Kitabı oxu: «Серый король. Книга первая»

Глава 1: Запах серых лепёшек

Дороги этого мира помнят всё. Каждая кость, каждый камень, каждая капля ихора, пролитая за десять тысяч лет, впитана в землю. Мы идём по мёртвым, не зная их имён. Но они знают наши. Они шепчут их в такт шагам.

Когда-то боги ходили по этой земле, и земля стонала под их весом. Теперь по ней ходим мы — полукровки, рождённые из их гниющей крови. Мы не боги. Мы даже не люди. Мы — то, что осталось, когда небо упало.

И я, пишущий эти строки, — худшее из нас.

Я не должен был родиться. Моя мать была смертной. Мой отец — королём. Их любовь была ошибкой, а я — её последствием. Я вырос в тени трона, среди костей и ихора, и с детства знал одну истину: я умру молодым. Либо от руки врага, либо от руки отца, либо от собственной мутации.

Но я не умер.

Я стал городом.

Это история о том, как я пытался этого избежать. И о том, почему в итоге перестал пытаться.

Запах серых лепёшек въелся в одежду, в кожу, в сами кости. Я ненавидел этот кислый, пресный запах, похожий на мокрую глину, смешанную с золой. От него тошнило по утрам, и он снился мне по ночам. Но другого завтрака у нас не было.

У полубогов не бывает утра с мёдом и свежим хлебом. У полубогов бывает только голод и лепёшки из грибов, выросших на костях богов.

Я сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. Они были человеческими. Пока что.

Каждое утро я проверял одно и то же. Кожа под ногтями не потемнела? Кости на пальцах не вытянулись? Нет ли чешуи на запястьях, не проступили ли бугорки на суставах, не стал ли ноготь твёрже, чем должен быть?

Пока было чисто.

Я вдохнул, разжал кулаки, снова сжал. Пальцы слушались. Суставы не хрустели. Я смотрел на свои руки так, как смотрит узник на стены камеры. С надеждой, что они ещё стоят, и со страхом, что вот-вот рухнут.

— Господин.

Я не услышал, как он вошёл. Слуги в нашем дворце умели двигаться бесшумно, их выживание зависело от умения не попадаться на глаза.

В дверях стоял маленький, сгорбленный старик с сединой на висках и дрожащими руками. Обычный смертный, который имел несчастье родиться в городе полубогов. Я так и не запомнил его имени за все годы. Зачем, если завтра его может не быть?

— Король ждёт вас в тронном зале, — сказал он.

— Скажи, что я приду через час.

Слуга побледнел. Я видел, как его пальцы стиснули край туники.

— Он сказал, что ждать не будет, господин. — Голос старика дрогнул. — Он... он приказал передать, что сегодня у него хорошее утро.

Хорошее утро.

Это значило, что отец ещё может говорить связно. Что его язык ещё не превратился в камень. Что его мысли ещё текут по руслу человеческого разума, а не блуждают в лабиринтах мутации.

Я отложил лепёшку. Аппетит пропал.

— Хорошо, — сказал я. — Иди.

Слуга исчез быстрее, чем я успел договорить. Его шаги прошелестели по каменному полу и стихли за поворотом коридора.

Я остался один.

В свинцовом зеркале на стене отражался парень семнадцати лет. Чёрные длинные волосы падают на глаза. Серые глаза - цвет свинца, цвет нашего города, цвет всего, что меня окружало. Лицо худое, скулы острые, губы сжаты в тонкую линию.

В этом лице ещё читался страх. Это было человеческое лицо.

Я надеялся, что оно останется таким до конца дня.

Тронный зал нашего дворца пах окаменевшим ихором.

Это был запах, который невозможно забыть. Металлический и тяжёлый. Он оседал в лёгких, как свинцовая пыль, и оставался там навсегда. Стены зала были покрыты серым налётом от каменной крови мёртвых богов, которая сочилась сквозь камни от постоянного присутствия моего отца. Местами налёт образовывал причудливые узоры, похожие на застывших змей. Местами на лица. Мне всегда казалось, что эти лица смотрят на меня. И осуждают.

Отец сидел на троне.

Или, точнее, его костный доспех сидел на троне. Сам отец уже давно не мог его снять.

Белые, как слоновая кость, пластины покрывали его тело от шеи до пят, нарастая слоями, как годовые кольца на дереве. Доспех был живым, я видел, как он медленно пульсирует, словно под костью течёт что-то чему не место в этом мире. Отец называл его «вторая кожа». Слуги шептались, что это не кожа, а тюрьма.

Открытым оставалось только лицо. Но и оно уже менялось. Черты заострились, кожа натянулась на костях, как пергамент на барабане, а глаза светились тусклым синим светом.

Он улыбнулся, когда я вошёл. Улыбка вышла кривой. Мышцы плохо слушались, и половина лица отстала от второй.

— Сын, — сказал он.

Голос его звучал как скрежет камней.

— Подойди.

Я подошёл. Встал перед троном на расстоянии вытянутой руки. Я знал, что сейчас будет. Каждое утро один и тот же разговор. Проверка на мутацию.

— Покажи руки, — сказал он.

Я протянул ладони. Он наклонился вперёд, и я увидел, как его доспех скрипнул. Пластины тёрлись друг о друга, издавая звук, похожий на скрежет ножа по кости.

Он смотрел на мои руки долго. Я чувствовал, как его синие глаза прожигают кожу насквозь, как он ищет признаки, которых я мог не заметить.

— Чисто, — сказал он наконец. — Пока что.

Он откинулся на спинку трона и поднял свои руки. Его пальцы были сросшимися, кость покрывала их целиком, от ногтей до запястий, и двигались они с трудом, как несмазанные шарниры.

— Сегодня хороший день, — сказал он. — Я ещё могу шевелить пальцами. Вот, смотри.

Он согнул указательный палец. Потом средний. Потом мизинец. Каждое движение давалось с видимым усилием, но он улыбался, как ребёнок, который впервые научился ходить.

— Да, отец, — сказал я.

Он перестал улыбаться. Его глаза остановились на мне, и я почувствовал, как в зале стало холоднее.

— Ты знаешь зачем я тебя позвал? — спросил он.

— Чтобы проверить меня.

— Нет. — Он покачал головой. — Чтобы попрощаться.

Сердце пропустило удар. Я замер, не донеся дыхание до конца. Отец никогда не говорил таких слов. Он был из тех людей, которые не прощаются, они просто уходят и не возвращаются.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, хотя уже знал ответ. Я чувствовал его в воздухе, в слабом свете его глаз.

Он поднял руку и с трудом расстегнул ворот туники. Пуговицы не слушались, пальцы не гнулись как следует, и он просто рванул ткань, обнажая грудь.

Там, под слоем костяного доспеха, я увидел чёрные пятна. Они расползались по коже, как нефтяные разводы, и в их центре кожа отслаивалась, обнажая кость.

— Моя печень, — сказал он спокойно, как будто речь шла о погоде. — Это свинцовый слиток. Уже два месяца.

— Почему ты не сказал? — спросил я.

— А что бы это изменило? — он посмотрел на меня с усталостью, которая была глубже, чем любые слова. — Я пил Кровь-цепь двадцать лет, Эйдан. Двадцать лет я травил себя ядом, который должен был замедлить мутацию. Но у любого яда есть предел. Сегодня я проснулся и понял, если я выпью ещё одну дозу, я умру через неделю.

— А если не выпьешь?

Он замолчал. Его глаза на мгновение погасли, как будто он заглянул внутрь себя и увидел что-то о чём не хотел говорить.

— Если я не выпью, — сказал он наконец, — то через три дня я перейду в Стадию 3. Полностью. Я стану горой, Эйдан. Вечной, неподвижной горой из кости и камня. Я буду защищать эту землю вечно, как защищали её мои предки. Но я больше не узнаю тебя, сын. Я не узнаю никого.

Я молчал. Я смотрел на его руки, которые уже начинали чернеть у запястий. На его глаза, которые тускнели с каждым днём, как фонари, в которых заканчивается масло. На его лицо, которое всё ещё было лицом моего отца, но уже носило печать чего-то чужого.

— Я приготовил тебе выбор, — продолжил он.

Он наклонился, и из-под сиденья трона извлёк три предмета. Положил их передо мной на каменный пол. Они лежали между нами, как три дороги, и каждая вела в темноту.

Первая вещь — фиал с тёмно-синей жидкостью. Кровь-цепь. Яд, который поддерживал его жизнь двадцать лет. Жидкость была густой, как ртуть, и в её глубине плавали серебристые нити — остаточный ихор, очищенный и смешанный с алхимическими составами.

— Ты можешь принести мне эту дрянь, — сказал он. — И я умру человеком. Не монстром, не горой, не статуей. Человеком. Ты станешь королём, как положено, и будешь пить это до конца своих дней, как делали все мои предки. Это правильный путь. Проверенный. Надёжный.

Он помолчал.

— Но это путь труса.

Вторая вещь — нож. Обелисковый клинок из чёрного камня, на котором умирали боги. Лезвие было настолько тёмным, что, казалось, поглощало свет. Я знал этот нож с детства. Он лежал в сокровищнице, и отец никогда не брал его в руки. Говорил, что этот нож знает вкус ихора, и его не стоит будить без нужды.

— Ты можешь взять этот нож, — продолжал он, — и отрубить мне голову, пока я ещё помню, что я твой отец. Пока я ещё могу сказать тебе, что люблю тебя. Это честный путь. Ты убьёшь монстра, и народ будет тебя славить. Никто не узнает, что это сделал мой собственный сын.

Он скривил губы в горькой улыбке.

— Но мы оба знаем, что ты не сможешь.

Третья вещь — пустая фляга. Обычная, металлическая со следами чьих-то зубов на горлышке.

— Ты можешь собрать вещи, — голос его стал тише, — и уйти в город. Найти алхимика, который делает Желчь разложения. Травить меня, как бешеную собаку. Подсыпать в еду, в воду, в вино. Никто не узнает, что это сделал ты. Ты будешь править тенью из-за спин. Это трусливый путь, но многие выбирают его.

Он замолчал и посмотрел на меня. В его синих глазах была не только усталость. Я увидел в них любовь. И отчаяние.

— Выбирай, сын.

Я смотрел на три предмета. Фиал. Нож. Фляга. Три дороги, и все вели к смерти. К его смерти и, возможно, к моей.

Я стоял молча, чувствуя, как тишина в зале сгущается. Потом я поднял голову и встретился взглядом с отцом.

— Я выберу четвёртый вариант, — сказал я.

Отец поднял бровь. Она почти не шевельнулась, мышцы лица уже не слушались его как следует.

— Четвёртый вариант? — переспросил он. — Нет четвёртого варианта.

— Есть. — Я сжал кулаки. — Я найду лекарство. Я найду способ убить мутацию внутри нас. И тебя тоже.

Отец рассмеялся.

Впервые за много лет я услышал его настоящий искренний смех. Он звучал как сухой кашель, который разрывал ему горло. Он смеялся долго, и с каждым звуком его смеха внутри меня что-то сжималось.

— Сынок, — сказал он, когда отсмеялся. По его щеке скатилась чёрная слеза с примесью ихора. — Люди искали это лекарство тысячу лет. Тысячу лет, Эйдан. Алхимики, мудрецы, короли, пророки. Они все сгнили, или окаменели, или сошли с ума. Его нет.

— Может быть, они искали не там, — сказал я.

— Или может быть, его вообще не существует. — Отец покачал головой. — Но ты хотя бы попытаешься. И за это я тебя уважаю.

Он махнул рукой, и я понял, что аудиенция окончена. Я повернулся, чтобы уйти, но его голос остановил меня.

— Эйдан.

Я обернулся.

— Посмотри туда. — Он кивнул в сторону двери за троном. — Там подвал. Открой.

Я подошёл к тяжёлой свинцовой двери. Она была покрыта старыми рунами, выцарапанными чьими-то когтями. Я толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом, который прокатился по тронному залу.

За дверью была сырая, тёмная комната, пахнущая могилой.

В ней стояли семь каменных статуй, отлитые из серого ихора и застывшие, как камень.

Каждая фигура имела руки, ноги, лицо, но всё это казалось не жизнью, а её тенью. Статуи стояли кругом, обращённые лицами к центру. Их пустые глаза смотрели в одну точку, а рты искривлены в безмолвном крике.

Я смотрел на них и чувствовал, как холод поднимается от пола, проникает в ноги, ползёт по позвоночнику.

— Это мои предки, — сказал отец из-за спины. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Семь королей, которые не нашли лекарства. Семь полубогов, которые не смогли справиться с мутацией. Каждый из них превратился в монстра. Каждый был убит своим сыном или братом.

Он замолчал. За спиной осталось лишь его тяжёлое дыхание.

— Я восьмой, — сказал он. — Ты должен быть девятым.

Я смотрел на статуи. Семь лиц, застывших в вечном ужасе.

Я представил, что отец стоит среди них. Восьмой.

Потом представил себя. Девятого.

И почувствовал, как внутри что-то обрывается.

— Я не стану девятым, — сказал я. — Я найду лекарство.

Отец не ответил. Он просто смотрел на меня своими тускнеющими глазами. Я развернулся и пошёл к выходу из подвала.

У самой двери я остановился и посмотрел на отца в последний раз. Он стоял в кругу своих предков, уже наполовину ставший одним из них.

— Прощай, — сказал я.

— Не прощайся, — ответил он. — Ещё увидимся.

Я вышел из дворца и направился в город. Мне нужно было найти Корвина.