Kitabı oxu: «Я СУКУБ»

Глава 1. Правила, которые я нарушила

Меня зовут Ева. Это не настоящее имя, настоящего я не помню. Я выбрала его в Париже в 1782 году, когда мне показалось забавным называть себя именем первой женщины. Тогда я ещё находила в этом иронию. Сейчас мне не смешно.

Настоящее имя я потеряла раньше и не в Париже, а где-то до него, в те десятилетия, когда ещё пыталась вспомнить. Оно стёрлось, как буквы на старом надгробии, которые дождь сравнял с камнем. Ева — это не то, кем я была. Это то, кем я решила быть. Разница есть, хотя с каждым столетием она становится всё тоньше.

Мне четыреста двенадцать лет по моим подсчётам, хотя я сбилась где-то в XVII веке, когда чума косила людей быстрее, чем я успевала их находить. Я — сукуб, но не демон в рогах и не инкуб из старых сказок. Я хищник, и моя природа требует одного: чужой жизненной силы, энергии, того, что вы называете душой, хотя это не совсем душа. Это тепло, искра, то, что заставляет человека просыпаться утром и хотеть жить.

Я забираю это, но не всю сразу, тогда человек умирает, а мне нужны живые. Я беру понемногу, оставляя достаточно, чтобы жертва могла восстановиться, как пчела, которая берёт нектар, но не убивает цветок. Но иногда я беру больше, когда голод сильнее меня, когда я устаю быть осторожной. Тогда люди умирают.

У меня есть правила, и появились они не сразу, я вывела их за четыре столетия проб и ошибок, и каждое правило стоило кому-то жизни. Я записала их не на бумаге, потому что бумага горит, а внутри, на изнанке памяти, как клеймо.

Правило первое: не привязываться. Жертва должна быть расходным материалом, и как только ты начинаешь видеть в ней человека — ты проиграла. Нарушишь — будешь ходить по улицам и искать её лицо в чужих лицах годами, столетиями.

Правило второе: не кормиться с одного человека дважды. Второй раз — это уже не питание, это отношения, а отношения — это смерть, его или твоя. Я проверила это в Лиссабоне в 1911-м. Мальчик был красивый, и я приходила к нему трижды, а на четвёртый раз не смогла остановиться. Его хоронили в закрытом гробу, и я стояла в толпе, и никто не знал, что я — причина. После похорон я уехала в Мадрид и три месяца не выходила из комнаты. Я не голодала — я не могла, потому что каждый раз, когда я пыталась взять у кого-то энергию, я видела его лицо, мальчика из Лиссабона. Ему было девятнадцать, и он хотел стать врачом.

Правило третье: не оставаться в одном городе дольше трёх месяцев. Люди начинают замечать сначала странную усталость после общения с тобой, потом то, что ты не стареешь, потом то, что рядом с тобой умирают.

Правило четвёртое: никогда не смотреть в глаза дольше, чем нужно. Глаза — это дверь, и если ты открываешь её слишком широко, в неё может войти что-то, чего ты не ждала.

Я нарушила все четыре, по порядку, и каждое нарушение потом проговаривала себе как приговор, который сама себе вынесла.

Но давайте по порядку.

Глава 2. Мужчина в углу

Бар назывался «Мерцание». Тусклый свет, тяжёлый бас, запах разогретого воска и чужих желаний. Я вошла в половине двенадцатого не для того, чтобы пить. Я не пила алкоголь уже двести лет. Мой организм не принимал ничего, кроме одного.

Я остановилась у входа, позволяя дверям закрыться за спиной, и вдохнула.

Ароматы.

Пожилой мужчина у стойки. Горький, как перестоявший кофе, устал от жизни, от жены, от кредитов. Питаться им всё равно что жевать картон. Слева, у окна, женщина с бокалом белого вина, кислая недозрелая, только что расставшаяся с кем-то и пришедшая сюда, чтобы почувствовать себя живой. Она была бы лёгкой добычей, но я не любила лёгкое.

Я скользнула дальше взглядом и замерла.

Он сидел в дальнем углу один, перед ним стоял нетронутый виски. Мужчина лет тридцати пяти, тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, рукава рубашки закатаны до локтей — привычка человека, который не любит чувствовать себя скованным. Он смотрел не в телефон и не на сцену, а сквозь, в пустоту перед собой, и в этой пустоте было столько всего, что у меня пересохло в горле.

Запах. Я прикрыла глаза. От него пахло дождём, мокрым асфальтом, старой бумагой и чем-то тёплым, живым, с горьковатой ноткой на излёте. Так пахнет человек, который давно не спал, много думал и потерял что-то важное, но ещё не сдался.

Я открыла глаза. Так пахнет не еда. Так пахнет искушение.

Я знала это чувство, потому что оно приходило раз в несколько десятилетий, когда среди миллионов пустых оболочек попадалась одна, которая могла не просто накормить, а насытить. Такие люди были редки и опасны, потому что после них невозможно было вернуться к суррогату.

Я сделала шаг вперёд.

Его звали Илья, Илья Кротов, тридцать шесть лет, следователь по особо важным делам, так было написано в его удостоверении, которое я мельком увидела, когда он расплачивался. Он расследовал исчезновения, а люди пропадали в этом городе каждую неделю, обычная статистика для мегаполиса, где каждый день кто-то решает начать новую жизнь или закончить старую. Но эти исчезновения были другими, и я знала о них, потому что чувствовала: каждый раз, когда в городе появлялся кто-то вроде меня или хуже, воздух становился плотнее, как перед грозой. Я научилась распознавать этот запах за столетия — запах чужого голода. В этом городе был ещё один, и он не соблюдал правила.

Илья сидел в баре «Мерцание» и думал о том же, и я видела это по тому, как он сжимал стакан, не пил, просто держал, и по тому, как его взгляд время от времени возвращался к блокноту, лежащему перед ним. В блокноте были фотографии, я разглядела их краем глаза: молодые женщины, все похожи на меня, не внешне, а по типажу — худые, темноволосые, с чем-то неуловимым в выражении лица, что-то, что притягивает взгляд и не отпускает. Он искал меня или кого-то очень похожего.

Я села за стойку в двух метрах от него и заказала мартини, который не собиралась пить. Бармен, молодой парень с усталыми глазами, поставил бокал передо мной и задержал взгляд на моих пальцах. Я носила кольцо с чёрным камнем на безымянном пальце левой руки, это была привычка, оставшаяся от прошлой жизни или от прошлой смерти.

— Вы кого-то ждёте? — спросил бармен.

— Нет, — сказала я. — Я уже нашла.

Он не понял. Люди редко понимают.

Илья поднял голову. Наши взгляды встретились на долю секунды, не больше.

«Правило четвёртое», — подумала я. — «Не смотри». Я отвела глаза первой. Это было ошибкой. Не потому, что я выдала себя. Потому что он это заметил.

— Вы здесь впервые, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

Я повернулась к нему и улыбнулась той улыбкой, которую оттачивала столетиями, той что заставляет мужчин забывать собственные имена.

— А вы всегда так внимательны к незнакомкам?

— Только к тем, кто сидит в двух метрах от меня и смотрит в пустоту, как будто видит там что-то, чего не вижу я.

Он был умён, и это плохо, потому что умные люди позже понимают, что с ними происходит, и задают больше вопросов. Но они же и интереснее, их энергия глубже и насыщеннее, как хорошее вино вместо дешёвого пойла.

— Я смотрела на вас, — сказала я. — Не в пустоту.

— Ещё лучше, — сказал он и улыбнулся. У него была усталая улыбка человека, который давно не улыбался искренне. — Илья.

— Ева.

— Красивое имя.

— Оно мне подходит.

Мы проговорили два часа, хотя я не собиралась: это было частью плана, я хотела узнать, что он знает и насколько близко подошёл. Но чем дольше мы говорили, тем меньше мне хотелось играть роль, и я ловила себя на том, что отвечаю честно, что смеюсь не по расчёту, что мне интересно, что он скажет дальше. «Правило первое, — сказала я себе. — Ты привязываешься. Прекрати». Я не прекратила.

Он рассказывал о работе, об исчезновениях, о том, что все жертвы были женщинами, которые вели ночной образ жизни, о том, что тела не находили, и о том, что единственное, что их объединяло, — странная усталость за несколько дней до исчезновения. «Как будто из них высосали жизнь», — сказал он, и моё сердце, которое не билось уже четыреста лет, сделало один удар.

— А вы? — спросил он. — Чем занимаетесь?

— Реставрирую картины, — сказала я. Это было правдой. Я действительно реставрировала картины. Старые полотна, которые помнили больше, чем я. Я возвращала им жизнь, которую они почти потеряли. Это было единственное, что я умела создавать, а не разрушать.

— Значит, вы возвращаете к жизни то, что умерло.

— Иногда.

— А людей?

Я посмотрела на него, нарушая четвёртое правило уже во второй раз за вечер.

— Людей я не реставрирую, — сказала я тихо. — Люди — это не картины. Их нельзя починить, просто добавив красок.

Он не отвёл взгляда. И в этот момент я поняла, что он уже знает, не то, кто я, но то, что я не совсем человек. Он чувствовал это так же, как я чувствовала его запах.

— Может быть, — сказал он. — Но иногда достаточно просто не дать им умереть.

Мы вышли из бара вместе, и он предложил проводить, а я согласилась, хотя знала, что это нарушает все правила. Мы шли по ночному городу, и он рассказывал о своей дочери, которая умерла три года назад — лейкемия, восемь лет. Он показывал мне фотографию в телефоне, девочка с его глазами и чужой улыбкой, и говорил о ней, и его голос не дрожал, потому что он уже выплакал всё, что мог, и теперь внутри него была только тихая, ровная пустота.

Вот что я почувствовала в нём. Не боль, потому что боль — это когда что-то болит, а у него не болело. У него было пусто, и эта пустота была такой глубокой, что я могла бы заполнить её собой.

— Я не должна была этого говорить, — сказала я, когда мы остановились у моего дома. — Но я рада, что вы мне рассказали.

— Почему не должны?

— Потому что мы едва знакомы.

— Иногда едва знакомые люди — единственные, кому можно рассказать всё.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни похоти, ни расчёта, только любопытство и что-то ещё, чему я не сразу нашла название. Потом нашла: надежда. Он надеялся, что я не то, чем кажусь, что я та, кто сможет понять. Он ошибался, но я не стала его разубеждать.

— Спокойной ночи, Илья, — сказала я и вошла в подъезд, не оборачиваясь.

Дома я села на пол в тёмной комнате, прислонилась спиной к стене и просидела так до рассвета. Я не могла его съесть и не могла отпустить. Правило первое, правило четвёртое — я нарушила их обе за один вечер, и впервые за четыреста лет я не знала, что делать.