Kitabı oxu: «Дограйдер»

Дисклеймер

Данный текст содержит ненормативную лексику, откровенную ересь и абсолютное отсутствие совести у всех действующих лиц. Автор снимает с себя любую ответственность (он и по жизни-то её не особо тянет, а тут тем более). Читать строго на свой страх и риск — и не на голодный желудок.

Глава 1. Собачье дело

Город. Гулкий, горький, гудит, горбится под гарью. Куда теперь? Ведь все дороги ведут в Рим? Был только дым. Да без понятия я, где этот чёртов Рим. Может, за третьей эстакадой? Может, с карты стёрт и в асфальт закатан? Ради новой петли, ради новых зарплат. Им. И есть ли у меня вообще с этим городом связь-то? Когда каждый шаг, как узел, он в улицах вязнет. Будто в горле кость. Уже тут прописался или всё ещё просто гость? Ошейник затянут. Мой след безымянен. Взять. Привезти. Отдать. Взять. Привезти. От. До. Стоп. Сбилось дыхание. Взор упирается в крыши. Шаги. Пролёты. Этажи. Ни просвета. Почему же небо цвета собачьей тоски? А я до сих пор жив… Пунктир ведёт меня дальше. Сквозь пасть чужих дверей. Холодный кафель, тусклый свет и сип щелей. Собрав остаток сил. Дожать. Дойти. Или лежать в канаве с выбитым хребтом. Как пёс без клички. Город скуп на выбор. И третьего маршрута он не проложил.

— Штельт оп ди музик. ¹Как тебе, Ру?

Снизу привычно рычали пробитые выхлопные и надрывалась поршневая гидравлика. Гарнитура зашуршала:

— «Небо цвета собачьей тоски», Маркус? Серьёзно? — Руах² обречённо дунула в микрофон, забивая канал треском. — Твой словарный запас застрял где-то между третьим псалмом Давида и жалобной книгой в круглосуточной прачечной. Если ты эту чушь собачью реально выложишь, твой профиль снесут за пропаганду клинической депрессии.

— Ну ты и душнила! У тебя вообще нет сочувствия к творцу? Это же метафора. Гипербола, нахуй! Я тут гимн эпохи сочиняю, — Маркус скривился и отпустил тангенту.

— Спой потом этот гимн арендодателю, творец, — прилетело из наушника. — А сейчас захлопни варежку, ты мне весь коп³ проел. Мне мало того, что за вашими кривыми крюками весь день следить, так ещё твою муть слушать. Скажи спасибо, что на узле мозги на пару минут отсохли и дали передышку. О, индикаторы замигали — линия оживает. Завязывай кветчить⁴ и готовься.

Маркус перехватил поводья и хлопнул пятернёй по рыжему боку:

— Ладно, за работу! Слышишь меня, Шницель? Я к тебе обращаюсь, утилизатор объедков. У тебя в ушах опять сера или ты на семи герцах медитируешь? Хватит пузом брусчатку полировать. Если Мальах⁵ соизволит выплюнуть хоть один вшивый заказ, а ты будешь раскачиваться полчаса — чаевых нам не видать, как пышной халы⁶ на Песах⁷. И на сухой паёк сядешь именно ты.

Такса напряглась, и по тяжёлым рёбрам прошла низкая вибрация, сорвавшаяся в глухой перегруз:

— ТТТ-БББ-УУУ-МММ.

По луже побежала рябь, над макушкой дрогнула вывеска ломбарда.

— Вот и я о том же. — Маркус размял затёкшие плечи. — Не спи на ходу, хот-дог полуторный. Как только у этой трифной⁸ сети прочухается пинг — эс варт аф ундз дос гройсе гелт⁹.

* * *

Никто не знает, на чьём железе работает софт «Мальаха». Кто на самом деле чертит траектории? Хакер из подвалов Фултона или спятившая нейросеть заброшенного дата-центра? Для курьера алгоритм — неотвратимый фатум с геолокацией. Коду вопросов не задают, жмут «Принять». Собаки лают, а караван идёт.

На экране всплыло оповещение.

Трой.

С Одиннадцатой.

Система раз за разом сводила их вместе. И без описания было ясно, что внутри. Лишний рейс делать не пришлось: Маркус держал ходовые позиции при себе мелким оптом под постоянных клиентов, загодя спрятав их в глубине перемётной сумки.

— Ломир гейн¹⁰, Шницель, — Маркус сжал бока таксы коленями. — «Бэнкхед-Джанкшн».

Когти вонзились в мокрый шлам.

Они нырнули под путепровод нижнего яруса. На дне Бэнкхеда Нео-Атланта воняла горелой проводкой и дешёвым арбузным вейпом. Солнца сектор не видел лет тридцать: сверху давил монолит хайвея, снизу чавкала гидропонная отработка. Шницель ловко ввинчивался между штабелями контейнеров.

Из бокового заворота с пронзительным завыванием вылетел патрульный глайдер Муниципального Легиона, вынудив пса резко затормозить.

— Ру, это я. — Маркус пригнулся к холке. — Врубай «Рэфаим»¹¹. А если их сонары полезут в кофр — подвесь им сканер обратной петлёй.

В эфире заскворчала статика. Руах увела маяк курьера в слепую зону.

— Тень легла. — Её голос приглушило шифратором. — Без мандража, Марк. И морду попроще сделай.

Дверь съехала в паз. На землю спрыгнул центурион в потёртом композитном панцире с латунным гребнем. Забрало откинулось, открыв помятую физиономию с перебитым носом.

— Здорово, пейсатый, — центурион сплюнул серый сгусток синтетической жвачки под лапы таксы. — Ты чё такой пришибленный? Будто тебе в Преторий¹² повестку всучили.

Паника схлынула. Маркус распрямился:

— Луций, чтоб тебя префектура премиальных лишила. Я чуть инфаркт не словил. Ты с хуя ли так подрезаешь со своей люстрой?

— Проверял реакцию, — легионер небрежно похлопал перчаткой по носу Шницеля. Такса недовольно заклокотала нутром — от низкочастотного резонанса патрульную машину ощутимо качнуло. — Служба собачья. Гоняем тут всякий сброд от 8-й до реки.

— Под стать житухе.

— Тебе ли пиздеть, — гоготнул центурион. — Мог бы сейчас в юридическом отделе манипулы¹³ сидеть, штемпели на штрафные предписания шлёпать. Легенда канцелярии, блядь. Ты сколько там высидел? Четыре часа?

— Четыре часа и пятнадцать минут. До первого циркуляра. Понял, что от вашего устава меня стошнит на гербовую печать, и в одностороннем порядке съебался через окно туалета.

Маркус чуть подобрал поводья:

— Всё спокойно в квадрате?

Луций помрачнел и оглянулся на коробки трущоб:

— Да какое там. По низам бродяжничает какая-то ебанутая девка. Сбивает в кучи бомжей и списанных ботов и потом втирает этой своре, что долги аннулированы, реестры стёрты, а начальство можно слать лесом. Самое дикое: учит не бегать от дубинок, а стоять столбом и пялиться патрульным в зрачки. А мне тогда какой кайф витисом¹⁴ работать, если они даже не визжат и сдачи не дают? Никакого профессионального азарта.

Центурион удручённо цокнул:

— Префект с цепи сорвался. Ещё пара подобных проповедей — и юродивой потроха выпустят посреди площади Республики, под прожекторы, для острастки плебса. Короче, паси поляну. Увидишь эту тронутую — сворачивай в объезд. Замешкаешься рядом — пойдёшь прицепом за соучастие в саботаже.

— Да на кой мне её бредни. — Маркус глубже засунул руки в карманы бомбера. — У меня свои заботы. Мне бы день пережить, а там пускай хоть потоп по расписанию.

— Золотые слова, пейсатый. Сиди ровно и не отсвечивай — целее будешь, — легионер врезал по фюзеляжу. — Ладно, проваливай, пока я добрый. Греби отсюда на своей сардельке.

Лицевая пластина шлема захлопнулась. Турбины вышли на форсаж, и глайдер скрылся за цистернами.

— Цербер казённый. Да пусть хоть хороводы друг с другом водят, лишь бы дорогу не перекрывали. Погнали, Шницель. Трой ждёт.

* * *

Гараж Троя на задворках Бэнкхеда выглядел как морг для роботов, где открыли дешёвый бордель.

Шницель протиснулся в ворота, мгновенно учуял запах канифоли и клубничного лубриканта и глухо зарокотал:

— БВВВ-ООО-МММ.

Под потолком на крюках покачивались хромированные бёдра и силиконовые торсы. От паяльной станции, залитой синим диодом, шагнула фигура в прожжённом флюсом комбинезоне.

— Маркус! — Трой ощерился щербатым ртом и вытер перепачканные в термопасте руки о тряпку. — Я думал, ты там на своей колбасе под фуру загремел. Ты принёс?

Курьер спешился и скинул на монтажный стол герметичный зиплок с сургучным штампом коэнов¹⁵ и надписью «Кеторет»¹⁶. Пакет брякнулся возле полусобранной кибер-девицы с пучками оптоволокна в открытом корпусе. Шницель устало уронил брыли на бетон.

— Принимай свой солидол.

Механик, не глядя, сдвинул к краю верстака кредит-стик, сорвал пломбу, выудил дозу маслянистого сбора с ароматом мирры и сунул в чашу вапорайзера. Спираль накалилась, и он взахлёб затянулся:

— О-о-о да, кайф… благослови тебя господь и все его серафимы, бро, — он выдул плотный клуб пара в лицо безглазому манекену. В бога Трой, ясное дело, не верил, но хороший приход признавал. — Слушай, Марк. Ты всё ещё думаешь над моим предложением? Скрепер по-прежнему у меня. Сносит синапсы начисто. Можно вырезать любое дерьмо: бывших шлюх, ту ночь, когда тебя отпинали копы на 8-й авеню, — всё, от чего зубы крошатся. Белый лист, чувак. Станешь лёгким, как пух.

Маркус указал на подвешенные детали:

— Трой, гений хуев, ты мне предлагаешь добровольно стереть мой единственный рабочий капитал? — Он ткнул себя в лоб. — Если твоя приблуда вытравит отсюда всю эту срань, я ж стану абсолютно бесполезным балластом. О чём я треки дропать буду? Про птичек и скидки в гастрономе? Мой главный скилл — это красиво ныть в микрофон о том, как меня имеет жизнь, и выдавать это за высокое искусство.

Он с отвращением щёлкнул ногтем по соску куклы:

— Нет уж, Франкенштейн подвальный. Все мои детские травмы, токсичные отношения, где мне годами жрали мозг чайной ложкой, и ублюдки, которые не перезвонили, — всё поедет со мной прямиком в могилу. Я слишком дорого заплатил за эти неврозы, чтобы слить их по дешёвке ради душевного спокойствия.

— Хуй с тобой, Моисей, таскай свои скрижали, пока пуп не развяжется. Только знаешь, в чём прикол? Ты думаешь, что твоя память делает тебя уникальным. Что вся эта боль — лимитированный винтажный винил, который нужно беречь от царапин. А по факту вас, тиражных, — как собак нерезаных, и вы все носитесь с одинаковой дрянью, лишь обёртки разные.