов, третьим было стыдно глядеть в глаза семье за свое позорное поражение. Они начинали все с начала, устраивались на работу, заводили семьи с русскими женщинами. Известна история генерала Якова Бойе (впрочем, о его генеральском звании ведутся споры среди историков), который, будучи женатым, влюбился в молодую крепостную графа Толстого. Бойе испросил позволения у императора Александра I остаться в России, заступил на службу, принял православие и женился на бывшей дворовой Нютке.

А вот другому французу, не аристократу, венчаться с русской девушкой не позволили. Случилось это в маленьком селе под Казанью. История почти такая же, как у Бойе: молодой офицер попал в плен, был ранен и сильно простудился на морозе. Вдобавок он потерял одну руку, и его выходила простая русская девушка. Едва поправившись, француз решил – женюсь. Однако местный священник отказал ему в этом. Неизвестно, почему католик Жак не принял православия, но с любимой он прожил всю жизнь, имел от нее детей, которых в селе называли Яшкиными (от переиначенного имени француза – Жак). Потомки Яшкиных до сих пор живут в окрестностях Казани.

«У нас товар, у вас – купец» – одна из самых известных поговорок во время сватовства. Действительно, в обрядах невеста частенько называлась товаром, за который полагался выкуп. Он существовал в обычаях очень многих народов, в том числе и в русских обрядах. «Выкуп за невесту» до сих пор используется на современных свадьбах, хотя уже и не является обязательным. Скорее это часть игры, увеселительное действо для гостей. Но в средневековом обществе все было иначе. Оттуда до нас дошли «свадебные плачи» молодой:

 
Кормилец мой, батюшка!
Кинулся ты, мой батюшка,
На золото, на серебро…
На цветно платье…
 

Невесте вообще было положено плакать. Расставаться со своим домом, переходить в чужой – означало заново рождаться. Умирать для своей семьи, чтобы возродиться в новой. Перекличек с похоронами при подготовке к свадьбе немало.

Подруги плакали навзрыд, последний раз посещая девушку перед свадьбой. Расплетали косу (чтобы потом уложить волосы в две косы, ведь после замужества женщина больше не одна), убирали волосы цветами, пели печальные песни.

Все понимали: жена и мать семейства вряд ли вернется к прежним забавам свободы. Не до приятельниц будет, не до прогулок и танцев. Да и смеха в ее новом положении станет намного меньше. Иногда на такой вечер приглашали специальных плакальщиц, которые завывали во весь голос. Да что там! Даже нынешняя невеста, волнуясь перед венцом, нет-нет да и смахнет слезнику!

«Держи свечу повыше!» – говорили в Олонецкой и некоторых других русских губерниях. При венчании родные смотрели: кто из молодых выше свечу поднял? Считалось, что тому в семье и власть будет принадлежать…

Однако поверья и обычаи частенько расходились с делом. Если девушка приходила в дом супруга, а тот жил вместе с родителями, то распоряжаться ей не доводилось. Как свечу ни держи.

Сговаривались заранее. Редкие браки совершались быстро – хотя и такие исключения бывали. Художник Иван Айвазовский прошел путь от знакомства до предложения руки и сердца всего за неделю. Княжна Нина Чавчавадзе согласилась стать женой Грибоедова 16 июня 1828 года, а вышла за него 22 августа. А вот Александр Сергеевич Пушкин ждал два года, прежде чем его предложение восприняли благосклонно: с мая 1828-го по апрель 1830 года. Но обвенчаться удалось еще позже, в феврале следующего, 1831-го.

В крестьянских семьях редко откладывали на годы, но и в неделю вопрос не решали.

До того как венчание стало обязательной частью начала совместной жизни, свадебный обряд проходил в намоленном месте, где испокон веков поклонялись духам предков.

Обводили невесту вокруг дерева, оплетали лентами руки будущих супругов, давали они друг другу обещания перед родными и старейшинами. К большому сожалению, до нас сохранилось мало сведений о традициях языческой Руси. Однако мы точно знаем о многоженстве, которое было распространено до крещения 988 года. Князь Владимир, перед тем как взять в жены византийскую порфирородную принцессу Анну, привел в свой дом не одну супругу. В «Повести временных лет» сказано вполне однозначно:

«Бе бо женолюбец, яко же и Соломанъ, рече у Соломана женъ 700, а наложниц 300… Мудръ же бе Соломан, а наконец погибе, се же бе невеголос, а наконецъ обрете спасенье».

Не состоял в браке и отец Владимира, Святослав. Известно, что все трое его детей (чьи имена дошли до нас, а ведь их могло быть больше) появились от наложниц. Владимир, например, был сыном Малуши Любечанки, которую называют ключницей и рабыней. На самом же деле достоверных сведений о ее происхождении нет, и на этот счет ведутся споры. Некоторые исследователи настаивают на знатном происхождении Малуши. Но тогда это идет вразрез с историей жены Владимира, Рогнеды. Как известно, дочь полоцкого князя изначально не пошла за Владимира как раз по той причине, что тот был сыном рабыни.

Так что до становления христианства вопросы совместного жития решались совсем иначе, и даже князья считались законными сыновьями и наследниками, хотя появились вне церковного брака. В X веке, в то время когда жил и правил князь Владимир, во многих государствах уже проводилась четкая линия наследования: детей считали правопреемниками, если они были рождены от венчанных родителей. Все прочие – бастарды, чье положение ниже, чем у законных детей. Ну а со времен крещения Руси и у нас выстроилась такая же система: дети в браке могут стать продолжателями рода отца. Все прочие, «прижитые» со стороны, были понижены в правах.

Иногда перед свадьбой устраивали «праздник подушки». Лукаво глядя на смущенную избранницу, жених говорил: «Горьковат нынче мед. Надобно подсластить». Подруги девушки принимались петь, а молодой человек отсчитывал монеты – выкуп за приданое. А потом и вся деревня спешила к нарядно украшенному дому.

Подсчитывать приданое было рядовым делом. В купеческих домах к этому вопросу подходили деловито: родня жениха тщательно прикидывала, что увезет с собой. В комнатах раскладывали шубы и расставляли расписной фарфор, из открытых сундуков доставали шелк и бархат. Сверяли по бумагам, все ли отображено точно. Именно такая картина предстает нам на полотне Василия Пукирева «Прием приданого по росписи». За купеческую дочь давали не только утварь и наряды, но и оговоренную сумму деньгами, иногда могли выделить дом или земельный участок. Например, Агриппина Мусатова, выходя в 1849 году замуж за фабриканта Алексея Абрикосова, принесла ему пять тысяч рублей. Купец второй гильдии позаботился о благополучии дочери.

В крестьянских семьях все было намного проще: приданого не так много, а пир – в разы веселее и задорнее. В оговоренный час увешивали крыльцо невестиного дома лентами и цветами, что было сигналом – впереди радостный праздник подушки! Обычно самыми важными гостями становились родители жениха, но никого постороннего не прогоняли – заходи, поздравь да получи угощение!

Подруги невесты (старались, чтобы их число было нечетным, пять или семь) приезжали в дом заранее – с шутками и песнями должны были удостовериться, что все подобрано по списку. А потом тщательно выбирали, что показать гостям: вышивку, сделанную руками невесты? Сотканную ею скатерть? Или обнесет невеста гостей угощением, которое сама ставила в печь? Домовитые ценились высоко, к ним и сватались в первую очередь. Обязательно вышивали подушки – отсюда и название праздника. А у донских казаков было принято еще и придавать подушкам определенную форму. Делали подушки с ушками – словно морды собак и кошек, а потом расшивали цветными нитками, старались добиться хотя бы символического сходства с невестой: была светловолоса – и кошку делали светлой, с темными глазами – и собачка глядела с подушки янтарным взглядом…

В домах побогаче не утруждали невест – основную часть приданого готовили швеи. Невеста была обязана что-то добавить своего, но ей не приходилось сидеть с иголкой ночами напролет. А жених, который пришел на праздник подушки и полюбоваться на приданое, обязательно одаривал деньгами и швей-мастериц, и подружек невесты, которые трудились вместе с нею.

А потом, разумеется, было угощение. Родне жениха и самому будущему мужу подносили мед. И это был тот самый момент, когда нареченные на законных основаниях могли первый раз без утайки обменяться поцелуями: жених громко жаловался на горький мед и требовал его подсластить. Вокруг смеялись и пели песни – праздник подушки всегда проходил весело.

Ну а потом в дом жениха переносили все приданое. Растянуться это действо могло на целый день, ведь специально брали понемногу. Чем дольше носят – тем состоятельнее невеста. Или снаряжали несколько телег, чтобы отвезти за один раз, но только чтобы с шиком показаться всему селу: каждый должен был видеть, что дочь крестьянина такого-то везет в мужнин дом изрядное приданое.

После праздника подушки никаких изменений в договоренностях быть уже не могло. Момент невозвратный. Свадьбу не отменяли. В исключительных случаях могли отодвинуть венчание на день или два (увы, люди внезапно смертны⁹), но, если приданое уже находилось в доме жениха, значит, дело было практически слажено. Пути назад в такой ситуации не предусматривалось.

А подушки, которые занимали в этой церемонии особое место, везде украшали по-разному: кружевами, вышивкой, аппликациями. Их несли впереди «делегации» и хранили потом всю жизнь.

Итак, пришла в дом молодая красавица. Для отца и матери мужа она теперь сноха и невестка. Многие и теперь избегают этого слова – сноха, – считая его постыдным и грубым. Однако изначально у слова не было ни малейшего негативного оттенка. Есть основание считать, что пришло оно из праславянского языка, общего предка всех славянских языков. И встречается до сих пор в болгарском, сербохорватском и словенском. Тот самый неприятный липкий оттенок звучания этого слова «прилепился» к нему значительно позже. Глагол «сношаться», от которого, по мнению некоторых, и произошла «сноха», приобрел тот самый смысл половых отношений практически в наши дни. И «сноха» не имеет к нему ни малейшего отношения.

«Сношение» – даже в словарях начала XX века – это всего лишь вид тесных отношений. Без намека на физиологию. Вот в «Памяти М. В. Остроградского» 1936 года, написанной А. Н. Крыловым, есть фраза: «В те времена банковские сношения не были развиты, и для пересылки денег в Париж приходилось… покупать у экспортеров хлеба в Ростове, Херсоне или Одессе вексель какого-нибудь марсельского купца».

А толковый словарь русского языка Д. Н. Ушакова дает следующее толкование слову «сношение»: действие по глаголу «снестись», связь, наличие каких-нибудь взаимоотношений, деловые сношения, почтовые сношения, дипломатические сношения, сношения с заграницей.

Иными словами: нет у «снохи» ничего постыдного! Как говорится в одной старой английской поговорке: «Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает»¹⁰.

Сноха, она же невестка, должна была слушать свекровь. Та раздавала работу по дому, следила, как исполняется наказ. Нагрубить свекрови было немыслимо —

за этим непременно последовало бы наказание. Или свекор бы «проучил» сноху, или муж дерзкой молодой женщины поставил бы ее на место. Если свекрови не было (женская смертность оставалась долгое время очень высокой из-за частых родов), то ее функцию брала на себя старшая невестка.

 
Завязавши под мышки передник,
Перетянешь уродливо грудь,
Будет бить тебя муж-привередник
И свекровь в три погибели гнуть.
От работы и черной и трудной
Отцветешь, не успевши расцвесть,
Погрузишься ты в сон непробудный,
Будешь нянчить, работать и есть.
 

(Н. А. Некрасов)

Но покоряться свекрови что родной матери было делом привычным. В своем родном доме невестка тоже подчинялась. Однако в семье мужа у нее могли быть и другие родственники, стоявшие по положению выше – девери или золовки. Девери – братья мужа – напрямую в домашние дела не вмешивались. Их уделом было следовать указаниям отца. Домашние склоки их касались мало, и отношения с невестками выстраивались прохладно-равнодушными. Иное дело золовки – родные дочери свекрови.

«Золовка – злая головка» – звучит народная пословица. Или еще: «Золовка – хитра на уловки».

Положение золовки в доме было куда более выигрышным, чем положение невестки. Собственную дочь жалели, не старались поручить ей непосильной работы, понимая, что и ее черед придет уйти в другой дом, где ее станут нещадно использовать.

Золовкино слово всегда воспринималось как более верное, чем слово невестки, если возникал конфликт. Характерна в этом плане картина «Лихая свекровь» Василия Максимова. В ней – весь колорит межсемейных отношений в крестьянской среде.

В центре картины сразу видна пожилая женщина, свекровь. Максимов не показывает ее лица, только в профиль. Но ее поза и жесты так эмоциональны, что сразу видно, насколько сильно она рассержена. Видно, что встала не с той ноги. Что готова растерзать молодую невестку, сидящую за ткацким станком.

Невестка – юная, цветущая. Нежный румянец покрывает ее щеки. Она испугана и не знает, как ей реагировать. Конечно, придется смолчать. Как сказать слово поперек свекрови! На контрасте с ней толстая и беззаботная золовка, пьющая чай у самовара. Невестка работает, а дочь свекрови недавно встала. И все недовольство обращено на ту, что трудится… Меньшая золовка (а может, и внучка), совсем подросток, сидит спиной и даже не оборачивается. К чему? Она давно знает, что в доме кипят страсти…

Русская классическая литература тоже дает нам яркие примеры подобных отношений. Вспомним конфликт Кабаниха – Катерина в пьесе Островского «Гроза». Правда, Кабаниха – не крестьянка. Это совсем другое сословие. Но сама суть отношений остается такой же: у свекрови всегда виновата невестка. «Домашних заела совсем», – говорят про Кабаниху.

Правда, в этом доме, где все подчинено воле Кабанихи, тоже можно отыскать лазейку. Как Варвара отчитывает Катерину: «Ты вспомни, где живешь! У нас весь дом на том держится. И я не обманщица была, да выучилась, когда нужно стало». Но они разные – Варвара и Катерина. Первая легко мирится с ложью, а Катерине хитрить противно. Она чувствует себя вольной птицей. А если ей обрезают крылья, то для нее лучше выбрать погибель.

«Лучше семь деверей, чем одна золовка», – говорили в старину. Неизменно подчеркивая: золовка – всегда на стороне матери. Может и дружбу с невесткой водить, но, если заметит неладное, первая же и предаст. Таким образом, невестка в доме – самое бесправное существо.

Хотя и здесь бывали исключения. Старая немощная свекровь иногда ничего не могла сделать против молодой и хваткой невестки. Особенно если та оказалась на положении «любимой снохи». Такие ситуации складывались в том случае, когда юного сына женили на женщине намного старше его самого. Об этом писал и возмущался таким обычаем Михаил Ломоносов, остались об этом свидетельства и у сербского дворянина Саввы Текели, который переехал в Россию в XVIII веке. Нашел свидетельство об этом и русский этнограф Алексей Смирнов: он выяснил, что в 1749 году енисейский крестьянин Ковригин пожаловался священнику: что почти двадцать лет назад его отец, без всякого на то согласия, женил его на односельчанке. Нарушены были сразу несколько принципов: с 1716 года решением Петра I насильно женить запрещалось. Вдобавок Ковригин был всего лишь семилетним ребенком.

После смерти отца Ковригин пошел искать заступничества у нового приходского священника. Рассказал, что его престарелая жена давно не справляется с домашней работой, что между ними никогда не было никаких отношений, и теперь он, Ковригин, как с ярмом на шее – вековать до смерти с бесплодной и больной? Он-то крепкий, под тридцать лет. Ему бы развод!

Вся эта история сложилась потому, что в доме Ковригиных был только единственный мальчик, самый младший. Старшие дети – сестры Саввы – быстро повыходили замуж. И остался у стареющих родителей только малыш. Какую помощь он мог оказать? Конечно, к труду приучали рано. Но семилетнему ребенку не справиться со многими «взрослыми» делами. Потому и пошли на уловку – женили мальчика на девице много его старше. Так появилась в доме еще одна работница.

Такой случай был не единичным.

В качестве невесток звали вдовиц или засидевшихся в девках. Те уже не так «разбирались», и если семья заедала их поедом как «лишних» да ненужных, охотно убегали замуж за подростков.

Обе стороны довольно ударяли по рукам: одна приобретала взрослую умелую помощницу, другая избавлялась от лишнего рта. Почему лишнего? Если в доме пять-шесть девиц, не всегда для них достаточно женской работы. Единственным человеком, который мог впоследствии возмутиться, становился… юный жених.

Получается, что заключался фиктивный брак. Енисейский крестьянин Савва Ковригин обзавелся женой, когда он сам еще считался несовершеннолетним ребенком. Его сорокалетняя супруга жила с ним в одном доме и хлопотала по хозяйству, как на то и рассчитывал свекор. Если бы Савве позволили самому сделать выбор, он бы впоследствии женился на молодой красивой односельчанке, которая в день свадьбы спела бы ему:

 
Я раба, сударь, твоя,
Я послушаю тебя.
Буду век с тобою жить,
Буду век тебе служить.
 

Была ли жена Саввы только работницей? Или отец мальчика звал ее и по другой причине? Увы, истории снохачества – интимных отношений свекров и невесток – не были такими уж редкими. А когда отец умер, Ковригин пошел к священнику. Напомнил, что он добро на брак не давал. Жена – пожилая, брак бездетный. Готов, если требуется, оставить ее при себе и кормить-поить, как раньше. Только пусть ему дадут возможность жениться снова!

Похожая история произошла в 1735 году в городе Ачинске. Невестка местного попа, Никифора, была взята в дом по такой же схеме – у самого попа был малолетний сын, а в доме требовалась помощница. Пелагея из Ачинска так и прожила всю жизнь снохой Никифора. Не удалось добиться развода и Савве Ковригину – только в 1775-м, а потом в 1781 году приняли два указа, касавшиеся таких случаев. Невестами парней считались «равнолетные или мало превосходящие». В противном случае брак можно было расторгнуть.

Правда, и после принятых указов в некоторых деревнях поступали по-старому. Нарушали, поскольку деваться было просто некуда: без подмоги не справлялись. Соседи в этом случае закрывали глаза, ведь и для них могло наступить время, когда им пришлось бы действовать не совсем честно.

Ульянка – молодуха добрая, честная. Всегда стремится угодить родне. И со свекровью ей повезло. А так всякое бывало. Иногда семейные отношения складывались столь дурно, что не выдерживали женщины. Забирали свои пожитки и уходили. Да только уйти просто так было сложно: собственная семья не принимала назад. Священники называли самовольный «расход» греховным. Даже когда муж поднимал на жену руку, не всегда это считали достаточной причиной для расторжения брака.

В «Архиве историко-юридических сведений» существует запись о деле крестьянина Салопина. Мужчина в возрасте примерно тридцати семи лет убил жену. Как сообщается в документах, Поля – Пелагея Салопина – не единожды жаловалась на рукоприкладство, которое допускал ее супруг. Судя по всему, за несколько лет до убийства крестьянин начал так сильно избивать жену, что она могла по несколько дней лежать, не вставая.

Родные Поли, узнав о том, что происходит в доме, решили предупредить Салопина – если он посмеет хоть пальцем тронуть жену, то явятся к нему и будет худо. Эта угроза возымела действие, но, к сожалению, ненадолго.

На стороне крестьянина была, увы, даже фольклорная традиция. Поговорок про жестокость мужа и одновременное оправдание ей – не счесть. «Жена не горшок – не расшибешь», «Любить жену – держать грозу», «Жене спускать – добра не видать», «Люби жену как душу, тряси ее как грушу».

Когда девери и тесть ушли, Салопин предупредил супругу: ему нанесено оскорбление. Он в своем доме хозяин. А потому с тех пор он запрещает жене даже смотреть в сторону родни. Разумеется, у Поли были причины для испуга. Она была настолько уверена, что муж постоянно следит за ней, что с тех пор не помышляла даже подойти к родительскому дому. Одно только сумела сделать: предупредила через младшего брата, что станет подавать особенные знаки. Надо было посмотреть, как она выйдет утром из дома: если в низко повязанном платке, значит, муж снова бил ее. А если платок повязан высоко, то тихо было накануне, причин для тревоги нет.

Нигде не сообщается, отчего Салопин так дурно обращался с женой. Выпивал? Да, об этом говорили. Но у крестьянина и прежде был характер очень склочный, он часто устраивал потасовки с соседями и знакомыми. Почему Полю решили выдать за такого человека – история умалчивает. Возможно, ее семья была бедной. Так что обрекли девушку на страдание, и конца-края этому видно не было…

 
Мой постылый муж
Да поднимается,
За шелкову плетку
Принимается…
Плетка свистнула
Кровь побрызгнула.
 

Летом 1870 года все закончилось: Полю нашли мертвой, в луже крови. В собственном доме она была забита насмерть кочергой. Муж даже не отпирался, после чего был отправлен на каторгу, и дальнейшая его судьба неизвестна.

Но бывали случаи «расхода», когда удавалось отстоять свои права. Чаще это случалось с женщинами, на сторону которых вставала их собственная семья.

Боярыни или купчихи в этом плане были защищены чуть лучше, чем крестьянки. Купеческая дочь Марфа Сурмина, которую в тринадцать лет выдали замуж за князя Долгорукова, не стерпев издевательств и насилия от мужа, сбежала от него и получила приют в материнском доме. Более того, мать бросилась в ноги государыне и вымолила разрешение на развод. Сбежала из дома и Матрена Климантова, рассказав, что «ее муж и свекор били и увечили».

На жестокого зятя писала жалобу крестьянка Аксинья Гурьева: «Держит свою женку, Натальицу, незаконно: з дядею своим с Иваном биют и мучат без вины». Каждый такой случай – если подавалась жалоба или челобитная – рассматривался по-разному. Иногда делу давали ход. Например, в 1865 году в деревне Кракино крестьянка Катерина Иванова пожаловалась на свекра, что принуждает ее к сожительству. За это суд назначил мужчине двадцать розог. А вот когда в 1881 году в Письменской волости¹¹ крестьянка ушла от мужа, ее вернули назад, предварительно посадив в тюрьму на шесть дней. Указание по выходу было кратким: «Жить вместе с мужем, о расходе не думать». Степаниду Кузьмину из деревни Ульянино посадили на семь суток, и тоже за самовольный «расход».

Не старались расходиться, поскольку тогда возникал вопрос об имуществе. Жена ведь приезжала с приданым! А если она передумала и ушла – кому достанутся ее вещи? Возвращать назад? Кто на такое согласится. Если женщина умирала, то все, с чем она пожаловала к новой родне, оставалось там. Однажды была попытка в той же Письменской волости вернуть родителям шубу дочери после ее смерти, но суд решил оставить мех в распоряжении вдовца. А все потому, что женщина уже произвела на свет девочку. И шубу посчитали наследством матери для дочери.

Церковь тоже неодобрительно смотрела на расходы. Ведь брак скреплялся церковным таинством! Благословением небес! Поэтому женщинам соседки сразу говорили: «Терпи, милая. Авось постылого Господь приберет».

Но конфликты случались разные.

После отмены крепостного права мужья все чаще уезжали в город на заработки, и случалось, что в их отсутствие свекры и свекрови вели себя с невесткой чересчур строго. Нагружали бесконечной работой, бранили без дела.

Ведь кому за нее заступиться?

Но в средневековых документах таких нюансов нам найти практически невозможно. Крестьянский уклад описан в них скудно. Во многом потому, что крестьянин того времени – в значительной степени – человек подневольный. Занятый с утра до вечера работой, не всегда знающий грамоту, он просто не мог оставить после себя подробные мемуары. А княжеские летописцы брались за описание жизни совсем других сословий.

Но до нас дошли пословицы, поговорки, сказки, предания. Мы до сих пор знаем народные приметы, традиции и обряды. Очень многие из них связаны с браком и сватовством, важнейшим событием в жизни женщины и мужчины. И хотя союзы преимущественно складывались по воле родителей, сбежавших влюбленных во все времена было немало.

Глава 4. Без родительского благословения

На ярмарке в Шадринске¹² яблоку негде было упасть. На Святого Афанасия¹³, 18 января, традиционный праздник в тех местах, съезжались со всей округи: на других посмотреть и себя показать. Каждая деревенская девушка ждала этого дня с особым волнением. Заранее готовили наряды, продумывали, какой платок надеть да какие сережки будут весело плясать в ушах от каждого движения головы. Не случайно!

На Святого Афанасия был обычай… похищать невест. Выстроятся на площади красавицы, улыбаются лукаво да ждут своего суженого.

Народ уже знает об этой забаве, многие приходят к площади, чтобы поглядеть на зрелище. И когда лихо въезжают сани с парой лошадей, раздаются смех и ободряющие крики. Все случается быстро: вот из саней выскочил парень в меховой шапке, бросился к толпе девушек, вытащил за руку красавицу, да и потащил к саням. Бежать за похитителем вприпрыжку не полагалось – нужно было и кричать, и звать на помощь. Но кто же вмешается, если все заранее знают правила игры? Мгновение спустя сани снова помчатся, только теперь седоков на одного больше. А назавтра в дом девушки придут посланники от парня с покаянием и просьбой: примите молодых! Жениться хотят!¹⁴

В Шадринске парни и девушки сговаривались заранее. После этого играли свадьбу, ведь сожительство без брака в XIX веке считалось греховным делом. Кстати, принятое в наше время выражение «гражданский брак», которое используют вместо не самого приятного слуху слова «сожительство», – это не изобретение XX века. Кажется удивительным, но в XIX столетии его тоже широко использовали. У Федора Михайловича Достоевского в «Преступлении и наказании» (а написан роман в 1865–1866 годах) «гражданский брак» тоже равен обычному сожительству. Герой книги, Андрей Семенович Лебезятников, говорит прямо: «Зачем рога? Какой вздор! В гражданском браке их не будет!.. Рога – это только естественное следствие всякого законного брака… протест. Так что в этом смысле они даже нисколько не унизительны»¹⁵.

«Увод невесты» не ставил целью ничего противозаконного – девушка не превращалась в любовницу. Это был способ заключить брак без разрешения родителей, без их благословения. В русском Средневековье, если верить Нестору, такое случалось до принятия христианства. «Умыкать» девушек после крещения Руси могли себе позволить только иноверцы или люди, преступавшие закон. И лишь в конце XVIII – начале XIX века в некоторых регионах стала складываться традиция, как в Шадринске.

«В Каргопольском, Вытегорском и Пудожском уездах Олонецкой губернии браки совершаются или свадьбою, или уводом… иначе бегом», – пишет этнограф Алексей Смирнов. И поясняет: семьи «увезенных» шли на это сознательно, заранее одобряли поступок будущего зятя, поскольку таким образом… экономили на свадебных расходах.

Ведь свадебный пир – это почти всегда большое дело для всего села. Множество приглашенных, расходы на стол и подарки, подготовка приданого. С «увезенной» нельзя было спросить, что приготовили для нее родные. Какие сундуки с добром, если красавицу выхватили на городской площади да бросили в сани?

Правда, иногда перед уводом в дом жениха тайком переправляли вещи девушки. И не всегда она садилась в сани одна. Частенько прихватывали родственницу, которая специально стояла рядом, дожидалась назначенного часа. Она должна была подтвердить впоследствии перед матерью и отцом невесты, что не было насилия. Что можно венчать молодых и никто из них раньше времени «не оступился». Казалось бы, такое противоречие – похищение девушки, но при этом аккуратное соблюдение принятых догм о невинности невесты.

То, что Нестор называл «зверинским обычаем», во многих сибирских губерниях считалось вполне нормальным уже в давно христианские времена. Отголосками этих языческих обычаев можно считать игру в «горелки», которую в раннем Средневековье любили холостые мужчины и незамужние девушки. На праздник Ярилы (6 мая, когда природа пробудилась ото сна) или Ивана Купалы (24 июня, а теперь 7 июля) устраивали догонялки – следовало ловить девушку, чтобы таким образом застолбить себе невесту. На «горелки» допускались только неженатые, в чем был сакральный древний смысл: природа оживает и готовится давать плоды, и холостые объединяются, чтобы продолжить род. «Бесовская игрища», – гневно отозвался об этом автор «Повести временных лет».

В языческой Руси «увод невесты» часто был формой насильного брака. Как правило, в нем участвовали несколько человек: сам похититель и его приятели. Девушка могла не подозревать, что ее участь решена. По сути, это был аналог пленения. Так, войдя в покоренный город, воины чувствовали себя в праве взять пленников. Участь женщин была вполне определенной – насилие или вынужденное согласие на сожительство. Рогнеда, супруга князя Владимира, тоже была его пленницей, а потом уже женой.

Но после принятия христианства церковь – в первую очередь – противилась таким союзам. Князь Ярослав даже ввел наказание за кражу девушек: «Аще кто умчит девку или насилит, али боярская дочь будет за сором еи, гривен злата а митрополиту».

Церковь учила: брак – это союз двоих для совместного проживания, для создания семьи и ведения хозяйства. Похищение, во-первых, могло быть принудительным. Во-вторых, в этом случае молодые не получали родительского одобрения и напутствия. А оно было крайне важным! Пятая заповедь соблюдалась неукоснительно: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли». Поэтому, если молодые заранее решили, что начнут свою жизнь с побега, потом обязательно шли виниться к родителям.

Та, что сбежала (если дело не происходило в Шадринске), могла остаться без наследства. Разгневанные родители были вправе отказать ей в приданом. Это тоже учитывали. Поэтому, идя на столь рискованный шаг, жених и невеста или заранее выясняли, что их все-таки примут и простят, или имущественный вопрос был для них не очень существенен. Сманивали сбежать девку и в том случае, если жениться на ней не очень-то хотели. Только держать девку в любовницах – дело бесчестное. Даже князей за это порицали.

Галицкий князь Ярослав, променявший законную жену (Ольгу, дочь Юрия Долгорукого) на дворовую Настаску, вызвал такой гнев у бояр, что князю пришлось отказаться от любовницы. Настаска была растерзана и сожжена. Уже совсем в другое время, в конце XVIII века, император Павел I решил придать своей возлюбленной, княжне Анне Лопухиной¹⁶, статус замужней женщины. Ухаживать за девицей, одаривать ее подарками было дурным тоном. Да и появление детей у такой особы вызвало бы однозначную реакцию у общества: совратили невинную! А мужняя жена, забеременев, всегда могла показать на супруга как на виновника своего положения. Внешние приличия были бы соблюдены. Так, Мария Антоновна Нарышкина¹⁷, многолетняя фаворитка императора Александра I, исправно рожала детей. Все они носили фамилию ее супруга, но мало кто верил, что в происхождении этих детей все так уж однозначно.

К кражам девок на Руси в целом относились плохо. Когда в 1829 году Ольга Строганова¹⁸ сбежала из летней резиденции родителей со шведским дворянином Павлом Ферзеном, петербургское общество буквально встало на дыбы: как это? Чтобы девица такого положения и происхождения? Убежала, словно крепостная крестьянка? По счастью для Ольги и для Павла, семья Строгановых была намерена замять дело. Широко улыбаясь, родня приняла беглецов.

А вот в Тобольской губернии в XIX веке рассуждали иначе: если украл девку – значит, очень люба. Значит, сердце пламенем горит и будет такой парень хорошим мужем. «Да что это делается? – восклицала крестьянка. – Выдавать девку? Что мы, голодом, что ли, сидим, чтобы девку своими руками в чужие люди отдавать?» Одна держава – а какие разные обычаи!

В Пинежском уезде, что в Вологодской губернии, на «умыкание» шли сознательно, если у девушки имелось несколько кавалеров. Тогда самый смелый (или тот, кто получил одобрение у невесты) «шел на перебой», то есть «перебивал» девку у других. Случись такое в деревнях, что стояли вдоль реки Пингиши, их бы осмеивали всю жизнь – там «увод» считался делом позорным, уделом слабых, тех, кто не смог честно и открыто прийти в дом к понравившейся девушке.

«Венчаться самокруткой» называли свадьбу без благословения в Нижегородской губернии. Такие союзы возникали, в первую очередь, из-за нежелания тратиться на свадьбу. Потому никакого противодействия молодые не встречали: уходя в гости или к колодцу за водой, девушки догадывались, что вот-вот их жизнь круто изменится. Удобным случаем считался праздник, где среди толпы гуляющих было просто улизнуть.

А затем наступала «прощальная суббота»: новоявленные супруги приходили к родителям невесты виниться и получать прощение. Иногда разыгрывалась настоящая драма, если мать или отец занимали непримиримую позицию. В одном из приходов Семеновского уезда в Нижегородской губернии родитель так и не простил дочь, которая сбежала с парнем из того же села. Ни в прощальную субботу, ни позже он не пожелал принять молодоженов. Лишь на следующий год, перед постом, он внял мольбам родных и неохотно благословил пару. Однако заявил при этом, что не желает их больше видеть никогда.

В фольклоре осталось не так уж много свидетельств тайных браков, а литературные примеры могут быть далеки от истины. Но в них чаще всего звучит укор. Как, например, в «Повести о российском дворянине Фроле Скобееве». О том, как бедный новгородский парень сумел подольститься к девушке, для которой приготовили богатое приданое. Причем Фрол нисколько не скрывает свои корыстные мысли – он желает жить в роскоши! Аннушка, предмет его дум, обвенчалась с Фролом тайно, чем привела в беспокойство всю родню. «Чем ему кормить ее, когда сам голодный!» – восклицает мать. Однако у Фрола все получилось – он преспокойно и сыто продолжил свою жизнь за счет состояния Аннушки:

«К тестю своему ездил беспрестанно, и принимали его всегда с честью. А по судам ходить бросил. И, поживя некоторое время, стольник Нардин-Нащокин в глубокой старости в вечную жизнь переселился, а Скобеева сделал наследником всего своего движимого и недвижимого имущества. Через некоторое время и теща его преставилась. И так Фрол Скобеев, прожив свою жизнь в славе и богатстве, наследников оставил и умер».

Но крестьяне с того времени, как была крещена Русь, к тайным бракам прибегали не так уж часто. Кроме отдельных губерний, где имелся подобный обычай, все прочие не стремились заключить союз «уходом». Велика была роль общины, священника, наконец, самих родителей.

А крепостные крестьяне должны были получать разрешение на брак от своего барина или управляющего (особенно если речь шла о девушке из чужого поместья).

И не всегда его получали! «Девок на вывод не давать», – такой была резолюция помещика Татищева. Иными словами – к ним в село жить, милости просим. А вот чтобы выпустить здоровую работницу замуж в чужое хозяйство – ни в коем случае. Впрочем, при крепостных порядках каждый барин в своем поместье обустраивал дела так, как ему желалось. Одни хозяева запрещали дворовым выходить замуж вовсе; другие, напротив, приветствовали браки среди своей собственности. И даже поощряли их! Третьи забирали всех понравившихся девушек в собственные крепостные гаремы… Впрочем, подробно о крепостничестве я писала в своей книге «Крепкие узы», где тема «как женили крепостных» рассмотрена со множеством примеров.

Глава 5. А пил ли русский крестьянин?

Среди мифов о русском крестьянстве один из самых живучих – о повсеместном пьянстве.

 
Он до смерти работает,
До полусмерти пьет.
 

(Н. А. Некрасов

«Кому на Руси жить хорошо»)

Но когда же пить русскому мужику, если его жизнь – это круглосуточная работа? Забота о стольких близких? Этот образ – неграмотного, сирого, вечно пьющего и забитого человека – никак не вяжется с реальностью. Так было или нет пьянство на Руси?

Как ни банально это звучит, но давайте обратимся к глубокому Средневековью. Что пили во времена князя Владимира, привезшего из Византии багрянородную¹⁹ жену? С давних времен на Руси варили напитки на основе меда: медовуху, брагу, варили пиво. Вино появилось позже как продукт иноземный: не росли на северной земле виноградники! А привезенное, разумеется, стоило дорого. Для крестьянина не по карману.

От тюркских народов достался нам и напиток буза – сладкий, из проса. По крепости он был похож на слабенькое пиво, примерно в 4 градуса. Варили бузу долго, а те, кто чрезмерно увлекался ею, шли вразнос, бузили. О бузе писали еще в XIX веке такие классики, как Лев Николаевич Толстой и Михаил Юрьевич Лермонтов. «Да вот хоть черкесы, – продолжал он, – как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка» («Герой нашего времени», М. Ю. Лермонтов).

Мед – тот самый, который часто можно встретить в сказках, был двух типов. Самый простой – вареный. К нему добавляли закваску и оставляли бродить. Более дорогой и ценный был мед ставленный. Называли его так, потому что мед и ягодный сок смешивали, процеживали, использовали при этом различные травы (кому что нравилось), а потом на десяток лет отправляли в бочку. Ставили.

То, что употреблять такие напитки следует крайне умеренно и осторожно, объясняла христианам даже Библия. В «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова», есть такие строки:

«Против вина не показывай себя храбрым, ибо многих погубило вино».

«Печь испытывает крепость лезвия закалкою, так вино испытывает сердца гордых – пьянством».

«Вино полезно для жизни человека, если будешь пить его умеренно».

О том, что нужно знать меру, в средневековых текстах говорила и русская церковь: еще во времена Ярослава Мудрого предусматривалась ответственность для епископов, которые допускали пьянство среди своих подчиненных священников. В XV веке и вовсе появилось «Слово о Хмеле», написанное как раз для осуждения пьянства. Произведение крайне любопытное! Ведь оно ведется от имени Хмеля, который похваляется, что может одолеть каждого, кто с ним будет крепко дружить – будь то князь или простой крестьянин. Даже женщина Хмелю подчиняется:

«А иже познается со мною жена, какова бы ни была, а иметься упивати допиана, учиню ее блудницею, а потом ввергну ея в большую погибель, и будет от Бога отлучена, а от людей в посмесе, лучше бы ся не родила».

А дальше – суровое осуждение тех, кто будет пьян. И предостережение – кто с Хмелем сойдется, того ждет неминуемая гибель. На читателя того времени «Слово» наверняка производило большое впечатление. Не случайно книгописец Ефросин, один из первых, кто переписывал это произведение, вычеркнул из него самый устрашающий кусок.

В «Русской правде», самом древнем нашем правовом кодексе, даже были предусмотрены ситуации, где поступки совершались «спьяну». Учитывая, что первые главы «Правды» относятся к 1016 году, легко убедиться, что у проблемы давние корни. Но кто упомянут среди пьяниц? Купец.

«Если какой-нибудь купец, – гласит «Русская правда», – пропьется или пробьется об заклад, или по неразумению испортит чужой товар, то пусть будет так, как захотят те, чей этот товар. Будут ли ждать, пока выплатит, или продадут его, это их право».

Купец – человек при деньгах. В XI веке мог себе позволить испить византийского вина. Ну а что могло случиться при этом, описывает нам и «Псковская судная грамота»: «А кто с ким по пьяни меняется чем, или что купят, а потом проспятся, и одному истцу не любо будет, ино им разменится». Более чем гуманное отношение: мало ли, какие глупые сделки может сделать купчишка в нетрезвом виде!

Пиво варили каждый в своем доме, и по крепости оно сильно уступало современным напиткам. Использование пива в повседневной жизни не было признаком пьянства, наоборот. Вспомним историю Ильи Муромца. Калики-перехожие попросили у него пива, а потом и ему самому предложили отведать. И случилось чудо! Илья Муромец «услышал свою силу»! Но о пиве со временем пришлось забыть: при Иване III на пиво и хмель ввели пошлину, и в крестьянских хозяйствах перестали варить этот напиток. Больно накладно!

Бодрящие напитки пили на праздники. Помните традиционную концовку русских сказок? «И я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало». Однако в ранних летописных свидетельствах нет указаний на то, что русский человек слишком злоупотреблял спиртными напитками. Да и спиртными их можно было назвать весьма условно – забродившая медовуха имела крайне небольшой градус. Не крепче сидра.

Да и история питейных заведений на Руси началась достаточно поздно: в 1533 году при Иване Грозном открылся «Царев кабак», который стал первым в своем роде.

Помимо традиционных напитков и легких вин, которые привозили из Италии, появилось иное зелье – полученное путем перегонки. В «Царевом кабаке», в отличие от корчмы, еду не подавали. Исключительно напитки.

Вот как пишет об этом явлении журнал «Ресторанное дело» от 1911 года в номере шестом:

«Взяв Казань и узнав о существовании в нем Ханского кабака, он (Иван Грозный. – Прим. авт.) страшно заинтересовался этим новым видом питейного заведения… Прибыв в Первопрестольную, он приказал устроить для стрельцов Царев кабак, отличавшийся от Ханского тем, что в нем была воспрещена продажа какой-либо еды. Появление такого кабака было встречено сочувственно, и… кабаки стали появляться везде и всюду. Народ и посадские люди, не имея возможности, в силу запрещения, приготовлять у себя пития, поневоле устремились к кабаку и понесли в него гроши. Кабак стал давать громадный доход».

Появиться в нетрезвом виде на улице было стыдно. Более того, при Иване Грозном такое грозило избиением батогами или даже тюрьмой. Но открывшиеся возможности «пития» в кабаках (которые стали появляться во всех городах) очень пагубно сказались на русском народе. В свидетельствах Адама Олеария и Сигизмунда Герберштейна, путешественников, которые посещали наше государство и оставили об этом подробные записки, можно встретить описания и женского пьянства. Причем как явления вполне обыденного. Когда царевну Ирину, дочь государя Михаила Федоровича, описывали жениху – датскому принцу, – особенно обратили внимание, что она никогда пьяной не была. Удивленный молодой человек такую характеристику отметил особо. Ирина была девушкой строгого воспитания, в отличие от многих боярынь, весьма охочих до чарочки. В 1663 году царю Алексею Михайловичу подавал жалобу на жену садовник Голе: «Арина пьет и бражничает, и дома не живет недели по две… напивается допьяна и бранит».

Немало челобитных XVII века посвящены женскому пьянству. Откуда оно взялось? После распространения кабаков, после того как научились создавать спирт и самогон, крепкие напитки перестали быть диковиной. Добавим к этому беспросветность жизни многих женщин: с рождения подчиняться отцу и матери, затем в доме мужа беспрекословно слушать свекра и свекровь, а если еще муж – постылый, с которым обвенчали против воли… Кроме того, муж – довольно часто – поднимал руку на жену. В «Домострое» прямо указывалось, как следует обращаться в провинившейся женой:

«Ни за какую вину ни по уху, ни по лицу не бить, ни под сердце кулаком, ни пинком, ни посохом не колотить… ничем деревянным не бить. Кто в сердцах так бьет или с кручины, многие беды от того случаются: слепота и глухота, наступают головные боли и боль зубная, а у беременных женщин дети в утробе повреждаются. Плетью же… осторожно бить, и разумно и больно – если вина велика. За ослушание и нерадение – рубашку задрав, плеткой постегать, за руки держа и по вине смотря, да поучив попенять».

От несправедливого и жесткого битья бежала от мужа Матрена Горбовских и почти шесть лет скрывалась, пока ее не изловили и не вернули мужу. Александра, жена Ивана Моховика, в XVII веке ушла от мужа по той же причине – бил немилосердно. Но женщина пропала бесследно, что вызвало предположение родни о ее самоубийстве.

В таких условиях чарка спиртного чуть-чуть примиряла с действительностью, согревала душу несчастных. Правда, английский врач государя Алексея Михайловича отмечал и другую причину, по которой женщины пили, – сами семьи заставляли слишком худых дочерей чаще лежать и давали им спиртное, чтобы быстрее толстели. Тоненькая девушка считалась болезненной. Выносить и выкормить многочисленное потомство, работать по дому и в поле могла лишь крепкая и пышная. Такой эталон красоты на Руси сохранялся довольно долгое время. Уже упомянутый англичанин Коллинз в XVII столетии отмечал:

«Красотою женщин они считают толстоту. Говорят: Дай мне Бог толстоту, а я себе дам красоту».

Но вернемся к пагубным привычкам. «Пьянство жен отлучает от мужа», – глаголет нам источник XVI века. В нетрезвом состоянии случались и драки, и оскорбления. «Срамословие» в сторону проходящего человека могло повлечь за собой епитимью – церковное наказание. Например, бить 12 поклонов и прочесть столько-то молитв. Коллинз отмечал, что немало женщин XVII века предавались этому пороку – пьянству. Что для знатных московиток было обычным делом устраивать женские пиры, на которые приглашались родственницы и подруги. Чарку с вином подносили на таких мероприятиях и царице Наталье Кирилловне Нарышкиной, супруге Алексея Михайловича и матери будущего императора Петра I. «Вечно пьяной, вечно покачивающейся», – описывал саксонский посол императрицу Екатерину I. Впрочем, о бывшей портомое зубоскалили с большим удовольствием: ведь в XVIII столетии русский государь привел в хоромы простолюдинку! Такое было простительно в раннем Средневековье, а вот в XVI веке шведскому государю Эрику XIV, сделавшему королевой рыбную торговку, это уже не спустили… Поэтому правду от лжи, говоря про Екатерину I, отделить иногда очень трудно. Есть мнение, что некоторые черты ее образа крайне преувеличены.

«Право угощаться и угощать было важнейшей частью деревенских праздников, – писала Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, подруга Надежды Константиновны Крупской, – в остальное время мужики не так много пили, как о них рассказывают».

Начало пьянству, как мы видим, есть – первые упоминания о распространении этой беды приходятся на XVI век. В отчете посла Священно-Римской империи середины 1550-х говорится, что московиты – мастера заставлять других пить. Особенно если чаша поднимается за великого князя. Кто же в этом случае откажется выпить за здоровье государя? Странным будет выглядеть, если кто-либо демонстративно поставит чашу на стол.

Невоздержанным в потреблении напитков был и государь Петр I. Про его Всешутейший и Всепьянейший Сумасброднейший собор хорошо известно. Эту затею Петр придумал еще в 1690 году, и почти тридцать лет просуществовал Собор-пародия на церковь. «Бесовщина», – с неприязнью говорили священники. «Блуд», – коротко «припечатывали» отцы семейств. Затевалось это как шутейное действо, но часто случается, что легкомысленная идея заходит слишком далеко. Присутствовали на нем «князь-папа» и «князь-кесарь», выбранные на Соборе, «дьяконы», «княжны-игуменьи». С удовольствием присутствовала на этих вечерах княгиня Анастасия Голицына, которую Петр «ласково» прозвал «дочка-бочка». Но даже такая близость к императору не спасла Голицыну – по донесению, что якобы сочувствовала и помогала царевичу Алексею, Голицына была бита батогами и сослана в загородное поместье. Царевич же скончался в Петропавловской крепости после пыток и уже приговоренный к смерти.