Kitabı oxu: «Крепкие узы. Как жили, любили и работали крепостные крестьяне в России»

© Марш Ника, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Пролог

Почти двести лет в России существовал порядок, при котором одни могли с абсолютной легкостью распоряжаться другими. Люди жили бок о бок, но при этом находились словно на разных планетах. Полное бесправие крепостных и безграничная воля помещиков породили столько сюжетов, каких не сыскать ни в одном романе или сериале.

Это были крепкие узы. Настолько, что разорвать их не получалось много десятков лет. Пытался браться за это Павел I и его сын Александр I, размышлял над этим Николай I, и лишь Александр II решился поменять устоявшийся уклад. Современники не оценили: в 1881 году царя-освободителя убили народовольцы.

Крепостное право обросло мифами и множеством домыслов. Им до сих пор стыдят друг друга современники. А кто-то радостно сообщает: «А у нас его не было!» «Да такого вообще нигде не было!» – отвечают другие.

Эту страницу истории нужно изучать хотя бы потому, что она затрагивает каждого из нас. Мы все – потомки хозяев или угнетенных, причастных или наблюдавших со стороны. За цифрами, обозначающими число крепостных, миллионы судеб. Некоторые из них сложились ярко, необычно. Другие канули в безвестность, уморенные Салтычихой, отправленные в солдаты, сгинувшие в петербургских борделях или на дальних рубежах империи.

Но история крепостного права соткана не только из слез. В ней есть место уму и таланту, везению и гордости, любви и преданности. Эта книга в первую очередь о людях. И о тех крепких узах, которые связывали помещика и крепостного.

Глава 1
Крепостная любовь

В России начала XIX века никто особенно не удивлялся, если владелец усадьбы уделял внимание яркой крепостной девушке. Даже у «солнца русской поэзии», Александра Сергеевича Пушкина, случился роман с дочерью крестьянина Калашникова, Ольгой. Об этом романе известно меньше, чем об увлечении поэта Анной Олениной или Елизаветой Воронцовой, но девушка явно оставила след в его душе.

Ольга попала в семью Пушкиных в девять лет. Сначала все Калашниковы служили Петру Абрамовичу Ганнибалу, которому Александр Сергеевич доводился внучатым племянником. В имении Петровское, где они обитали, уклад жизни был незатейлив: отец Ольги играл барину на гуслях, а еще умел делать сладкие домашние настойки из ягод. Темно-красные, немного тягучие, они подавались студеными вечерами, чтобы напомнить о лете, чуть-чуть согреться. Но в 1806 году гусляра забрали в соседнее Михайловское, помогать Надежде Осиповне Пушкиной, и вскоре Михайло Калашников дослужился у нее до управляющего. Семью разделили: Калашников хотя и жил довольно близко, но все же отдельно от жены и детей, оставшихся в Петровском. Но кому было дело до предпочтений какой-то крестьянской семьи? О таких вещах не задумывались. Это ведь имущество! (Пусть и живое.) Но в 1814 году Ольгу приписали в «сенные девки» у Пушкиных. С тех пор у девочки появились новые обязанности: вышивать, прясть и шить по мерке. Тонкие пальчики юной работницы справлялись ловко, и Арина Родионовна, которой поручили присматривать за ней, почти всегда была ею довольна.

Учеба, потом придворная жизнь – Александр Пушкин мог не скоро еще показаться дома. Но в июле 1824 его наказали, предписав отправиться в материнское имение до дальнейших распоряжений. В том злополучном 1824 году поэт отличился дважды. В то время он служил в Одессе, под руководством графа Михаила Воронцова. Начальству Пушкин откровенно не нравился: не выказывал большого рвения к своему делу, зато обожал строить глазки графской жене, Елизавете Ксаверьевне. Но точкой кипения стала поездка Александра Сергеевича по Херсонской губернии. Ему следовало составить отчет о последствиях нашествия саранчи, буквально сожравшей все посевы. И с задачей Пушкин справился феноменально. Бумага, поданная им, была предельно красноречива:

 
Саранча:
23 мая – летела, летела,
24 мая – и села
25 мая – сидела, сидела
26 мая – все съела
27 мая – и вновь улетела.
 

Это выглядело откровенным издевательством, и Воронцов не просто гневался. Он орал и требовал от Пушкина объяснений. Полемика затянулась, поэт признавать неправоту не спешил. Дело принимало нехороший оборот.

Напрасно друг Вяземский умолял Пушкина быть осторожнее и сдерживать порывы. Какое там! Из-под пера летели злые строки о Воронцове:

 
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
 

Пушкин подал в отставку, однако граф опередил его со своим рапортом высочайшему начальству. И это вышло поэту боком. Из столицы последовали вести: извольте быть наказанным. Почти «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Александру Пушкину предписали отправляться в Михайловское, да поживее.

Отец негодовал и бранил своевольного сына. Опасения старшего Пушкина были понятны – своим поведением Александр ставил под удар не только самого себя. Ни одно семейство в России не хотело испытать гнев императора. Что это означало для знатной фамилии? Могло быть удаление от двора, лишение званий или должностей, а как итог – бесславное прозябание в провинции. И какие перспективы вдали от Петербурга, от его возможностей? Да еще у небогатого, пусть и аристократического семейства?

Ссоры в Михайловском не прекращались, и в этой до крайности неприятной обстановке Александр Сергеевич и заметил крепостную Ольгу. Сердцу было чем утешиться: ей сравнялось девятнадцать, она оказалась очень миловидна, и только присутствие родителей мешало Пушкину приступить к решительным действиям.

Ухаживание за крепостной – было ли оно? Возможно, поэт говорил девушке какие-то приятные вещи, побаловал небольшим подарком. Но отношения начались позже, ближе к зиме, когда из Михайловского уехали почти все Пушкины.

Сначала Александру было невообразимо тоскливо. «Бешенство скуки пожирает мое глупое существование», – писал он. Потом тональность писем к друзьям поменялась, Пушкин почти привык к изгнанию и даже начал входить во вкус этого нового распорядка жизни:

«Вечером слушаю сказки и вознаграждаю тем недостатки… своего воспитания. Что за прелесть эти сказки!»

Впоследствии много станут говорить, что ему помогла поэзия, что его окрылили музы… Но были и другие моменты, которые скрашивали существование Пушкина: его связь с Ольгой Калашниковой.

Между Петербургом и Михайловским постоянно велась оживленная переписка. Своему лицейскому другу Ивану Пущину (поэт вообще любил поделиться любовными похождениями) Пушкин рассказал о крепостной почти сразу. По крайней мере, побывав в Михайловском в начале 1825 года, Пущин оставил красноречивую запись в своем дневнике:

«Я тотчас заметил… фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая… Пушкину моих заключений… Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно».

Роман поэта с крепостной продолжался примерно полтора года – все то время, что Пушкин провел в Михайловском. Женат в ту пору он не был, и связь с крестьянкой считалась настолько обыденным явлением, что не вызывала удивления. Но 1 июля 1826-го Ольга Калашникова родила сына, названного Павлом и крещенного четырьмя днями позже (в XIX веке обряд крещения нередко проводился почти сразу после рождения дитя). Имя Пушкина ни в одной метрике упомянуто не было¹. Каким же образом стало известно, что это именно его ребенок? Дело в том, что сохранились письма к князю Петру Вяземскому, где Пушкин прямо просил друга поучаствовать в судьбе и Ольги, и младенца:

«Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько понадобится, а потом отправь в Болдино (мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке. Отсылать его в воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню, хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей-Богу… но тут уж не до со- вести».

«Обрюхатил», «мне совестно» – слова, далекие от любви. Но мог ли поэт, воспитанный настоящим дворянином, бывавший при дворе, близко знакомый со множеством высокопоставленных особ, всерьез увлечься обычной дворовой девкой? Конечно, нет. Ольга стала прекрасным времяпрепровождением, но не более того. К тому же осенью 1826 года Пушкин начал строить матримониальные планы. Встретив в Москве свою дальнюю родственницу, Софью Пушкину, очень уж поэт старался ей понравиться. Однако девушка предпочла другого – уже в декабре была помолвлена с другим.

Судьба же крепостной Ольги не совсем обычна: ей позволили оставить ребенка и даже выступить в качестве его крестной (сохранились записи болдинского Успенского храма). К сожалению, мальчик прожил всего 2 месяца и был похоронен в Болдино. Позже Ольга получила вольную и вышла замуж за дворянина Павла Ключарева, вдовца с маленьким сыном. А Пушкин спустя несколько лет женился на Наталье Гончаровой.

Впрочем, он еще не раз поинтересовался, как живется его прежней возлюбленной, и получил 15 марта 1832 года ответ от ее отца: «Дочь только тем несчастлива, что ничего нет… что было все описано… При должности живут кое-как, а без должности хоть по миру ходи». Этот завуалированный намек на возможную помощь от поэта возымел действие: Пушкин сразу повысил жалованье отцу Ольги, чтобы тот мог какие-то крохи пересылать дочери. Но больше ничего сделать поэт не мог. У него у самого финансовые дела шли, мягко говоря, не очень.

Следы Ольги теряются уже после смерти поэта, и трудно сказать, как сложился ее жизненный путь, начиная с 1840 года. Последнее упоминание о ней связано с переездом в Петербург. А что дальше? Непонятно. Супруг молодой женщины был совершенно разорен, а еще частенько прикладывался к бутылке.

Кстати, пушкинисты уверены, что Калашникова – и есть та самая Ольга из донжуанского списка поэта. В 1829 году он шутки ради решил составить перечень всех дам, которыми когда-либо увлекался. Этот «реестр» был записан в альбоме Елизаветы Ушаковой, а почти шестьдесят лет спустя его опубликовали². Донжуанский список включает в себя два столбца имен (без фамилий или титулов), и вот во втором, пятнадцатой по счету, была обозначена Ольга.

Александр Сергеевич не был единственным помещиком, кто так милостиво обошелся со своей низкородной пассией. Как и Ольга Калашникова, крепостная возлюбленная ярославского помещика Панова тоже обрела свободу. Но Петр Федорович был готов жениться на девушке (ее имени история, к сожалению, не сохранила), а когда у нее родился сын Петр, объявил его своим законным наследником. У самого Панова была только одна дочь, Феофания, к тому времени – вдова с маленьким ребенком.

Признанная красавица, Феофания Мыльникова переехала к родителям, как только оплакала мужа. Супруг почти не оставил ей имущества, и положение молодой женщины было отчаянным. Но в доме ее детства находиться теперь было невыносимо: мать повредилась рассудком и буквально изводила Петра Федоровича и Феофанию капризами и приступами раздражения. Помучившись с год, выждав срок траура, вдова поспешила под венец во второй раз, с небогатым соседом Гавриилом Шестаковым.

После отъезда дочери Панов оформил вольную для возлюбленной (ему удавалось ее скрывать до поры до времени), дал свободу и всей ее немаленькой семье, а еще купил для них дом в Ярославле и небольшую гостиницу. Отныне крестьянка поднялась вверх по социальной лестнице, заняв место среди уважаемых мещан. На такой уже можно было жениться: не зазорно. Да и после скорой смерти жены для Панова не было никаких препятствий осуществить свой замысел… Но неожиданно вмешался новый зять.

Разговор между родственниками проходил на повышенных тонах. Сам без гроша за душой, Шестаков заявил претензии от имени жены. Феофания-де имеет все права на наследство Пановых (а оно было немалым) и категорически возражает против «крепостного брата» Павла. Обмен мнениями зашел так далеко, что зятя выставили вон. Но тот, распаленный «общением», отправился скандалить в ярославскую гостиницу.

Впоследствии свидетели утверждали, что господин Шестаков вел себя дерзко и неразумно, оскорблял родных молодой женщины, на которой собрался жениться Петр Федорович, затем истребовал для себя кофе, выпил его и вскоре ушел. Инцидент можно было бы считать исчерпанным, кабы не одно но. К вечеру Гавриилу Шестакову стало плохо, вызванный врач облегчить его страданий не смог, а наутро мужчина скончался. Заламывая руки, Феофания пошла к отцу. В округе шептались, что скандалиста отравили, но никаких обвинений владельцам гостиницы предъявлено не было. И здесь наверняка постарался помещик Панов.

Вероятнее всего, он действительно женился на бывшей крепостной крестьянке. Дело в том, что Павел получил права законного наследника (а бастард не смог бы на это претендовать), помещик дал ему достойное образование и, как говорится, вывел в люди. Только наука впрок не пошла: молодой Панов запомнился в губернии отнюдь не своей образованностью или прекрасными душевными качествами. Сам уже будучи взрослым семейным человеком, он нередко жестоко наказывал своих крепостных. В 1831 году на него была даже составлена жалоба дворни, и годом позже, после всех разбирательств, ее посчитали справедливой.

Весной 1825 года помещик Иван Андреевич Якушкин решил жениться. Его избранницей стала… красивая молодая крепостная Прасковья Фалеева. Округа ахала, причитала и сплетничала: самому жениху-то восьмой десяток пошел. Никак умом повредился? Где это видано, чтобы дворовых в барскую опочивальню приводить… Только если на время. Соседи шушукались, как Прасковье повезло с барином, а тот считал, что удача улыбнулась как раз ему. Да, помещику принадлежали конный и кирпичный заводы, маслобойня и мельница, немалые угодья и большой барский дом в Малоархангельском уезде, но Якушкин долгие и долгие годы жил совершенно один. С личной жизнью не задалось. Да ему и некогда было!

В юности Ивана Андреевича определили на гвардейскую службу: смоленский дворянин, хорошего рода. Прослужить вышло недолго: в 1781 году Якушкин заболел и ходатайствовал перед императрицей об отставке. В 26 лет, в звании подпоручика, он уехал в село Сабурово. Отныне жизнь его принадлежала поместью.

Он любил свое хозяйство и заботился о нем неустанно. Заводы работали, множились хозяйственные постройки. Якушкин быстро убедился, что даже старая каменоломня может приносить доход. Когда-то, еще при его дедах, графы Каменские брали у Якушкиных материал для возведения большой крепостной стены. Такова была графская прихоть: выстроить не хуже, чем Московский Кремль! Иван Андреевич каменоломню возродил, брал за материал недорого, работал честно.

«Завидный жених!» – вздыхали соседи с дочками на выданье. Любая пошла бы за него, но только Якушкин на женщин не смотрел. И не хворый, и явно не промах по любовной части (болтали, что в Петербурге был у него роман с одной из фрейлин императрицы), да только ему… было некогда. Время шло, утекало сквозь пальцы, а он его не замечал. Сам старился, и друг юных лет, Чиркин, уже обзавелся седой бородой. Говорил ему: ты бы, брат, остепенился. Неловко и странно без детей. И хозяйство какое!

Только когда годы взяли свое, Иван Андреевич вдруг притормозил. Задумался. По утрам уже и вставать получается не так резво, а дел невпроворот. Были бы сыновья – подсобили. Хочется ввечеру душу излить кому, и опять – кто послушает? Дворня на то и есть дворня. Будет улыбаться и кивать, да что они понимают! И веры им никакой. Одиночество пробирало не хуже мороза. Вот тогда Иван Андреевич ее и заприметил. Прасковью, пятнадцати лет. Девица была, что кровь с молоком. А еще услужливая, бойкая, расторопная. Такая с любым делом справится. Просто отрада для старого помещика.

Дворовая девка интерес барина разделила. Приголубила Ивана Андреевича. А что? Старик добрый, ласковый. Понятливый. Говорили они на одном языке, друг друга понимали отлично. За годы ведения хозяйства помещик Якушкин так сблизился с крестьянами, что и шутить умел, как они, и тонкости их быта знал. Родные тоже говорили девке: счастье твое, Прасковьюшка.

Мать слезы лила, а она не понимала – почему? Хороший же мужик. Ну староват немного. Так ведь не в этом счастье. Дворовый раз ухватит ее за косу и ну целоваться. А ей противно. Не любила Прасковья грубого обхождения. Так что с помещиком Якушкиным они поладили. Вскоре стало понятно, что родит она к сенокосу ребеночка. И появился на свет первенец, да в барском доме, сразу с нянькой и собственной детской. Вот уж повезло кровиночке!

Якушкин и сам прослезился. Виданое ли дело – под конец жизни такое счастье! Сыну сам придумал имя, всем дворовым выдал по рублю. Прасковья от материнства еще подобрела, стала статной, ладной, не девица – а видная молодая женщина. Разве что крепостная. Впрочем, в имении Якушкина об этом уже не вспоминали, и жила Прасковья в доме с названым мужем и ребенком.

Попробовали после этого соседи игнорировать Ивана Андреевича на ярмарке, но он так светился от счастья, что бойкот провалился. Да и камень у кого покупать? Кто лучше него масло сбивает? Так что пусть живет себе, как нравится. Бог все рассудит.

Прасковья оказалась плодовитой. Один за другим на свет появились еще два сына – Петр и Павел. А когда известила Ивана Андреевича, что вот-вот и четвертый наследник пожалует на свет, помещик велел запрягать и ехать к попу. Нельзя было больше медлить. Ругал себя, что раньше об этом не подумал. Надобно жениться! Прасковья – душа его, свет его очей – должна стать женой. 5 апреля 1825 года в церкви села Липовец Иван Андреевич взял в жены крепостную. Новоявленная барыня по этому случаю надела новый сарафан. В платье не вмещалась – беременная. Летом Якушкиных стало еще на одного больше.

На этом молодожены не остановились. Иван Андреевич словно хотел компенсировать все, что упустил. Еще трижды он стал отцом: у него родились сыновья Семен и Виктор, а потом дочь Наталья. Да только земной путь его подходил к концу. Девочке сравнялся годик, когда любезного папеньки не стало.

Другая бы руками развела, но бывшая крепостная (вольную оформили еще до женитьбы) взялась за дело резво. Теперь Прасковье Фалеевне принадлежали 173 крепостных души и 12 дворовых, да и она сама была не промах. Она многому научилась у мужа, что-то подсмотрела у соседей. Работать умела и любила, и дело у нее спорилось. Умирая, старик-помещик взял с нее слово, что дети получат образование, и Прасковья не была против. Да пусть учатся! Деньги у нее есть… Сын Павел³, например, стал писателем, а сын Виктор – хирургом. Кстати, этот из Якушкиных, вполне возможно, увековечен Иваном Тургеневым. Однажды русский писатель ехал в поезде и познакомился с молодым медиком. Взглядов тот был радикальных, интересных, и многое Тургенев позаимствовал для своего романа. Он называется «Отцы и дети», а персонаж – Евгений Базаров⁴.

Случай Прасковьи Якушкиной, конечно, нерядовой. Если невеста и жених принадлежали к разным сословиям, молодоженов почти всегда ожидали большие сложности. Считалось аморальным и постыдным, если дворянин брал в жены крестьянку. Правда, женщина при этом получала личное дворянство, а ее дети уже могли рассчитывать на наследственное, однако в обществе они могли и не получить признания. Обычно их не принимали в «хороших домах», не приглашали на званые вечера, не допускали до императорского двора. Когда единственный сын княгини Дашковой, Павел, взял в жены обычную мещанку (даже не крепостную!), от молодого князя отвернулся весь Петербург. Конечно, все это делалось с подачи обиженной матери – ведь Дашкову поставили в известность постфактум, – но заступиться за Павла никто не сумел. Новобрачным пришлось туго, их отношения этих испытаний не вынесли, и спустя непродолжительное время они разъехались, хотя и не оформляли развод.

Бракосочетание же девушки-дворянки с крепостным и вовсе считалось из ряда вон выходящим. Прежде всего потому, что в этом случае она могла… лишиться свободы. Этнограф Серафим Шашков описал изумительный случай в XIX веке – как помещица Акулина Ф., молодая вдова, пошла под венец с собственным крестьянином. Ей бы следовало для начала дать вольную будущему мужу, но женщина об этом не подумала. А вскоре продала своих крепостных другому помещику: все шесть имевшихся у нее душ, вместе с домочадцами. То есть получилось, что Акулина продала саму себя: ведь она тоже была семьей крепостного! Обнаружив, что натворила, помещица обратилась к уездному дворянству и в итоге добилась свободы для себя и супруга. Но дворянином, согласно законам империи, она его сделать не могла.

Более ранняя история о продаже дворянина в крепостные случилась в конце XVIII века и была рассказана помещицей Елизаветой Петровной Яньковой своему внуку. Позже она вошла в книгу «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений», которые были изданы в 1885 году. А случилось все так:

Симбирский дворянин Степан Егорович Кротков считался человеком крутого нрава и очень скупым. Детям своим выделял буквально самое необходимое и беспрестанно отчитывал их за лишние расходы, а иногда не гнушался и выпороть. Но любовь к экономии такими методами помещик привить детям не смог. Один из младших Кротковых часто нуждался в деньгах (он стал завзятым игроком), а когда об этом узнал отец, то прогнал беспутного транжиру.

Степан Егорович и подумать не мог, что сын решится на месть. А он сговорился с другими братьями и без ведома отца продал одну деревеньку. А передавая новому владельцу список крепостных душ, внес туда еще одно имя: своего батюшки! Таким образом, Кротков-старший оказался про- данным.

«Можно представить себе удивление старика: он и знать не знает, и ведать не ведает, и вдруг оказывается, что его имение продано… И из дворянина на старости лет в подушный список крепостных крестьян. Это было очень гласно в свое время, и, как ни просто было в ту пору продать и купить имение, старик едва выпутался из беды, и, ежели бы он не смилостивился над своим сыном, тому не миновать бы ссылки за подлог и ужасный поступок с отцом. Сначала старик и слышать не хотел о прощении сына, так он был на него раздражен.

– Издыхай он, окаянный, в кандалах, Иуда, продавший отца родного.

Однако потом сестры уломали старика и склонили его выручить брата из беды. Кроткову это дело дорого стоило; он выгородил сына, но видеть его не хотел и сравнительно с братьями дал ему самую ничтожную часть из своего имения…

Чтобы наказать своих сыновей за их дерзость и чтобы они не выжидали корысти ради отцовской смерти, старик… женился на молодой девушке, дворянке, но бедной, на Марфе Яковлевне… Марфа Яковлевна оказалась очень хорошею женой, мужа-старика уважала и покоила до его кончины, была ко всем несчастным очень сострадательна и много сделала добра»⁵.

Таких ситуаций, впрочем, старались не допускать. Принцип: «равный – с равными» действовал не во всех случаях, но считался приоритетным. Так что, когда в 1878 году Юзефина Сарнавская пошла под венец с Прокофием Тимошенко, это долго обсуждали в Браницах. Девушка была дочерью управляющего огромным поместьем, а вот Прокофий – бывшим крепостным. К слову, их сын Степан стал всемирно известным ученым, профессором Мичиганского и Стэнфордского университетов. А не позволил бы отец дочери пойти за любимым – не было бы работ по сопротивлению материалов и важных открытий в строительстве.

А в случае графа Шереметева разрешение на брак следовало получать у… государя. И Александр I его дал. Пусть на свадьбе графа и крепостной было всего 2 свидетеля, Николай Шереметев и Прасковья Жемчугова были счастливы. Их история – одна из самых невероятных за весь период крепостного права. Бывшая актриса, дочь кузнеца, вошла в богатейшую семью России!

Конечно, Прасковья Жемчугова не могла знать, что ей уготовано. Есть легенда, что мадам Ленорман предсказала Жозефине Богарне⁶, что та станет «больше, чем королева». А Прасковья, как и все девушки того времени, хотя и загадывала желание на святки, ни разу не сумела заглянуть в будущее. Если бы она только знала!

Прасковья родилась в Ярославской губернии, в середине лета 1768 года⁷. Фамилию отца дословно не сохранили до наших дней. Известно было, что он занимался кузнечным делом. Позже, когда Шереметев был уже страстно влюблен и готов на все, он придумал легенду для Прасковьи: она-де из польских дворян Ковалевских, когда-то попавших в плен к русскому князю Черкасскому. Почему Черкасскому – объяснялось просто. Прасковья и ее семья были частью приданого… Варвары Черкасской, которая вышла замуж за одного из Шереметевых.

В семь лет подвижную и приятную лицом девочку взяли в подмосковную усадьбу Кусково, где содержали крепостной театр. У Прасковьи был приятный голос, она обнаружила музыкальные способности, и ее принялись обучать всему, что в тот момент считалось необходимым для актрисы. Во-первых, итальянскому и французскому языкам, на которых пели в большинстве опер, во‐вторых, игре на клавесине и арфе. Уроки Прасковье давала сама Елизавета Сандунова, известная в ту пору театральная дива! Девочке пророчили большое сценическое будущее…

И – угадали! Уже первое выступление Прасковьи в 1779 году посчитали очень успешным. Она была великолепна в опере Гретри: обаятельна, естественна, словно родилась для сцены. Двумя годами позже, в опере Монсиньи «Дезертир, или Беглый солдат», талант крепостной актрисы заиграл новыми гранями. Очень скоро после дебюта ей придумали творческий псевдоним: Жемчугова. Она и была жемчужиной среди остальных, девушкой столь большого и неоспоримого таланта, что о Прасковье начали говорить. Посмотреть на новую звезду в Кусково приезжала сама императрица Екатерина II. И, покоренная, как и все, игрой молодой актрисы, подарила ей с барского плеча бриллиантовый перстень⁸.

Ей уже дарили дорогие подарки – восхищенные гости Шереметевых, но больше всех – их сын и наследник Николай. Граф не скрывал своего увлечения девушкой, и на это смотрели благосклонно: дело молодое. Но когда в 1790 году, после смерти отца, Николай заявил о готовности жениться, озадачены были все.

Николаю не было и тридцати лет, он находился в расцвете сил и на пике карьеры. Император Павел I сделал его гофмаршалом, что означало немедленный переезд из Москвы в Петербург. Граф не мог противиться. Но настоял, чтобы Прасковья отправилась с ним. Расставаться с возлюбленной и со своей идеей о браке Николай не собирался.

На рубеже веков в моде были тонкие муслиновые платья, словно у античных богинь, а погода в Петербурге не то, что в Риме. От туберкулеза и сильной простуды постоянно умирали молодые и красивые: Мария Лопухина, княгиня Тюфякина… Во Франции Наполеон пытался законодательно изменить моду, ведь и в Париже происходило то же самое. Но красавицы продолжали приезжать на балы в невесомых нарядах, да еще и специально мочили их, чтобы ткань облепляла безупречные ноги…

Прасковья заболела. Осипла. Прежний волшебный голос к ней не вернулся больше никогда. О сценической карьере (ее соломинка, ее слабая надежда на будущее, если граф отвернется от нее) можно было забыть. Жемчугова была в отчаянье. Но Шереметев успокоил: он даст ей вольную, он женится, он только добьется разрешения от императора!

С получением вольной долго ждать не пришлось. Помещик мог сам распоряжаться своим имуществом. Свободу обрела не только Прасковья, но и члены ее семьи. А вот позволение на брак запаздывало. Павел I хотя и любил устраивать браки своих подданных, вовсе не был уверен, что крепостная – подходящая партия для одного из богатейших людей империи. Шереметеву отказали.

Шли годы. Граф по-прежнему был верен своей любимой, стараясь не обращать внимания на неодобрительные взгляды со стороны. Только в 1801 году, уже при следующем императоре, Александре, Жемчуговой и Шереметеву дали позволение на брак. Разумеется, о пышной свадьбе не могло быть и речи. Минимум свидетелей (всего два), никаких гостей, скромная церемония в храме Симеона Столпника. Относительно свидетелей мнения разнятся: невесту представляла ее подруга Татьяна Шлыкова-Гранатова, а жениха – то ли князь Щербатов, то ли архитектор Кварнеги.

За глаза Шереметева называли сумасшедшим. Выбрать актрису! Крепостную! Среди стольких знатных красавиц! Против Прасковьи теперь играло не только ее происхождение, но и ее ремесло. Как бы ей ни рукоплескала императрица Екатерина II, «актерка» не могла рассчитывать даже на место среди других могил после смерти. Лицедеев хоронили за оградой. Особенно набожные после каждого спектакля ходили к священнику с раскаяньем.

Но все это была шелуха, неважное. Граф Шереметев и Прасковья Жемчугова ожидали ребенка. Теперь он занимал все их мысли, а осуждение остальных не имело никакого значения. Мальчик, Дмитрий, родился 3 февраля 1803 года. Красавице-графине после этого было отведено всего 3 недели. Сырой климат Петербурга подорвал здоровье Прасковьи. А граф словно обезумел. Он потерял смысл жизни и бесцельно метался между столицей и московским имением.

«Я питал к ней чувствования самые нежные… – писал Николай. – Качества ее… заставили меня попрать светское предубеждение… и избрать ее моей супругой».

От Прасковьи остался лишь портрет (в белом платье, по античной моде, но с алой накидкой. Как у актрисы? Или как у гордой римлянки, которой приличествует пурпур?!) и распоряжения о благотворительности, которые взял на себя граф Шереметев.

Графа не стало шесть лет спустя, маленького сироту Дмитрия взяли на воспитание родственники, а затем определили в пажи. Он сделал придворную карьеру, занимался благотворительностью и был дважды женат. Интересно, но вторая супруга Дмитрия Шереметева была тоже выбрана им за талант. Александра Мельникова происходила из дворян, окончила престижный Смольный институт и еще изумительно пела. Чтобы жениться на этой девушке, Дмитрию Николаевичу также потребовалось разрешение от императора, впрочем, разрешение на брак досталось сыну несколько проще, чем отцу, в свое время полюбившему крепостную актрису.

На рубеже XVIII–XIX веков театры были настоящей «точкой притяжения». Посещать яркие премьеры, дарить актрисам дорогие украшения – вошло в моду именно тогда. У многих знатных людей Российской империи были свои «протеже» среди служительниц муз. Среди любителей богемы оказался и князь Гагарин, который рукоплескал красавице Екатерине Семеновой. Как и Прасковья Жемчугова, девушка начала свою карьеру как крепостная.

О происхождении Екатерины известно довольно хорошо и подробно. В середине 1780-х смоленский помещик Путята решил отблагодарить учителя, который помог сыну сдать экзамены. Кроме кошелька с золотом, дворянин передал Жданову двух крепостных – девушку Дарью невероятной красоты и слугу Семена. От этого-то учителя Дарья и забеременела, и в 1786 году на свет появилась девочка Екатерина. Формально ее записали в дочери Семена, так что в историю она вошла как Екатерина Семеновна Семенова, без малейшего намека на настоящего отца.

Можно считать, что ей повезло: Жданов отдал ребенка обучаться в Петербургскую театральную школу. Часто девочки-полукровки работали в домах собственных «папенек», не подозревая об истинном положении дел. Екатерина получила возможность сделать шаг вперед, из дворни – в актрисы. Уже в школьные годы состоялся ее первый театральный дебют, и молодую особу признали способной.

В девятнадцать лет Екатерина Семенова вошла в труппу Александринского театра. Там бывали члены императорской семьи и самые знатные люди империи, от блеска бриллиантов слепило глаза… Красавицы известнейших фамилий с интересом разглядывали новенькую на сцене: мила, с приятным голосом и чудесно играет! Взлет был стремительным. Екатерина моментально превратилась в звезду первой величины!

Красота, помноженная на талант, имела успех. Даже Пушкин писал о Семеновой исключительно в восторженном ключе:

«Одаренная талантом… она образовалась сама собой. Семенова никогда не имела подлинника… Игра свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений… – все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила творения несчастного Озерова… она одушевила измеренные строки Лобанова, в ее устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пестрых переводах… слышали мы одну Семенову».

В начале века в моде была античная красота – прямые и крупные черты лица, покатые плечи, темные волосы… Природа щедро наградила Екатерину всеми этими достоинствами, и мужчины не могли от нее глаз отвести. Говорили, что этот профиль просится на монеты, словно у императрицы. Да чего только о Семеновой не говорили!

Но у нее были и соперницы: французская актриса Жорж и соотечественница Мария Вальберхова. Здесь Екатерина была категорична. Увидев, что ее поклонник князь Шаховской делает авансы Марии, моментально дала ему отставку. Но Вальберхова не могла по-настоящему конкурировать с Семеновой: у нее был комедийный талант, а вот Екатерина блистала именно в трагических ролях. Однако Мария получала жалованье в 1500 рублей, и это превышало доход Семеновой. Нужно ли говорить, что Екатерина злилась?

Став заметностью, актриса начала позволять себе капризы. Слава вскружила ей голову. Теперь она опаздывала, резко высказывалась, если ее критиковали, требовала для себя особого положения… словом, давала понять, что она вправе делать все это. В тот момент ее обожателем стал князь Иван Алексеевич Гагарин. Богач и завзятый театрал посещал спектакли исключительно ради Екатерины. Но рассчитывал и на большее.

Со временем директором театров стал вдовец князь Тюфякин. Он рано потерял из-за уже упомянутой «муслиновой болезни» свою красавицу-жену Екатерину и с тех пор жил холостяком. При всей его внешней привлекательности и образованности Тюфякин слыл человеком резким, грубым, подчас непримиримым. Его манера вести себя с актрисами не нравилась Екатерине. Они не смогли поладить, и Семенова ушла со сцены.

Отныне блистать приходилось в любительских спектаклях, что не соответствовало ни уровню актрисы, ни ее амбициозным устремлениям. Но Гагарин позвал ее замуж! И в 1828 году свадьба состоялась.

Старше ее на пятнадцать лет, Гагарин был вдовцом и отцом шестерых детей. Разница в социальном положении не могла позволить Семеновой войти в великосветский круг, и даже княгиней ее не называли. Но они прожили вместе пятнадцать очень счастливых лет и нажили четверых совместных детей, которым высочайше позволили носить фамилию Стародубских. В свете мезальянс не произвел большой шумихи – Гагарину было кому передать княжеский титул, да и к Семеновой общество относилось более чем благосклонно. Правда… дети князя, когда того не стало, никак не хотели поладить с мачехой. Начались долгие тяжбы за наследство, отчего Семенова, страшно переживая, полностью ослепла. Ей удалось отстоять некоторую часть имущества, ведь рассчитывать на собственные силы она уже не могла. Красота поблекла, время упущено…

Крепостная любовь довольно часто не была историей со счастливым концом. Лучше других об этом мог бы рассказать царевич Алексей, сын Петра I. Наследник российского престола, старший сын императора от Евдокии Лопухиной, в 1714 году был готов жениться на крепостной. Раньше ему пришлось пойти под венец по велению отца, а вот Ефросинью он выбрал сам. Но так вышло, что именно эта женщина, ради которой царевич был готов нарушить отцовские запреты, стала для него роковым выбором. Ефросинья погубила царевича Алексея, и ее показания поставили жирную точку на возможности примирения между двумя Романовыми.

В Торгау, в солнечный октябрьский день 1711 года, сложно было представить, что все завершится крепостью и пытками. Именно тогда вино лилось рекой, а на лицах сияли счастливые улыбки: это праздновали важный для России союз. Первый из Романовых взял в жены настоящую европейскую принцессу! Петр I мечтал породниться с западными державами – это поставило бы его в один ряд с другими государями. Для развивающейся империи признание было важно. Позже он будет вынашивать планы о замужестве цесаревны Елизаветы с французским королем Людовиком XV, он подыскивал подходящих женихов для племянниц. Но европейские монархи не спешили раскрывать объятия Романовым. О них мало знали, их обычаи были плохо понятны (прежде всего – церковные), и даже «прорубленное окно» пока еще имело вид скромной форточки.

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттель⁹ на рынке невест не была особенно нарасхват, но ее ставки выросли, когда ее сестра стала женой возможного претендента на трон императора Священной Римской империи. С таким козырем в биографии девушка могла рассчитывать на отличную партию. И ехать в Россию ей не очень хотелось.

Виноват в этом, как ни странно, был сам Петр. То, что первую жену он отослал в монастырь, знали в Европе преотлично. Сомнительная биография его новой пассии, Марты Скавронской (тогда она еще не стала императрицей), тоже не вызывала воодушевления. В такую семью не рвутся. Переговоры шли трудно. Но в 1711 году удалось достичь цели: Алексея и Шарлотту обвенчали. Причем это была необычная церемония – она велась по православному обряду, хотя сама принцесса веры не меняла. Это уже после, начиная с Екатерины II (Софьи Августы Фредерики Ангальт-Цербстской), немецких невест поведут выбирать новые имена и требовать перехода в православие. Шарлотта осталась и при своем имени, и при вере.

Гости и дипломаты преувеличенно радостно сообщали друг другу, будто между молодыми царит полное «душевное согласие». На самом деле новобрачные едва глядели друг на друга. А потом царевич отправился в Померанию, и еще почти полтора года новоявленная супруга жила у польской королевы или у своего деда. В Петербург ее привезли лишь в 1713 году, и первая, кого увидела принцесса, – та самая полковая прачка¹⁰, от которой воротили нос в Европе. Разубранная шелками, в бриллиантах, она теперь была императрицей. Подошла было поцеловать «невестку». Но Шарлотта аккуратно отстранилась. Хмурясь, Екатерина сообщила девушке, что император в Финляндии, а царевич Алексей – занят на Ладоге.

Принцессе пришлось ждать все лето, прежде чем она увидела мужа. Хорошенькая, светловолосая девочка-подросток, какой она была в тот момент, чувствовала себя в Петербурге неуютно. Города с каменными набережными и дворцами в ту пору еще не было, везде шла стройка. Шум и грязь не прекращались, постоянно обнаруживалось, что чего-то не хватает, и требовалось заказывать издалека. В бытовом плане Петербург 1713 года был далек от идеала.

Вернувшись в столицу, царевич Алексей сразу направился к жене. А утром опять уехал. Отец давал ему много поручений, а вечерами царевич любил шумные компании и попойки. И вот тогда выяснилось, что супруги различны, как масло и вода. Они никогда не смешиваются. Шарлотта, с ее тонким профилем, нежным личиком и светскими манерами, никогда бы не пошла в кабак, где кутили друзья Алексея. Ему же нравились веселые, пышнотелые бабы, разбитные, покладистые и способные пить с ним до утра.

Так что семейная жизнь не ладилась. И еще постоянно не хватало денег: Петр не баловал невестку. «Уехала бы в Германию, – писала София Шарлотта матери, – и согласилась бы питаться только хлебом». Но в тот момент молодая женщина ожидала ребенка, а значит, ее жизнь уже была неразрывно связана с Россией.

Беременность жены в какой-то мере освобождала царевича от необходимости быть рядом с ней. Врачи рекомендовали воздерживаться от интимной жизни, и Петр загулял еще веселее. Он присмотрел себе Ефросинью Федорову, крепостную своего воспитателя, Никифора Вяземского. Это была женщина в его вкусе! Крутобедрая, полная, с большим улыбающимся ртом. И она – разумеется! – совсем не возражала против бурных гуляний царевича Алексея. Разве могла крепостная сказать слово поперек? Ее задача одна – сделать барина счастливым…

Шарлотта была на сносях, когда ей стало известно про Ефросинью. Она жаловалась мужу, что он невнимателен к ней. Что он открыто гуляет с девкой и тем самым унижает ее, немецкую принцессу. Отчаявшись, она даже бросилась к свекру: отпустите меня домой! Конечно, она понимала, что ей не разрешат уехать. Кто бы отпустил мать будущего наследника? Поэтому Петр ласково попросил Шарлотту успокоиться.

Вместо принцессы уехал Алексей. Он забрал и свою крепостную фаворитку (есть версия, что он ее выкупил). Его не было рядом с женой, когда она, 21 июля 1714 года, родила дочь, царевну Наталью Алексеевну, названную в честь любимой сестры императора. Сам Петр был рад, хотя сноха и не пополнила род Романовых мальчиком. Но поведение сына его взбесило. Словно он сам всегда был предан жене и относился с вниманием к ее просьбам… Чтобы немного приободрить Шарлотту, он прислал ей подарков, но тут же отписал Алексею гневную депешу. И когда тот вернулся, почти полгода спустя, поговорил с ним, не стесняясь в выражениях.

Петру казалось, что Алексей действует назло ему. Этот брак, на который возлагали такие надежды, сын откровенно «прогуливал». Да, и в европейских семьях не все складывалось идеально, но Алексей мог хотя бы проявить к жене уважение! Несчастная принцесса, пишущая семье скорбные письма, – не лучшая реклама для России.

Ефросинья сглаживала все острые углы, и даже отповедь отца для царевича не была такой страшной, если рядом была его любимая женщина. Состояние здоровья ребенка, неудовольствие жены интересовали его в последнюю очередь. Но под нажимом Петра ему пришлось поехать к Шарлотте. Отныне он бывал у нее, ради соблюдения приличий, но всякий раз возвращался к своей крепостной любовнице.

В 1715 году принцесса сообщила, что к осени у Романовых появится еще один наследник. Шарлотта страстно надеялась, что это будет сын. Она не питала надежд на благосклонность мужа, но мальчик мог бы, определенным образом, «освободить ее». Любая девушка из знатной фамилии понимала, что ее главная задача – продолжение рода. Рождение сына позволило бы Шарлотте считать свою миссию выполненной. И добиваться отъезда из страны, где она чувствовала себя нелюбимой и чужой.

На этот раз носила она тяжело, трудно, а в августе упала с лестницы и с тех пор почти постоянно испытывала боль:

«Я… принуждена почти всегда лежать на спине; ходить не могу, и если мне нужно сделать два шага, то приходится меня поддерживать», – написала она матери в то же самое время.

Немецкая принцесса выполнила то, ради чего ее пригласили в Россию, – 22 октября 1715 года она произвела на свет сына. Мальчика нарекли Петром, в честь деда. Но воспитывать ребенка несчастной Шарлотте не было суждено. Она умерла почти шесть дней спустя, предположительно от перитонита. Перед этим, уже понимая неизбежность кончины, она успела проститься с мужем и свекром и поручить их заботам двоих детей. Современники записали, что во время этой сцены царевич Алексей падал в обморок несколько раз. Муки Шарлотты были настолько ужасны, что престолонаследник не справился с чувствами.

Младенец Петр был сразу передан на попечение кормилиц и нянек. Спустя семнадцать дней после его рождения у императора появился младший сын, от Екатерины, второй жены. И его также назвали Петром. В семействе Романовых в одно время оказалось сразу два царевича Петра, и придворные сделали верный вывод – наверняка император хочет передать трон этому малышу, а не вздорному сыну. А уж тогда участь Петра Алексеевича вообще кажется малопонятной…

Царевич, по всей видимости, тоже догадался о планах отца. Брат-конкурент раздражал его самим фактом существования, и он начал строить планы отъезда и женитьбы. Конечно, на Ефросинье. Она была с ним одной веры, русской, не то что Марта Скавронская, ненавистная мачеха. Петр отчитывал сына за отсутствие усердия в делах, грозился лишить наследства. У Алексея промелькнула было мысль о постриге – но, возможно, он нарочно высказал ее при отце, чтобы дать ему ложную надежду. На самом деле он подготовил побег. И в 1716 году выехал в Вену.

Ефросинья сопровождала его в мужском платье (говорили, что ей очень идет этот наряд), и, конечно, была первой, кого Алексей посвящал в свои планы. А они поражали масштабом: отсидеться в Австрии, дождаться отцовой смерти и поехать в Петербург в сопровождении войск австрийского императора. Он готовился к противостоянию на родине¹¹.

В Петербурге решили, что этот вояж надо прекращать. Из российской столицы Алексею летели письма:

«Я тебя обнадеживаю и обещаюсь… что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

Царевич сомневался. В такой сложный момент ему был нужен хороший совет, желательно от человека старше и опытнее себя. Но… такого в тот момент не оказалось. А крепостная Ефросинья или не вмешивалась, или сама не знала толком, как следует поступить. А Петр продолжал увещевать:

«Желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наш край приедет», – писал Петр I.

Возможно, это – обещание, что ему позволят жениться, – и сыграло самую важную роль. Алексей согласился снова ступить на родную землю. Однако российские посланники настояли, чтобы возвращался он без Ефросиньи. Женщину обещали привезти отдельно. Так и вышло: Алексей оказался в России 31 января 1718 года. Крепостная – в двадцатых числах апреля. Уже 3 февраля царевич в Успенском соборе торжественно отказался от трона в пользу своего младшего брата. А на следующий день в отношении Алексея началось расследование. И прибытие весной Ефросиньи окончательно погубило царевича.

«Писал царевич письма… жалуясь на отца, – рассказывала крепостная на допросе. – Говорил, что в русских войсках бунт и что это его весьма радует… Узнав, что младший царевич болен (речь идет о Шишечке¹², сыне Петра I и Екатерины I. – Прим. авт.), благодарил Бога за милость сию… Говорил, что «старых» всех переведет и изберет «новых»… Что когда станет государем, то жить станет в Москве, а Петербург оставит простым городом… кораблей держать не станет вовсе… Мечтал, что отец его умрет, тогда будет смута великая, ибо одни станут за Алексея, а другие за Петрушу-шишечку, а мачеха глупа зело, чтобы со смутой справиться».

Поощрение смуты, мечты о смерти государя и младшего брата – все это император не мог оставить без внимания. Смертный приговор царевичу подписали 24 июня 1718 года. Но привести его в исполнение было не суждено – Алексей Петрович Романов скончался в Петропавловской крепости двумя днями позже. По официальной версии – от удара. Однако историк XIX столетия, Николай Герасимович Устрялов¹³, утверждал, что сердце царевича не выдержало пытки, которой его подвергли перед подписанием смертного приго- вора.

Ефросинья еще не раз подтвердила свои слова, после чего была оправдана. После смерти Алексея она вышла замуж и получила приданое от императора – 3 тысячи рублей. Громадные деньги по тем временам. Приказ об этом был подписан лично Петром I¹⁴. Правда, есть еще одна версия – что 27 июля 1718 года «Девке Ефросинье за правое сказание по царскому милосердию живот дарован и в монастырь на вечное покаяние отослана»¹⁵.

Многие историки склоняются к мнению, что Ефросинья вовсе не была случайностью в жизни царевича Алексея. Что ее роль была составлена задолго до 1718 года, и она ее с блеском сыграла: привела царевича к гибели, как кем-то и замышлялось. Всем была известна неприязнь, которую отец питал к сыну. Ее следовало умело подогреть и усилить. К тому же Алексей и сам допускал множество ошибок. Демонстративно являлся к матери в монастырь, что всякий раз раздражало императора. Общался с людьми, не выносившими Петра I. Вот почему в любви Ефросиньи к наследнику престола можно усомниться. Шпионка? Очень может быть! ¹⁶

В корыстолюбии и желании обогатиться подозревали еще одну известную крепостную: Настасью Минкину. На протяжении почти трех десятков лет она была главной женщиной для военного министра, человека невероятного влияния при дворе – Алексея Андреевича Аракчеева.

 
Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета¹⁷ он учитель,
А царю он – друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести,
<Б… ди> грошевой солдат.
 

(А. С. Пушкин)

Тот самый эвфемизм, который употребил Александр Сергеевич¹⁸, говоря о преданности Аракчеева, относился к Настасье Минкиной. Эта молодая женщина была хорошо известна за пределами имения Грузино (не путать с Грузинами в Тверской губернии) благодаря долгим, прочным и по-своему примечательным отношениям со знаменитым в ту пору человеком.

О ее происхождении и появлении в поместье Аракчеевых почти ничего не известно. Сведения, скорее всего, были вымараны позже. По одной из версий, она была дочерью цыгана Федора Минкина, поступившего на работу в конюшню, да так и оставшегося в деревне. Матерью, скорее всего, была обычная крепостная, чье имя история не сохранила.

Другая теория – что девицу Настасью купили для работы в барском доме, когда ей исполнилось пятнадцать. Но в любом случае известно точно: она была невероятно красива. Портреты, сохранившиеся до наших дней, рисуют образ яркой южной девушки. Черные волосы, темные глаза и смелый взгляд. Говорили, что Настасья Минкина умела себя подать. Она не робела, как многие дворовые девушки, не отводила взгляда, если барин смотрел на нее. А еще умела и хотела учиться. Подмечала, как говорят настоящие дворяне, как держит спину хозяйка усадьбы… Среди других босоногих девчонок Настасья заметно выделялась.

Наследник поместья, Алексей Андреевич, приезжал нечасто. Но этого хватило, чтобы он разглядел Минкину и… влюбился. С 1798 года она стала настоящей фавориткой: с собственной комнатой, почти не занятая работой, в новых шелковых платьях. Аракчеев не скупился для возлюбленной. Справедливости ради, она вела себя очень умно. Настасья сделала ставку не только на красоту (в Петербурге, где Аракчеев проводил большую часть времени, хватало красавиц на любой вкус), но и на умение занять барина беседой. Они подолгу проводили время вдвоем, гуляли по дорожкам парка и постоянно разговаривали.

В 1799 году Аракчеев стал графом, и Настасья заволновалась. Карьера Алексея Андреевича шла в гору, и он в любой момент мог принять решение о женитьбе. Этого Минкина допустить не могла. Но она же понимала, что ее собственная биография является самым большим препятствием для их союза. Аракчеев мог возвысить ее, если бы только захотел. И он захотел!

Настасья подходила к этому вопросу осторожно, боясь упустить открывавшуюся возможность. Аракчеев не подвел. Он действительно переговорил с нужными людьми, заплатил денег, и в одночасье дворовая девка Минкина превратилась в дворянку Шумскую, с родословной, насчитывающей триста лет. Такой поворот в судьбе придал Настасье смелости. По усадьбе она ходила уже с другим видом – хозяйским, победоносным. Голос чаще звучал требовательно, и распоряжалась она уже, будто у себя дома.

Аракчееву донесли, а он отмахнулся. А по приезде сообщил: делами имения будет заниматься Настасья. Она знает всю подноготную лучше, она отлично управится. К слову, это оказалось смелым, но верным решением. Подсчитывать цифры Настасья умела превосходно (и где только научилась?). Она завела толстенную папку с бумагами, куда подробно записывала: каков приход, каков расход, сколько потратили на скотину, во что обошлась закупка корма и заготовка сена, кто ворует, а кому надо «подмазать», чтобы решить вопрос о спорном лесочке на границе имения…

Дело спорилось, Аракчеев был доволен. Но жениться на Настасье не осмелился. Он отлично понимал, что липовая биография «невесты» в Петербурге обратится в ничто. Стать посмешищем в глазах всего света граф не собирался. Одно дело – сделать приятное возлюбленной, другое – нанести фальшивый герб на дверцы кареты. Настасья, при всей ее красоте и молодости, при явных талантах к управлению, в гостиных светских львиц выглядела бы неуместно. Но ему нужно было жениться, обзавестись наследниками, и… в 1806 году он повел под венец девицу Наталью Хомутову. Настасье в то же самое время «подняли жалованье». Если ранее за управление поместьем она получала 300 рублей в год, то отныне – 2400.

Это не была блестящая партия: Хомутова не принадлежала ни к княжескому, ни к графскому роду. Отец ее был полковником, мать – дворянкой из малоизвестной фамилии. Однако Наталья Федоровна сразу проявила себя и дала понять супругу, что его связь с какой-то девкой Настасьей ей не по нутру. Новоиспеченная графиня попыталась указать на разницу между собой и крепостной, и в этом была ее ошибка.

Аракчеев не нуждался в ее советах и тем более в наставлениях. Женитьба требовалась ему для статус-кво, а не из-за того, что он внезапно воспылал к Хомутовой: «Знайте свое место!» Начались бурные ссоры. Чтобы жена не задумала приехать в поместье, слугам были даны распоряжения: карета запрягается только для выездов к родне и по гостям. В пределах Петербурга. Когда графиня узнала об этом, Аракчеев был в отлучке. В бессильной злобе она попросту укатила к матери, собрав вещи.

Склеить эту семейную лодку граф, впрочем, попытался. Скандал не украшает государева человека, и Аркачеев поднял белый флаг. Однажды ему даже удалось склонить жену к решению вернуться домой. Но в карете между ними вспыхнула новая ссора, и Аракчеев приказал кучеру остановиться. Он вышел из экипажа и больше не виделся с женой. Не разводясь (что в XIX веке было делом хлопотным), они разъехались навеки. Шел 1807 год, с момента венчания Аракчеева и Хомутовой прошло не больше года.

Настасья летала от счастья. Он снова принадлежит ей! Говорили, чтобы крепче привязать графа, она забрала ребенка у крестьянки Лукьяновой и выдала за своего. Впрочем, в биографии Настасьи было столько исправлений, что и этот момент мог оказаться выдумкой. Хотя мальчик Михаил Шумский существовал, но отчество носил «Андреевич» и считался воспитанником Аракчеева. Была ли его матерью Настасья? Никто не знает наверняка.

Во время отлучек Аракчеева Настасья писала ему нежные письма, из которых несколько сохранилось: «Рада умереть у ног ваших… ожидаю ваших милых писем… Целую ваши ручки, милый… Ах, друг мой, нет вас – нет для меня веселья и утешенья… Дай Бог, чтобы ваша любовь была такова, как я чувствую к вам… Вам не надобно сомневаться в своей Насте, которая каждую минуту посвящает вам».

Судачили, что из особого почтения к барину-благодетелю Настасья поутру укладывалась спать у порога его опочивальни, чтобы Аракчеев, проснувшись, увидел и оценил ее покорность.

Но несмотря на заботу, на почти раболепное служение графу, в положении Настасьи ничего не изменилось. Она по-прежнему была главной женщиной Аракчеева, но ни на йоту не приблизилась к положению жены. Алексей Андреевич регулярно приезжал в Грузино и покидал его снова. Оставлял денег, давал распоряжения, просматривал книги с отчетностью, которые подавала ему Настасья. Видел ли он недочеты? Задавал ли вопросы о средствах, которые растворялись непонятно где? Дворня уверяла друг друга, что Минкина ворует! Да еще и дает взятки! Или это снова было проявлением зависти?

Болтали, что Настасья запила в отсутствие графа, что превратилась в грузную отвратительную женщину. Что она тайком ходила по знахаркам и бабкам в поисках приворотного зелья… Но злые языки «страшнее пистолета». А пьющая и опустившаяся женщина быстро потеряла бы расположение графа. Однако мы знаем, что этого не произошло. Более того, к началу 1820-х Аракчеев положил на счет Настасьи Минкиной 24 тысячи рублей. Готовил ей безбедное существование на всякий случай? Скорее всего. Также внимательно он относился к Михаилу Шумскому. С 1824 года молодой человек состоял при нем «для особых поручений» (закончив при этом немецкий пансион и Пажеский корпус).

Один непреложный факт – Настасья стала злиться. Не сумев добиться самой главной цели, она чаще выходила из себя и назначала наказания дворне. Одних секли, других морили голодом. За сплетни о себе наказывала особенно сурово. Проснулась и ревность. Девка Прасковья Антонова, прибиравшаяся в доме, показалась Настасье слишком красивой. Да и Аракчеев на нее взглянул «как-то не так»! Этого было достаточно, чтобы горничной жгли лицо щипцами для завивки волос.

Пошли слухи о самоубийствах крестьян, о пытках во флигеле поместья. Насколько они соответствовали действительности или у страха глаза велики? Было ли то на самом деле, но не получило огласки из-за близости Шумской к военному министру?

Настасью пытались отравить – свои, дворовые, но не вышло. Позже на суде этот факт прозвучит, и две крестьянки, готовившие зелье, получат свою долю кнута. А 10 сентября 1825 года Аракчееву сбивчиво сообщили, что «Настасья Федоровна занемогла».

Он помчался к ней за три десятка верст. Невероятно, но он бросил все! Уже в поместье выяснил правду: нашли «хозяйку» поутру, всю изрезанную ножами. Но сказать напрямую об этом Аракчееву просто побоялись. Ждали, когда сам увидит. По горячим следам выяснили, что накануне была ссора с Прасковьей и что брат ее поклялся отомстить. Обоих схватили немедля, а еще крестьянку Дарью Константинову, которая, судя по показаниям слуг, всячески разжигала этот конфликт.

Аракчеев словно сошел с ума. Он требовал самых строгих мер, он рыдал над телом Настасьи, а после ее погребения быстро попросился в отставку. Здоровье уже немолодого человека дало серьезный сбой. Граф решил дождаться окончания суда и уехать за границу.

Император, хорошо знавший о любви Аракчеева, написал ему в те дни: «Я бога усердно прошу, чтобы он подкрепил твои силы и здоровье и вселил в тебя необходимую твердость с повиновением его святой воле… Любезный Алексей Андреевич, не покидай верного тебе друга».

Это проявление участия от самого главного лица в Российской империи было очень важным для Аракчеева. Впоследствии он завещал 50 тысяч рублей тому, кто напишет наиболее полную биографию императора Александра I¹⁹.

Вероятно, Аракчеев оказывал давление на следствие, потому что завершилось оно с поразительной скоростью. Уже 5 октября 1825 года был вынесен приговор. Брат и сестра Антоновы были биты кнутом и погибли в мучениях, Дарья Константинова выжила после девяноста пяти (!!!) ударов и была отправлена на каторгу, с вырыванием ноздрей и клеймением. Новгородский земский исправник Лялин попытался было заступиться за Дарью – по причине ее беременности, но из-за этого сам лишился должности и провел за решеткой два месяца.

Назначенное наказание было таким суровым, поскольку Настасью Шумскую считали… дворянкой. И лишь во время суда вскрылась правда. Однако дело уже было сделано. Если бы не выправленная биография, за любовницу Аракчеева такое возмездие учинить было бы невозможно. Хотя кто знает…

Огромная разница в положении между крепостными и помещиками была заложена задолго до дела Настасьи Минкиной. Еще с XVI века постепенно происходило закрепление крестьян за владельцами земли. А в 1649 году Соборное уложение разрешило бессрочный розыск беглых – по сути, признало, что живой человек, будто скотина, может кому-то принадлежать. Окончательное закабаление произошло примерно полувеком позже. Одним своим указом Петр I позволил помещикам забирать у крестьян детей к себе в услужение. Другим – все подати рассчитывать не со двора, как прежде, а с каждого человека мужского пола. Получилось, что крестьяне уже не были напрямую связаны с землей, могли не обладать никаким собственным имуществом – это в расчет не бралось. Законотворчество государя – по сути – оформило новую систему подчинения, и продержалась она (с некоторыми поправками и уточнениями) полтораста лет.

Именно во времена основателя Петербурга крепостных уже легко дарили и обменивали, продавали и проигрывали в карты. Только у Александра Меншикова, знаменитого Алексашки, живое имущество исчислялось сотней тысяч человек! И в правление Екатерины II одарить фаворита тысячью-другой душ стало обычным делом.

За один лишь день 9 августа 1762 года императрица подарила 16 тысяч крепостных. Щедрость Екатерины II распространялась на тех, кто привел ее к власти: на братьев Орловых, гетмана Малороссии Кирилла Разумовского… Конечно, окрыленные сподвижники славили свою «матушку». Императрица умела располагать к себе. Екатерина II стала грамотным пиарщиком самой себя за несколько сотен лет до того, как это превратилось в мейнстрим.

Братьев Орловых, на беду российской казны, было пятеро. Старший, Иван, управлял имением с девятнадцатью тысячами душ (считались только мужчины, так что общее число собственных крестьян можно смело умножить на 3 или даже больше), Алексей получил от императрицы 30 тысяч, правда, не в один год. А скопил он, на момент смерти, 5 миллионов рублей! Графа Федора Орлова облагодетельствовали меньше, но и он в обиде не был. Богачом слыл и младший из графского рода, Владимир (впоследствии его бездетный сын потратил почти все состояние на покупку предметов искусства).

Долговременному фавориту Екатерины, князю Потемкину, «перепали» 37 тысяч крепостных. По 5–6 тысяч крестьян получили фавориты «второго эшелона»: Завадовский, Римский-Корсаков, Дмитриев-Мамонов. Фельдмаршал Румянцев (правда, не за личные, а военные заслуги) был осчастливлен землями и семью тысячами душ, и про личного врача императрица тоже не забыла – полторы тысячи, в личное пользование. Камердинер на свое жалованье и подарки сумел прикупить две тысячи.

А за Федора Ушакова, прославленного адмирала, хлопотал фаворит Григорий Потемкин. Лично просил у государыни земли и крепостных, с полтысячи душ. Ведь во владении у Ушакова было всего ничего – триста.

Правда, был пример и отказа от подношений императрицы. Петр Дмитриевич Еропкин, которому выпала доля наводить порядок в Москве в 1771 году, после Чумного бунта, получил от Екатерины II Андреевскую ленту, а вот тысячу крепостных не принял. Сообщил, с поклоном, что живет с женой один, детьми Господь не одарил, и денег им для своих нужд вполне хватает.

Но крепостное право не было общим и повсеместным. Не знали его в некоторых северных губерниях, не было его за пределами Урала, не держали крепостных вольные казаки (правда, на сибирских просторах они практиковали рабство, но об этом в другой раз). А вот в центре России ситуация была совсем другой. Граф Александр Бенкендорф в 1826 году писал императору Николаю I: «Во всей России только народ-победитель, русские крестьяне, находятся в состоянии рабства; все остальные – финны, татары, эсты, латыши, мордва, чуваши… – свободны». Записка Бенкендорфа была направлена против крепостного права, но император внимательно прочитал… и убрал бумагу. В 1826 году заниматься сложным вопросом он не собирался – только-только завершилось «дело декабристов». Императору следовало укрепить власть, а не расшатывать трон. Ведь противников отмены было ничуть не меньше, чем сторонников…

Чем меньше было имение, тем более тесным оказывалось соседство крепостных и помещиков. В усадьбах, за которыми закреплялись тысячи душ, владелец едва ли знал десяток домашних слуг да управляющего. В маленьких владениях все были на виду. У помещицы Смирновой из Тверской губернии, например, имелись грамоты на два десятка крепостных, а ее дом немногим отличался от большой крестьянской избы. Когда ее дочь, Евгения, сумела сделать головокружительную придворную карьеру и стать супругой князя Ивана Долгорукова, Смирнова принимала зятя в этих скромных условиях. Она сама растапливала самовар, пока дворовые прибирались и стелили постели.

«Наповал по всем комнатам ложились гости спать, – записал князь Долгоруков, – и целые сутки торжественная пируха продолжалась… Нам казалось, что мы перенесены в отдаленнейшее столетие нашего мира».

А хирург Франсуа Мерсье, попавший в плен к русским офицерам во время войны 1812 года, с восхищением описал помещика Голбинского: «Обращался со своими крепостными, как с детьми, или, вернее, как с людьми, чья участь ему вверена».

У Александра Суворова были в распоряжении тысячи собственных крестьян. Но другом, фактическим «альтер-эго» стал для него Прохор Иванович Дубасов, Прошка, по-свойски. С Суворовым его связывали по-настоящему крепкие узы: три десятка лет в военных походах! Дубасов стал настолько примечательной фигурой, что о нем слагали анекдоты. Он исправно служил, отличался храбростью и безукоризненной преданностью, за что получил пенсию от императора Александра I и две медали от сардинского короля Карла-Эммануила. Перед смертью Суворов распорядился дать вольную своему верному помощнику, но это пожелание исполнено не было. Вдова фельдмаршала, Варвара Ивановна, была настолько в плохих отношениях с мужем, что не отпустила Прошку на свободу. Крепостная любовь наткнулась на неожиданное препятствие.

Нежно относилась к своей крепостной Пашеньке одна из сестер Вильмонт, Марта. Женщина поселилась в России и пользовалась покровительством сподвижницы Екатерины II, княгини Дашковой. Однажды Марта получила необычный (для Англии, конечно) подарок от своей благодетельницы – девочку. Выглядела она лет на девять, хотя утверждала, что ей около одиннадцати. Марта сразу прониклась к несчастной:

«Бедняжка. Но она никогда не испытает того, что понятие собственность я употреблю во зло. Напротив, я с радостью приняла власть… чтобы дать девочке свободу или… взять ее в ту часть света, куда отправлюсь сама. Теперь я считаю себя ответственной за ее благополучие».

Но упоминаний о Пашеньке немного, и нет сведений, отправилась ли она с Мартой на Туманный Альбион²⁰? Или умерла?

Личные отношения крепостных и помещиков всегда интересовали и людей искусства, и историков. Но правду о взаимной симпатии или долгой дружбе обычно скрывали, опасаясь осуждения. Поэтому о них узнавали или случайно, или, как в истории с графом Шереметевым, когда утаить истину оказывалось просто невозможным. Сколько на самом деле было сыграно свадеб, сколько появилось на свет детей в невенчанных союзах – сказать невероятно сложно. Даже после 1861 года не каждый в России был готов признаться: «Моя мать была крепостной». Так что о крепостной любви мы знаем куда меньше, чем о крепостной ненависти. Такие сюжеты отражены в документах следствия, в бумагах губернских властей и в отчетах министров, направленных императорам. Крепостная ненависть тоже была. И еще какая!

Глава 2
Крепостная ненависть

Едва произнеся брачные обеты, молодая супруга не всегда ехала в дом мужа. Случалось, что в первую очередь ей предстояло близкое знакомство с сеньором, хозяином земель. Отправить невинную деву к господину – один из обычаев Средневековья. Его называли «право первой ночи». Некоторые историки утверждают, что только в XIX веке удалось полностью прекратить эту варварскую традицию.

Кто первым додумался до этого – определить сейчас невозможно. Но германские племена еще до распространения христианства не гнушались отобрать жену у своего противника. Или потребовать девственность от невесты своего вассала. Это был обряд самоутверждения: унизить того, кто слабее. Показать свое доминирующее положение.

Но и в христианскую эпоху обычай жил. По крайней мере, в XI веке его точно практиковали в Шотландии, во времена королевы Маргариты, супруги Малькольма III.

Эту женщину в королевстве почитали особо: набожная, мудрая, заботливая. Любопытно, что о ее рождении почти ничего не известно. Историк Роджер из Хоудена, живший двумя столетиями позже, был уверен, что шотландская Маргарита доводилась родней киевскому князю Ярославу Мудрому. Но с таким же успехом можно утверждать, что королева была родственницей императоров Священной Римской империи… Фактов почти нет.

Именно Маргарита Шотландская решила вникнуть в вопрос права первой ночи и, узнав обо всем подробнее, ужаснулась тому, сколько юных дев шли на поругание из-за древнего и несправедливого обычая. Королева обратилась к мужу и добилась законодательной отмены в Шотландии сурового германского порядка. Неудивительно, что впоследствии Маргариту причислили к лику святых. Все женщины королевства поминали ее в своих молитвах!

Но горные кланы крепко держались за свои традиции. И даже воля государыни не могла разом искоренить право первой ночи. Пришлось пойти на компромисс: заменить обычай на денежную компенсацию. С той поры было принято платить господину за разрешение на брак. На такое шотландцы согласились. А вот соседи-англичане не настаивали на праве. Британский историк Уильям Блэкстоун считает, что на острове никогда не было порядка, чтобы жену вассала вели поначалу к господину. Впрочем, торжествовать англичанам не приходится: у них весь XVIII и XIX века на рынке свободно покупали и продавали жен. Развестись было нереально, а вот оформить договор купли-продажи – очень даже легко. Сотни женщин попали к новым хозяевам после таких аукционов, обычно устраиваемых на постоялых дворах. Тоже так себе традиция²¹.

Расплачиваться заставляли и подчиненных во Франции. Жюль Мишле упоминает о временах, относящихся к правлению последних Валуа (примерно в середине XVI века): «Неподалеку от Буржа, – пишет Мишле, – сеньор требовал “первых плодов” для себя, на самом деле просто ожидая денежного выкупа». Еще очень долгое время в своих владениях феодал был вправе и судить, и наказывать (вспомним графа де Ла Фер, который повесил собственную жену), и даже набирать войско.

Платить за невинность предложил и папа Урбан II. Это он придумал налог «каллагиум» в конце XI века. Но не для женщин, а для мужчин. Считалось, что, если священник хочет нарушить целибат и завести себе даму сердца, никаких препятствий к этому нет – достаточно заплатить в казну определенный налог.

Разумеется, что было приятно и понятно одному, другой мог считать варварством и бесстыдством. Не всякий господин охотно приглашал к себе деву после венчания. В XVI веке юрист Жан Папон утверждал, что многие французские сеньоры с презрением относятся к обычаю первой ночи. Речь шла о столичных господах, а вот в провинции некоторые графы предпочитали формальное соблюдение обычая. Чтобы «возлечь» с девицей, но при этом пощадить ее стыдливость, достаточно было перед брачной ночью оказаться у постели молодоженов и положить на покрывало свою руку. Или поставить ногу. Коснулся – сквозь покров – тела дамы, и вроде бы отдал дань традиции. Так что иногда этот обычай во Франции иронично называли «право ляжки».

Быть зависимым и подчиненным в Испании – тоже значило соблюдать обычай права первой ночи. Знатные сеньоры Пиренейского полуострова абсолютно спокойно укладывали в свои постели чужих жен. Отменить позорный ритуал решился супруг знаменитой королевы Изабеллы Католички, король Фердинанд II Арагонский. В 1468 году он подписал указ, в котором четко проговаривалось: ни один господин не должен брать себе невесту другого, а также требовать за освобождение от этого денежную плату. Маргарита Шотландская в XI веке не сумела избежать компенсации за отказ от «Права», а вот в XV до этого дозрели!

«В христианской Европе, – писал Вольтер, – это было принято очень долгое время… притом что такую тиранию не подтверждал ни один из законов!» И Вольтер был не единственным, кто про это писал. В средневековой поэме «Бодуэн де Сибурк», датируемой примерно 1350 годом, есть и о праве первой ночи. В XVIII веке в трилогии Бомарше о ловком цирюльнике Фигаро тоже можно прочесть об этом пережитке.

Формально закона о праве первой ночи, конечно, не существовало. В этом Вольтер был прав. И в России его не прописывали официально. Но про господские вольности знали все. В XIX веке прогрессивные умы часто выражали негодование относительно крепостного права и сопутствующих ему порядков. Князь Александр Васильчиков, либерал и меценат, писал, что ему известны случаи, когда помещики принуждают девушек к близости. Что могло посеять такое кощунство? Только ненависть!

Когда в 1812 году началось вторжение Наполеона и русская армия потерпела ряд неудач, в Петербурге на полном серьезе рассматривали предложение вывезти из столицы все учреждения. Однако сразу прозвучало возражение: едва господа покинут город, «все разграбят, разорят, опустошат». Точно такие же мысли высказывал в Москве барон Штейнгель: одних дворовых в городе девяносто тысяч, и они готовы взяться за нож. «И первыми жертвами будут наши бабушки, тетушки, сестры». На самом деле во время своей русской кампании Наполеон не раз высказывал планы на будущее – извести крепостное право. Так что опасались бунтов не зря.

К началу войны с французами Россия уже пережила пугачевщину и повторения не хотела. «Емельян сотоварищи» прошелся по помещичьим имениям с огнем и мечом, десятками вешал офицеров. Когда французы продвигались к Москве, многие дворяне бросали свои дома. И грабили их не только солдаты Наполеона. Свои, местные крестьяне с большой охотой растаскивали хозяйское добро. Уже в те годы ненависть к «барам» была просто огромной.

Но, кроме пугачевского, были и другие восстания – меньшего размаха и не настолько известные. С 1826 года по 1834-й Министерство внутренних дел насчитало 148 бунтов. А за год до отмены крепостного права – 108. С 1835 года по 1843-й в Сибирь отправили четыреста человек за расправу над помещиками. А один из самых громких случаев пришелся на 1806 год. Тогда в Петербурге был убит своим кучером князь Яблоновский. О причинах не сообщали, только о последствиях – кучер бежал, вскоре был схвачен и приговорен к двумстам ударам кнута. Наказание привели в исполнение 20 сентября того же года на Конной площади. Посмотреть на это собралась огромная толпа.

Чем провинился перед кучером князь Яблоновский? Трудно сказать. Между князем и крепостным – пропасть в положении, и слуга не мог понимать, что его ждет за такое преступление. Однако в подобных историях чаще всего выплывала самая простая подоплека: возможно, кучер не раз подвергался наказаниям, и не всегда они были справедливыми.

Отец Федора Михайловича Достоевского, помещик и крепостник, тоже был убит в 1839 году своими крестьянами не просто так. «Зверь был человек», – говорили о нем. Даже сам писатель отзывался об отце не слишком комплиментарно, отмечая, что тот был чрезвычайно взыскателен и нетерпелив, а главное – вспыльчив! П. П. Семенов-Тян-Шанский вообще считал, что в XIX веке: «Не проходило и года без того, чтобы кто-либо из помещиков… не был убит своими крепостными». Причины одинаковы – голод, несправедливое отношение, излишняя жестокость, насилие и откровенное издевательство.

Жестокое отношение к своей живой собственности демонстрировали очень многие помещики. Однофамилица Салтычихи, графиня Наталья Салтыкова, годами держала в маленькой комнатке, примыкающей к спальне, своего парикмахера. Она выпускала его оттуда только раз в день, чтобы тот сделал ей прическу, а затем снова запирала на ключ. Справление надобностей, еда, сон и все остальное происходили в одном и том же крошечном помещении. Вздорная помещица опасалась: кто-то прознает, что у нее началось облысение и для наведения красоты она использует накладные шиньоны. По этой причине парикмахера прятали. После двух лет в заточении мужчине удалось сбежать. Салтыкова немедленно объявила крепостного в розыск, но он успеха не принес²².

«Нет более строгих в наказании своих слуг, как женщины», – отмечал путешественник Ричард Бремнер. И эту фразу полностью подтверждает история княгини Александры Козловской.

Суровый нрав Александра унаследовала от отца – рижского губернатора, Владимира Петровича Долгорукова. Это был настолько гордый и высокомерный человек, что домашние не смели ему и слова поперек сказать. Владимир Петрович правил в доме, словно государь, в то время как его супруга, Елена Васильевна, старалась при нем общаться исключительно шепотом.

Но детей у этой пары было вдоволь. Их третья дочь, Александра, родилась в 1736 году. По сравнению с хрупкой матерью девушка выглядела внушительно. Высокий рост, полная фигура – Александра не метила в красавицы. Но замуж ее выдали вполне удачно, за князя Якова Алексеевича Козловского. У того имелся приличный доход, поместье, а на большее, при внешних данных Александры, рассчитывать было нельзя. Даже миловидные девушки при дворе не всегда могли найти себе хорошую пару. Дочь князя Черкасского, например, пережила две сорвавшиеся помолвки: от нее отказался граф Левенвольде и князь Кантемир. А у Варвары было огромное наследство! Словом, для княжны Долгоруковой все сложилось как нельзя лучше.

Рослая жена куда больше была похожа на матушку субтильного князя. Когда они появлялись вместе, Александра и Яков, знакомые не могли удержаться от улыбки.

«Это была женщина громадных размеров по росту и тучности и похожа на одного из сфинксов, находимых… среди памятников Египта», – записал в своих воспоминаниях Шарль Франсуа Массон.

Чего и следовало ожидать, супружеская пара не была счастливой. Яков Алексеевич быстро уставал от громкой и требовательной жены и предпочитал тишину кабинета или прогулку в парке присутствию на домашних ужинах. И только поначалу он прогуливался один. В редкие часы, когда князь заглядывал в детскую, ему удавалось переброситься парой слов с нанятой французской гувернанткой. Эмигрантка мадмуазель Аньес, как ее называли малыши, любила поэзию и разбиралась в живописи. Так у Якова Алексеевича появился друг по интересам, а затем дружба переросла в нечто большее.

Смущаясь и с трудом подбирая слова, князь сообщил супруге, что «мадмуазель» ждет ребенка. Козловская онемела – впервые в жизни! Но хотя и разразился скандал, Якову Алексеевичу удалось настоять, чтобы гувернантка осталась в доме, чтобы ей выделили флигель. Хотя бы до родов. Затем Козловский предложил оставить молодую женщину на пару месяцев, для поправления здоровья. А по истечении и этого срока француженка снова была беременна. Только когда бастардов стало четверо, а дом ежедневно содрогался от криков княгини (и ее можно понять), Козловский предпочел съехать от жены вместе с дамой сердца и всем своим незаконным семейством. Позже он сумел добиться для них фамилии «Козловские», но без княжеского титула. На развод не подавал, а его бы и не дали.

Именно в ту пору княгиня Александра Владимировна придумала для себя способ бороться со своей печалью. Если ей самой хочется плакать – пусть рыдают и другие. Да в три ручья! Она озиралась в поисках жертвы, пока ее взгляд не наткнулся на двух дворовых девок, собирающих вишню в саду. И этих-то несчастных Козловская и приказала тут же, немедля, выпороть. Причин не объясняла: это ведь ее собственность. Барыня так захотела. И точка. Плачущие девушки молили о прощении, не понимая, в чем провинились. От их криков Козловская повеселела. Экзекуцию смотрела внимательно, с азартом. А когда порка завершилась, то почувствовала прилив сил и улучшение в своем настроении.

С того времени подобные «забавы» были в поместье регулярными. Любой крепостной, вне зависимости от пола и возраста, мог попасть под горячую руку вздорной княгини. Шептались, что Козловская еще за обедом придумывает, кого бы сегодня «подвергнуть тиранству». Едва она выходила за порог дома, дворня разбегалась кто куда. Прислуга внутри особняка старалась ходить бесшумно, не смотреть в глаза княгине Козловской – она этого не терпела. Впрочем, причина для назначения наказания могла оказаться самая нелепая. Важна была не провинность, а пытка. Все затевалось только ради этого!

«Дворовые люди – суть самое жалкое состояние в целом пространстве Российского государства, – писал декабрист Павел Пестель, – солдат, прослуживший 25 лет, получает… свободу… Дворовый человек всю жизнь свою служит».

Чаще других у Козловской были виновны крепостные мужики, словно она вымещала на них обиду, нанесенную мужем. В записках французского путешественника красочно рассказывается о том, как Александра Владимировна вела себя по отношению к людям. Сечь и пороть, прижигать лица щипцами, рвать волосы на девках было ее любимым занятием несколько десятков лет. Причем наказание княгиня исполняла и сама! В записках путешественника Шарля Франсуа Массона есть и совершенно ужасные вещи: Козловская своими руками разорвала рот одной из дворовых девушек просто потому, что та засмеялась невпопад. Но… в отличие от Салтычихи, княгиню не наказали.

К слову, есть мнение, что помешательство Салтычихи (иначе трудно объяснить поведение Дарьи Салтыковой, уморившей по разным оценкам до двухсот крепостных) тоже было связано с семейной историей – якобы ее муж приласкал горничную. И как раз маниакальное стремление Салтыковой причинить боль именно девушкам было следствием той измены.

Помещикам не запрещалось наказывать крестьян. Попасть под суд можно было только за увечья или смерть крепостного. Впрочем, иногда суд оказывался условностью. Вдову тайного советника Ефремова в XVIII веке приговорили к церковному покаянию после того, как стало известно, что в ее доме насмерть забили батогами дворовую девку Осипову. А жена фельдмаршала Салтыкова признавалась в частной беседе князю Петру Долгорукову, что она так скучает во время дождя и отсутствия мужа, что иногда приказывает сечь розгами «своих калмыков».

Другой помещик, Петр Неклюдов, зимой отправлял своих крепостных на чужие поля. От них требовалось собрать сено, которое еще оставалось, но при этом не попадаться никому на глаза. Если же к Неклюдову с жалобами приходили соседи (ведь это было чистой воды воровство), виновные подвергались порке. Не менее жестоким был и другой владелец крепостных душ, Федор Запольский. Кулаками и прикладом ружья он самолично забил крестьянина Никандра Александрова и остановился лишь в тот момент, когда проломил ему голову. Понесли ли эти люди наказание? Увы, далеко не все.

Жена штабс-капитана Зинаида Архангельская в 1860 году объясняла, что регулярно подвергает порке свою крепостную девку Марфу, потому что: «Сам бог создал особо господ и слуг, которым дал… натуру, способную к перенесению тяжелых трудов». Зинаида Васильевна не шутила. Так думала не только она и поэтому просила не обращать внимание на жалобные письма девки Андреевой, которые поступили в адрес губернского начальства.

Порой господа поступали мягче – провинившихся крепостных отсылали в дальние свои владения. Так произошло с певчим графов Шереметевых, Василием Никитенко. Прекрасно образованный, говорящий по-французски и даже работавший писарем в вотчинной конторе своего господина, он однажды навлек на себя барский гнев. Вместе с семьей отправили Василия в деревню Чуриловку Смоленской губернии. Удивительно, но этот переезд изменил – к лучшему – всю жизнь Никитенко. В «изгнании» удалось выучить сына в уездной школе. Правда, в гимназию мальчика не взяли из-за сословных различий. Зато у Александра навсегда осталась тяга к знаниям. Он начал самостоятельно читать книги и учиться, затем давал частные уроки. Никитенко-младшего признали замечательным педагогом! Ему удалось получить вольную, а затем, с помощью князя Александра Голицына²³, поступить в университет. В 1830 году бывший крепостной Никитенко уже читал лекции в столичном вузе. Он стал доктором философии, историком литературы и профессором Санкт-Петербургского университета. Если бы однажды не осерчал граф Шереметев, возможно, Александра ждала бы участь безвестного певчего в капелле…

Крепостных иногда сравнивают с рабами – одинаковое бесправие, незавидная участь быть наказанным, разлученным с семьей, проданным, даже убитым. Формально различия все-таки были. Но даже при юридических нюансах суть оставалась очень похожей. И какая разница, могла ли пожаловаться горничная на хозяйку, если та посадила ее на горячую печь? Такой случай тоже описан в материалах судебных дел.

К тому же обращаться с жалобами рисковали немногие. Во-первых, для этого следовало набраться смелости (крепостной же часто был запуган), во‐вторых, суметь внятно изложить свою историю и, в‐третьих, обладать хоть какими-то навыками письма и чтения, чтобы суметь составить бумагу или поставить под ней свое имя (что также иногда бывало затруднительно, ведь образованием могли похвастаться немногие крепостные).

Да и пожаловаться получалось далеко не везде. У владельца поместья нередко хватало связей, чтобы вовремя отреагировать на поданное обращение. Не забудем про круговую поруку, про тесные родственные отношения в дворянском мире. Местом, куда можно было обратиться, иногда становилась Церковь, но и там все зависело от смелости священника. Не всякий взялся бы противодействовать могущественному барину. Получался замкнутый круг.

Поэтому и возникали бунты. Когда ненависть выплескивалась через край, брались за вилы. Жгли поместья. Потомок генерала Николая Епанчина, оказавшийся за границей, горько сожалел о сожженном барском доме. В огне погибли четыре великолепные картины Ивана Айвазовского, с которым были дружны Епанчины! И тот же потомок с готовностью признавал: да, они сами во многом виноваты, что так произошло. Десятки лет предпочитали не замечать, что за порогом красивого особняка, где в белых платьях кружатся на балу, – страшный голод и мучения. Крепостная ненависть должна была когда-то найти выход.

В 1809 году прогремело дело вологодского помещика Межакова. В погожий майский день он выехал в своей коляске, чтобы осмотреть, как расчищают рощу. За несколько лет она изрядно заросла, сильным ветром повалило десяток деревьев, а потому Межаков приказал крепостным убрать все образовавшиеся завалы. Но едва помещик оказался в роще, как был убит двумя выстрелами. Оружие держали крестьяне, его же собственные крепостные, с которыми Межаков жестоко обращался. На следствии определили причастность к этому делу четырнадцати человек. Все они были приговорены к двумстам ударам кнута, вырыванию ноздрей и отправке в Сибирь.

Любопытно, что самую жестокую помещицу за всю историю крепостного права – Дарью Николаевну Салтыкову²⁴ – судили все-таки не крестьяне с батогами в руках, а самые настоящие судьи. Ужасная слава Салтычихи буквально парализовала всех, кто ее знал.

А ведь все у Дарьи Ивановой могло сложиться просто блестяще: родилась в богатейшей семье (у отца было 16 тысяч душ крепостных). Вышла замуж, по взаимной симпатии, за Глеба Салтыкова – ротмистра лейб-гвардии Конного полка. У Дарьи Николаевны было абсолютно все: прочное положение в обществе, деньги, отличные связи. Сама она считалась если не красавицей, то вполне приятной женщиной. Родила одного за другим двух сыновей… Но любимец прекрасных дам, Глеб Салтыков, семейной жизнью тяготился.

Прислуживать в дом обычно брали пригожих девушек. Как-никак, лицо всего поместья. Гости не должны видеть вокруг себя дурнушек. Получилось, что Дарья Салтыкова приблизила к себе миловидных крестьянок, а оценил их по достоинству… ее супруг. Затаенное зло долго не могло найти выхода (распоряжался в поместье именно муж Салтыковой). Но в 1757 году ротмистра не стало.

В руках нестарой вдовы оказались капиталы четырех семей: Салтыковых, Давыдовых, Скрипициных и Ивановых. Дарья Николаевна считалась одной из самых заметных дам Москвы. Взять ее в жены пожелал бы любой солидный человек. Но помещица не собиралась под венец во второй раз. Она была занята делами многочисленных поместий как минимум в трех губерниях, ей же принадлежал огромный московский дом. Помимо хозяйственных вопросов, Салтыкова частенько обращалась к благотворительности. Ни один крупный монастырь в Москве не был обойден ее щедрыми пожертвованиями.

На углу Большой Лубянки и Кузнецкого Моста стоял дом Салтыковой, который многие старались обходить стороной. Оттуда слишком часто раздавались громкие крики. Но самая дурная слава была у загородного имения Салтычихи – сейчас там находится поселок Мосрентген. О тех местах слагали мрачные легенды… По прошествии времени очень трудно сказать, когда Дарья Николаевна начала сходить с ума.

Поначалу она просто гневалась на провинившихся: разбили кувшин, косо посмотрели, замешкались с выполнением поручения. В наказание могла позволить себе пару затрещин. Затем вошла во вкус. Судя по всему, самые страшные наклонности помещицы «расцвели» уже после смерти ее мужа. Салтыков был для нее сдерживающим фактором и одновременно источником постоянных забот – помещица следила, чтобы муж не расточал любезности горничным. А когда его не стало, Дарья Николаевна совершенно искренне переживала.

Горюя, искала способ для успокоения. И нашла. Поленом избила истопника. Затем досталось горничной. Когда кто-то из дворни недостаточно хорошо помыл полы, Салтычиха разошлась. Девушку, которую посчитали виновной, после побоев барыни пытались привести в чувство несколько дней. Но крепостная умерла. Это была первая жертва помещицы.

В изобретении наказаний Салтычихи не было равных: пороть кнутом или бить поленом ей быстро надоело. Вскоре в ход пошел кипяток, которым она обваривала виноватых. Подпаливала волосы на голове девушек, могла ткнуть в лицо раскаленными щипцами для завивки волос. Ей нравилось самолично выдирать пучки волос из головы крепостной или бросить в чулан на несколько дней, не дозволяя приносить ни еды, ни воды. Или выставить голышом на мороз. Измывалась Дарья Николаевна долго и «со вкусом».

Пороли и пытали в доме Салтычихи десятками. Слава о кровавой барыне вскоре пошла по округе. Появились и небылицы: что помещица-де варит младенцев в кипятке и ест на ужин, что отрезает груди у невинных девиц. И что особенно злят ее те, кто собирается выйти замуж. Ни одна невеста, говорили соседи, не пошла под венец в поместьях Дарьи Николаевны. Узнает о готовящейся свадьбе – уморит красавицу.

Салтыхича пребывала в такой уверенности, что останется безнаказанной, что ее деяния распространились не только на крепостных. В начале 1760 года у вдовы случился роман с Николаем Тютчевым, дворянином и, по совместительству, землемером. Их отношения продолжались почти два года, но жениться Тютчев решил на молодой девице Пелагее Панютиной. Салтыкова буквально душила его своей любовью, изводила ревностью и попытками контролировать каждый шаг. Бежать под венец с другой означало для него освободиться от навязчивого внимания Дарьи Николаевны.

Но он плохо знал свою любовницу. Разъяренная барыня решила поджечь дом молодоженов. Когда крепостные отказались выполнить приказ (ведь это было равносильно смертному приговору), Салтычиха секла обоих несколько дней подряд. Затем задумала убить Тютчева с женой по дороге на Брянщину, и снова не вышло – испуганная дворня успела предупредить молодоженов. Окольными путями Тютчев сумел отправить жену в поместье, а сам сел за донос. Изложил все, что знал о Салтыковой. Эта бумага сыграла свою роль в деле убийцы крепостных.

При двух правителях Салтычиха чувствовала себя вольготно. Известно, что жалобы на нее отправляли и Елизавете Петровне, и Петру III. Ее оберегом было знатное происхождение, родство с царской фамилией – через Прасковью Салтыкову, жену Ивана V. Но Екатерине II этот факт был совершенно безразличен. Следствие по делу Салтычихи началось только при ней. Крестьяне Мартынов и Ильин донесли императрице, что их жены были замучены Дарьей Николаевной. Донос помещика Тютчева тоже оказался очень кстати.

Императрица ухватилась за процесс, как за шанс. Она недавно вступила на престол (шел 1762 год), и это казалось отличной возможностью показать себя справедливой и мудрой государыней. Она поручила расследование Степану Волкову и грузинскому князю Цицианову. Один занимался сбором данных, другой обеспечивал статус-кво процессу: чтобы никто не посмел и слова сказать против решения императрицы. Начался долгий, постепенный, вдумчивый опрос свидетелей, анализ счетных книг. И вот в них обнаружились стран- ности.

Выяснилось, что у крестьянина Ермолая Ильина за короткий срок по неясным причинам последовательно умерли 3 жены. Что молодая горничная, только приступившая к своим обязанностям, внезапно скончалась. Не имея никаких диагнозов и жалоб на здоровье! Глядя на записи о смерти дворовых людей, можно было сделать вывод, что в имении Салтычихи свирепствует как минимум моровая язва… Еще одно непонятное явление, на которое обратили внимание, – что некоторые из молодых женщин в поместье Дарьи Николаевны вдруг получали разрешение отправиться в родное село, но по дороге пропадали без вести. Растворялись в безызвестности, не упокоенные. Или сбежали? Но почему в таком случае суровая барыня не объявила их в розыск?

И самое невероятное: во время судебного процесса выяснилось, что на помещицу подали двадцать одну жалобу. Все они вернулись назад, и каждого из обратившихся Салтычиха наказала по-своему. И позволили это сделать чиновники! Конечно же, за немалые взятки, которые посулила им Дарья Николаевна.

Кровавая барыня отправилась под суд. Даже угроза пыток не произвела на нее ни малейшего впечатления. Салтычиха была уверена, что ей ничего не грозит (в конце концов, так почти и оказалось). Призывы к покаянию, о которых просил священник Дмитрий Васильев, вызывали у нее смех. Ходили слухи, что Салтыкова еще и потому так дерзка во время следствия, что имеет козырь против императрицы Екатерины II. Якобы ей были известны детали гибели императора Петра III. Опять же по причине близкого родства с императорской семьей. На самом ли деле так было? Никто не знает наверняка.

Но дело уже стало настолько громким, что замолчать его или прекратить было невозможно. В поместьях Салтычихи производили обыски, выяснили и весь перечень лиц, которые за взятки игнорировали жалобы против нее. Разбирательства шли целых 6 лет.

Однако полный список жертв Салтычихи неизвестен. Удалось доказать гибель только 38 человек от ее руки. Всего жертвами считают сто тридцать девять. Иногда эту цифру увеличивают до двухсот. Проблема в том, что далеко не каждая жертва имела родственников, не обо всех остались свидетельства в документах помещицы.

Но даже после безусловного признания вины Дарьи Салтыковой императрица не решалась вынести вердикт. Екатерина II, так резво начавшая следствие против помещицы, переписывала приговор четыре раза, и только 2 октября 1768 года Салтычиху лишили дворянского звания, фамилии, приговорили к часу «поносительного зрелища» и пожизненному заключению в подземной тюрьме. Душегубице запрещалось общение с внешним миром, свет только во время еды, а в остальное время – пребывание в полнейшей тишине и темноте. Наказанию подверглись также двое помощников Салтычихи – священник и конюх, который запарывал крепостных до смерти.

Проведя час на позорном месте, Дарья Салтыкова отправилась в особую камеру. Как ей и было обещано, она находилась в подземном помещении, в полном мраке, где окончательно повредилась рассудком. После одиннадцати лет заточения режим снисходительно смягчили. Салтычихе позволили переехать в пристройку к храму, где даже имелось одно небольшое окно. Сплетничали, что помещица родила в тюрьме, но этот слух ничем не подтвержден. Никогда больше Дарья Николаевна не была на свободе. Всего она провела в тюрьме 33 года, до самой смерти, и была похоронена на территории Донского монастыря. Надгробье душегубицы впоследствии разбили.

Дарья Салтыкова – безусловно – клиент врача-психотерапевта. Но в XVIII веке душевные болезни не были настолько хорошо изучены. Добавим к этому обычную коррупцию. Ведь маниакальные склонности помещицы можно было остановить, если бы не система взяток. С помощью своего огромного состояния Салтычиха могла долго оставаться безнаказанной (вероятно, именно это и «спасло» помещицу Козловскую). В следующее царствование, при Павле I, губернаторам было предписано немедленно докладывать, если помещики жестоко обращались с крепостными. Но исполнить это требование стремились далеко не все.

История с помещицей потрясла русское общество. Но не только потому, что стало известно о зверствах. А по той причине, что их сочли достойными наказания. Морить крепостных голодом, держать в колодках, бить батогами считалось обыденнейшим делом. К наказаниям крепостных прибегали и управляющие Гавриила Романовича Державина, автора высокопарных стихов, прославляющих власть, и фельдмаршала Александра Суворова, и мать писателя Ивана Тургенева. Генеральша Анна Николаевна Неклюдова лично била руками своего крепостного управляющего Николая Иванова и не могла успокоиться, пока у того не шла кровь.

Жестокость иногда рождается из другой жестокости – маниакальные наклонности серийных убийц нередко являются следствием издевательств в детстве. Убийства в состоянии аффекта совершают люди, доведенные до отчаянья. В «Пошехонской старине» Салтыкова-Щедрина помещица Анфиса Порфирьевна сама является жертвой. Она оказалась женой жестокого человека, годами мучившего ее:

«С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть в могилу… В перспективе мелькало увечье, а чего доброго, и смерть. К тому же до Савельцева дошло, что жена еще в девушках имела любовную историю и даже будто бы родила сына… Ни один шаг не проходил ей даром, ни одного дня не проходило… чтобы муж не бил ее смертным боем».

Анфиса Порфирьевна смирилась, но в ней скопилось столько ненависти, что та должна была найти выход. Обрушилось это зло на крепостных, но жестокая помещица была наказана: сенные девушки задушили ее подушками. У истории есть реальная подоплека – случай с помещицей Бурнашевой, которую также убили собственные крепостные.

Петербургские дворяне могли переложить обязанность исполнить наказание на… полицию. Достаточно было обратиться в одну из частей Санкт-Петербурга. Наказывали, в основном, за воровство, лень и пьянство. Граф Закревский²⁵, например, признавался, что готов простить оступившегося один или два раза, но на третий непременно ссылает крепостного в солдаты. Даже если ему придется выслушать мольбы всей дворни и собственной семьи. Единственный плюс от рекрута был в том, что его жена получала при этом вольную.

О «стороннем» наказании, вполне возможно, и идет речь в стихотворении Николая Некрасова:

 
Вчерашний день, часу в шестом
Зашел я на Сенную.
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
 

Стихотворение было написано в 1848 году, за тринадцать лет до отмены крепостного права. Пороть крестьянку на площади, прилюдно, могли только по решению свыше.

Так что крепостная ненависть возникла не просто так. Она копилась годами и десятилетиями, взращивалась на благодатной почве. Конечно, после дела Салтычихи к злоупотреблениям стали присматриваться чуть внимательнее. Отмахнуться от жалобы крестьян по-прежнему пытались, но нет-нет да и случались настоящие разбирательства. А дальше зависело от степени вины помещика.

Самым крайним вариантом наказания для дворян было изъятие поместья «под государственную опеку». На 1858 год насчитали двести пятнадцать подобных случаев.

И среди них – история помещика Страшинского. Судебное разбирательство установило, что на протяжении нескольких десятков лет он содержал у себя настоящий крепостной гарем. Его случай – один из наиболее тяжелых за весь период крепостного права.

Глава 3
Помещичьи гаремы

С самого утра он принимался ждать. Но терпение никогда не было его сильной стороной. Когда стрелки часов добегали до полудня, а повозок все еще не было видно, помещик Страшинский сам седлал коня. И ехал в село. Завидев эту фигуру на рыжем толстобрюхом коне, в Мшанцах начинали суетиться. Виктор Страшинский редко снисходил до личных визитов, и когда появлялся, это грозило несчастьем: он всегда мог забрать в свой дом совершенно любую девушку, которую повстречает. Возразить ему было невозможно: барин в своем праве. А крепостные – нет.

У семьи Страшинских в Киевской губернии имелись изрядные владения. Сам барский дом находился в селе Тхоровка, в Сквирском уезде. Порядки здесь устанавливал хозяин, Виктор Страшинский. И возразить ему никто не имел права.

Он родился в 1785 году, был женат, имел детей. Позже, когда начались судебные разбирательства, жена попыталась вступиться за супруга: дескать, слова дурного от него не слышала. И вообще, никаких причин для ревности любезный муж ни разу не давал! Только в это заступничество никто не поверил. Против помещика набралось столько показаний, что защитная речь жены звучала нелепо.

Год за годом Виктор Страшинский создавал для себя персональный «сераль». Единоличный гарем из невольниц. Попасть туда могла любая молодая особа, которая приглянулась помещику. Возраст, семейное положение или личное согласие в расчет не брались совершенно. Если Страшинскому было угодно, он забирал совсем юных девочек и замужних женщин, соответствующих его вкусу. Когда крепостная пыталась противиться, ее увозили против воли. Надо помещику – держали за руки, пока он совершал насилие.

Для несчастных обитательниц гарема выделили крыло дома, и покидать его без позволения барина было невозможно. Даже на прогулку или в храм их вели в окружении надсмотрщиков – чтобы не сбежали. Если иные оказывались покладисты и сумели понравиться самодуру, Страшинский мог одарить платьем или монетой. Когда надоедали – выставлял немедля. Слез не терпел, за крики – порол. Нескольких бывших любовниц сам выдавал замуж. Гневить барина было опасно, хотя Страшинский и не был столь изощрен, как Салтычиха. Но и от его наказаний рыдали по несколько дней.

Страшинский любил новизну, поэтому крепостные фаворитки у него надолго не задерживались. Но и оставаться в одиночестве он не собирался. Крестьянин Эсаул Ганах (это экзотическое имя задокументировано в документах следствия) должен был в определенный срок привезти «новеньких». Отобрать и доставить барину. Впоследствии, на суде, крестьянин лил слезы и уверял, что ни о каком насилии ничего не слышал. И роль его была маленькая: указал хозяин, что требуется ему 2–3 девы, так он и привез. А для чего – кто же знает? Вдруг в доме полы нужно помыть…

За долгие «гаремные годы» Страшинский опробовал практически всех своих крестьянок. Ресурс был исчерпаем, ведь в его распоряжении находились не десятки тысяч женщин. Со временем возникли сложности – в Мшанцах не осталось ни одной приметной кандидатуры. В дом Страшинского возили даже юных девочек, 12–13 лет. Иногда его «вербовщик» безуспешно метался от дома к дому, а помещик сердился в своей усадьбе: что ж так долго? И выезжал на поиски сам. В таком случае он бывал крайне неразборчив. В повозку отправлялись и зрелые женщины, и уже побывавшие в его владениях.

Понимая, что пожаловаться совершенно некуда, крестьяне решили попытать счастья у священника Ящинского. Тот, как представитель Церкви, должен был сурово осудить блуд и насилие. Во Мшанцах, говорили селяне, не осталось дома, откуда не направили бы Страшинскому дочь, сестру или жену. Ящинский решил проверить сведения и направил на разбирательство сотника Павла Крившуна. И тот дал точно такие же показания. Тогда священник подал жалобу выше. В тот момент и началось расследование преступлений Страшинского.

«Эсаул Ганах сообщил, – записали 12 сентября 1846 года, – что приводил к Страшинскому крепостных… Но что с ними он делал, не знает и от них не слыхивал».

Поначалу следователи воодушевились: материала было – хоть отбавляй. Почти пятьсот свидетельств! Страшинский накуролесил на приличный тюремный срок, но… спустя несколько месяцев, неловко топчась и потупив взор, крестьяне начали забирать бумаги со своими признаниями. Каждый уже столкнулся с угрозами со стороны помещика, реже – с посулами оплатить «хлопоты».

Однако следователи были неумолимы. Они уже подсчитали, что Страшинский соблазнил или изнасиловал почти четыреста женщин в округе. Вызывали для показаний и его супругу, которая клятвенно заверяла: поклеп. Злой сговор неприятелей! Душа-Виктор ей всегда был верен…

Страшинский держался спокойно и уверенно. Стратегию защиты построил на трех китах: он дворянин, и такое поведение непозволительно для человека его сословия, он стар (а разбирательство велось, когда ему исполнилось больше шестидесяти лет), и он болен. Какие женщины сотнями? Он едва на ногах держится. И добавлял – все затеянное якобы придумано священником и сотником. Исключительно чтобы навредить Страшинскому. Ящинский, к слову, от показаний отказался. Болтали, что помещик обещал ему лично поджечь дом.

Расследование затягивалось, результата не было. Пришлось заново, дотошно и долго, опрашивать крестьянок и членов их семей. И после новых расспросов крепостные начали возвращаться к своим самым первым показаниям: да, все было. Да, Страшинский «жил с их женами». А две крестьянки, Федосья и Василина, 13 и 14 лет от роду, после поездки в барский дом скончались. Обе девочки умерли от сильного кровотечения – Федосья почти сразу, Василина – спустя несколько дней. Тетка последней, крестьянка Горенчукова, рассказывала, что девочку бросили у порога дома в одной рваной рубашке. Спасти ее было бы возможно, окажи ей помощь сразу.

Более того, похождения помещика обнаружили и в селе Кумановка, которое ему также принадлежало. Появились свидетели, которые рассказали: «слышали, что помещик Страшинский… требовал к себе крестьянок… и имел с ними отношения». Всплыло еще одно обстоятельство – оказывается, на помещика уже подавали жалобу из-за ненадлежащего поведения. В 1832 году. Но тогда на это не обратили внимания. Как и в случае с Дарьей Салтыковой, закрыть глаза на преступления помогли взятки.

Тяжба завершилась только… в 1857 году, то есть спустя четверть века после первой жалобы. Помещика «оставили в подозрении» и лишили поместья. Никакого другого наказания Виктор Страшинский не получил. А в 1861 году крепостное право было отменено. Судьба мерзавца никого уже не интересовала.

Такие гаремы содержал не только Страшинский, просто его случай привлек наибольшее внимание. Предок Александра Пушкина, Абрам Петрович Ганнибал, тоже не считал нужным проходить мимо понравившейся крепостной. В его владениях обитало немало темноволосых курчавых малышей, рожденных крестьянками, хотя он был официально женат. И светлейший князь Безбородко предпочитал проводить время не со знатной красавицей, а в окружении безропотных одалисок – собственного сераля, который он набирал по своему вкусу. Помещики пользовались своими правами на полную катушку. От Страшинского их отличало только то, что они не прибегали к насилию. Но, рассуждая здраво, могла ли крепостная возразить своему господину?

У помещика Льва Рославлева неподалеку от барского дома был построен отдельный флигель для утех. Супруга – болезненная и мало чем интересующаяся дама – смотрела на это развлечение мужа без любопытства. Рославлев не отличался либеральными взглядами и требовал от крепостных стопроцентного подчинения. Когда одна из девушек посмела ему отказать – на что требовалась изрядная смелость, – он приказал выдать ее замуж за местного дурачка. Однако управляющий, которому следовало выполнить это распоряжение, пожалел юную красавицу и нашел ей другого мужа. И тут бы все успокоилось. Но к несчастью для девушки, Рославлев не забыл о ней и вскоре справился: как живется жене юродивого? Узнав, что его приказ не выполнен, помещик пришел в ярость. Мужа неуступчивой крестьянки сразу отправили в солдаты.

Гаремы чаще создавали те, кто подолгу жил за пределами столицы. Иван Иванович Вульф, дядя пушкинского приятеля, подался в имение после того, как разорился в Петербурге. И не придумал для себя ничего лучше, как подобрать десяток пригожих крестьянок. «Прижил с дюжину детей… Такая жизнь сделала его совершенно чувственным, ни к чему другому не способным», – брезгливо записал о нем племянник. Явно небогат и персонаж картины Павла Федотова «Свежий кавалер». Рядом с гордым обладателем ордена заметно вырисовывается фигура беременной прислуги. А кто еще мог разделить одиночество мелкого чиновника, если не крепостная?

По всей видимости, не чурались гаремов и декабристы. Несмотря на романтический флер и славу «первых революционеров», не каждый из них был образчиком поведения. Известно, что Кондратий Рылеев спровоцировал знаменитую дуэль Новосильцева и Чернова, стоившую жизни первому молодому человеку. А Осип-Юлиан Горский в Подольской губернии организовал небольшой личный рай. «Содержал… крестьянок, купленных им… Гнусный разврат и дурное обхождение заставили… девок бежать от него и искать защиты». Судя по записке, приложенной к делу декабристов, об этом эпизоде было известно графу Милорадовичу за несколько лет до восстания, но он предпочел не реагировать. Как и в большинстве подобных случаев!

Почему таким делам неохотно давали ход – понятно. Дело не только во взятках (мог ли миллионер Милорадович за мзду от бывшего офицера замолчать некрасивую историю?). Опаснее была огласка. Признать, что дворянин, человек хорошего рода, лично знакомый с государем императором, способен на гнусность? Это бросило бы тень на остальных. И прежде всего на самого императора.

Понятие дворянской чести не было пустым звуком. За упоминание о менее серьезных делах можно было получить вызов на дуэль. О гаремах говорили с презрением и насмешкой, о насилии – уже в другом тоне. Кстати, в истории с Осипом-Юлианом Горским есть много интересных моментов. Его считали храбрецом, отличившимся в войнах с Наполеоном, и с 1821 года он даже управлял Кавказской губернией, но… спустя несколько месяцев уволился по собственному желанию. А попутно стало известно о возбуждении дела в связи с недостачей спирта в Кавказской казенной палате. Просто совпадение?

Любитель красивых крестьянок оказался обычным мошенником. Он часто подчеркивал свое знатное происхождение, упоминая то графский, то княжеский титул. Правда, в справке от 31 января 1827 года, уже после того, как Горского осудили по делу декабристов, есть такие сведения: «Никто не знает даже о его происхождении… В Белоруссии никогда не было ни графской, ни княжеской, ни даже дворянской фамилии Горских. А есть дворяне Горские в Литве, которые не признают своим подсудимого Горского… Он сын мещанина из местечка Бялыничь в Белоруссии». Свою жизнь псевдограф окончил в Омске в 1849 году.

О положении крепостных подробно писал в своем отчете А. П. Заболоцкий-Десятовский: «Предосудительные связи помещиков со своими крестьянками вовсе не редкость. В каждой губернии… укажут вам примеры. Сущность этих дел одинакова: разврат, соединенный с… насилием. Подробности разнообразны. Иной помещик заставляет удовлетворять свои… побуждения просто силой власти… другой приезжает в деревню временно повеселиться с приятелями… поит крестьянок и потом заставляет удовлетворять собственные… страсти».

Граф Сергей Каменский, например, хотя и был дважды женат и завел в двух браках двенадцать детей, все равно был не прочь «посмотреть на сторону». Любовниц он выбирал из своих дворовых девок, менял их время от времени и от скуки придумал странный ритуал. Он приказал изготовить два своих портрета, которые можно было бы носить на шее, вроде медальона. На одном граф был изображен в самом лучшем виде, на другом – со спины. Если фаворитка была в чести, то на ее шее красовался лик Каменского. Тогда остальная дворня заискивала перед ней и старалась угодить. А когда наступала пора размолвок, то с груди несчастной на всех смотрел затылок графа.

«Известна история одной из крепостных любовниц графа, некой Акулине, над которой завистливая челядь начинала измываться, стоило ей попасть в немилость. Акулину могли оставить без ужина, тихонько щипать за руки или входить в ее комнату с громким возгласом: «Молись, покуда барин сердит!» Девке полагалось в этот момент падать на колени (иначе Каменскому могли доложить, что она недостаточно усердно вымаливает прощение). Забаву эту горничные и лакеи смаковали, будто лакомство, – по несколько дней поочередно бегали к провинившейся, даже ночью. Так что горемыка старалась как можно скорее добиться снисхождения от своего вздорного господина.

Это часто называли «барщиной для женщин». Дескать, если молода и хороша да барину по нраву – терпи. За это, глядишь, и волю обретешь… На самом деле создатели гаремов редко отпускали на свободу своих фавориток. Налицо было обычное расчеловечивание – крепостных за людей не считали. Такой образ мыслей присущ маньякам: жертва – источник удовольствия, а ее потребности или желания не имеют никакого значения. Потому в историях, где фигурируют помещики-сластолюбцы, так часто обнаруживаются хотя бы одна-две убитые женщины. Выходя за рамки допустимого, они не могли остановиться только на насилии.

Русский публицист Александр Иванович Кошелев много времени посвящал делам своих поместий. За годы он собрал солидный материал о крестьянском быте, которым решил поделиться с читателями. В 1847 году он написал и опубликовал статью «Охота пуще неволи», в которой сделал очень простой вывод: свободные люди работают лучше. Впоследствии он стал одним из тех, кто представил свой вариант отмены крепостного права, причем наиболее радикальный из всех. Просто Кошелев был наблюдательнее многих. И ситуацию с помещичьим произволом он видел изнутри. Да и как было помышлять о чем-то ином, если в соседнем имении происходило подобное:

«Молодой помещик С. Страстный охотник до… свеженьких девушек. Он иначе не позволял свадьбы, как по личном фактическом испытании достоинств невесты. Родители одной девушки не согласились на это условие. Он приказал привести к себе и девушку, и ее родителей; приковал последних к стене и при них изнасильничал их дочь. Об этом много говорили в уезде, но предводитель дворянства не вышел из своего олимпийского спокойствия, и дело сошло с рук».

Но жаловались не только на дворян. У многих из них всеми делами ведали управляющие. Нередко графы и князья годами не заглядывали в свои владения, занятые придворной или военной службой. Во времена Московского царства «на хозяйстве» часто оставляли жен. В Российской империи жены вельмож и сами блистали в Петербурге, а за порядком следили нанятые люди (хотя бывали и случаи, когда управляющих назначали из числа крепостных).

Отсутствие постоянного надзора делало таких «назначенцев» чрезвычайно самоуверенными. Многие из них, прикрываясь именем хозяина, творили куда большее беззаконие, чем иные помещики. Они сами устанавливали порядки, вводили наказания, требовали к себе красивых девушек. Достучаться до господина было трудно, особенно если он бывал в имении наездами. Да и что значило слово крепостного против доводов управляющего? Нередко управляющие обкрадывали своих хозяев, от их лица занимались куплей-продажей с выгодой для себя, а то и вовсе сбегали с дворянскими капиталами.

«Старуху Макарову ее стряпчий обобрал до нитки, – записал мемуарист Филипп Вигель, – и был таков. Сбежал он не один, а с ее дворовой, которая, судя по всему, многие годы была ему и фавориткой, и кухаркой, и помощницей в неправедных делах».

Случаи, когда управляющий выбирал себе «пару» из числа крепостных, не были редким явлением. Подольститься к значимому человеку, от которого зависело благополучие всего поместья, стремились многие. Также и в помещичьи гаремы не всегда шли против воли. У Павла Кошкарева, например, имелась дюжина красавиц, готовых услужить. В своем серале помещик не допускал телесных наказаний или насилия: «Девушки все были очень развиты: прекрасно одеты и получали… ежемесячное жалованье и денежные подарки к праздничным дням. Одевались же все, конечно, не в национальное, но в общеевропейское платье». И хотя Кошкареву на тот момент уже перевалило за семьдесят, он не упускал случая подыскать пополнение своему гарему.

Щедрым помещиком (по крайней мере, по отношению к тем, кто ему нравился) считали и деда знаменитой красавицы Натальи Гончаровой, Афанасия Николаевича. В его имении Полотняный Завод тоже имелся свой гарем, о чем прекрасно знала и округа, и вся семья. Вскоре старик Гончаров завел привычку выдавать замуж бывших фавориток и наделять их приданым (разумеется, к приданому прилагались документы, дающие свободу девушкам). Зятю «благодетеля», Александру Сергеевичу Пушкину, такой порядок совсем не нравился. Но возмущался великий поэт вовсе не крепостным гаремом, а тем, что деньги Гончарова проходят мимо него, о чем он писал своему приятелю Павлу Воиновичу Нащокину 22 октября 1831 года:

«Дедушка свинья, он выдает свою третью наложницу замуж с 10 тысячами приданого, а не может заплатить мне моих 12 тысяч – и ничего своей внучке не дает».

К слову, внучке Наталье дедушка все-таки «отсыпал от щедрот» – подарил бронзовый памятник Екатерине II, изготовленный в Берлине в 1788 году²⁶. Эту громадину в три метра высотой Пушкин пытался сбыть с рук последующие восемь лет, и в итоге ему это удалось. Но вместо двадцати пяти тысяч, на которые он рассчитывал, удалось выгадать только три. Так что приданое Натальи Гончаровой оказалось в несколько раз меньше, чем у дедушкиных фавориток.

Совсем иначе, чем в Полотняном Заводе, складывалась жизнь девушек, попавших в услужение к генералу Льву Дмитриевичу Измайлову. Просто удивительно, что человек, прославившийся во времена войны 1812 года, щедро снабжавший деньгами вооружение губернского ополчения, проявлял себя настолько мерзко по отношению к крепостным. Спустя шестнадцать лет после войны с Наполеоном было учреждено расследование его «подвигов». История звучала просто невероятно.

Измайлов в своих владениях вел себя как жестокий самодур. Как и Виктор Страшинский, он создал гарем из крепостных девушек и практически всегда держал их под замком. Всем, кто попал к Измайлову, запрещалось любое сношение с внешним миром: будь то родные, друзья или даже священник. Девушек никто не должен был видеть – как выяснилось впоследствии, их часто били.

В гареме обычно обитали около тридцати юных созданий. Некоторым только исполнилось 12–13 лет, другие были постарше, но в наложницы они попадали не позже шестнадцати лет. Своей личной собственностью, впрочем, помещик охотно делился с гостями: если к нему приезжали друзья, он предоставлял им на выбор любую из своего гарема. Тех, кого принимали в первый раз, потчевали особо – им позволялось взять на ночь невинную крепостную. Одной из тех, кого увезли для «приема гостей», стала Мавра Феофанова, и было ей на тот момент всего двенадцать лет. Мавру предназначили другу помещика, Степану Козлову.

«Он жениться крепостным не позволяет… сам держит в запертых замками комнатах девок до тридцати, нарушив девство их силою», – написали дворовые в своей жалобе в 1826 году.

Измайлов растлевал не только крепостных, но даже собственную дочь, рожденную от дворовой девки. Звали девушку Нимфадорой. Ей исполнилось четырнадцать лет, когда собственный отец подверг ее насилию.

Несчастная Нимфадора пыталась протестовать, за что не раз подвергалась наказаниям. Когда ему это надоело, то девушку сослали работать на завод, где она провела без малого семь лет. Крепостная трудилась на самых тяжелых работах, после этого попала на фабрику, а затем снова в деревню. К двадцати пяти годам она выглядела как древняя старуха.

Дело Измайлова могло никогда не всплыть на поверхность, если бы у помещика не оказался жадный поверенный. Он задумал шантаж для Измайлова и с этой целью уговорил нескольких крепостных подать жалобу. Наверняка барин попытался бы скрыть свои преступления… На этом поверенный хотел как следует поживиться.

Расчет был верным, и крестьяне действительно пожаловались на Измайлова. И, как это часто бывало, поначалу от крепостных только отмахивались. Но случай изменил все: делом заинтересовались враги генерала, сенаторы Огарев и Салтыков. С их подачи расследование и началось. С каждым днем дело обрастало новыми подробностями, одна ужаснее другой.

Все факты, изложенные крестьянами, нашли подтверждение. Добавили еще одно обвинение: Измайлов препятствовал своим фавориткам посещать храм, то есть совершил преступление и против веры. Это дополнительное обстоятельство тоже сыграло свою роль. Но… Лев Измайлов не получил ни срок каторжных работ, ни позорного столба, ни уж, тем более, тюремного заточения. Единственное, чем «поплатился» жестокий насильник, – его имение взяли «под опеку», в точности как было со Страшинским. А ему самому, ввиду старости и болезней, позволили проживать в том же доме, по тому же адресу. И это за десятки загубленных жизней!

Помещичьи гаремы стали одной из самых отвратительных страниц истории крепостного права. С ними боролись – но словно нехотя. О них говорили – но ничего толком сделать не могли. Все, кто подвергал насилию и пыткам невинных женщин, отделались пустяковыми наказаниями.

Ужасно еще и то, что истории Льва Измайлова, Виктора Страшинского и других – это лишь верхушка айсберга. Сколько осталось нераскрытых преступлений помещиков – можно только представить. «Такое было только у нас!» – любят говорить обыватели. Однако это совсем не так. Европейцам тоже есть чего стыдиться. Крепостное право существовало и у них!