Kitabı oxu: «Последний из рода Мирарин. Ветер с Ярмарского поля»

Пролог

Риния

21 Винириона 970 год, Великое море

Ветер забирался под ворот, кусал шею. Я сжала края плаща. Плащ, отороченный серебром, давил на плечи – тяжелее, чем должен был. Словно сам род Тенесвет придавил к палубе.

Золотое платье под плащом выбивалось из-под подола при каждом порыве, резало глаз неуместным блеском среди серых досок и соли. Я запахнула плащ плотнее. Ткань пахла чужой дорогой – пылью, дымом, потом. И ещё чем-то. Я не сразу поняла чем. Потом дошло: гниющими водорослями. Запах тянулся с берега, которого уже не было видно, – или это пропитался сам корабль, трюм, канаты, одежда. Я вдохнула глубже и задержала. Запах остался на языке – тяжёлый, сладковатый, как у переспелого плода, который вот-вот лопнет.

У оконца вцепилась в щербатый край. Дерево было холодным и влажным. За стеклом – серое месиво моря и неба, без горизонта, без теней.

Два моната в пути – и я сбилась со счёта зёмтигам. Скрип мачт, плеск волн, покачивание – всё превратилось в монотонный гул. Но под этой коркой жила память. Запах горелого дерева. Он преследовал меня даже здесь, посреди моря, перебивая солёный ветер.

Дядя Аэндор. Его взгляд – бирюзовый, как у всех Тенесвет, но пустой, лишённый тепла. Он смотрел на бабушку, когда она пыталась заслонить нас собой. Смотрел и улыбался. Я помню его руки – в перстнях, холёные. Помню, как они сомкнулись на её плечах. Помню, как она обернулась ко мне – в последний раз. Губы шевельнулись. Я не услышала слов. Только крики. Которые оборвал дым.

Бабушка Альвия. Она держала двор, когда матушка ещё была девочкой. Держала, когда я была совсем маленькой. Я помню её спину – прямую, как древко знамени. Она не сутулилась никогда. Даже в тот день, когда пришли солдаты. Даже когда Аэндор сомкнул руки на её плечах. Она не согнулась. Только обернулась ко мне.

Я стиснула кольцо на пальце. Жёлтый камень отозвался сразу – тёплое покалывание растеклось по ладони к запястью. Навязчивое, ласковое, чужое. Оно размывало острые границы памяти, затягивало рану тонкой золотистой плёнкой – и вместе с болью уходило что-то ещё, что-то важное. Ещё немного – и я забуду её голос. Я задержала дыхание и разжала пальцы. Нельзя.

Бабушка называла этот свет милосердным, но в её устах это звучало как предупреждение. Фамильная драгоценность, что переходила от матери к дочери, – она никогда не говорила, откуда камень и почему теплеет в руке. Просто велела не держать его долго. «Он лечит, – говорила она. – Но лечит тем, что стирает. Смотри, чтобы не стёр тебя». Я слушалась. Но иногда – как сейчас – пальцы сами сжимались.

– Риния.

Голос сестры выдернул меня из полумрака. Виола стояла в проходе, её силуэт качался в такт кораблю. Свет из оконца падал на лицо, высвечивая тёмные круги под глазами – такие же, как у меня. Только глаза другие: серые, отцовы, а не бирюзовые. Среди беловолосых Тенесвет она всегда казалась чужой. Но теперь, когда за кормой осталась лишь смерть, это не имело значения.

– Чего тебе? – вырвалось резче, чем хотелось.

– Хватит сидеть внизу. – Она шагнула ближе, поёжилась, доски скрипнули. – Матушка волнуется. И я.

Её ладонь легла на плечо, тёплая даже сквозь плащ. Я не пошевелилась. Где-то глубоко, под коркой усталости, шевельнулась благодарность. Но облекать её в слова не хватило сил.

– Риния, ты слышишь меня вообще?!

Она встряхнула меня за плечи. Я подняла голову.

– Повтори.

Виола присела на корточки передо мной. Так, чтобы видеть лицо. Она делала так с детства – когда я пряталась в саду от нянек, когда разбивала коленку, когда не могла заснуть. Виола всегда находила меня. Всегда смотрела мне в глаза, будто там могла прочитать ответ.

– Я говорю: идём наверх. Матушка уже второй раз спрашивает, где ты. – Она помолчала. Потом добавила тише, почти шёпотом: – Ты опять держала кольцо.

Я не ответила. Виола вздохнула и села рядом. Доски скрипнули под ней. Она была теплее меня – всегда была теплее, даже в детстве, даже когда мы спали в одной постели и я вечно отбирала одеяло.

– Я знаю, ты думаешь, что я не понимаю, – сказала она, глядя не на меня, а в стену. – Но я тоже там была. Я тоже видела.

Она замолчала. Я ждала. Виола никогда не заканчивала такие фразы. Она всегда останавливалась на полуслове, будто боялась, что если скажет до конца, то придётся что-то делать. Я не знала, что она видела. Она не рассказывала. Может, и не помнила. Может, кольцо было и у неё – бабушка говорила, что камень передаётся от матери к дочери, но у Виолы его не было. Только у меня. Я никогда не спрашивала почему.

– Матушка волнуется, – повторила она. – Пойдём.

И встала. Протянула руку. Я смотрела на её ладонь – маленькую, сухую, с коротко остриженными ногтями. Виола никогда не отращивала ногти. Она вообще не делала ничего, что могло бы её замедлить.

Я взяла её руку. Она рывком подняла меня – сильная, хотя на вид не скажешь. Так было всегда. Виола тащила, я шла. Виола решала, я подчинялась. Не потому, что она старше – она была старше всего на год, – а потому, что она умела не думать. А я не умела.

Она не успела.

Сверху, с мачты, сквозь вой ветра прорвался крик – далёкий, но различимый:

– Земля!

Виола вздрогнула и дёрнула меня за рукав – как в детстве, когда звала смотреть, как жонглёры крутят огонь на рыночной площади.

– Слышала? Пошли!

Лестница заскрипела под ногами. На палубе в лицо ударил ветер – резкий, солёный, вышибающий слёзы. Виола уже пробиралась к борту, подныривая под чьи-то локти. Рядом с ней вытянулись по стойке несколько человек из лейб-гвардии покойной бабушки – без оружия, пояса пусты, но спины прямы. Капитан, грузный, седобородый, стоял у поручней, приставив ладонь к глазам, и вглядывался в горизонт.

Палуба была мокрой от брызг. Я подошла к поручням. Ветер трепал плащ, забирался в рукава. Я сжала пальцы на дереве. Не для опоры. Просто чтобы что-то держать.

Запах гниющих водорослей стал сильнее. Он тянулся с берега – с той самой тёмной полосы, что проступала на горизонте. Я узнала бы его где угодно. Он был первым, что я почувствовала, когда мы бежали из Примусхафена. Тогда он смешивался с дымом и гарью. Теперь – только с солью и холодом.

– Ну же, где она? – Виола постукивала пальцами по дереву, кутаясь в плащ.

Я вгляделась в горизонт. Сначала – ничего. Только серая вода и такое же серое небо. А потом, на самой границе, проступила тёмная полоса. Тонкая, едва различимая, слишком плотная для облака.

– Вон там, – сказала я тихо.

Капитан прищурился, помедлил, потом кивнул – скорее себе, чем нам:

– Земля.

Виола вытянула шею.

– Таомалий, или как его там?

– Таомелия, – поправила я. Слова царапали горло, но звук собственного голоса немного привёл в чувство.

– И это всё? – Она скривилась. – Полоска грязи?

Я промолчала. Впереди была не земля – тень. Чёрная полоса на границе мира. Я вглядывалась в неё, и в груди рос холод – не тот, что остался за кормой, а иной, острый и незнакомый, будто ветер забрался под рёбра и не мог найти выхода.

На палубу поднялась матушка. Иона. К борту не подошла, держалась в стороне – прямая, замкнутая. Когда-то она держала двор. Теперь держала только спину. Губы дрогнули – но слов я не разобрала. Она отвернулась, не желая, чтобы кто-то видел её лицо.

Я смотрела на неё. Хотела что-то сказать. Не сказала. Просто отвернулась к морю. Смотрела на тёмную полосу – и не отводила глаз. Пусть приближается. Я не буду ждать. Я буду смотреть.

За кормой, за серой бесконечностью, остался Примусхафен. Его белые башни, его рынки, пропахшие пряностями и рыбой, его храмы, где мы поклонялись предкам-кайзерам. Всё, что было моим по праву рождения, теперь принадлежало убийце.

Я поймала себя на том, что снова сжимаю кольцо. Жёлтый камень отозвался теплом – вкрадчивым, обволакивающим. Я отдёрнула руку, и холод вернулся – отрезвляющий, почти болезненный. Но воспоминание уже потускнело. Лица бабушки – той, прежней, – я больше не видела. Только спину.

Виола тронула меня за локоть.

– Мы выживем, – сказала она тихо. Без вопроса. Как факт.

Я не ответила. Просто стояла и смотрела, как тёмная полоса на горизонте становится шире. И с каждым ударом сердца – ближе.

Глава 1

Дорин

10 Драмела 970 года, замок Кеншагон

Ветер задувал в щели кладки – настоящий северный гость, пробиравший холодом даже сквозь дублет. Я стоял у парапета, глядя вниз. От подножия замка расползались тени людей – мелкие, суетливые, все как одна. Но мелочи никогда таковыми не были. Я знал это слишком хорошо.

Я отвернулся и шагнул обратно в комнату. Здесь, в четырёх стенах чужого замка, всё ощущалось далёким – как в Лороне, когда я впервые ступил под его своды. Камень давил. Воздух был спёртым, будто его не проветривали годами. Я втянул его сквозь зубы и задержал в груди, пока не заныло под рёбрами. Только потом выдохнул.

Замок Кеншагон. Твердыня того, против кого я вёл летнюю кампанию. До Кальдерона. До того, как всё рассыпалось. Я сжал челюсти. Хватило одного взгляда сестры там, на площади – бледной, сжавшейся, – чтобы стало ясно, в кого я превратился. Прозвище «Бездушный» я таскал годами, как чужой плащ, – думал, приросло намертво. А теперь…

А потом – тьма. Винирион. То, как он расправился с Легендаром, играючи, будто раздавил мокрицу. Наивный старик всерьёз решил, будто мальчишка подыграет в его фарсе с помилованием. Я до сих пор не понимал, что тогда произошло на той площади. И не был уверен, что хочу понимать.

Что я вообще здесь делаю? Надо было отказать Корнелию. Навязаться с ним, пусть бы гнал. Или хотя бы потянуть с ответом – не давать слово так сразу. С каких пор я стал таким благородным, что не могу нарушить обещание? Раньше это было легко. Дать слово – и забыть. А теперь… Теперь я держал совет в чужом замке, будто мне было дело до чужих распрей.

– Господин Дорин.

Я вздрогнул, резко обернулся – и едва не наткнулся на мальчишку лет десяти. Он стоял слишком близко, втянув плечи в шею, будто ждал удара. Я узнал его сразу: Тиро. Тот самый, что служил Катрине. Тот самый, что остался жив.

– Я же просил меня так не называть! – Голос сорвался почти на крик.

Я сам не понимал, отчего срываюсь на нём. Может, оттого, что он служил Катрине. Может, оттого, что его присутствие напоминало о том, чего я не хотел помнить. Но мальчишка был не виноват. Ни в чём. Как и в том, что Морриган взяла его с собой, а не бросила в Лоронине.

– Но панна Морриган приказала называть вас так.

– А я приказываю: Дорин. – Я осёкся. Выдохнул. – Зачем пришёл, Тиро?

– Панна Морриган просила прибыть на совещание. Остальные уже собрались.

– Просила или приказала?

Он промолчал. Я не стал давить. Просто кивнул и пошёл к двери.

Коридоры давили холодным камнем. Редкие факелы в железных держателях – свет дрожал, выхватывая из темноты то угол, то выступ, то чей-то силуэт, который тут же пропадал. Шаги отдавались гулко – мои и ещё чьи-то, не разобрать. Я считал повороты, запоминал выходы. Привычка за эти месяцы въелась крепко.

У входа в центральный зал выстроились рыцари. Попарно, плечом к плечу, доспехи, накидки с гербами. Собрание знамён – за каждым старая кровь и старая вражда. Чёрный ворон Лорон на белом. Зелёный дубовый лист Эрен с золотой нитью. Белое древо Таранис на чёрном. Два скрещённых меча Кеншагон по ярко-зелёному. Капля алой крови Габсрон на белом. Четыре падающие монеты Лугус на тёмной ткани.

Ни слова. Взглядами меня ощупывали, взвешивали – я привык. Но под этими взглядами кожа покрылась мурашками. Не от холода. От того, как они смотрели – будто я был товаром на торгу.

Рыцари расступились. Дверь отворилась с глухим скрипом. Пахнуло старым деревом и сырым камнем. Свет из высоких окон ложился на пол холодными полосами. Гобелены на стенах – выцветшие, битвы, застывшие в движении. Я на секунду задержал взгляд на одном: всадник с поднятым мечом, лицо стёрто временем. Кто он был? Чью землю защищал? Теперь это не имело значения.

Она стояла ко мне спиной. Прямая, как клинок, руки сцеплены за спиной. Свет ложился на белые волосы, делая их почти прозрачными – такими, что видно каждую прядь на просвет.

– Господин Дорин, приветствую.

– И вас также… леди Морриган.

Пальцы её сжались – едва заметно. Она резко обернулась. Глаза сузились. В них мелькнуло что-то – не гнев, скорее усталость от чужих ошибок.

– Сколько ещё повторять? Глав лоронинских кланов следует называть пан и панна. Никаких «лордов» и «леди».

Что-то дрогнуло в её тоне – на мгновение передо мной стояла не глава клана Лорон, а молодая женщина, слишком рано повзрослевшая. Но только на мгновение. Маска вернулась.

– Как скажете. Если вы так же перестанете называть меня лордом.

Она чуть приподняла бровь, но промолчала. Квиты. Я не стал развивать. В этом зале каждое слово имело цену, и я не собирался тратить их на пустое.

В зал начали входить остальные. Шаги отдавались эхом – тяжёлые, уверенные, как у людей, привыкших, что их слушают.

Первым – Гавейн фон Кеншагон. Чёрные кудри, лицо измождённое, надменное. Скользнул по мне взглядом и растянул губы в натянутой улыбке. Я знал этот тип: улыбается, а сам считает, сколько у него отняли. Замок теперь принадлежал Драго, и каждая минута в этих стенах была для него унижением. Он это скрывал плохо.

– Морриган фон Лорон, приветствую.

Меня он не заметил. Или сделал вид.

– И вас, Гавейн фон Кеншагон, – ответила Морриган. – Дорин, мы собрались из-за вас. Вы, вероятно, не знакомы…

– Знакомы, – перебил я. – С Гавейном фон Кеншагон мы не встречались лично, но я читал рапорты. Его отряды и мои пересекались.

Гавейн усмехнулся сухо, без тени смущения.

– Удручающее обстоятельство. Но поймите: у кланов не было выбора, кроме как примкнуть к вторжению. Парламент давил, угрожал. – Он едва повёл плечом. – Не в обиду вам, панна Морриган.

За ним вошёл Самаэль фон Лугус. Длинные белые волосы, синие глаза – спокойные, с холодным умом. Бархат, серебряная вышивка. Короткий кивок Гавейну, меня не удостоил и взглядом.

Следом – Лир фон Таранис и Эрнест фон Эрен. Лир светловолосый, фиалковые глаза острые, оценивающие. Рядом возвышался Эрнест – золотоволосый гигант с уверенностью в каждом движении. Обменялись с Морриган формальными кивками.

Драго фон Габсрон вошёл одним из последних. Малахитовые глаза блеснули узнаванием, короткий кивок мне – прямой, без фальши. Я ответил тем же.

За ним – Матильда фон Лорон. Волосы короче, чем у сестры, но то же лицо, те же фиалковые глаза. Холодная грация, без намёка на теплоту. Встретилась взглядом с Морриган – и не отвела глаз. Ни слова. Прошла в глубь зала и замерла у окна, отвернувшись.

Морриган обвела собравшихся тяжёлым взглядом.

– Итак, паны. Обсудим, как мы намерены выиграть эту войну.

– Войну? – Гавейн прищурился. – Война кончена. Или вы не заметили? Имперцы сдались. Шесть сотен. Остатки.

– Она не кончена, пока на троне сидят те, кто зовёт себя наследниками Легендара Второго, – отрезал Драго.

– И что с того? – Лир изогнул бровь. – Лоронин свободен. Остальное нас не касается.

– А что вы скажете на то, что Легендару Третьему ничто не мешает повторить путь отца? – Морриган выдержала паузу.

Тишина затянулась. Матильда стояла у окна, не глядя ни на кого, и её пальцы медленно сжимались на подоконнике – раз, другой. Костяшки побелели.

– Как ни прискорбно, я согласна с сестрой, – заговорила Матильда. Слова упали ровно, без интонации. Она встретилась взглядом с Морриган – и больше ничего.

– Поддерживаю Морриган фон Лорон, – коротко добавил Самаэль, чуть наклонив голову.

– А мне интересна позиция инициатора собрания. – Эрнест подался вперёд, глаза упёрлись в меня. – Господин Дорин?

Все повернулись. Я заставил себя говорить ровно:

– Я согласен с Морриган фон Лорон. Но она права не во всём.

– То есть вы с нами не согласны? – Лир изобразил преувеличенное удивление.

– Нет. Я говорю, что Легендар Третий столкнётся с трудностями задолго до того, как укрепится на троне. – Я смотрел прямо на Лира. – После смерти Легендара Второго его вассалы наверняка уже перегрызлись за власть. Таомелия не станет сидеть смирно. Там зреет негодование. Если прорвётся – Легендару будет не до нас.

– Иными словами, – перебил Гавейн, – Легендар Третий ещё десятилетия не соберётся в новый поход. А нам, выходит, незачем ввязываться в авантюру ради туманного Винириона Мирарин-Роквейн?

Где-то глубоко я был с ним согласен. Ещё недавно Лоронин казался мне всем миром, а остальное – чужим и далёким. Но я коснулся запястья – след от кандалов, врезавшихся в кожу после той ночи в Республиканце, когда нас с Лорталем взяли. Там, в темноте, я понял: долг – это не вера. Это обещание, которое держит, даже когда всё остальное рассыпалось.

Корнелий искал Аврору. Я держал совет.

– Представьте, – я выдержал паузу, – что над вами висит меч. На тончайшей нити, какую только можно вообразить. Что вы сделаете? Будете ждать, пока упадёт? Или срежете заранее?

– А не вызовет ли вмешательство его падение раньше срока? – Гавейн склонил голову набок. – И нить может лишь казаться тонкой.

– Но даже лунная сталь истончается со временем. – Эрнест подался вперёд. – Рано или поздно упадёт.

– А гарантии? – не унимался Гавейн, переводя взгляд на Матильду. – Вам легко говорить. Вы не были столь ярыми сторонниками Легендара.

– Можете не переживать, – я вернул внимание на себя. – Вы стоите здесь. Это уже говорит, кому вы верны.

– И кому же?

– Себе. И Лоронину.

Гавейн растянул губы в улыбке, но ответить не успел.

– Если бы это было так, – голос Драго прозвучал глухо, – я бы не клялся императору Винириону.

– А кто-то ещё в этом зале ему клялся? – Гавейн обвёл присутствующих взглядом.

– Я не клялась лично, – заговорила Морриган. – Но считаю, он достоин получить то, что принадлежит ему по праву.

– Вам удобно так говорить, – парировал Лир. – Вы одна из немногих, кто с ним встречался.

– Я его знал, но не клялся, – снова я. – Выбор за вами. Последствия лягут только на вас.

– Это угроза? – Эрнест выпрямился.

– Даже если и так – что это меняет?

– Для меня ничего. – Эрнест усмехнулся холодно. – Легендар и его отпрыск заслуживают лишь прогулки по Марловазу.

– Тогда к делу. – Лир перевёл разговор. – Как вы планируете вторжение?

Я подошёл к столу, взял карту. Она лежала здесь уже несколько дней – я изучил её вдоль и поперёк, вспоминая и то, чему учили в Фольте, и то, что видел сам. Края обтрёпались, на сгибах проступали белые полосы. Я провёл пальцем по побережью.

– Восток Ярмарии – пустая степь. – Палец скользнул по контуру. – Ближайшие города дают три пути. Первый: высадка в поле и марш к Свету. Второй: Новосвет, но там серьёзный гарнизон. Третий – Впанденум, столь же опасный.

– Почему не ударить прямо по Ровнобаласу? – перебил Драго.

– Завязнем без снабжения. Девяти лет на осаду, как в Первую Таомело-Ярмарскую, у нас нет.

– Первый вариант тоже рискован? – тихо спросил Самаэль.

– Самый эффективный. Почти все личные войска Легендара Второго уничтожены или рассеяны. Шесть сотен, что сдались здесь, – это всё, на что он мог рассчитывать. Остальные либо разбежались, либо отошли к Легендару Третьему. Но они дезориентированы. Шанс продвинуться вглубь велик.

– А Жнецы? – вдруг спросил Гавейн, и голос его упал.

– Кто? – Драго нахмурился.

Я помедлил. Жнецы. Полузабытые твари, выползшие после Войны Рассвета. Я не встречал их сам, но старые карты Ярмарии и Таомелии были испещрены пометками: «не селиться», «не вставать лагерем».

– Два соображения, – ответил я. – Они избегают больших отрядов. И чаще трогают тех, кто пытается осесть, а не проходит мимо.

– Откуда это известно? – Лир прищурился.

Я встретил его взгляд.

– Старые карты. И те, кто их рисовал. На Лоронине о таком не знают.

Никто не ответил. Плечи Драго опустились. Лир потёр подбородок. Никто не знал, что сказать.

– Итак, – Морриган обвела зал взглядом. – Ваш окончательный вердикт?

– Моё слово сказано, – первым ответил Эрнест.

– Я вижу больше пользы, чем риска, – кивнул Лир.

– Однозначно за, – отрезал Драго.

– Я тоже за, – спокойно произнёс Самаэль. – Но в бою от меня толку мало. Я займусь снабжением. Обозы, провиант, фураж – это моё.

– Моя позиция ясна с начала, – сказала Морриган.

– Моя неизменна, – Гавейн повёл плечом. – Я предпочёл бы хрупкий, недолгий мир неясной войне.

Все взгляды обратились к Матильде. Она стояла в стороне, молча, почти недвижимо. Пальцы на подоконнике разжались – медленно, будто она отпускала что-то, что держало её здесь. Морриган покосилась на сестру – быстрый, почти незаметный взгляд, тут же отведённый.

– И что решит старшая фон Лорон? – спросил Гавейн.

Матильда ответила тихо, но каждое слово упало в тишину отчётливо:

– Ну что ж. Война так война.

***

Совет закончился. Я снова вышел к балкону. Элисар уже полностью взял власть над миром – луна стояла высоко, заливая холодным светом черепицу и тёмные кроны за стеной. Ветер стих, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким: скрип половиц внизу, чей-то кашель в дальнем крыле, звон цепи на конюшне.

Я вздохнул и отвёл прядь, упавшую на глаза. Волосы отросли, лезли в лицо – но стричь я их не собирался. Рыжие, как у неё. Пока не найду Аврору – ни одной пряди.

Всё вышло иначе, чем я ждал. Гавейна убедить не удалось – но, зная его репутацию, я немногое потерял. А вот Матильда… Зачем она согласилась? Может, Морриган знала больше, чем говорила. Может, между ними было что-то, чего я не видел.

Я оборвал мысль. Незачем гадать над непостижимым. Что зависело от меня – сделано. Остальное решится без моего участия, нравится мне это или нет.

Я оттолкнулся от парапета и пошёл к покоям. Коридоры молчали, лишь шаги провожали до двери. У камина, в глубоком кресле, сидела Морриган. В руке – стеклянный кубок с тёмной жидкостью. Второй, такой же, стоял на столике рядом. Она не обернулась, но я знал, что она слышала мои шаги.

– Панна Морриган. – Я остановился у порога. – Вы что-то хотели?

– И да, и нет, Дорин. – Она кивнула на второй кубок.

Я взял его. Тепло стекла коснулось пальцев – и я поставил кубок обратно на столешницу.

Морриган заметила. Уголок её губ дрогнул.

– Первый ответ я уже получила. – Она посмотрела на нетронутое вино. – Второй…

– Связан с вашей сестрой?

Её взгляд дрогнул. Она отпила глоток, не сводя глаз с огня.

– Глядя на неё, что можно предположить?

– Сложно сказать, не заговорив. Стратег полагается не только на взгляд, но и на знание противника. Или союзника.

– Верно. – Она поставила кубок. Огонь камина отразился в стекле. – С сестрой мы не говорили уже месяцы. Не по-настоящему. Я не знаю, как начать. А ты не я. Ты не втянут в наши старые распри.

Я молчал. Вот оно что. Не просьба о слежке – просьба о мосте. Который она не могла построить сама.

– Присмотри за ней, – сказала она тише. – Я не прошу доносить. Просто… если понадобится помощь, а меня рядом не будет.

Я кивнул. Слова – дешёвый товар. Я не собирался лезть в их дела, но отказывать впрямую не стоило. Да и что я мог ответить? «Нет»? После того, как она дала нам кров, людей, корабли?

Она поднялась, прошла к двери. У порога обернулась на миг – и вышла, тихо притворив за собой створку. Шаги стихли в коридоре.

Я задул свечи одну за другой – пламя дрожало, гасло, оставляя запах дыма. Опустился в кресло у камина. Темнота сомкнулась, только треск поленьев нарушал тишину.

Мысли возвращались к карте. К Жнецам. К сестре, оставшейся где-то далеко. К войне, которая только начиналась.

Просьба Морриган засела внутри занозой. Она пришла ко мне – не к Драго, не к Лиру. К чужаку. Я не понимал до конца, что за этим стояло, но разбираться не было сил. У меня своя ноша. Аврора. Корнелий. Война, которая уже перестала быть чужой.

Глава 2

Винирион

20 Кальдирена 970 года, остров Тан

Тьма отступала нехотя, будто отдирали примёрзшую ткань. Я не хотел открывать глаз. Там, в темноте, не было ничего – ни площади, ни криков. Только холод. Спокойный. Чистый.

Но холод стоял и снаружи. Настоящий, пробирающий до костей. Он забрался под тунику, обвил рёбра, вцепился в пальцы. Щекой я почувствовал шершавое – мёрзлую землю, тонкий слой инея. Иней таял от тепла кожи, и влага стекала по виску.

Веки дрогнули. Света не было – серый сумрак, размытый, нечёткий. Я повернул голову влево – и осёкся. Там, где раньше болело и жгло, теперь не было ничего. Провал. Не тьма – отсутствие. Я снова повернул голову, уже вынужденно, ловя правым глазом очертания стволов и камней. Всё плыло, теряло глубину. Лес. Незнакомый. Сосны стояли плотно, стволы тонули в серой мути.

Я вдохнул. Воздух обжёг горло – не тёплый, не морозный, просто чужой. Запах земли ударил в нос, а с ним – смолистый дух сосен. Смола. Я знал этот запах – отец приносил пропитанные смолой щепки для растопки. Здесь запах был гуще, старше. Кроны смыкались над головой, и в этом сумраке не было ни птиц, ни движения.

Я дёрнулся. Тело среагировало раньше рассудка – страх рванул мышцы, заставил приподняться на локте. И замер.

На моих коленях лежала Аврора.

Рыжие волосы разметались по моим бёдрам, лицо спокойное, почти безмятежное – если бы не бледность, разлившаяся по щекам. Голова безвольно покоилась на моих ногах. Я смотрел на её губы – посиневшие, сухие, – и ждал, что они шевельнутся. Ждал, что она дышит.

Я коснулся её щеки. Пальцы дрогнули. Кожа едва теплилась – не теплом, лишь намёком на него. Я отдёрнул руку. Потом коснулся снова – уже всей ладонью, пытаясь нащупать это тепло, удержать его, не дать уйти.

И тут – будь прокляты Шестеро – её ресницы дрогнули.

Я прижал её к себе и в тот же миг отдёрнул руки. Мои руки висели в воздухе, не зная, куда деться.

Веки дрогнули снова. Медленно, невероятно медленно они поползли вверх. И на меня посмотрели глаза цвета молодой хвои.

Я хотел провалиться. Исчезнуть. Сгинуть в Марловазе – куда угодно, лишь бы не увидеть в её глазах страх. Я ждал его. Готовился. Знал, что заслужил.

Радость?

Я не понимал. Не мог понять. Она смотрела на меня как прежде. Как будто ничего не случилось.

– Вини… – Голос сорвался в хрип, едва слышный. – Кх-кх… это ты?

Я не ответил. Слова рассыпались, стоило попытаться их произнести. Горло сжалось. Я только смотрел на неё – на её губы, на её глаза, на то, как она смотрит на меня, – и не мог поверить.

Ты меня слышишь?

Тишина.

Ни тягучего голоса, ни эха. Только шум ветра в сосновых кронах. Раньше он отзывался сразу – стоило лишь подумать. Теперь молчал. Я подождал ещё. Ничего.

– Винирион… посмотри на меня.

Аврора говорила с трудом – голос сипел, срывался на шёпот. Я не выдержал. Посмотрел. И тут же отвёл взгляд.

Не смел. Я гнал эту мысль прочь, но она возвращалась – назойливая, липкая. Стоило посмотреть на свои руки, и я снова видел их на её шее.

Она потянула ладонь к моему лицу. Я, не думая, взял её руку и прижал к щеке, проклиная себя за это. Её пальцы коснулись места, где раньше была повязка. Под кожей – гладкая, стянутая. Затянулось. Я не помнил, как. Не помнил, когда.

Я отпустил её ладонь. Аврора попыталась опереться на локоть, но тело не слушалось – она завалилась обратно, прижавшись щекой к мёрзлой земле.

– Я знаю, – прохрипела она, не пытаясь подняться. – Но я также знаю… что это был не ты.

Я хмыкнул. Горько, сухо.

Альтйор. Как же я ненавидел его. Пророчество. Себя. Лучше бы тьма забрала меня ещё там, на площади.

Издалека донёсся треск – кто-то наступил на ветку.

Дыхание участилось. Я огляделся, цепляясь правым глазом за каждую тень. Взгляд упал на камень – весь исписанный незнакомыми символами. Не раздумывая, я попытался встать, осторожно, чтобы Аврора не соскользнула с колен. Тело не слушалось. Я покачнулся, едва не упал, и в последний миг схватил её, увлекая за собой в тень валуна. Она слабо охнула, вжавшись лицом мне в грудь.

– Я вас и так видел.

Голос раздался совсем рядом. Спокойный, почти безразличный.

Я поднялся. Медленно, превозмогая дрожь, всё ещё прижимая Аврору к себе. Она слабо упёрлась руками мне в грудь, но я не отпустил.

Из-за камня я увидел его.

Худой человек в объёмном меховом плаще. Капюшон низко надвинут, лицо скрыто. Только несколько прядей выбились наружу – огненно-рыжие, яркие на фоне серого неба. Как кровь на снегу.

Янтарные глаза. Как у меня. Но в его – ничего. Ни света, ни тьмы. Пустота. Я вглядывался в эти глаза и не мог понять, что вижу. Не безумие. Не холод. Просто отсутствие. Как будто за ними ничего не было. Как будто там, где у людей душа, у него – выжженная пустошь.

– Мне неинтересно, как вы здесь оказались, – продолжал он. – Но, глядя на вас, могу предположить: вы скоро замёрзнете насмерть.

– Кто вы? – Голос прозвучал хрипло, сорванно.

Он чуть склонил голову, прислушиваясь к чему-то далёкому.

– А вправду, кто же я? – Вопрос прозвучал без интереса, как эхо. – Спроси у моря его истинное имя. Оно даст первое, каким его назвали, но не настоящее. Слушай – может, ответит. Может, нет.

Я слушал и не понимал. Безумец. Отшельник. Или что-то иное. Слова были странные, но не пустые. В них что-то было. Что-то, чего я не мог ухватить.

– Но если отбросить загадки, – он поднёс руку к шее, коснувшись чего-то под плащом, – моё имя сейчас Кальдирен.

Мелькнули две тонкие цепочки. На одной – кольцо с красным камнем, чистым, без изъяна. На другой – кольцо с золотисто-жёлтым свечением, и в глубине его, если приглядеться, угадывался вертикальный зрачок. Живой. Смотрящий.

Я потянулся к своему кулону и отдёрнул руку. Кулон был на месте – холодный, тяжёлый, – и от этого холода внутри что-то сжалось.

– А если вспоминать дни давно утерянные, – продолжал он глуше, – то имя моё Кальдирен Мирарин.

Кальдирен Мирарин. Император из легенд. Мой разум отказывался это принимать. Самозванец. Сумасшедший. Но глаза… эта пустота… Я смотрел в них и понимал: он не лжёт. Не может лгать. Слишком пусто. Слишком тихо.

– А ваши имена? – спросил он. – Те, кого я вижу впервые за семьсот двадцать восемь лет.

Цифра упала обыденно, как снег. Семьсот двадцать восемь лет. Я не мог осознать. Не мог представить. Просто стоял и смотрел на него.

– Винирион Мирарин-Роквейн, – выдавил я.

Он посмотрел мне прямо в глаз. Не на лицо – куда-то глубже, сквозь кровь и плоть. Я напрягся, прижал Аврору крепче, но тут же ослабил хватку. Она судорожно вздохнула, но не отстранилась.

Его взгляд скользнул чуть выше, к моему лбу. На мгновение – едва уловимое – в уголках губ дрогнула тень. Не улыбка. Что-то похожее на узнавание. Исчезла.

– Много лет прошло с тех пор, как умерли все, кого я помнил, – проговорил он, – но твоё лицо, Винирион, напоминает мне очень далёкого предка. Имя его в вашей истории, верно, давно забыто.

Он перевёл взгляд на Аврору. Она почти спряталась за моей спиной, вжавшись в меня. Я чувствовал, как дрожат её пальцы на моей тунике.

– А ты похожа на другого знакомого. Угасшего ещё раньше. Но судьба любит совпадения. Имя тебе Аврора.

Тень усмешки снова тронула его губы и пропала.

– Моё предположение истинно. – Он опять посмотрел на нас обоих. – Глядя на вас, очевидно: вы скоро замёрзнете. С моей стороны было бы невежливо не предложить путь к моему… пристанищу.

Он запнулся на последнем слове, будто оно было чужим.

Я молчал. Аврора дрожала, губы посинели. Решение было очевидно.

– В твоём глазу, Винирион, я вижу страх, – добавил он, не оборачиваясь. – Значит, у тебя ещё есть то, что я давно утратил.

Он развернулся и пошёл. Медленно, не оглядываясь.

Аврора попыталась шагнуть следом – ноги подкосились. Я подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой. Голова упала мне на плечо, дыхание – тихое, прерывистое.

Лес густел. Ветер становился злее – хлестал по лицу ледяными иглами, пробирал под плащ. Ноги подкашивались, но я не останавливался. Аврора на руках казалась тяжелее, чем была, и в то же время я не смел ослабить хватку. Я считал её выдохи. Каждый. Если считать, можно не думать о том, что будет, если они прекратятся.

Кальдирен шёл впереди. Ветер, казалось, не касался его. Фигура в меховом плаще двигалась ровно, бесшумно, как тень, скользящая сквозь снег.

– Ещё… долго? – выдавил я. Голос сорвался на хрип.

– Долго ли? – Он не обернулся. – Зависит от того, веришь ли ты в то, что ждёт впереди.

Я опустил взгляд на Аврору. Лицо бледное, почти прозрачное. Ресницы подрагивали, губы сжаты – даже во сне она боролась с холодом. Моя рука, недавно державшая тьму, теперь прижимала её к себе. Чудовище. Но пока я чувствую её дыхание, я не сдамся.

Кальдирен остановился так резко, что я едва не налетел на него. Он смотрел прямо перед собой, туда, где меж двух замшелых валунов уходила в лес обычная заснеженная тропа. Ничего примечательного.

Он небрежно махнул рукой – словно отгонял муху.

Воздух перед ним дрогнул. Из ничего заклубился туман – густой, белый, непроницаемый. Он не полз по земле, а возникал прямо из морозного воздуха, закручиваясь вопреки ветру. Мгновение – и перед нами стояла плотная стена, поглотившая свет.

Туман всколыхнулся, начал рассеиваться. Изнутри пробился слабый желтоватый свет – и погас. Перед нами открылся тёмный провал – каменные ступени, круто уходящие вниз, под корни деревьев.

Я замер.

То, что я видел, не поддавалось рассудку. Не просто укрытие. Не потайная дверь. Нечто иное – древнее, скрытое. Корнелий рассказывал о временах, когда императоры повелевали силой, недоступной простым смертным. О Камнях. О пророчестве. Тогда это были слова из старого свитка. Теперь я смотрел на подтверждение этих слов – и не мог отвести взгляд.

Кальдирен не просто знал путь – он создал его.

– Чего стоишь, – бросил он, не оборачиваясь.

Я пошёл за ним вниз по винтовой лестнице. Ступени уходили всё глубже. Воздух стал плотным, пахло сырой землёй и холодным камнем – скорее пещера, обтёсанная человеческими руками, чем подвал. Аврора тяжелела с каждым шагом. Она не шевелилась, дыхание едва угадывалось. Я прижимал её крепче, пытаясь укрыть от холода этого колодца.

Кальдирен остановился на площадке, где лестница делала поворот.

– Тебя это не удивляет, – заметил он с тенью любопытства. – Значит, то, что ты видел прежде, было страшнее.

Он махнул рукой. Пустые держатели на стенах засветились ровным желтоватым светом – бездымным, неживым. Не факелы. Нечто иное.

– И если это то, о чём я думаю, твои дела хуже моих.

Он снова повернулся и пошёл вниз. Впереди, в колдовском свете, открывался коридор – длинный, уходящий во мрак, с десятками тёмных дверных проёмов по обе стороны. Стены грубо выдолблены, кое-где проступали прожилки породы – здесь не заботились о красоте. Жильё по необходимости, не дворец.

Кальдирен остановился у начала коридора. Когда я, шатаясь, поравнялся с ним, он шагнул ближе. Его пальцы потянулись к моей шее, туда, где под туникой висел кулон. Замерли на волосок от ткани. Он закрыл глаза.

Кулон под одеждой вспыхнул – не светом, а тьмой. Чёрное сияние пробилось сквозь ткань, пожирая жёлтый свет. Тени сгустились. Коридор превратился в пасть бездны.

Дыхание перехватило. Я увидел её лицо. Её горло под моими пальцами. Нет. Лучше смерть.

Я рванул цепочку, сдёрнул через голову. Кулон – тяжёлый, холодный – с глухим стуком упал на каменный пол у ног Кальдирена. Тьма отступила.

И вместе с ней ушло всё. Я перестал чувствовать холод камня – только пустоту в груди. В левой глазнице засаднило, будто сама пустота напомнила о себе.

– Знаешь, невежливо выбрасывать хранимую тебе вещь тому, кого ты даже не знаешь. – Кальдирен открыл глаза. Пустота в них не дрогнула. Он наклонился, поднял кулон, повертел в пальцах. – И даже если эта вещь опасна, ты мог бы и не бояться того, о чём думаешь. Страх делает её сильной. Только твоя тень может стать тенью. Но также она может стать тем, что эту тень поглотит.

Он протянул кулон мне. Я отшатнулся.

– Ну что ж. Выбор за тобой. – Он смотрел сквозь меня. – Если, конечно, понимать, что такое выбор. Иллюзия пути в лабиринте, где стены возведены заранее? Миг колебания перед прыжком в пропасть, которая была твоей судьбой с начала? Или просто слово, которым слабые утешают себя, плывя по течению реки, не ими созданной?

Он замолчал. Потом добавил, уже отворачиваясь:

– Вам не помешает укрытие. Пройдите в девятую комнату по правой стороне. Ждите меня там.

Он пошёл назад, вверх по лестнице. Шаги гулко отдавались в тишине, пока не затихли.

Я двинулся по коридору, считая двери. Девятая справа. Тёмное дерево, грубые петли – толкнул плечом, дверь подалась со скрипом.

Комната просторная, почти пустая. Кровать с серым одеялом. Стул. Огромный стол, заваленный свитками. У дальней стены – шкаф с книгами от пола до потолка. В углу, у изголовья, витал слабый запах трав, давно высохших, – здесь когда-то жила женщина. Стены – грубый камень, холодный на вид. Но хотя бы не было ветра.

Аврора. Я осторожно опустил её на кровать. Она застонала, но не проснулась. Платье – мокрое насквозь, ледяное. В углу стоял платяной шкаф. Внутри – женские платья, все одного фасона, тёмно-бордовые, от лёгких до зимних.

Я выбрал самое плотное, шерстяное. Отложил. Пальцы дрожали, пока снимал с неё промокшую одежду. Быстро, почти не дыша, надел сухое платье. Оно оказалось великовато – рукава пришлось дважды подвернуть, подол укрыл её ступни с запасом. Она свернулась калачиком, непроизвольно ища тепло.

Я хотел уйти. Сесть на стул в углу, дать ей покой. Но когда отступил от кровати, её рука скользнула из-под одеяла и слабо, но цепко сжала край моей туники.

– Останься.

Голос – сонный, едва слышный.

Я замер. Смотрел на её бледное лицо, на тёмные ресницы. Остаться? Рядом с ней? После всего? Я осторожно попытался высвободить ткань.

– Винирион… прошу…

Голос сорвался в хрип, дыхание перешло в кашель. Но пальцы не разжались. В этом слабом пожатии было больше силы, чем в моих руках, державших меч. Она не боялась меня. Она боялась, что я не вернусь.

Мои пальцы замерли на её руке. Секунда. Другая. Я аккуратно, почти не дыша, высвободил ткань туники из слабой хватки. За спиной раздался тихий, сдавленный всхлип. Я не обернулся. Вышел. Плотно прикрыл дверь.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я сжал кулаки – ногти впились в ладони, но боль не заглушала ту, что рвала изнутри.

Я брёл вперёд. Коридор сворачивал, раздваивался, возвращал к началу. Толкнул первую попавшуюся дверь. Кладовая. На грубой лавке – аккуратно сложенная одежда. Чёрная туника, чёрные штаны. Я переоделся, бросив мокрое на пол. Сухая ткань согрела тело.

Следующая дверь. Комната – почти как та, где осталась Аврора. Шкаф с книгами, стол, заваленный томами. Ни кровати, ни следов жизни.

Я опустился на стул. Взял первую попавшуюся книгу. Пожелтевшие страницы, незнакомые символы. Пролистал – ни слова не понял. Вторая, третья – то же самое.

Четвёртая поддалась. На обложке – светлодайские буквы, хоть и непривычного начертания: «Хроники Безумного Короля, или Как король Мирин погрузился в безумие».

Король Мирин. Кровь, которую я ношу.

Я открыл книгу. Взгляд зацепился за стихотворный фрагмент:

В летописях старых, в преданьях седых

О Трене, чей образ был скрыт от других,

Как тень он являлся, чтоб с братом идти,

Творцов мирозданья постигнуть пути.

Но молот судьбы обрушился вновь –

Угасла Ринии прекрасная любовь.

И Мирин, король, утратив покой,

Пошёл за запретной, ужасной чертой.

Та сила, что разум травит,

Которую сам Альтйор запретил,

Его обезумевшее сердце пленила,

И чаяньем власти ему заменила.

Тогда над подданными, в замке глухом,

Начал творить он невиданный глум.

Светоносцы, могучи когда-то народ,

В несчастных теневцев уйдут.

Исчезла их плоть, их телесный закат,

Остался лишь дух, что за форму дрожать был бы рад.

Полупризраки, что не живы, не мертвы,

Воплощённой тоски безобразные чревы.

Но король, ослеплённый своей же мечтой,

Решил завершить этот ужасный бой:

«Солью свет и теневцев! – провозгласил он в тиши. –

И род появится сильнейшей души!»

Так гласит нам хроника о тех днях,

О безумстве, о боли, о страшных грехах.

О короле, что любовь потеряв навсегда,

Превратил в Марловаз когда-то счастливые года…

Я перечитал последние строки. Любовь потеряв навсегда. Я закрыл книгу. Слишком громко. Стук обложки о стол отдался в тишине – резко, будто раскололся камень под ногой.

– Как я вижу, ты не совсем послушал, – раздался голос за спиной.

Я вздрогнул. Кальдирен стоял в дверях. Он подошёл к столу, бросил на него кулон. Чёрный камень глухо стукнул о дерево.

– Похвально, что тебе интересны события давно минувших дней. – Он кивнул на книгу. – Но ответа на несказанный вопрос я не услышал. Почему ты покинул комнату, которую я указал?

Я молчал. Его взгляд изменился: пустота сменилась чем-то похожим на тлеющий уголь.

– Если это одна из причин, – он указал на кулон, – я слушаю остальные. И если я прав, мне придётся заставить тебя сделать то, чего ты избегаешь.

Я смотрел на камень. Отвращение. Желание. Ком в груди. Я не знал, чего хочу больше – схватить его или раздавить.

– Если боишься ноши, что сам надел, прими её сначала духом. – Он накрыл кулон ладонью и убрал в деревянный футляр под столом. – Потом – деянием. Он будет здесь. Когда пожелаешь.

Я повернулся к двери – к Авроре, – но остановился.

– Это вы составили пророчество?

– Если бы. – Лицо его не дрогнуло. – Что ты понимаешь под словом «пророчество»? Тогда я скажу, чьё оно.

Я начал произносить въевшиеся в память строки:

– «Соберутся камни мироздания – и засветят они у вечности тьмы…»

– Ничего подобного я не слышал и не произносил, – перебил он.

Значит, правда. Я заперт в чужом замысле. Слова, которые я повторял как молитву, слова, которые жгли меня изнутри, – они были не его. Чьи-то ещё. Кого-то, кого он боялся даже называть.

– Кто тогда это сказал?

– Имя его забыто. Упоминать здесь – всё равно что танцевать на костях. – Взгляд Кальдирена ушёл вдаль. – Придёт время. А пока…

Он протянул мне тяжёлый глиняный кувшин.

– Наполни себя и свою спутницу силами. Прежде чем тебе откроется истина.

Он открыл дверь, жестом приглашая выйти. Я пошёл за ним.

У комнаты Авроры он пропустил меня вперёд. Я вошёл. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке.

Заперты. Вместе.

С кровати доносился тихий, приглушённый плач. Голос сорванный, слабый – она не могла кричать, только всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку. Аврора лежала спиной ко мне.

Я поставил кувшин на стол. Подошёл. Коснулся её плеча.

Плач оборвался. Она резко повернулась и бросилась ко мне, вцепилась в плечи, зарылась лицом в тунику. Пальцы сжали ткань так, что я не смог бы оторвать её, даже если бы захотел.

– Винирион… ты пришёл… – Голос сорвался в хрип, дыхание перешло в кашель. – Я… я так боялась… что ты не…

Она не договорила. Слова утонули в новых всхлипах.

Я не обнял её в ответ. Руки висели плетьми. Взгляд единственного глаза упёрся в стену за её спиной – в серый камень, в холодные тени. Только не на неё. Если посмотрю – сломаюсь. А ломаться мне нельзя.

Её тепло пробивалось сквозь тунику. Каждый всхлип отдавался у меня в груди. Я стоял неподвижно, боясь пошевелиться. Боясь, что любое движение – и она исчезнет.

Но и не оттолкнул. Просто стоял, чувствуя, как она дрожит, как вжимается в меня, ища опору.

Глава 3

Дорин

19 Драмела 970 года, Лоронин

Поместье встретило меня тишиной. Мёртвой. Не той, когда слуги спят и дом дышит во сне, – другой. Воздух стоял спёртый, пахло пылью и чем-то ещё – затхлым, будто тряпку долго держали в сыром углу. С моего отъезда прошло около месяца – разве что грязи на полу прибавилось. Я вдохнул и тут же пожалел: пыль осела на языке, горькая, как старая зола.

Я шёл по коридору, шаги гулко отдавались от голых стен. Картины исчезли. Остались только тёмные прямоугольники на выцветшей штукатурке – там, где рамы защищали камень от копоти. Где-то за этими стенами прошло моё детство. Теперь – склеп. Я провёл ладонью по стене. Холодная. Шершавая. Пальцы оставили светлые полосы на пыли.

Позади раздавался неровный стук костыля. Лорталь. Тащился за мной с того самого момента, как мы сошли с экипажа. Я не просил. Он не предлагал. Просто шёл следом. Тук-шарк, тук-шарк – по камню, потом по половицам, потом снова по камню. Этот звук ввинчивался в затылок.

– Ты всегда будешь ходить за мной? – бросил я через плечо.

– Пока ты не перестанешь вляпываться в дерьмо. – Голос ровный, почти скучающий.

Я не ответил. В конце коридора, у поворота к лестнице, висела единственная уцелевшая картина. Та самая, что я видел в первый день здесь, – женщина с рыжими волосами и девочка. Я замедлил шаг. Потом остановился. Ноги сами.

Мать. Аврора.

Мать улыбалась – так, как никогда не улыбалась при нём. Только при нас. Аврора жалась к её юбке, маленькая, ещё ничего не знающая. Я смотрел на сестру и чувствовал, как внутри что-то сжимается – туго, как мокрый ремень. Где она сейчас? Жива ли? Корнелий искал её где-то за морем, а я стоял тут и разглядывал её детское лицо. Там, на поле, я хотя бы знал, что делать. Здесь – только ждать. Ждать и смотреть на картину, как будто она могла что-то сказать.

– Долго стоять будем? – раздалось за спиной.

Я оторвал взгляд от картины и пошёл дальше. Не обернулся. Незачем было – я и так знал, что Лорталь смотрит. Он всегда смотрел.

Кабинет отца находился в восточном крыле. Тяжёлая дубовая дверь – приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Здесь всё осталось по-прежнему. Массивный стол у окна, кресло с высокой спинкой, шкафы с книгами и свитками. Пахло старой кожей и сухими чернилами. Я обошёл стол, провёл пальцами по столешнице. Пыль. Тонкий слой. Разбросанные пергаменты – счета, письма, распоряжения. Пробежал взглядом: старьё, ничего важного. Смахнул в сторону – веером разлетелись по полу, зашуршали, затихли.

Сел в кресло. Оно скрипнуло подо мной – резко, как будто протестуя. Откинулся на спинку, глядя в зашторенное окно. Ткань плотная, тёмно-зелёная, выцветшая по краям. Потянулся, отдёрнул. Пыль взметнулась в воздух, и я зажмурился, пережидая, пока она осядет.

За окном неуверенно озирался человек. Самаэль фон Лугус. Вертел головой, будто впервые оказался в этом дворе, и явно не знал, куда идти. Я отпустил штору и повернулся к Лорталю:

– Приведи его.

Лорталь кивнул и вышел. Костыль простучал по коридору, стих. Я остался один в кабинете отца. В кресле, которое когда-то казалось мне троном. Теперь – просто старая мебель. Как и всё в этом доме. Я положил ладони на подлокотники, чувствуя под пальцами потёртую кожу. Когда-то отец сидел здесь и решал, кого казнить, кого миловать, кого продать. Теперь я сидел здесь и решал, как вести войну. Разница была только в том, что я не собирался продавать сестру.

Дверь отворилась. Лорталь пропустил Самаэля вперёд и замер у порога, опершись на костыль.

– Господин Дорин. – Самаэль склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет. Голос спокойный, слова лились гладко, как заученные. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Взаимно. Присаживайтесь.

Он опустился на стул напротив, оправил камзол. Синие глаза смотрели прямо, без вызова, с твёрдостью человека, привыкшего вести дела. Я отметил, как он сел – не на край, не вжавшись в спинку, а уверенно, будто этот кабинет был его собственным. Привычка. Или претензия.

– Перейду сразу к сути. На начальный этап кампании кланы совокупно выделяют пятьсот вальдталеров.

Я мысленно прикинул. Сто, может, сто пятьдесят человек. Жалованье, провиант, фураж, походное снаряжение – разойдётся быстро. Дальше – из своего кармана. Или из отцовского. Отец. Он всё ещё сидел под домашним арестом в этом же поместье. Надо будет навестить. Позже. Сейчас – не время.

– Исходим из того, что каждый клан снаряжает собственные отряды самостоятельно, – сказал я вслух.

Самаэль кивнул.

– Вопрос снабжения остаётся. Лоронин – остров. Связь с материком только по морю. Если после высадки мы не двинемся к Новосвету достаточно быстро, снабжение растянется по степи. Придётся ставить гарнизоны для охраны коммуникаций. А гарнизоны, господин Дорин, начнут съедать армию. Без сражений. Просто от распыления сил.

– Если двигаться не спеша, нас перебьют на равнине ярмарской конницей. – Я подался вперёд, чувствуя, как стол врезается в рёбра. – Медленно – значит никак.

Я замолчал, глядя в стол. Гарнизоны. Если не ставить – потеряем тыл. Если ставить – потеряем ударный кулак. Выход один. Я провёл пальцем по краю столешницы, чувствуя, как ноготь царапает дерево.

– В занятых городах будем опираться на местные элиты, – произнёс я медленно, выстраивая мысль. – Оставлять небольшие отряды – несколько десятков человек – только для связи между пунктами. Остальное – вперёд.

Самаэль чуть наклонил голову, обдумывая. Потом кивнул:

– Рискованно. Но иного, полагаю, не дано.

Он поднялся. Я остался сидеть. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то – не одобрение, не сомнение. Оценка. Он взвешивал меня, как взвешивал бы лошадь на торгу.

– Благодарю за откровенность, господин Дорин. Детали обсудим на совете.

Он вышел. Лорталь проводил его взглядом и перевёл на меня.

– Пятьсот, – сказал он. – Щедро.

Я смотрел на штору. Золото – не единственное, что заперто в этом доме.

– Жди здесь.

Я шёл через восточное крыло, и с каждым шагом внутри натягивалось всё туже. К двери, которую избегал с самого приезда. Из-под щели не пробивалось света. Тишина – я слышал собственное дыхание, слишком частое, слишком громкое. Сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль была тупой, далёкой.

Злость – она проще. Когда злишься, не думаешь. Когда злишься, не вспоминаешь. Можно просто идти вперёд и не разбирать, на кого эта злость – на него или на себя.

Отец был там. За этой дверью. Сидел в темноте. Надо было сделать это ещё в первый день, когда я вернулся и узнал, что матери больше нет. Но я не смог. Сбежал в свою комнату, заперся, а наутро уехал обратно, даже не взглянув на него.

Теперь бежать некуда.

Я толкнул дверь. Подалась без скрипа – петли смазали, видимо, недавно. Комната встретила полумраком и запахом старого дерева. Никаких украшений, никаких излишеств. Обычная спальня: кровать, стол, стул, платяной шкаф. Окно выходило в сад, серый свет сочился сквозь неплотно задёрнутую штору. На полу – тонкая полоса света, пыль в ней кружилась медленно, как будто нехотя.

Эдвин сидел на краю кровати, ссутулившись. Без привычного дорогого камзола, в простой тёмной рубахе, он казался меньше, чем я помнил. Плечи осунулись, шея втянулась. Услышав шаги, медленно повернул голову.

– Не ожидал, что сын навестит отца так скоро. – Голос ровный, но без прежней властной интонации. Скорее, устало. – Или вообще навестит.

Я не стал тратить слова на приветствия.

– Твои деньги. Сколько у тебя осталось?

Он усмехнулся – коротко, одними уголками губ. Улыбка вышла кривой, как трещина в старой чашке.

– У меня их нет.

Я ждал продолжения. Лжи. Увёрток. Привычной игры, в которой он всегда оставлял себе путь к отступлению. Но он молчал. Тишина затягивалась. Не отводил взгляда, не пытался оправдаться. Просто сидел и смотрел на меня – устало, без вызова. Я чувствовал, как в горле собирается что-то тяжёлое. Не слова. Просто ком. Я его проглотил.

Мой взгляд упал на его руки. Пальцы бездумно теребили что-то белое, смятое. Носовой платок. Женский, с кружевной каймой, пожелтевшей от времени. Ткань была несвежей – он теребил её давно, может, весь этот месяц, может, дольше. В углу виднелась монограмма – «Р».

Розалия.

Она вышивала его последней осенью перед смертью. Я помнил, как она сидела у окна с пяльцами и смеялась, что отец вечно теряет платки. А теперь он сидел здесь, тискал эту ткань грязными пальцами, и монограмма то появлялась, то исчезала в складках. Грязные ногти. Потрескавшаяся кожа. И этот платок – как единственное, что осталось.

Воспоминание ударило под дых. Тот день, когда я вернулся в поместье. Спешил в дом, предвкушая, как обниму её, как расскажу об успехах в Фольте. А вместо этого – отец на пороге. Его лицо, застывшее, как маска. Слова, упавшие, как камни: «Твоей матери больше нет». И больше ничего. Ни объяснений, ни подробностей. Я стоял тогда и смотрел на него, а он смотрел на меня, и между нами была пустота, которую мы оба не знали, чем заполнить.

А теперь он сидел здесь и мял её платок. Хранил его. Все эти годы. И мял – грязными пальцами, как тряпку, как будто имел на это право. После всего, что сделал. После того, как позволил ей умереть.

Я заставил себя вернуться в настоящее. Отец по-прежнему смотрел на меня. Он проследил за моим взглядом, замер. Пальцы сжали ткань крепче. Поднял голову, и я увидел его глаза. В них не было ни власти, ни расчёта. Только усталость. И что-то ещё – глубокое, затаённое на самом дне. Что-то, чего я не хотел видеть.

– Слишком много, чтобы быть счастливым, – проговорил он. Голос дрогнул, сорвался на шёпот. – Слишком много…

Я стоял и смотрел. Пальцы отца теребили платок, губы шевелились беззвучно. Впервые в жизни я видел его таким – и впервые не испытывал к нему ничего, кроме пустоты. И – странной, колючей жалости, от которой хотелось отмыться. Жалость. К нему. К человеку, который продал сестру, предал мать. Я не хотел её чувствовать. Но она была. Сидела где-то внутри, как заноза.

Я развернулся и вышел, не произнеся больше ни слова.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

В коридоре было темно. Я прислонился спиной к стене и стоял так, чувствуя затылком холодный камень. Платок. Монограмма. «Р». Он держался за монограмму. Столько лет играл в политику, торговал дочерью, предавал – а держался за кусок ткани с её инициалами. Я не знал, что с этим делать. Простить? Забыть? Или просто уйти и не возвращаться – как тогда, после похорон? Я закрыл глаза. В голове было пусто. Только этот платок – белый, с монограммой – стоял перед внутренним взором. И пальцы отца, сжимавшие его. Грязные. Дрожащие.

Я отлепился от стены и пошёл обратно. К Лорталю. К картам. К войне. Туда, где всё было проще. Туда, где не надо было решать, имеешь ли ты право ненавидеть отца, который всё ещё любит твою мёртвую мать.

Лорталь ждал меня в кабинете. Он ничего не спросил. Только посмотрел – коротко, внимательно, – и отвёл взгляд. Я сел в кресло. Взял со стола первый попавшийся пергамент. Развернул. Слова расплывались. Я смотрел на них и не видел. Перед глазами всё ещё стоял платок. И пальцы. Я смял пергамент в кулаке. Потом разжал. Разгладил. Отложил в сторону.

Завтра. Всё завтра. Сегодня я просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как внутри что-то медленно умирает. Или наоборот – просыпается. Я не знал.

Глава 4

Дорин

10 Альтйора 961 года, Лорони

Снег валил густой, тяжёлый, забивался за воротник. Едва карета замедлилась, я выскочил, поскользнулся, едва не упал. Кучер что-то крикнул вслед, но я не слушал. Снег хрустел под сапогами – сухо, коротко, – холод пробирал сквозь плащ, добирался до рёбер, до позвоночника. Я не чувствовал. Перед глазами стояла только дверь поместья.

Кармина стояла в дверях – тёмный силуэт на фоне жёлтого света. Лицо бледное, под глазами тени. Она держала спину неестественно прямо, словно боялась, что если расслабится хоть на миг – сломается. Я знал эту спину. Так стояла мать, когда отец уезжал надолго. Так стояла она сама, когда я уезжал в Фольт.

– Дорин, куда ты так спешишь? – Голос дрогнул, но она тут же выпрямилась ещё сильнее.

Кучер нагнал у порога, выдохнул паром, начал отчитывать за то, что выскочил на ходу. Я даже не обернулся. Его голос растворился в морозном воздухе, как пар.

– Сестра у себя?

Кармина посмотрела мне в лицо. Уголки губ дрогнули в тени горечи. Она молча посторонилась. Я вошёл. Тепло дома ударило в лицо, но не согрело. Здесь пахло воском и застоявшимся дымом.

Я прошёл коридорами, взбежал по лестнице. У двери Авроры замер. Ладонь легла на ручку – бронза обожгла холодом. Вдох. Толкнул дверь.

В комнате стоял серый сумрак. Окно заледенело, свет едва сочился сквозь морозные узоры. Вещи в беспорядке, присыпанные пылью. На подносе у кровати – нетронутая еда: хлеб зачерствел, суп затянулся.

А на постели – она.

Я помнил её другой – смешливой, вечно дёргающей меня за рукав, когда я приезжал на каникулы. Она ждала меня у ворот, высматривала из окна, бежала навстречу, спотыкалась – и смеялась. Смех у неё был звонкий, как колокольчик на ветру. А теперь – комок под сбитым одеялом. Острые плечи, поджатые колени, спутанные рыжие волосы разметались по подушке. Лицо бледное до синевы. Губы потрескались. Глаза открыты, но смотрели в никуда – в стену перед собой, не мигая.

В кулачке, прижатом к груди, она сжимала что-то белое. Край носового платка с вышитой буквой «Р».

Мама вытирала им глаза, когда я уезжал в Фольт в последний раз. Стояла на ветру, платок в пальцах мокрый от слёз. Она не плакала в голос – просто смотрела на меня и прижимала платок к щеке. Я тогда думал: надо подойти, обнять на прощание. Но кучер прикрикнул на лошадей, карета тронулась, и я не спрыгнул. Так и не обнял. Так и не попрощался по-настоящему.

Теперь платок был здесь, в побелевших пальцах Авроры. Взяла из маминых вещей. Или мать сама отдала. Я не знал. Но этот кусок ткани с вышитой буквой был единственным, что осталось от неё у сестры.

Мама. Мысль была тупой и далёкой, как боль в отмороженных пальцах. Её больше нет. Но перед глазами стояла не мать – сестра. Маленькая, сломанная, вцепившаяся в платок.

Половица скрипнула под ногой. Аврора вздрогнула всем телом – резко, судорожно, как от удара. Плечи сжались, руки дёрнулись к лицу, закрываясь, и платок заскользил по простыне. Она не закричала – просто сжалась в комок ещё сильнее, натянув одеяло до подбородка, и от этого безмолвного ужаса меня будто ударили под дых. Воздух вышел из груди разом, и я на секунду замер, не в силах шагнуть.

– Аврора... – прошептал я.

Она не ответила. Даже не моргнула. Только пальцы, сжимавшие платок, побелели. Костяшки выступили, как мел.

Я подошёл, коснулся её плеча – осторожно, едва касаясь. Ткань под пальцами была холодной. Она дёрнулась, как от ожога, и наконец подняла глаза. В них не было узнавания – только мутная плёнка страха. Потом что-то дрогнуло. Зрачки расширились, потом сузились. Она смотрела на меня, и я видел, как страх медленно отступает, уступая место чему-то другому. Не радости. Облегчению. Слабому, как вздох.

– Это ты, Дорин. – Голос хриплый, едва слышный. Как будто она давно не говорила.

– Да. Это я. Не бойся.

Я обнял её. Она была холодной, как лёд. Маленькое тело дрожало в моих руках, и я прижал её крепче, чувствуя, как острые плечи упираются в ладони. Платок оказался зажат между нами – я чувствовал его мягкую ткань плечом. Ткань пахла лавандой. Мама всегда пахла лавандой.

– Не бойся. Я сделаю всё, чтобы ты больше никогда этого не видела. Никогда.

Она не ответила. Только пальцы слабо вцепились в мой рукав. Я чувствовал их – холодные, цепкие, как утопающий за соломину.

Я посидел с ней ещё немного, гладя по спутанным волосам, пока её дыхание не стало чуть ровнее. Платок она так и не выпустила. Потом поднялся и вышел, тихо притворив дверь.

В коридоре было холодно. Камень стен пробирал сквозь плащ. Забрать её. Увезти отсюда. Но куда? В Фольт? Смешно. Обратно в общежитие, к соседям по комнате? Она не выдержит. Ей нужен покой, а не казарма.

Значит, Фольт – для меня. Доучиться. Встать на ноги. А потом – забрать её. Навсегда. Оставить отца гнить в его пергаментах.

Я не знал, сколько это займёт. Но я вернусь.

Я отлепился от стены и пошёл к кабинету.

Дверь распахнул без стука.

Он сидел за столом, склонившись над пергаментами. Перо скрипело по листу – ровно, без запинки. На мой приход даже не поднял головы.

– Отец. Как ты мог бросить её в таком состоянии?

Он не спросил об Авроре. Жива ли она. Плакала ли. Ест ли. Ничего.

Перо замерло на миг. Я видел, как пальцы, сжимавшие его, побелели. Как он чуть сильнее, чем нужно, надавил на лист – кончик пера дрогнул, оставив кляксу. Клякса расползлась по пергаменту. Он смотрел на неё секунду, потом перевёл взгляд на меня.

Я заметил то, чего не замечал раньше. На краю стола, у локтя, стоял поднос с нетронутой едой – такой же, как у Авроры. Хлеб зачерствел, суп затянулся. А в полуоткрытом ящике стола, прямо под его рукой, лежал край траурной ленты. Он не повязал её – просто спрятал в ящик, чтобы не видеть. Но и выбросить не мог.

Всё это мелькнуло за секунду и исчезло. Я не стал задерживаться на этом взглядом. Сейчас во мне говорил гнев. Не любопытство.

В его глазах стояло что-то мутное, размытое. Что-то, чего я не понимал и не хотел понимать.

– Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, – голос ровный, но тише обычного. – Если бы ты это понимал, ты бы не задавал таких вопросов.

Перо снова заскрипело. Он не смотрел на меня – и, казалось, не смотрел и на лист. Просто водил рукой, чтобы чем-то занять пальцы. Скрип был ровный, однообразный, как звук мельничного жёрнова.

Я хотел, чтобы вместо матери умер он. Мысль пришла ясно и просто. Без стыда. Без сомнений. Просто факт, вставший перед глазами: он – здесь, живой, скрипит пером. Она – в земле. И если бы можно было поменять, я бы поменял не задумываясь.

– Если на этом всё, дай мне работать.

Я не ответил. Вышел, захлопнув дверь.

В коридоре прислонился спиной к стене. Холодный камень давил между лопаток. Внутри всё кипело – гнев, пустота, и под ними, глубоко, угли того обещания, которое я дал себе минутой раньше. Я вернусь. Я заберу её. Чего бы это ни стоило.

Сколько лет? Я не знал. Но я вернусь.

Глава 5

Аврора

9 Драмела 970, Остров Тан

Тело помнило. Всякий раз, стоило подняться и сделать несколько шагов, горло сжималось – глухо, непроизвольно, – и комната плыла. Я садилась на край кровати и ждала, пока стены перестанут качаться. Они качались долго. Дольше, чем в прошлый раз. Я считала вдохи – один, два, три, – и с каждым становилось чуть легче. Потом тяжесть возвращалась. Усталость. Глухая, тянущая. Как после долгой болезни.

Пальцы не согревались. Я тёрла их о подол, дышала на них – не помогало. В комнате было не холоднее, чем вчера. Но знобило.

Платье висело мешком. То самое, что он надел на меня в первый день, – бордовое, шерстяное, с чужого плеча. Рукава я закатывала, лиф топорщился, и всякий раз, поправляя складки, я чувствовала себя так, будто украла чужую одежду. Других не было – только эти платья в шкафу, все одного фасона и не моего размера. Я провела ладонью по ткани. Грубая. Колючая. Пахла старым сундуком. Дёрнула рукав – слишком резко, ткань затрещала. Я замерла, разжала пальцы. Не хватало ещё порвать.

Он приносил еду. Лепёшки, вяленое мясо, кувшин с водой – ставил у кровати и отходил, не глядя. Я видела, как ввалились его щёки, как он отламывает себе самый маленький кусок, а миску пододвигает ко мне. Сказать «поешь» – значит услышать «я не голоден». Он спал у двери на стуле. Или не спал. Я слышала, как он ворочается. Слышала, как затихает. Потом снова ворочается.

Я пыталась считать дни. Сбивалась. Считала вдохи. Сбивалась. Считала трещины на потолке. Их было семь. Одна длинная, извилистая, как река на карте. Я смотрела на неё и думала: если досчитать до конца, всё кончится. Не досчитывала.

А потом я попыталась встать сама – и пол ушёл из-под ног. Комнату качнуло. Я бы рухнула, если бы не его руки. Он поймал меня у самого края кровати, ладони легли на плечи – твёрдые, надёжные. Но дрожали. Мелкой, частой дрожью – словно он держал не меня, а что-то, от чего хотел отдёрнуть пальцы, но не смел.

Он застыл. И я застыла вместе с ним.

Сквозь головокружение я вдруг ощутила всё разом: сухой, горьковатый запах – старая кожа и пепел, – тепло его груди сквозь тунику, частое биение сердца. Тепло. Настоящее. Я подалась к нему – не потому, что не держалась на ногах. Потому что от него шло тепло, а меня знобило. Могла бы выпрямиться, сказать, что всё в порядке. Но не стала. Просто осталась в его руках. Его пальцы впились в мои плечи – не больно, но крепко. Как будто он боялся, что я исчезну, если он отпустит.

Он поднял меня медленно, осторожно, донёс до кровати и опустил на одеяло. Руки соскользнули с моих плеч так, будто он возвращал то, на что не имел права.

– Отдыхай, – сказал он и вышел.

Я уткнулась лицом в подушку. Улыбка не сходила с губ. Сама. Я не звала её. Он держал меня. Не отдёрнулся. От этой малости внутри разливалось тепло – и зябкость отступала. Я лежала и чувствовала его руки на плечах – даже когда их уже не было.

К утру что-то изменилось. Я проснулась с незнакомой лёгкостью в груди. Тело ещё ныло, но тяжесть, давившая с самой площади, отступила. Отступила настолько, что я села и впервые за долгое время захотела просто встать и пройтись по комнате. Не потому, что надо. Просто захотела.

Он сидел за столом спиной ко мне. Пламя свечи дрожало, бросая тени на каменные стены. Перед ним лежала раскрытая книга. Я засмотрелась на его затылок, на жилы, напрягавшиеся при каждом перевёрнутом листе, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь без причины. Просто потому, что он здесь. Что он не ушёл. Что он всё ещё сидит за этим столом, а не где-то там, в темноте.

– Прочтёшь вслух?

Он помедлил, потом кивнул, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти монотонно. Он читал, чтобы заполнить тишину. Но я слушала его – низкий, хрипловатый звук, заполнявший каменную нору. Этот звук был живым. Единственным живым в этих стенах.

Он читал о мальчике Эйдаре, который брёл по вечерней степи и увидел в траве свет, похожий на осколок луны. Из света появилась девочка с серебряными волосами, босая и замёрзшая. «Не бойся. Пойдём со мной. Я тебя не оставлю», – прочитал он.

Что-то дрогнуло внутри. Я вспомнила подвал, заброшенное поместье, дождь за стенами. Его плечо – твёрдое, единственная опора. Я тогда не знала, что будет дальше. Не знала, что он останется. Но он остался.

Дальше шла болезнь Эйдара. Селена бегала к знахарям, платила последними монетами. «Не трать силы понапрасну, – сказал ей умирающий отец. – Если Сханна зовёт меня, значит, так тому и быть».

Винирион запнулся. Голос дрогнул. Я не знала почему. На словах «авторитет его рос» он замолчал на миг, будто узнал что-то. Потом продолжил.

А потом явился странник, предложил исцеление за плату. Селена готова была заплатить собой. Эйдар приподнялся на локте с последним усилием: «Никогда. Слышишь? Никогда не плати собой за меня».

Я смотрела на сгорбленную спину мужа и думала: он ведь тоже не слушает. Тоже готов платить собой – и не принимает платы от меня. Он не позволял мне даже еду принести. Не позволял коснуться его. Он делал всё, чтобы я не платила. А я хотела. Хотела хотя бы чем-то.

Сказка закончилась тем, что Селена шагнула с лунного обрыва в солнечный свет и растворилась, встретив отца в Пустоте. «Дочка. Вот мы и вместе. Теперь навсегда».

Винирион закрыл книгу. Я молчала. В горле стоял ком. Я не хочу встречаться с ним в Пустоте. Я хочу здесь. Сейчас. Пока мы оба живы. Пока он сидит за этим столом, а я лежу на этой кровати, и между нами – только несколько шагов. И тишина.

И всё же временами, когда он делал резкое движение или наклонялся слишком близко, моё горло сжималось само – быстрее, чем разум успевал напомнить, что это он. Тело помнило пальцы на шее, помнило удушье. Этот страх жил во мне отдельно. Сам по себе. Он просыпался раньше, чем я успевала вспомнить, что это он. Я ненавидела этот страх. И каждый раз, когда Винирион замечал мою дрожь и отступал ещё дальше, мне хотелось крикнуть: «Это не ты! Это не из-за тебя!» – но слова застревали. Потому что это был он. И не он. А я не знала, как объяснить разницу. Может, и не нужно было объяснять. Может, нужно было просто ждать. Пока тело поверит тому, что уже знала голова.

Он вдруг поднялся из-за стола, замер, глядя на свою ладонь. Желваки на скулах заходили. Что-то происходило с ним – глубоко, куда мне не было хода. Я хотела спросить, но промолчала. Он вышел, не взглянув на меня.

Я осталась одна. Слова «Никогда не плати собой за меня» ещё звучали в ушах. Я закрыла глаза и увидела серебристую траву, лунный свет на воде и мальчика, снявшего с себя плащ.

Винирион

Коридор уводил в темноту. Я шёл, не разбирая дороги. Её плечи всё ещё были под моими пальцами – тёплые, хрупкие. Там, в прошлый раз, когда я поймал её у края кровати. Я не имел права касаться. Знал – и всё равно поймал. Пальцы помнили тепло. Пальцы помнили всё.

Я попытался вслушаться в тишину внутри. Раньше там звучали голоса. Один – вкрадчивый, искушающий. Другой – тёплый, защищающий. Теперь – ничего. Пустота. Сколько я ни звал – ни Альтйор, ни Драмела не отзывались. Я подождал. Ничего. Только шаги – мои собственные, гулкие, отскакивающие от стен.

Кулон. Мысль вспыхнула. Он забирал всё. Выпивал страх, гнев, боль. Оставлял холод и ясность. С ним я был никаким. Но не тем, кто разрывает себя на части. Я остановился. Прислушался к себе. Под рёбрами было пусто. Не холодно. Просто пусто.

Ноги сами принесли меня к комнате. Той самой, где Кальдирен убрал камень в футляр под столом. Я не был здесь с того дня.

Футляр лежал на столе. Тёмное дерево, простые петли. Пыль ещё не успела осесть. Я стоял и смотрел. Пальцы дёрнулись, коснулись крышки – и отдёрнулись. Снова коснулись. Замерли. Я чувствовал под пальцами дерево – гладкое, тёплое. Оно нагрелось от моей кожи.

Оно поможет. Оно сделает меня чудовищем. Я и так чудовище. Оно даст покой. Оно заберёт всё. Я стоял и слушал себя. Один голос говорил – возьми. Другой – не смей. Я не знал, какой из них мой.

Пальцы легли на крышку. Я открыл футляр.

Камень лежал в тёмном бархате. Чёрный, гладкий, холодный – я знал это ещё до того, как коснулся. Моя ладонь сомкнулась на нём, и холод хлынул вверх, к запястью, к локтю, к плечу – родной, знакомый, вымывающий всё лишнее. Страх за неё. Вина. Воспоминание о том, как она смотрела на меня снизу вверх, когда лежала в моих руках. Всё отступало, сворачивалось, таяло.

Оставался холод. Покой. Пустота. Я выдохнул. Впервые за долгое время дышалось легко.

Мир качнулся. Комната поплыла, стены выгнулись, и тьма – не моя, чужая, древняя – потянулась из камня, окутывая сознание. Я не сопротивлялся.

Я ждал Альтйора. Ждал, что тьма снова заговорит – вкрадчиво, насмешливо, как всегда. Что красный глаз вспыхнет из ниоткуда и предложит силу, власть, забвение. Я был готов. Почти хотел этого – потому что знакомый голос, даже вражеский, лучше глухой, звенящей пустоты.

Но тьма не пришла.

Вместо неё изнутри ударил свет. Ослепительный, белый, как снег на солнце. Он хлынул из моей груди, заливая комнату, стирая тени, и я зажмурился – единственный глаз не выдержал. А потом почувствовал тепло. Внутри. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, мягкое, живое, и с ним пришло странное, забытое чувство – словно кто-то держал меня. Не руками. Чем-то большим.

Тепло поднималось выше – к плечам, к затылку. И наконец я ощутил её позади. Не увидел – ощутил. Как ребёнок, который знает, что мать стоит за спиной, даже не оборачиваясь.

Её руки легли на мои плечи. Она обняла меня – и в этом объятии было столько покоя, что я покачнулся. Земля ушла из-под ног. Я парил в чём-то светлом, и она держала меня, не давая рассыпаться.

«Я вижу, вы у моего правнука».

Голос прозвучал не в ушах – глубже. Тихий, как шелест листвы, и в то же время – как эхо в огромном зале.

«Правнук?» – мысль мелькнула прежде, чем я успел осознать. Кальдирен.

«Спроси у него про голос тьмы. Назови ему имя. Альтйор».

Альтйор. Я повторил про себя. Слово было чужим, древним, но ложилось на язык так, будто я знал его всегда. Значит, Кальдирен не так бесстрастен, как кажется.

«А тот, другой... – она помедлила, и в её голосе мелькнула тень, – его голос ты больше не услышишь».

Я хотел спросить: «Как? Почему?» Но в этот миг боль пронзила грудь – резкая, ослепляющая, будто кто-то провернул клинок в сердце. Я задохнулся, согнулся, и свет погас разом, как задутая свеча.

Тишина. Пустота.

Я открыл глаз. Вокруг – полумрак. Знакомые стены. Я стоял в комнате Авроры. Не помнил, как вышел. Не помнил, как надел кулон. Но вот я здесь.

Кулон висел на шее. Холод камня струился по телу. Теперь он был ровным, спокойным. Не отнимал чувств. Делал их тише.

Она лежала на кровати, свернувшись. Одеяло сбилось, она прижимала его к груди, уткнувшись лицом в грубую шерсть. Дышала ровно, тихо. Ресницы чуть подрагивали во сне.

Я смотрел на неё. Что-то внутри дёрнулось – глупое, невозможное. Зависть. К одеялу. Оно просто лежало, обнимало её в ответ, давало тепло – и не боялось. Не боялось навредить. Просто делало то, чего я не мог.

«Будь ты скверной, – голос прозвучал в голове, тот самый, тёплый, – стала бы она вот так?»

«Но если я причиню ей боль?» – спросил я не её. Ту, что обнимала меня в видении. Ту, что жила во мне.

«Если бы ты был опасен, я бы не позволила тебе быть здесь».

Я подошёл к кровати. Протянул руку и коснулся её щеки. Осторожно. Едва касаясь. Кожа была тёплой, чуть влажной от сна. И как только мои пальцы легли на скулу, её рука тут же накрыла мою. Во сне. Не просыпаясь. Прижала мою ладонь к своей щеке и замерла.

Я застыл. Её пальцы были холодными. Но держали крепко.

Она медленно открыла глаза. Вздрогнула – не от страха, а от неожиданности. Я был здесь. Рядом. После всех этих ночей, когда я спал у двери или не спал вовсе. Она смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удивление – а потом что-то ещё. Что-то, от чего я почти сделал шаг назад. Почти.

Она прижала мою ладонь крепче и потёрлась щекой о пальцы. Медленно, не сводя с меня глаз. Я чувствовал её кожу – тёплую, гладкую. Чувствовал, как она дышит. Как смотрит.

Я не ушёл.

Она потянула меня к себе – мягко, но настойчиво, и я поддался. Не сразу. Сначала замер, всё ещё ожидая от себя самого привычного бегства. Ничего не произошло. Тогда я медленно, неуверенно стянул сапоги и опустился на край кровати. Потом лёг – поверх одеяла.

Она тут же придвинулась ближе. Сначала просто положила голову мне на плечо, замерла – ждала, оттолкну ли. Её ладонь легла мне на грудь, туда, где под туникой холодел кулон. Я не шевелился. Тогда она прижалась теснее – и её дыхание коснулось моей щеки, тёплое, частое. Она прижалась всем телом, ища тепло. Я почувствовал, как её пальцы, только что холодные, согреваются.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаз. Улыбнулась – чуть заметно, одними уголками губ. Потом её пальцы скользнули вверх, к моему виску, поправили прядь волос, упавшую на лицо. И зарылись глубже – в чёрные, отросшие пряди, перебирая их. Я чувствовал каждое прикосновение. Каждый палец. Её ногти чуть царапали кожу – не больно, скорее щекотно.

Я не двигался. Я смотрел, как её веки тяжелеют, как улыбка становится всё более сонной, как пальцы замедляются, но не останавливаются. Она засыпала на мне. С доверием, какого я не стоил. С радостным лицом – тем самым, которое я видел там, в Фольте, когда она ещё звалась Грегори и была просто мальчишкой, что спал рядом на узкой койке.

Камень на груди холодил кожу. Но тепло её тела пробивалось сквозь холод. Я чувствовал его кожей. Впервые за всё время тьма внутри молчала. Не потому, что онемела. А потому, что я не звал её. Я лежал, глядя в потолок, и не смел закрыть глаз. Её волосы щекотали мне шею. Её сердце билось где-то у моих рёбер. А где-то глубоко, под холодом камня и теплом её тела, тихо билась мысль: я должен запомнить это. На случай, если больше не повторится. Если я снова сорвусь. Если она когда-нибудь поймёт, кого впустила в свою постель.

Но пока – она спала. И я был рядом.

Глава 6

Дорин

2 Непильдилега 970 года, Тужанское море

Ветер дул с севера – студёный, настойчивый, каким бывает только ранней весной, когда море ещё не забыло зимние штормы. Я стоял на носу, вцепившись в поручень. Дерево под ладонями было холодным и шершавым, пропитанным солью. Пальцы уже онемели – я не чувствовал ни холода, ни шершавости, только давление. Словно держался не за поручень, а за что-то живое, что пыталось выскользнуть.

Серое небо. Серое море. Берега не было. Сколько я ни вглядывался – только бескрайняя муть, от которой веяло глухой неизвестностью. Не свободой. Волны казались спокойными, но палуба то и дело проваливалась в яму между гребнями, и тогда нутро подкатывало к горлу. Я сглатывал. Солёный привкус оставался на языке – от ветра, не от воды.

За кормой шли четырнадцать вымпелов. Я насчитал их, не думая. Четырнадцать. Три из них везли наёмников – тех, кого удалось нанять на пятьсот вальдталеров. Сотня. Может, полторы. Остальное – люди кланов. Эти идут не за золото, а за обещания. Их больше, но и слушаются они хуже. Корабли – бывшие торговые посудины с усиленным набором шпангоутов, переделанные под перевозку солдат. Никаких военных галеонов. Просто скорлупа, набитая людьми, лошадьми и провиантом. Лошадей взяли мало – только для дозоров и связных; основная масса пойдёт пешей. Я знал это. Знал, что каждый из этих кораблей – ставка. И что часть из них не вернётся.

Я обвёл взглядом горизонт. Где-то там шла Матильда – на отдельном корабле. Я настоял на этом. Морриган просила присмотреть за ней. Я не знал, что значит «присмотреть». Если сестра Морриган захочет что-то сделать, я не смогу ей помешать. Да и не хочу. Но и отказать Морриган в такой мелочи – тоже нет причин. Пусть плывёт отдельно. Меньше вопросов. Меньше глаз. Меньше поводов для слухов.

Тужанское море. В книгах оно казалось далёким, чужим. А теперь я стоял на палубе и вёл четырнадцать кораблей в войну, которая мне не нужна. Я выдохнул. Слова из книг ничего не говорили о том, как пахнет дерево, пропитанное солью. Как ноет спина от постоянного напряжения. Как хочется лечь и не вставать.

Они смотрели на меня – Морриган, Драго, Самаэль. Ждали, что я скажу. Сына Эдвина. Наследника имперской крови. Что они знали? Что если бы Аврора была в безопасности, я бы не стоял здесь. Я бы бросил всё это – корабли, карты, планы – и ушёл. Не оглядываясь. Просто исчез. Но она не в безопасности. И Корнелий где-то там, за этим морем, ищет её. А я – здесь. Веду людей, которые мне поверили. Или сделали вид. Пока они шли за мной, я шёл впереди.

Я оторвал пальцы от поручня. Хватит. Пальцы оставили на дереве влажные следы. Я не стал их вытирать.

В каюте пахло деревом и солью. Задёрнул шторку, зажёг свечу. Огонёк дрогнул, когда корабль провалился в яму между волн, и тени на стенах качнулись. Я придержал свечу ладонью. Воск капнул на пальцы – горячий, быстрый. Я стряхнул его.

Карта уже лежала на столе – потёртая на сгибах, с тёмным пятном от солёных брызг в углу. Я разгладил её и провёл пальцем вдоль побережья. Пергамент был шершавый, чуть влажный от морского воздуха.

Высадка восточнее Новосвета. Старая сигнальная вышка на скалистом мысу. Если подойти ночью, без огней, и снять часовых тихо...

Марш к Свету. Перекрыть дороги.

Штурм на рассвете. Рудники в предместьях. Золото.

Бросок к Новосвету. Порт, гавань – только без флота: крупные силы Империи стояли у Ровнобаласа, а не в этой дыре. Значит, справимся.

Я откинулся на спинку стула. Где-то над головой вахтенный прокричал смену курса. Голос его утонул в скрипе мачты.

Красиво. Слишком красиво. Как тогда.

В Фольте всё было проще. Мы сидели в душных аудиториях, чертили на досках стрелы ударов, спорили до хрипоты. Я знал каждого, с кем сидел за одним столом. Все они пошли со мной под Кальдерон. Все остались там. Я помнил их лица. Помнил имена. Помнил, как они смеялись. Теперь они лежали в земле, и я не мог вспомнить, кто из них погиб первым. Не помнил – и всё.

Я взял уголёк и начал чертить на пергаменте – не план, а ошибки. Мои ошибки. То, что я упустил тогда. Уголёк пачкал пальцы. Чёрные полосы ложились на пергамент – неровные, злые.

Самоуверенность. Недооценка разведки. Вера в людей.

Ладно. Допустим, я на месте того, кто захочет меня сломать. Куда он ударит?

Я посмотрел на карту. Ответ был слишком очевиден. Туда же, куда и в прошлый раз. По самому слабому месту. По тому, что нельзя прикрыть ни щитом, ни строем. По ней.

Пальцы сами сжались в кулак на краю стола. Уголёк хрустнул и рассыпался. Чёрная пыль осталась на пальцах.

Я держал эту мысль перед собой, не отпуская. Пальцы на краю стола побелели. Я знал: если её возьмут, я сделаю всё. Всё, что угодно. И это знание пугало больше, чем сама мысль о её потере. Потому что я не знал, что останется от меня, когда оно кончится.

Мне всё это надоело. Война, карты, чужие амбиции, собственные страхи. Я хотел одного: чтобы она была в безопасности. Чтобы больше никогда ни один враг не посмел использовать её имя. Если для этого нужно пройти через всю Ярмарию – я пройду. Если нужно сжечь Свету дотла – я сожгу. Если нужно заключить сделку с тем, кого презираю, – заключу.

Я не знал, как именно. Но я найду способ.

Глава 7

Дорин

5 Непильдилега 970 года, побережье Ярмарии

Берег вырастал из утренней дымки – скалистый, изрезанный, поросший низким кустарником. Белые известняковые обрывы обрывались прямо в море, а за ними поднимались пологие холмы, покрытые жёсткой травой. Где-то там, на мысу, должна была стоять сигнальная вышка. Я вгляделся – ни дыма, ни движения. Полупокинутый пост. Или нас не заметили в темноте, пока подходили без огней. Я вглядывался до рези в глазах, пока не понял: с такого расстояния всё равно ничего не разглядеть. Только серый камень. Тихо. Пусто. Но другого берега не было.

Я спрыгнул с лодки в ледяную воду. Сапоги увязли в мокром песке, волна лизнула колени. Вода обожгла – резко, до костей, – и я на секунду задохнулся. За спиной скрипели уключины – шлюпки одна за другой утыкались в берег. Солдаты выстраивались неровной цепью. Звякало оружие, кто-то молился сквозь зубы, хрустела галька под десятками ног. Я слышал всё это. Но звуки не доходили. Только собственное дыхание и плеск воды.

Пахло сухой пылью. Землёй, которая давно не видела дождя. Мы на материке. Некогда дышать.

Я выдернул меч. Рукоять легла в ладонь привычно – дерево, обмотанное кожей, чуть влажное от морского воздуха. Я сжал крепче.

– Авангард! За мной!

Песок захрустел под ногами. Справа и слева цепь растягивалась полумесяцем – фланги охватывают, центр сдерживает. Элхарт, наш наставник в Фольте, вбивал это годами.

Первый выскочил из-за валуна с коротким копьём. Я снял его на бегу – он даже не закричал. Меч вошёл под ключицу, и я почувствовал, как сталь скребнула по кости. Дёрнул, вырвал. Кровь брызнула на руку – тёплая, липкая. Дальше пошла рубка.

Я не помнил её середины. Только первого – и тех, кто остался стоять.

Драго дрался в первых рядах. Его меч мелькал, но в его ударах не было расчёта. Только сила. Он оставлял за спиной разрыв в строе. Я хотел крикнуть – и не стал. Не услышит. Или услышит, но не поймёт.

На левом фланге гремел Эрнест. Я узнал его по росту – на голову выше толпы. Боевой молот в его руках я сначала принял за двуручный меч. Он обрушивал его на врагов, и те просто оставались лежать – смятые, сломанные. Лица я не видел – слишком далеко. Но движения говорили сами. В них не было расчёта. Только ярость – тяжёлая, размашистая, почти радостная. Он не сражался. Он играл. И игра ему нравилась. Я запомнил это. Запомнил, как он бьёт. Как смотрит. Потом.

Кто-то ударил древком в плечо. Я пошатнулся, но устоял. Боль вспыхнула – тупая, горячая. Я не обернулся. Просто ударил в ответ. Меч встретил что-то мягкое, податливое. Я не смотрел, во что.

Ряды противника дрогнули. Задние побежали первыми – бросали копья, спотыкались о тела. Затем побежали и те, что ближе. Строй рассыпался быстро.

Но не все.

В центре остались стоять. Двадцать, может, тридцать человек. Сомкнули щиты, выставили копья – короткие, охотничьи, с зазубренными наконечниками – и замерли. Не наступали. Не отступали. Я видел их лица – хмурые, потные, с плотно сжатыми губами. Они не бежали. Я знал, что это значит. Знал, что они не сдадутся. Но должен был дать им шанс.

Я поднял руку.

– Преследовать отступающих! Остальные – кольцо.

Мы сжимали их без спешки. Я вошёл в первую линию – клинок встретил древко, ушёл в сторону, достал горло. Следующий замахнулся топором – я сместился, меч вошёл под рёбра. Третий упал сам, споткнувшись о мёртвого, и его добили без меня. Я не считал. Просто двигался. Рука делала то, чему её учили годами. Тело помнило.

Плечо ныло. Дыхание сбивалось. Я вышел из круга. Меч в руке отяжелел. Я опустил его, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха. От усталости.

Оставшихся взяли в кольцо. Три десятка, не больше. Кто-то ещё сжимал меч, кто-то дубину, а один, совсем молодой, держал двузубые вилы, словно пришёл с поля. Я смотрел на него – на его руки, на его лицо – и думал: ему бы хлеб растить, а не стоять здесь с вилами.

Я поднял руку. Дождался тишины. Тишина пришла не сразу – ещё звенело оружие, кто-то стонал, где-то ржала лошадь. Потом стихло.

– Вы не убежали. Я даю вам выбор. Продолжите – умрёте здесь. Сложите оружие – останетесь жить.

Вперёд, пошатываясь, вышел пожилой мужчина с седой бородой. Лицо в потёках пота и крови. Он вышел – и я понял: его слушались. Остальные смотрели на него, как на отца. Он сплюнул мне под ноги.

– А каковы гарантии, что лоронинские выродки оставят нас в живых?

– Мёртвым гарантии не нужны, – раздался голос Драго.

Я остановил его рукой. Драго замер. Я чувствовал его взгляд на своём затылке – злой, нетерпеливый.

– Я даю своё слово. Если вы сложите оружие, ни один клинок на вас не поднимется.

Старик смотрел долго. Потом ухмыльнулся – криво, горько. Обернулся, обвёл взглядом своих, снова повернулся ко мне. И с силой бросил меч в грязь. Меч упал плашмя, подняв фонтан брызг.

– Единственным моим условием будет... Перебейте всех тех трусов, что кинули нас.

Я помедлил. Слово есть слово. Но эти – не сдавшиеся. Они бежали. Я кивнул.

– Их, скорее всего, уже добили.

Старик шагнул в сторону, и его люди начали бросать оружие. Мечи, копья, топоры – всё падало на песок с глухим стуком. Я смотрел на их лица. Одни – пустые. Другие – злые. Третьи – безразличные. Но все – уставшие.

Я оглядел поле. Я ждал другого. Ждал, что будет тяжелее. Что будет больше потерь. Что я почувствую хоть что-то, кроме усталости. Не почувствовал. Среди наших – несколько легкораненых, один тяжёлый. Повезло.

Эрнест стоял среди тел, опустив молот. Тяжело дышал. Смотрел на меня – и улыбался. Я не улыбнулся в ответ. Просто кивнул.

Преследователи вернулись быстро. Всех догнали. Я не спрашивал, сколько их было.

Ноги гудели. В правом плече билась тупая боль. Я подозвал Драго – каждое движение давалось с трудом.

– На тебе лагерь. Периметр, допрос пленных. Дозоры удвой.

– Будет сделано.

Он ушёл. Я смотрел ему в спину. Он не спорил. Впервые за всё время.

Я повернулся к старику:

– Ты пойдёшь со мной.

Он сжал челюсти и шагнул следом. Не спросил куда. Не попросил пощады. Просто пошёл.

Мы шли через берег, где уже разворачивался лагерь. Солдаты таскали тюки, вбивали колья, разводили костры. Пахло дымом, солью и железом. Кто-то окликнул меня – я не обернулся. Кто-то спросил про раненых – я кивнул в сторону Драго. Пусть решают без меня. Хотя бы час. Хотя бы несколько минут.

Старик шагал позади. Я слышал его дыхание – тяжёлое, с хрипом. Он не пытался заговорить. Просто шёл. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Он смотрел. Изучал. Как я иду. Как держу спину. Как разговариваю с людьми. Он запоминал. Я видел это. И знал, что он будет рассказывать. Кому-то. Когда-то. Если выживет.

У трапа я остановился. Корабль покачивался на волнах. Я кивнул стражнику у сходней и повёл пленника в трюм. Узкий коридор, запах дерева и соли. У двери в кормовую каюту постучал.

– Войдите.

Морриган сидела за столом, заваленным свитками. Учётные ведомости. Провиант. Фураж. Под глазами залегли тени, но спину она держала прямо. Я отметил это. Она всегда держала спину прямо. Даже когда уставала. Даже когда злилась. Даже когда я говорил ей то, за что потом хотел извиниться, но не извинялся.

– Кто это?

– Командир ополчения. Единственный, кто отказался бежать. Сдался под слово. – Я помолчал. – Он знает дороги вглубь. Допроси.

Я опустился на стул у стены. Ноги наконец перестали держать. Я вытянул их, чувствуя, как ноют колени. Стул был жёсткий, спинка врезалась в лопатки. Мне было всё равно.

Морриган перевела взгляд на старика. Тот стоял, расправив плечи, и смотрел куда-то поверх её головы – в тёмный угол каюты.

– Имя, – произнесла она.

Старик не ответил. Его взгляд оставался неподвижным – он не рассматривал её, не узнавал. Просто смотрел в стену, как смотрят люди, которым нечего терять.

Я откинулся к стене. Дальше – её работа. Я закрыл глаза на секунду. Всего на секунду. Плечо ныло. Я видел перед собой лица тех, кого убил. Не всех. Только некоторых. Тех, кого запомнил. Они стояли передо мной, как будто ждали чего-то. Я не знал, чего. Может, объяснений. Может, извинений. Я не собирался ни того, ни другого. Просто смотрел. И они смотрели.

Открыл глаза. Старик всё ещё стоял. Морриган всё ещё смотрела на него. Я всё ещё сидел на стуле. Всё было на своих местах. Только я – нет.

Глава 8

Винирион

15 Драмела 970 год, Остров Тан

Я сидел на краю кровати и смотрел, как Аврора спит. Она свернулась под одеялом, рыжие волосы разметались по подушке. В сером полумраке подземелья она была единственным, что ещё дышало и двигалось среди холодного камня.

Сегодня она натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было не холоднее, чем вчера. Я поправил край, чтобы не дуло. Ткань под пальцами была грубой, колючей.

А потом на мгновение – нет. Лицо на подушке стало другим. Бледным до синевы. Голова запрокинута, горло открыто. Я зажмурился. Досчитал до трёх. Раньше я бы сжал кулон, позволил холоду вытравить это видение. Теперь – просто считал, чувствуя, как биение сердца замедляется.

Когда открыл глаз – она снова была собой. Тёплая. Живая.

Кулон висел на шее. Холод его был знакомым, приглушённым – не острым, как прежде. Он давил на чувства. Делал их далёкими. Так было в самом начале. Я отметил это – и пошёл дальше.

«Винирион, соберись».

Я не вздрогнул. Голос Драмелы разливался внутри, под рёбрами. За последние дни я привык к этому теплу. Оно приходило редко, только когда было действительно нужно.

Я поднялся с кровати, стараясь не потревожить Аврору. Она вздохнула во сне, перевернулась на другой бок, но не проснулась. Я накинул тунику и вышел в коридор. Камень под босыми ногами был холодным. Я не стал обуваться.

Кальдирен ждал.

Он стоял у одной из дверей и смотрел в темноту. Мы не встречались с того дня, когда он привёл нас в это убежище. Все эти три седмицы – и ни слова. Ни одного появления. Я успел забыть, как он выглядит.

«Попроси его поговорить», – снова прозвучал голос Драмелы.

– Кальдирен, – позвал я.

Он обернулся. Янтарные глаза – такие же, как у меня, – смотрели всё с той же пустотой. Но в этот раз мне показалось, что в них что-то дрогнуло. Может, просто свет. Может, что-то ещё. Я не стал гадать.

– Винирион, – произнёс он ровно. – Ты жив. Этого простого факта достаточно, чтобы не тратить слова на его обсуждение. В бесконечности времени любое утверждение равно молчанию, а любое отрицание – лишь эхо того, чего никогда не было. Но раз уж мы оба ещё не растворились в Пустоте, я готов тебя выслушать.

Я не знал, шутит он или говорит всерьёз. Скорее, и то и другое. Я уже привык к его манере – говорить так, будто каждое слово весит больше, чем должно.

– Я хотел поговорить.

Он чуть склонил голову набок. Потом развернулся и пошёл по коридору. Я двинулся следом. Шаги гулко отдавались в тишине. Я считал двери – привычка, оставшаяся с тех пор, как я брёл по этому коридору в поисках комнаты.

Комната, в которую он меня привёл, была такой же, как все остальные, – каменные стены, стол, два стула, свеча. Мы сели друг напротив друга. Он смотрел сквозь меня – и молчал.

– Скажи, Кальдирен, – я подался вперёд, – если я задам вопрос, ты дашь на него ответ?

Он чуть склонил голову.

– Да. Время всё равно сотрёт и вопрос, и ответ, так почему бы не позволить им прозвучать прежде, чем они исчезнут?

Я помолчал. Холод кулона на груди был ровным, давящим – почти незаметным, пока я не вспоминал о нём.

– Тебе говорит о чём-нибудь имя «Альтйор»?

Он смотрел на меня. Янтарные глаза – пустые, как всегда, – но я заметил, как чуть дрогнули его пальцы, лежавшие на столе. Это имя явно что-то значило для него. Я запомнил это. Запомнил, как он сжал пальцы. Как они побелели.

– Альтйор... – повторил он. Слово прозвучало незнакомо, будто он сам давно не произносил его вслух. – Я знаю это имя. Вернее, знал. Им нарекли многих существ. Смерть, что убила брата. Жизнь, что создала всё. И Пустоту, что смотрит из Марловаза. Кого из них ты имеешь в виду?

Я не успел ответить. Внутри, под рёбрами, шевельнулось тепло – и голос Драмелы прозвучал раньше, чем я открыл рот.

«Смерть».

– Смерть, – повторил я за ней.

Кальдирен замер. Потом медленно, очень медленно поднял взгляд от стола и посмотрел мне прямо в глаз. В его лице что-то изменилось. Как тень, наползающая на свет. Уголки губ дрогнули. Зрачки расширились. Я видел, как он борется с собой. Как что-то внутри него рвётся наружу.

– Он приходил ко мне, – сказал я. – Во снах. В видениях. Я не знаю, как назвать. Он говорил со мной. Звал за собой.

– Опиши его, – голос Кальдирена прозвучал глухо.

– Серое существо. Как высохшая кость. Рога – длинные, чёрные, загибались назад. Над головой – нимб. Красный. Он вращался, будто живой. Глаза красные. Горели. Смотрели прямо в меня.

Я замолчал. Кальдирен не двигался – только пальцы его медленно сжались в кулак на столе. Костяшки побелели. Я слышал его дыхание – тяжёлое, неровное.

А потом он резко встал. Стул отлетел к стене с глухим стуком. Он отвернулся от меня – не просто отвернулся, а отшатнулся, будто я был заразным. Его плечи дрожали. Я видел, как под тканью ходят лопатки – резко, судорожно.

– Нет... – прошептал он. – Этого не должно было случиться. Он не мог...

Голос его сорвался. Он шагнул к полкам – руки метнулись, сбрасывая книги на пол. Тома падали, страницы мялись, пыль взвилась в воздух. Он рылся в стопках, бормотал что-то неразборчивое, длинные пальцы дрожали, когда он перебирал корешки. Я смотрел, не смея шевельнуться. Это был другой Кальдирен. Не тот, что говорил загадками о времени. Человек, которого я прежде не видел.

Наконец он замер. Одна книга осталась у него в руках – старая, с потрескавшимся кожаным переплётом, настолько древняя, что казалось – рассыплется от прикосновения. Он рванулся ко мне и едва ли не ткнул ею мне в лицо. На обложке, вытесненной тусклым золотом, шла вязь – не светлодайская, не гонортская. Язык, которого я никогда не видел.

– Что это? – выдохнул я.

Кальдирен не ответил. Он распахнул книгу, пальцы скользнули по строкам, и он начал читать вслух – низко, отрывисто, будто выплёвывая слова:

– Автую вувютувуула ресме Нил диетуиву вюла Жулюйовулюляпасме.

Я не понял. Он перехватил мой взгляд и перевёл – сухо, без выражения:

– «Бог смерти, имя которого создало его мир». Это написано на светлоносском.

А потом открыл страницу и повернул книгу ко мне. Рисунок был грубым, но детальным. Серое, скелетообразное существо. Длинные, изогнутые назад рога. Над головой – нимб, закрашенный красным. Глаза – алые, жгучие. Те самые. Я смотрел на рисунок. Что-то внутри сжималось. Это было лицо, которое я видел. Лицо, которое говорило со мной. Лицо, которое звало меня слугой.

– Кто... что это? – голос сорвался.

– То, что должно было затеряться в ваших анналах и сгинуть там на веки вечные.

Он шагнул ко мне и схватил за плечи, заставляя смотреть ему в глаза. Его лицо исказилось – я видел всё разом: ярость, смешанную с болью, отчаяние, пробивающееся сквозь гнев, и что-то ещё, чего я не мог назвать. Узнавание. Пальцы впились в мои плечи – жёстко, до боли.

– Расскажи! Расскажи, что стало с той страной, что мы оставили потомкам!

Я заговорил. Сбивчиво, коротко – всё, что знал. О Ночи длинных ножей. О Легендаре, убившем отца. О том, как Корнелий спас новорождённую дочь Мирина и увёз на Лоронин. О том, как эта дочь, Айден, стала моей матерью. О том, как династия, которую я ненавидел, оказалась моей собственной кровью. О войне, о казнях, о том, как я сам едва не умер на эшафоте – и о том, что сделал вместо этого.

Я рассказал о площади. О тьме. О голосе, что звал меня слугой. О том, как я убил Легендара, Катрину, Рейнарда. О тех, кого не хотел убивать, но убил. О бездыханной Авроре на моих руках.

Когда я замолк, Кальдирен долго смотрел в стену. Грудь его вздымалась и опускалась – тяжело, неровно. Потом он выдохнул – длинно, со свистом, будто выпуская из себя что-то тяжёлое. Когда он снова заговорил, голос звучал глуше, но спокойнее. Почти как раньше.

– Так а что ты знаешь о благодати?

Я задумался. Благодать – то, что отобрали у людей. Древняя сила, утерянная по вине самого Кальдирена – так говорили легенды. Но кто теперь знает правду?

– Я знаю лишь то, что вы её забрали у людей, – ответил я. – Много лет назад.

– Это правда. – Его губы искривились в горькой усмешке. – Хотя если знать те события, они превращаются в ложь, которая выросла в невежестве за последние девятьсот семьдесят лет.

Он развернулся. Шаги по каменному полу – медленные, размеренные. Подошёл к шкафу, замер на мгновение, потом нырнул вглубь полок, перебирая тома. Брови его сдвинулись, пальцы скользили по корешкам, пока не наткнулись на небольшой потрёпанный футляр, скрытый в самом углу. Он достал его, осторожно открыл крышку.

Внутри блеснуло кольцо. Белый камень – прозрачный, как лёд, с лёгким внутренним сиянием.

Кальдирен взял белое кольцо из футляра. Потом поднёс руку к шее, отстегнул жёлтое от цепочки – то самое, что я видел на нём в первый день, – и положил оба кольца рядом на стол. Жёлтое и белое. Его пальцы на мгновение задержались на жёлтом камне. Большой палец скользнул по внутренней стороне ободка – жест, который мог быть случайным, но в нём чувствовалось что-то до странности бережное. Уголок его губ дрогнул. Не усмешка. Тень давней, забытой нежности. Я видел это. Видел, как он смотрит на кольцо. Как будто оно могло ответить.

Потом взгляд его застыл. Зрачки сузились, словно он боролся с потоком мыслей из прошлого.

– Что бы ты сказала, дорогая, увидев меня таким жалким? – произнёс он, глядя куда-то в пустоту перед собой. – Ты бы дала мне затрещину. Сказала бы, что не стоит времени унывать. А я бы зарылся в глубину твоих рубиновых глаз, дорогая Ли...

Он осёкся. Имя оборвалось на полуслове. Я молчал. Что-то в его голосе заставило меня замереть. Не горечь. Не злость. Что-то глубже. Старее. Он говорил с призраком. С кем-то, кого давно нет. Я знал это чувство. Знал, как это – говорить с теми, кто ушёл. Я делал так сам. С отцом. С матерью. Когда думал, что никто не слышит.

Кальдирен моргнул. Перевёл взгляд на меня – и словно только сейчас вспомнил, что я здесь.

– Извини меня, Мизуель, – сказал он.

Я не ответил. Имя было чужим. Не моим. Он назвал меня чужим именем. Я не стал спрашивать. Не сейчас.

Он мотнул головой.

– Винирион. Извини. Просто ты очень похож на одного моего старого знакомого.

Он взял белое кольцо со стола.

– Это сестра этому кольцу. – Он указал на жёлтое, что всё ещё лежало передо мной. – Имя ей – Око Луны. Они равноценны. Возможно, даже сильнее всех четырёх камней мироздания. Но без носителя они – всего лишь кольца. Серебро и камень. Ничего больше.

– Это тоже камни мироздания? – спросил я, глядя на жёлтое кольцо.

– Нет. – Кальдирен покачал головой. – Камней четыре. Твой кулон – один. Красное – другой. Эти два – иное. Не спрашивай больше. Пока.

– А красное кольцо?

– Один из камней мироздания. Если быть точным – камень Хаоса. – Его голос дрогнул, и он снова уставился в пустоту. – Которое ты, моя дорогая, навязала мне, заставив жить, пока ты ушла к этой эгоистке.

Он снова мотнул головой, отгоняя призраков, и посмотрел на меня.

– Возьми, – сказал он, пододвигая жёлтое кольцо ко мне. – Не снимай, пока не настанет время.

Потом указал на белое:

– А это дай Авроре. Если она и вправду дорога тебе.

– Но зачем вы даёте нам их? – спросил я, чувствуя, как холод серебра касается ладони. Кольцо было просто холодным – как любая вещь, долго лежавшая в тёмном футляре. Только тяжесть и тишина. Я сжал его в кулаке. – И почему сейчас?

Кальдирен поднял на меня глаза. Пустота в них вернулась – но теперь я знал, что за ней скрывается.

– Потому что мирные времена для меня прошли, Винирион Мирарин-Роквейн. И если вы хотите встретить Смерть – не свою, а ту, что стоит за порогом, – вы должны выполнить всё, что я скажу. Беспрекословно. Без колебаний.

Он отвернулся к шкафу.

– Завтра. Сразу после сна. Оба. Я буду ждать.

Его пальцы снова потянулись к книгам. Разговор был окончен.

Я поднялся. Жёлтое кольцо уже сидело на моём пальце, белое – лежало в другой ладони. Тяжёлое. Просто холодное. Но что-то в их молчании было неправильным. Словно они спали. И ждали.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре меня накрыло странное чувство: что-то изменилось. Невидимо. Но изменилось.

«То, что он сказал, – правда?» – спросил я.

«Да», – отозвалась Драмела. Тепло её голоса коснулось сердца.

«Но почему ты не сказала мне раньше?»

«А от этого что-то изменилось бы?»

Я не ответил. Принял её правоту, как принимают холод ветра. Не споря. Просто поднимая воротник.

В комнате горела свеча. Аврора лежала на животе поперёк кровати, подперев голову рукой, и читала книгу. На ней было всё то же бордовое платье – из тех, что мы нашли в шкафу. Оно всё ещё было ей велико: лиф топорщился, рукава пришлось закатать, подол свисал с края кровати, касаясь каменного пола.

Она не слышала моих шагов. Или делала вид, что не слышит. Я подошёл и осторожно коснулся её плеча. Аврора вздрогнула – но тут же перевернулась на бок, отложила книгу и посмотрела на меня. Она улыбнулась.

– Я думала, ты уже не придёшь, – сказала она.

Я сел на край кровати. Поправил прядь волос, упавшую ей на лицо. Пальцы скользнули по виску – она чуть прикрыла глаза, и я почувствовал, как она расслабляется под моим прикосновением.

Потом я осторожно приподнял её – одну руку под плечи, другую под поясницу – и переложил к себе на колени. Она оказалась лёгкой, как всегда.