Kitabı oxu: «Панегирик полуденной пыли»

© Гофман Никита, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Головина Анна, верстка, 2025

«Панегирик полуденной пыли…»

 
Панегирик полуденной пыли,
предобеденной дремы дурман —
это помним, другое забыли,
остальное – неведомо нам.
На пути от маразма к миазму
(о, приевшийся филогенез!)
сам себе я кажусь безобразным,
словно долго ржавеющий лес.
Хоть на рыцарском рцы о любови,
хоть сигай с Росинанта в овраг,
с кривизной обживайся любою
и разменивай морок на мрак,
стоя целую вечность в проеме,
под конец промычишь, как болван:
«панегирик
обеденной
дреме
предполуденной
пыли
дурман».
 

«Бельмо сойдет, соскоблят катаракту…»

 
Бельмо сойдет, соскоблят катаракту
и пряничных господ на кичу – брысь!
А мы с тобой, уставшие к антракту,
полезем в разложившуюся кысь —
и пусть горит сарай, пылает хата,
пока номенклатурный хоровод
все «ай-лёлэ» над ямкой для солдата,
которому случайно вбили в рот
чужой земли оставшиеся вдохи
славянские шальные битмари.
Ты соберешь в буфете хлеба крохи —
и двинемся, как хмурые хмыри,
в густую требуху парного страха,
в худую неизвестность на крайняк.
В прорехах наша общая рубаха,
которую не вылечить никак.
Она лежит на скомканном борее,
как выщербленный призрак, как бельмо.
Влезай сюда, влезай, влезай скорее,
тут, наконец, темно.
 

«Драматургия дрели в двадцать три…»

 
Драматургия дрели в двадцать три
ноль-ноль (ну, хоть не кодла колядующих),
как в юношестве зреющий артрит,
загадочна, болезненна, волнующа.
Дыцать минут – и явится еще
(ну, эта, понял?) точка бифуркации.
Допущен кем ошибочный просчет?
Кто вылечит возникшую фрустрацию
и целый ряд невыученных слов
в невыспавшемся разуме сомнамбулы?
И сколько Валаамовых ослов,
отбросив пресловутые преамбулы,
обители покинув, перейдут
с молчания на рэ, на бойню с номером…
(забыл; прости меня, Курт Воннегут)
и пустят человека с дрелью по миру.
А человек по снегу так – дыр-дыр,
верней – скрип-скрип. Какая, в общем, разница…
Пускай бежит в смешной жужжащий мир,
а в наш, уснувший, пусть не возвращается.
 

«Однозначно такое не снилось…»

 
Однозначно такое не снилось,
а внезапно, как будто в дыму,
с нами, кажется, жизнь приключилась —
рассказать бы об этом кому.
Ведь бывает, однако, такое:
вот живешь себе, значит, живешь,
лечишь насморк ли соком алоэ,
облепиху ли с сахаром жрешь,
поднимаешь тяжелые деньги,
на неделю их тащишь в Соча,
ищешь всякие в небо ступеньки,
то бросаешь, то пьешь сгоряча.
А потом как шарахнет по темени,
что слетает надвинутый мир.
И сидишь, лопоухому времени
наливаешь на ужин кефир.
 

«Гримуара гремучая грамота…»

 
Гримуара гремучая грамота
непонятно о чем говорит:
—Вот подохнешь, дружочек, а тама-то
знает место любой сибарит.
И ты снишься себе семиклассником
на галерке в дырявом трико,
отголоском последнего праздника,
выносимого с болью легко.
Слышишь – гам, про Василича лекции,
злополучное это – Тарас.
Видишь – мальчики с класса коррекции,
миллион опоздавшие раз,
поджигают в сортире учебники
и гогочут над «Я породил…»
А потом им понравится Хлебников,
даже самый последний дебил
будет шепотом: «Кони…э… дышат»,
и смотреть по-другому в окно.
Только рушится мнимая крыша,
и ты сам гримуаром давно
притворился и грамотой муторной
жалишь неучей в тысячу жал,
будто мало в судьбине их бутора,
будто сам-то с Тараса не ржал.
 

«Я шел простуженный и злой…»

 
Я шел простуженный и злой:
кололо грудь, свистело в легких.
Как тут феномен деловой
(откуда только Бог берет их?):
—Слышь, есть набрать, туда-сюда?
Мол, мелочь там и тоси-боси?
А у меня и так беда:
не девок мацать – гун… гундосить.
Махнуть крюка? Нырнуть в бурьян?
Послать до Бабьего до Яра?
А он мне вдруг:
—Прикинь, братан,
на днях осилил Бодрийяра.
Хожу по старому пути
в обнимку с прежнею привычкой
и не могу себя найти,
хоть, как скотину, тресни вичкой.
Но что такому я скажу?
Напишут тоже людям сказки.
А взгляда сам не отвожу
от бабы в красной водолазке.
 

«За то, что я дошел до глухоты…»

 
За то, что я дошел до глухоты,
за выцеженных нот прокисший клейстер
ямбические мощные хребты
сгибаются в любом доступном месте,
и ходит наобум былой скелет,
оставленный навечно в лаборантской,
и в скалах дремлет будущий стилет,
назначенный разлить меня, как краску.
Грошовая судьба, молчи со мной,
выписывай меня из этих строчек,
которые сумой мне и тюрьмой…
которыми я втайне мироточил,
пуская постепенно наугад
в уральский чернозем худые ноги.
Но вижу: галки, выклевав закат,
спускаются в бумажные чертоги.
 

«Давясь под утро йогуртом просроченным…»

 
Давясь под утро йогуртом просроченным
и запахами вечной ветчины,
глядишься в райских яблок червоточины,
пока с обратной черви-молчуны
в тебя глядятся, в семечко адамово,
и ждут, когда ты в яблоню врастешь.
Но ты давно сказал себе:
—Отдам его,
минуя тектоническую дрожь,
другой земле, чтоб там цвело и корчилось,
а после – превращалось в монпансье.
Эх, жалко, ветчина уже испортилась,
оставив брешь мясистому месье.
Пусть отголоски мильтоновской мистики
еще живут в уставшей голове;
пусть шебуршат (помягче, что ли?) листики
на этой, на октябрьской на траве —
и все такое… Только кушать хочется.
Но шепчется кротовая нора
из яблок парадайсовских, что кончится
вот-вот уже голодная пора.
 

«Это просто музыка безмолвия…»

 
Это просто музыка безмолвия,
память сиротеющей воды.
Это обесцвеченная молния
валится куда-нибудь туды,
выменяв небесные владения
на тягучесть иловых валют.
Это просто правильность падения
тени подневольной сразу в люк.
Это простота для непонятливых,
типа хоп-ца-ца да ай-наны.
Это просто свет, покрытый пятнами
перьев грязных ангельской шпаны.
Это просто, просто и невесело:
иглы в ногти, к морде утюги.
Это затянувшаяся песенка
перед завыванием пурги.
 

«Нырнешь в какую-нибудь – эту…»

 
Нырнешь в какую-нибудь – эту…
не Лету.. эту… – Потудань,
дитя, пришедшее к ответу,
отца не встретившее длань.
А там – одни как есть люпины
и посозвучнее на «лю»
(ну нет, не то, что скрип перины,
не «верю и долготерплю»).
Походишь, носом поворотишь,
руки прохожим не подашь,
а спросишь только:
—Где тут по деш-
отведать ману?
За гараж
свернешь ближайший, от поллитры
хлебнешь и плюнешь на «поту»,
всплыв на «поэту», врубишь титры
и тихо скатишься по рту.
 

«Согнуться в зю, не выгуляв боти…»

 
Согнуться в зю, не выгуляв боти-
ноктюрны этих самых не дослушав.
О Господи, нарежь на конфетти
удачей размалеванную душу,
хоть реверсом, хоть аверсом швырни
в труху Бахчисарайского безводья,
под тройку, под основу, до стерни
сруби провинциальное отродье.
Я пятился от принятых табу,
от всяких примитивных называний,
но, словно приколоченный к столбу
ошметками новообразований,
как прежде застывал над словом Бог,
над сузившейся точкой на бумаге.
О Господи, да если бы я мог,
то выдержал бы муку моногамий,
а лучше, нахлобучивши клобук, —
шмелевскими глазами пялил в лето.
Но снова открывается ноутбук,
а там – вот это.
 

«Впопыхах выдыхая бескрылье ангин…»

 
Впопыхах выдыхая бескрылье ангин
в отворот головного убора,
забываешь внезапно пароль и логин,
виртуального голодомора
постигаешь азы и великих постов
не фиксируешь больше репосты.
—Как из лесополос не сорваться в Ростов
заготавливать к веснам компосты?
Как не грызть на ветру окровавленных губ
и налипших на них имяреков,
если ночью меня избегает суккуб,
избирая других человеков;
если щебень никак не залезет в карман
и вокруг никаких водоемов?
Колочусь головой, как засохший брахман
в чудо-бубны, в дверные проемы
и талдычу «нас тьмы и…», коль водопровод
перешел на режим эконома.
На какой мне, всевышний, подобный живот,
если там только дрянь с гастронома?
Господьбогмойпростименяматьменяза
ногукакмневсетутнадоело
посмотримневглазапосмотримневглаза
покателомоенеистлело
Но внезапно приходит на ум: «qwe…»,
расползаясь по памяти спрутом.
Только чей-то ip в виртуальном фойе
нулевым все же бродит маршрутом.
 

«С нависшим ощущением стыда…»

 
С нависшим ощущением стыда
за то, что ты для круглого – квадратный,
таращишься в загнившее «обратно»,
и крякву донимаешь у пруда,
дитя таксидермических проказ,
пластмассовую воду гнешь ногами.
—Размажь меня уже по амальгаме
и брось на трансфизический матрас.
Но из прозрачных стен ни бе ни ме,
в приличном доме пахнет разложением
и взрослый дядька смотрит аниме
без раздражения.
 

«Я носил двустороннюю куртку…»

 
Я носил двустороннюю куртку
в холода и в удушливый зной.
Я такую придумал микстурку
от тоски. Хохотал надо мной
понимающий в стиле прохожий —
в общем, каждый второй, не солгу.
Перед всякой смеющейся рожей
я навек оставался в долгу.
В этой куртке потел и валялся
то под лавкой, то в парке космо-
нафталином пропах, но поклялся
воровское не знать ремесло.
Залоснились манжеты и ворот
от житья на одной стороне.
По-сиротски я шел через город
верным пасынком к старой стране.
И земную житуху по Данте,
до середки дойдя, не признал,
хоть висели на школьницах банты,
хоть гудел расторопный вокзал.
Не вязалось колючее слово,
не стоял на ногах табурет —
и тогда я куртец выворачивал снова
и другим заявлялся на свет.
 

«человек я сам все знаю одиночка-человек…»

 
человек я сам все знаю одиночка-человек
долго шлындает по краю между нищих и калек
отсидевший атавизмы отлежавший срам и стыд
сквозь вуаль астигматизма в поле красное глядит
а вокруг ни птах ни рыбы только призрак кумача
ветр ему осилил ты бы смерть ивана ильича
всякий прочий мир и хохот да челябинский гамбит
прям вот так из мелких точек светом белым говорит
человек зевает курит проклинает втихаря
а потом такой не будет на недельку косаря
треск и старый чемоданчик с полем ветром кумачом
на чердак залезший мальчик разбивает кирпичом
 

«Я откусывал мир от немытой руки…»

 
Я откусывал мир от немытой руки,
как червивых плодов непристойную плоть, —
и таращились тупо культи-кулаки,
и грозили башку, как орех, расколоть,
потому что не волк я по крови своей,
потому что я, в общем-то, не Мандельштам.
Вот осел голосит, вот молчит соловей,
вот в Россию впечатан березовый штамп.
А куда от него, как от хлипкой грязцы,
в этом городе, слишком знакомом до слез,
где гуигнгнмы, забывшие легкость трусцы,
перешли на галоп, третьесортный овес?
Я на лестнице черной живу и виском
ударяюсь о Бога в сплошной темноте,
я давлюсь затвердевшим свинцовым песком
и служу втихаря неживой немоте.
Спит обласканный труп досточтимых обид,
а на струпьях цветет, знать, почти Сологуб.
Кто-то долго его в этом сне теребит,
будто черт на качелях обыденно груб.
Приложить бы к загробной двери купорос,
наскрести на пожрать, вялый дух донести,
но прилип, словно к шерсти кошачьей, вопрос:
мне дано было слово – что делать мне с ним?
 

«Ушла жена и холод свой оставила…»

 
Ушла жена и холод свой оставила.
Покинул друг – и греть его пришлось.
Простая жизнь. Простые в жизни правила.
И проще, слава Богу, не нашлось.
Цветет сирень. Да хрен бы с ним, с цветением,
с бедой элементарнейших частиц.
Я долго выпадал из уравнения —
в итоге, только складывался ниц.
Здесь видно все, как на флюорографии:
не радуйся, назойливая фря:
кому хотели, тут уже потрафили
и выпили, с кем надо, не зазря.
В сплошной степи, где ноги вязнут в родине,
исколотой безвременья шприцом,
когда уже давно все тропы пройдены,
встаешь с самим собой заподлицо.
 

«Пройдешь под фонарем – и сократишься втрое…»

 
Пройдешь под фонарем – и сократишься втрое,
а этих фонарей, ей-Богу, пруд пруди.
Погаснет героизм, хоть насмотрелся «Трои»,
и что-то замолчит внезапное в груди.
Когда-то слышал я, как шепчутся самшиты,
и верил болтовне разбуженных цикад.
А нынче будто стал от тайного зашитым:
в упор не разгляжу последний солнцепад.
Куда там языку до сломанного эха:
скатиться со слюной на рваный дерматин.
На диалекте трав я обучался шпрехать,
но все забыл, кретин.
Болтается, скрипя в безлюдном поднебесье,
обгаженный софит, разбитый пацанвой.
Танцует дурачок на этом лобном месте,
оправдывает свет такой смешной ценой.
Как возвращаться в жизнь поистине нелепо:
вращаться и прощать, прощаться и вращать
бесформенной любви какой-то жалкий слепок,
и до земли нищать.