Kitabı oxu: «Бумажник»

Şrift:

Глава 1
Роковое падение

Юля возвращалась домой из школы и несла с собой две пятёрки, индивидуальное задание по литературе и отвратительное настроение. Настроение ей в очередной раз испортили одноклассники. Редко бывало, чтобы оно портилось не из-за них. Они весь день смеялись над её старым, совершенно не модным и покрытым катышками свитером. Несколько лет его носил кто-то другой, а потом бесплатно выложил на «Юле», так как выбрасывать было жалко.

Юля надела его потому, что утром, когда собиралась в школу, по телевизору передали штормовое предупреждение от МЧС. В нём говорилось о понижении температуры, сильном ветре и гололедице, и чтобы не околеть, она оделась настолько тепло, насколько позволял гардероб. Но одноклассники, некоторые из которых тряслись половину первого урока, отходя от гнева зимы, не оценили и дали ей новое прозвище – дровосек.

Юля пребывала в полной убеждённости, что все смеющиеся над её свитером – полнейшие тупицы. Но менее грустно от этого не было.

Обычно она шла из школы не одна, а с младшим братом Егором. Он учился в третьем классе и так как освобождался раньше сестры, которая пыталась не сойти с ума в шестом, оставался в продлёнке и там ждал своего часа отправляться домой. Из продлёнки его забирала Юля. Но в этот раз Егора там не оказалось, а учительница сказала, что за ним пришла мама.

«Наверно, что-то произошло на работе», – подумала Юля. В прошлый раз, когда мама вернулась с работы слишком рано, у них на заводе произошёл пожар. Ничего серьёзного, но весь цех эвакуировали и отправили домой.

Юля подтянула шарф повыше. Если бы она могла видеть сквозь предметы, то натянула бы его на глаза. Холодина была несусветная, словно зима хотела отыграться за вялое начало и плюсовую температуру в конце ноября. А ноябрь Сибири по праву можно считать первым месяцем зимы, когда летят первые снежки, седлают головы шапки, а слова изо рта выходят с паром.

Разбушевавшаяся к середине дня метель то подгоняла Юлю вперёд, как веник кошку, то пыталась сдуть её в сторону и похоронить под сугробами. Иногда порывы были настолько сильными, что Юле казалось, ещё немного, и она отправится в полёт над Малумском в снежных круговертях.

Она шла с опущенной головой и не видела, что приближается к ледяной полосе на низеньком пригорке. Утром на пути в школу Юля не заметила эту полосу и поскользнулась на ней, но смогла удержаться на ногах и уберегла себя от синяков. А вот Егору, как и всем мальчикам его возраста, на синяки было плевать. Он с разбегу прокатился по льду два раза и собирался прокатиться третий, но сестра, схватив брата за куртку, сказала, что нужно торопиться, иначе они опоздают в школу.

Теперь если бы Юля смотрела, куда идёт, то обязательно обошла бы опасный участок. Но она наблюдала за носками своих старых ботинок, которые этой зимой уже начинали давить на пальцы, хотя ещё прошлой были немного велики. Ступив на лёд, её нога поехала, взмыла вверх, и Юля, совершив батман, больно грохнулась на пятую точку.

«Вот блин! – подумала она, скривившись от боли и потирая ушибленное место. – Что ж такое-то? Что за день сегодня?» Она огляделась, убедилась, что ни один чужой глаз её не видит, и врезала снегу ладонью за то, что уронил её.

Во время приземления у неё слетел шарф. Она натянула его обратно и поднялась.

Отряхивая одежду от снега, Юля заметила, что у пригорка, рядом с высоким сугробом, похожего на спину двугорбого верблюда, лежит некий тёмный квадратный предмет. Метель ещё не успела его замести, а это говорило о том, что обронили его совсем недавно. Юля снова огляделась и снова никого не обнаружила.

Ей неоднократно говорили о том, что прикасаться к подозрительным предметам, потерянным или случайно забытым, ни в коем случае нельзя, и всю жизнь она следовала этому наставлению. Но почему-то именно сегодня решила сделать исключение.

Юля подошла к предмету, подпнула его ногой, и он не взорвался. Тогда она подняла его и отряхнула от снега. Это был чёрный кожаный бумажник, который, по всей видимости, вылетел из кармана человека, когда тот поскользнулся на льду, и его ноги на секунду оказались чуть ближе к небу. Может, всё было совершенно иначе, но именно такая теория казалась Юле наиболее вероятной.

Она в третий раз огляделась и в третий раз её взору никто не предстал.

«И что мне с ним делать? – подумала Юля, вертя в руках бумажник. – Не могу же я просто его здесь оставить. Его наверняка ищут. Или будут искать, когда спохватятся. Нужно отнести его в полицию, там разберутся».

Мощный порыв ветра толкнул Юлю вперёд с такой силой, что она чуть было не поцеловалась с сугробом.

Она жутко замёрзла, несмотря на тёплую одежду, настроение было омерзительное, и ей, наверное, никогда ещё так не хотелось домой как сейчас. «Да какое мне дело до этого кошелька? – подумала она. – Если найдут, значит, молодцы, не найдут – лучше нужно следить за вещами».

Юля положила бумажник на то же место, где взяла, и направилась в сторону дома.

Метель не унималась и как будто бы только набирала силу. Завывала, заметала, закручивала. Казалось, она хотела сожрать всё, что было на земле, расколоть, перемолоть и сделать частью ещё более густой, ещё более могучей метели.

В первые секунды Юля считала, что поступила абсолютно верно, и нисколько не жалела, что вместо полиции, до которой топать не меньше десяти минут, и неизвестно, сколько ещё там сидеть, выбрала дом. Но чем дальше она уходила от места падения, тем больше разных мыслей хотели развернуть её обратно. И, в конце концов, им это удалось.

Юля вернулась, подняла бумажник и, смахнув снежную крошку, положила в карман куртки. «Завтра отнесу в полицию», – решила она и пошла домой.

Хоть она и положила бумажник в карман, она всё равно не выпускала его из руки и крепко сжимала пальцами, словно он мог внезапно ожить, выскочить и упрыгать, как воробей.

«Интересно, – подумала Юля в какой-то момент, – сколько там денег? Что если там миллион? Целый миллион! Да хотя бы полмиллиона. Это же сколько всего можно купить. Это же всё можно купить. Всё что нужно и ненужно. А потом ненужное отдать, кому будет нужнее».

Далее Юля стала представлять себя, щеголяющей по магазинам, глазеющей на витрины, и не с целью просто поглазеть, как обычно, а с целью покупки. Стала перебирать в голове, чего бы такого она могла приобрести на миллион или хотя бы на полмиллиона. Хвасталась в воображении новыми заколками, одеждой и смартфоном перед одноклассниками, а те, видя обновлённую Юлю, открывали рты, перешёптывались и приглашали её вместе гулять. В своих фантазиях она не забыла и о семье: маме купила новый фен (старый сгорел полтора месяца назад) и новый набор посуды, а брату игровую приставку.

На полумысли Юля вдруг содрогнулась, то ли от пронизывающего ветра, то ли от того, что испугалась тех мест, в которые завели её эти самые мысли. Она посчитала, что это не мысли порядочного человека, а мысли преступницы, воровки, которая после успешного дела радостная возвращается на базу делить и пристраивать награбленное.

«Нет, нет, нет! Сколько бы там не лежало денег, мне ни копейки не принадлежит, и не копейки я не возьму. Ни в коем случае. Какое я имею право распоряжаться чужими деньгами? Абсолютно никакого. Я даже заглядывать в него не буду».

Несмотря на то, что Юля понимала, что не делает ничего противозаконного, а даже наоборот, она всё равно не могла отделаться от чувства, будто в самом деле совершает преступление. Ей казалось, что из каждого окна, прожигая взглядом метель, за ней следят люди, поодиночке и целыми семьями, переговариваются, осуждают и цокают языками. А часть из следящих, самая ответственная, самая нетерпимая к хулиганству, уже тянется к телефону, чтобы сообщить в полицию о подозрительной девочке, которая прячет в кармане ценный предмет, который ей не принадлежит, который она просто взяла, не спросив разрешения ни у настоящего владельца, ни у себя. О том, откуда бы они узнали, что лежит в её кармане, какова у этого ценность и кому оно принадлежит, Юля не думала. Всю оставшуюся дорогу она твердила себе, что она не воровка, что завтра же отнесёт бумажник в полицию, и что совершает благородное дело, за которое в тюрьму не сажают, а обычно говорят спасибо и порой даже вручают приятное вознаграждение.

Юля добралась наконец до дома. Домофон ей открыл Егор. Услышав голос брата, она подуспокоилась, а зайдя в подъезд и скрывшись от фантомных взглядов, успокоилась окончательно.

Поднимаясь по лестнице, она стянула шарф с лица, перчатки сняла и убрала в карманы. Почесала лоб под шапкой. От этого шапка немного уехала на макушку, но Юля не стала возвращать её на место. В голове у неё крутился один вопрос: говорить ли о бумажнике маме или не тревожить её лишний раз? О том, говорить ли Егору, она не думала. Даже если и рассказать, то дальше эта информация не пойдёт, если назвать её тайной. Егор обладал редким для своего возраста (да и вообще для человека) качеством: надёжно запечатывал любую подаренную ему тайну и распечатывал только с позволения подарившего. А до распечатывания ни единого слова не ронял, ни случайного намёка не давал, что у него вообще есть какая-то тайна. Если в любую секунду спросить у него: «Хранишь ли ты какую-нибудь тайну, Егор?». Он ответит: «Ни одной». А на самом деле… да кто его знает, сколько он там хранит тайн на самом деле. Только ему это и известно.

Между вторым и третьим этажом (жили они на четвёртом) Юлю остановили мысли: «А что если он пустой? Пустой и никому не нужный. А если ненужный, значит, его, скорее всего, никто не ищет. А если никто не ищет, зачем мне его тогда нести в полицию?»

Она вытащила бумажник и внимательно его рассмотрела. Старый, потёртый, с надломленным замочком и ржавым ореолом вокруг кнопки. Его внешний вид как будто бы говорил таким хриплым умирающим голосом: «Брось меня. Брось. Не трать на меня время. Твоим деяниям не найдётся благодарных. Внутри меня царит запустенье». Но Юля желала более весомых доказательств, чем печальный внешний вид. Она положила бумажник на правую ладонь и покачала вверх-вниз, чтобы что-нибудь определить по весу, но ничего определить не удалось. Потом она поднесла его к уху и потрясла в надежде, что ей ответят монеты. Ответа не последовало.

«Хм, может он и правда пустой, – подумала Юля. – Вот так принесу его в полицию, они откроют его и рассмеются надо мной всем отделом. Скажут: ну ты даёшь, ты бы ещё фантик от мороженного или жестяную банку из-под пива принесла как ценную пропажу. – Она глубоко вздохнула. – Что ж делать-то?»

Простояв ещё несколько секунд в раздумьях, Юля всё-таки решила нарушить данное себе несколько минут назад обещание. Она отщёлкнула кнопку, раскрыла бумажник (кармашки для карт и визиток были пусты) и, резко выдохнув, расстегнула замочек. От увиденного её глаза чуть было не выскочили из глазниц и не укатились на первый этаж: изнутри старого и с виду никому не нужного бумажника на Юлю глядела толстенная пачка денег, состоящая в основном из тысячерублёвых купюр. Может, это был и не миллион, и даже не полмиллиона, но никак не меньше сотни тысяч. Возможно, даже две сотни тысяч.

«Обалдеть», – прошептала Юля. Она была ошарашена. Сколько ни рыскать, сколько не углубляться, но не найти в архивах её жизни такого события, которое удивило бы её сильнее, чем это событие. Она не ждала, что внутри окажутся деньги, как и не ждала того, что какие-то деньги всё-таки будут. Пара-тройка тысяч её бы не поразила. Не поразили бы, наверно, и десять тысяч. Но пачка денег толщиною с книгу в замызганном и валяющемся на дороге бумажнике просто не существовала в её представлении реальности. Это могло произойти исключительно в воображении, но не в жизни.

Скоро удивление стало бледнеть, рассеиваться и улетучиваться. На его место гулкими и бухающими шагами, неведомо откуда и с какими намерениями, наступала тревога. Юлю вдруг охватил страх. Она почувствовала такую опасность, как будто бы держала в руке не обычный бумажник с деньгами, а смертельно ядовитого паука, противоядие от укуса которого не найти в таком захудалом городе как Малумск.

«С ума сойти можно», – шёпотом произнесла Юля и одной этой фразой выдохнула весь воздух из лёгких.

Она застегнула замочек, закрыла бумажник и, решив, что больше не может доверять такое богатство карману, убрала его в рюкзак.

Глава 2
Фокус

Дома её встретил вкусный аромат супа (по всей видимости, щи) и голос мамы из гостиной:

– Ты заблудилась там, что ли?

– Что? – переспросила Юля. Она не расслышала из-за того, что в этот момент снимала шапку.

– Я говорю, чего так долго поднималась? Заблудилась?

– А, нет. Я просто… там… это… устала немножко и ковыляла, вот и получилось долго.

Юля удивилась тому, как быстро смогла придумать оправдание. Но ей это не понравилось. Она ненавидела ложь и считала, что все лгуны – это люди омерзительные и трусливые.

– Как в школе дела? – спросила мама.

– Хорошо. Две пятёрки.

– Умница.

Юля расслышала в голосе мамы неладные ноты. То ли она была чем-то опечалена, то ли возмущена, то ли рассержена. Может, всё вместе. «Лишь бы её не уволили», – подумала Юля. Теперь она окончательно решила, что ничего не будет рассказывать маме о бумажнике.

Раздевшись и умывшись тёплой водой, Юля прошла в гостиную. Мама полулежала на диване и читала «Мешок с костями» Стивена Кинга. Юля любила читать, но никогда не понимала, как можно читать такие мерзости.

– Мам, а что случилось? Почему ты так рано пришла? – спросила Юля. Она держала рюкзак двумя руками за лямку, скрывая его за ногами.

– Свет отключили. Сказали, какая-то авария на станции произошла, – ответила мама, отложив книгу на спинку дивана. Она угрюмо посмотрела на дочь и спросила: – отвратительную новость рассказать?

– Расскажи.

– Тринадцатой зарплаты не будет.

– Как так не будет? – Юля аж чуть рюкзак не выронила.

– Вот так, не будет. Кризис. Производство сократилось, выручки рухнули, платить не из чего. Сказали забыть о тринадцатой на два года минимум.

– То есть и в следующем году не будет?

Мама покачала головой.

– Как бы совсем завод не закрыли. Я, Юля, вообще не представляю, как мы дальше жить будем. Одна небольшая неприятность и всё, катастрофа. – Мама глубоко, во всю свою печаль, вздохнула. – Егор ещё этот!

– Что он?

– Со школы только выходим, и он такой: мама, я куртку порвал. Я думала, пришибу его. Глянула, а там так, – махнула она рукой, – чуток надорвал, почти незаметно даже. Может, зацепил где или ещё что. Не страшно, зиму доходит. Нам сейчас вообще ничего рвать, ломать, терять нельзя. Ладно, если что-то где-то бесплатно удастся урвать. А если нет? В общем, Юля, не знаю, куда нас заводит, что нас ожидает.

– Всё будет хорошо, мам, – сказала Юля и, положив рюкзак у кровати, обняла её.

– Да уж, будет. Дожить бы до этого. Давай, Юль, расти уже быстрее да становись богатой.

– Хорошо, мам, – улыбнулась Юля, поднимая рюкзак, – постараюсь расти чуточку быстрее.

Мама тоже улыбнулась и взяла книгу.

– Сейчас главу дочитаю, – сказала она, – и будем обедать, хорошо?

– Хорошо.

Юля зашла в комнату, отведённую для неё и её брата. Егор сидел в разобранной позе лотоса на втором ярусе двухъярусной кровати, которую они купили в кредит этим летом (платить 1253 рубля в месяц предстояло ещё более полугода), и играл с картами. Вчера он тоже весь вечер играл с картами. Юля неоднократно интересовалось, чем он занимается, но каждый раз Егор увиливал от ответа.

– Привет.

– Привет. Как дела?

– Иди сюда, покажу тебе кое-что, – сказал Егор, слезая по лестнице вниз. – Обалдеешь.

Они сели друг напротив друга на первый ярус кровати. Юля положила рюкзак рядом с собой и не заметила, как просунула руку через лямку, как будто боялась, что некий злодей вдруг может очутиться в комнате, схватить рюкзак и убежать восвояси. Такого никак нельзя было допустить.

Егор был вооружён чёрным похожим на кирпич пеналом, который ему подарили на прощание в детском саду.

– Готова? – спросил он.

– Да давай уже. Что у тебя там?

Он открыл пенал и показал сестре содержимое. Среди ручек, карандашей и ластика лежали скрюченные пятидесяти- и сторублёвые купюры и монеты от рубля до десяти. Едва глаза Юли увидели это, как тут же загорелись удивлением, и брови, дабы не обжечься, вскарабкались на лоб.

«Да что это сегодня?» – непроизвольно она огласила свои мысли.

– Что? – спросил Егор.

– Что?.. – Она подняла глаза на брата и чуть тряхнула головой, очухавшись – Ничего. Откуда у тебя эти деньги?

– Выиграл сегодня в школе, – шёпотом, так, чтобы слова не долетели до мамы, ответил Егор, застегнул пенал и положил его на тумбочку рядом с кроватью. – У меня там целых пятьсот тридцать семь рублей. Пятьсот тридцать семь, представляешь? И это только за один день. Причём, сегодня не было Антона, он заболел. Ему родители каждый день дают по сто пятьдесят рублей и ещё по двадцать за каждую пятёрку, и у него всегда больше всех денег в классе. Поэтому и проиграть он мог больше всех, если бы не заболел. Поскорее бы он выздоровел, – лукаво улыбнулся Егор и потёр руки.

Юля хотела что-то сказать и уже приоткрыла рот, но вдруг передумала.

Егор с блеском в глазах и воодушевлением в голосе продолжал:

– А завтра пойду в другие классы и постараюсь выиграть ещё пятьсот рублей. И у меня тогда будет уже больше тысячи, представляешь? Но я пока не буду её тратить. Хочу накопить пять-шесть тысяч и на всё купить мощный салют к Новому году. А потом начну копить на айфон. Только вот там одна проблемка будет, дело в том, что…

– Погоди-погоди. Как ты выиграл эти деньги? Во что ты их выиграл?

– В карточный фокус. Мне его позавчера показал Матвей, это старший брат Дениса, который со двора, ну ты знаешь его.

– Ты что, играешь в карты на деньги? Ты с ума сошёл?

– А что в этом такого?

– То, что ты можешь всё в один день проиграть. А потом захочешь отыграться и проиграешь ещё больше. И станешь игроманом, который всё на свете проигрывает и залазит в долги, из которых потом не может выбраться. Нельзя вообще ни в какие азартные игры играть. Никогда.

– Это не азартные игры, а обычный фокус. Просто он на спор. Здесь рисков почти нет.

– Ключевое слово – почти.

– Да ты не понимаешь, – с глубоким возмущения произнёс Егор, взял с тумбочки колоду карт и начал тасовать. – Давай, я тебе его покажу?

– Я не хочу в этом участвовать, Егор.

Но он как будто бы не услышал её и продолжил перемешивать карты. Потом разложил их кривым и косым веером в левой руке и сказал:

– Тяни любую карту.

Юля тянуть не стала. Наклонив голову чуть набок, она бурила брата отчитывающим взглядом.

– Да ладно тебе, это просто фокус, – напомнил он. – Давай, тяни уже.

Юля осмотрела веер сине-рубашечных карт, кинула взгляд на Егора и снова уставилась на карты. Цокнув языком и глубоко вздохнув, она взялась за карту из самого центра, подтянула её, но передумала и задвинула обратно. Поводила пальцем над веером, как металлоискателем, и опустила его на карту из правой части, потом резко передвинула руку влево и вытащила карту оттуда. Прикрывая кистью от брата, поглядела – пиковый туз.

– Так, запомни её, – сказал Егор и, собрав карты, разделил их на две равные части. – Запомнила? Теперь клади сюда.

Он преподнёс ей часть колоды из левой руки. Юля положила на неё свою карту, и Егор накрыл её частью из правой руки. Подравнял края.

– Теперь назови любое число от одного до десяти.

– Ну, пусть будет три. Нет, давай, семь.

– Хорошо, держи, – сказал Егор и отдал карты сестре. – Перетасуй семь раз.

Она перетасовала карты семь раз и вернула их брату.

– Ну что ж, – сказал он, постучав ногтями по краям колоды и посмотрев на сестру с уверенной ухмылкой, – твоя карта где-то здесь, верно? Она ведь не могла испариться, так?

Юля кивнула.

– Спорим на сто рублей, что я её найду? У тебя есть сто рублей?

– Нет, – засмеялась она, – не буду я с тобой спорить. Тем более на сто рублей. Ты этим фокусом вон уже сколько выиграл. Конечно, ты найдёшь мою карту.

– Ну, Юль, давай, поспорим? Тут весь смысл фокуса в споре. Давай, хотя бы на рубль? Рубль-то не жалко.

– Ладно, рубль не жалко.

– Всё, поспорили?

– Да, поспорили, – ответила Юля и снисходительно улыбнулась.

– Отлично. Я буду переворачивать по одной карте и перед тем, как перевернуть твою, я скажу, договорились?

– Договорились.

Егор начал обличать одну карту за другой, выкладывая их змейкой. Дойдя до края кровати, он пустил новую змейку ниже. Без намёка на сомнения, без промедлений и остановок, как человек, который точно знает, что делает, он разложил перед собой почти половину колоды. Наконец вышел пиковый туз. Глаза у Юли тут же подскочили и поглядели на брата. Тот даже не шелохнулся и, как ни в чём не бывало, продолжил устилать картами кровать. «Вот дурень», – подумала она, и уголок её губ чуть натянулся. Выложив ещё с пяток карт, Егор на секунду остановился, поколебался и как бы распираемый сомнениями выложил ещё одну. Потом нахмурился и придал своему лицу некоторой задумчивости.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – если я всё сделал правильно, то следующая карта, которую я переверну, будет именно твоей картой. Не хочешь увеличить ставку?

– Увеличить ставку?

– Угу.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

Юля была уверена в своей победе, но она не собиралась забирать деньги у брата. Она разглядела в сложившейся ситуации отличную возможность преподать урок и решила не упускать её:

– Ну, хорошо, – засмеялась она. – Сколько там у тебя, говоришь? Пятьсот? Давай, тогда поднимем до пятисот, согласен? Пятьсот рублей, что ты ошибёшься.

– Не, я не могу ставить всё. Дело в том, что у этого фокуса есть небольшой шанс, что он не получится. Он, правда, супер-маленький, но он всё же есть, и я не могу рисковать. Так что давай, не пятьсот? Давай, триста хотя бы?

– Ладно, давай триста.

– А у тебя есть столько?

– Главное, что у тебя есть столько.

– Не, так не пойдёт, ты сначала покажи, что у тебя есть триста рублей.

– Обещаю, если ты вдруг выиграешь, то я сразу же отдам тебе твои триста рублей.

– Поклянись, что отдашь.

Юля цокнула языком, оглядела собственный лоб и начала:

– Клянусь, что…

– Не-не-не, надо ещё правую руку поднять.

– Зачем? Это ничего не изменит.

– Так надо. Это закрепит клятву.

Юля подняла правую руку и произнесла:

– Клянусь, что в случае, если я вдруг проиграю, то незамедлительно отдам тебе триста рублей и не рублём меньше. Доволен?

Егор злорадно хихикнул. Потом демонстративно положил палец на остаток колоды в руке и начал уже было вытягивать карту, как вдруг оставил её и схватил пикового туза с кровати, и перевернул его рубашкой вверх.

Юля опешила, развела руками, заэкала и закрякала.

– Гони бабки, дорогуша, – произнёс Егор.

– Это не честно!

– Как нечестно? Всё честно. Я сказал: следующая карта, которую я переверну, будет твоей. Так? Так. Я перевернул? Перевернул. Карта твоя? Твоя. Когда деньги отдашь?

– Ты должен был карту из колоды достать.

– С чего это я должен был её из колоды доставать? Я про колоду ничего не говорил. Я просто сказал, что переверну, и перевернул. Всё абсолютно честно, и теперь с тебя триста рублей.

Юля не стала дальше перепираться и приняла поражение. Охваченная печалью, она опустила голову и стала разглядывать собственные пальцы на руках. Потом, выражая недовольство в каждом движении, встала и подошла к окну, за которым продолжала своё буйство метель.

Егор собрал карты и положил их на тумбочку.

– Ну? – спросил он, развалившись на кровати. – Что с деньгами?

Юля не успела что-либо ответить, так как мама позвала обедать, и они отправились на трапезу.

Глава 3
Владелец нашёлся

За столом Юля была увлечена не супом, как остальные, а внутренним самобичеванием: «Зачем? – думала она. – Зачем я стала играть? Ведь не хотела. Не хотела! Ведь знала, что плохо получится. Знала и всё равно согласилась. Дура. Дура! И где теперь деньги взять? Может, у мамы попросить? А что сказать? Что Егору в карты проиграла? Пришибёт же. И меня, и его. Может, занять у кого-нибудь? А как потом отдавать? Всё то же самое получается».

Мама заметила, что Юлина ложка слишком уж медленно ходит от тарелки до рта, и поинтересовалась:

– О чём мечтаешь?

– М? А, нет-нет, ни о чём. Так, просто.

Маму устроил ответ.

Юля ускорила работу ложкой, но размышления не прекратила: «Триста рублей. Триста рублей! Да уж, это будет не просто. Триста рублей так просто на дороге не валяются», – и тут она на мгновение замерла, как в мыслях, так и наяву. Ложка, с которой свисал кусочек капусты, зависла где-то между тарелкой и ртом.

– Всё в порядке? – спросила мама.

– А?

– Я говорю, может, ты сначала поешь, а потом будешь в облаках летать?

– Да-да, я ем-ем.

Юля возобновила трапезу, но главное происходило в её голове: «Какой ужас. Кошмар! Как я вообще могла такое подумать? Нет-нет-нет, ни в коем случае. Все деньги нужно вернуть в целости и сохранности. Я же не какая-нибудь воровка, верно? Верно. Хотя… хм… там такая куча денег, что триста рублей по сравнению с ней – мелочь. И что? И что?! Мелочь, не мелочь – какая разница? Не моя же это мелочь. Нет, должен быть другой выход. Всегда есть другой выход. Но какой? Какой? Может, вообще не отдавать кошелёк? Тогда и воровать из него не придётся. Я же не могу воровать сама у себя, так? А нам сейчас деньги ох как нужны. Фу! Кыш! Брысь! Пошли вон омерзительные мысли. Откуда вы берётесь вообще? Своровать всё, чтобы не воровать частями. Надо же было такое придумать. Нет уж, все деньги из кошелька – неприкосновенны, и точка».

Юля, не замечая того, жевала и обгладывала пустую ложку, пока в тарелке замерзали остатки супа. Мама к этому времени уже принесла чай и печенье, которое сама вчера напекла.

– Да что с тобой такое-то, Юль? – не выдержала мама.

– Что?

– Ты есть сегодня собираешься или нет? Я уже чай принесла, мы с Егором по печенью съели, а ты всё с супом ковыряешься.

– Извини. Всё, я ем.

– Что у тебя там за проблемы такие, что ты никак от них отвлечься не можешь?

– Нет-нет, всё в порядке, – ответила Юля и стала активнее работать ложкой, стараясь не отвлекаться на мысли о деньгах. Взявшись за чай, она снова погрузилась в раздумья, лишь иногда выныривая из них, чтобы поймать сбегающие под стол кусочки очень уж рассыпчатого печенья.

Немного погодя после обеда Егор решил напомнить сестре о долге:

– Юль? – Он сидел за своим столом в углу комнаты и выполнял задания по русскому языку.

– Что? – Юля сидела на нижнем ярусе кровати и читала «Майскую ночь».

– Когда ты деньги отдашь?

Юля остановила чтение, но продолжала смотреть на текст.

– Чего молчишь? – спросил брат.

– А чего говорить?

– Так я спрашиваю, когда отдашь триста рублей?

Она вынула глаза из книги, на секунду направила их на Егора и снова опустила в буквы.

– Никогда, – ответил она.

– Что? В смысле? Почему никогда? Мы же поспорили. Ты же поклялась.

– Да, поспорили, да, поклялась, – спокойно подтвердила Юля, – но что, если у меня нет денег?

– Как нет денег? Зачем ты тогда спорила, если у тебя нет денег?

«Зачем я спорила? – проговорила она у себя в голове. – Дура потому что».

– Как хочешь, но ты должна отдать мне триста рублей. И чем раньше, тем лучше. Надо было думать, когда ставила столько, – отчитал он и вернулся к русскому языку.

«Могу ли я не отдавать деньги? – спросила она себя. – Могу ли я нарушить свою клятву? Нет, не могу. Что мне стоит тогда нарушать все свои клятвы и обещания? Какая будет цена у таких обещаний? Кто им будет верить? Никто. Я превращусь в лгунью, и мне станет омерзительно своё же отражение в зеркале. Но могу ли я тащить деньги из чужого кошелка? Тоже нет. Сворую один раз, сворую, значит, и второй, и третий. А потом начну лазить по карманам да по сумкам, и все, куда ни приду, будут прятать от меня ценные вещи, лишь бы я их не прибрала. И в итоге проведу полжизни в тюрьме. И где здесь верное решение? – Юля глянула на брата. – Он прав, верным решением было вообще не играть. А теперь верного решения нет».

Она закрыла книгу и положила её на тумбочку.

– Иди сюда, – сказала она и потянулась к рюкзаку, – отдам тебе деньги.

– О-о-о, – воодушевился Егор и подошёл к сестре.

Юля вытащила из рюкзака бумажник, расстегнула его и запустила пальцы внутрь. Любопытство невидимой, но крепкой рукой схватило Егора за волосы на макушке и потянуло вверх, из-за чего ему пришлось встать на цыпочки, удлинить до предела шею и чуть податься вперёд. И он увидел огромное состояние, подобное которому никогда в жизни не видел.

– Ого! – закричал он.

– Тихо.

– Ого, – повторил Егор, но уже вполголоса. – Откуда у тебя столько?

– Нашла сегодня на улице. – Она отыскала три сторублёвые купюры, вынула их из бумажника и протянула брату. – На, держи.

– Покажи, – попросил он, принимая выигрыш.

Юля раскрыла бумажник шире и продемонстрировала его внутренности Егору. У того округлились глаза и вытянулись губы, словно он академическим вокалом собирался пропеть букву «О». Но вместо пения, непроизвольно произнёс:

– Охренеть не встать. Ой! – он быстро прижал рот руками и испуганно посмотрел на сестру.

Юля сделала ему замечание строгим взглядом. Потом застегнула бумажник и убрала его обратно в рюкзак.

– Только ничего не говорил маме, Егор, хорошо?

– Хорошо, – согласился он, сворачивая заслуженно выигранные триста рублей.

– Это тайна, ясно?

– Ясно. А что ты на них купишь?

– Ничего я на них не куплю. Я завтра пойду в полицию и сдам их.

Воодушевление сошло с лица Егора. Появилось непонимание и разочарование.

– Сдашь? – недовольно протянул брат. – Но почему?

– Потому что это чужие деньги, и их нужно вернуть.

– А что будет, если не вернуть?

– Ничего не будет. Но так делать нельзя.

– Почему нельзя-то, если ничего не будет?

– Потому что это могут быть последние деньги у человека. Или он мог отложить их на лечение, например. Что, если бы ты потерял последние деньги? Как бы ты себя чувствовал? Тебе бы не хотелось, чтобы их вернули?

– Но это ведь уже его проблемы, что он потерял деньги. Что упало – то пропало.

– Вот если бы пропало, насовсем бы пропало, то это другое дело. А так я нашла и должна теперь вернуть, ясно?

– Не должна.

Юля зыркнула на брата, чем показала, что не собирается уступать, и уже устала от дискуссии. Егор надул щёки и поник головой.

– Почему тогда ничего не говорить маме,– спросил он, глядя то на свои триста рублей, то куда-то в сторону, – раз ты не собираешься их оставлять?

– Потому что она, скорее всего, расстроится.

– Почему?

– Ты же расстроился, когда узнал, что их нужно отдать?

– Конечно, я расстроился.

– Вот и мама расстроится. У нас сейчас трудная финансовая ситуация, и эти деньги могли бы нам очень помочь.

– Так не отдавай их тогда, и никто не расстроится.

– Их нужно отдать, как бы это ни было тяжело и грустно. Сколько мне ещё повторить, чтобы ты понял? Что мы сделали, чтобы получить эти деньги? Ничего. Я просто шла по улице. Вот если бы я их заработала, например, или выиграла в лотерее, или бы мне их кто-нибудь подарил, то это другое дело. Но их кто-то потерял, а я случайно нашла. И слава Богу, что нашла я, а не какой-нибудь вор, который бы их точно оставил себе. Это не наши деньги, мы их не заслужили. Мы не воры, и поэтому вернём их, ясно? Мама скажет тебе то же самое, если узнает, но я не хочу её лишний раз тревожить.

– Своровать и найти – это не одно и то же.

– Егор, мы не будем оставлять у себя чужие деньги, – строго и чётко проговорила Юля. – Всё, вопрос закрыт, – сказала она и потянулась за книгой.

Егор раздосадованный вернулся за свой столик в углу комнаты и, всунув триста рублей в пенал, возобновил работу над домашним заданием.

Юля, пошуршав листками, нашла то место в книге, на котором остановилась, но читать не продолжила. Вместо этого она бросила себя в яму раздумий сомнениям на растерзание.

– А ты не можешь вернуть эти деньги, – вдруг заявил Егор.

– Почему это?

– Ты уже вытащила из них триста рублей, то есть своровала. И когда в полиции это узнают, то тебя арестуют и посадят. Так что деньги нужно оставить. Тогда никто ничего не узнает, тебя не арестуют, а мы разбогатеем.

– Они и так ничего не узнают, если владелец не скажет. Как они, по-твоему, вычислят, сколько там было и сколько стало?

– А если владелец скажет?

– Даже если он и заметит, я не думаю, что из-за такой мелочи он будет обращаться в полицию.

– Триста рублей – мелочь? Это не мелочь.

– Ты видел, сколько там денег? По сравнению с такой суммой триста рублей – мелочь. Мелочь, о которой можно забыть. Или мелочь, которую, например, не жалко отдать в качестве вознаграждения. Понимаешь?

– А ты знаешь, сколько там точно денег?

– В кошельке?

– Да.

– Нет, разумеется. Я же не считала.

– О, а давай посчитаем?

– Нельзя считать чужие деньги.

– Почему?

– Это некрасиво.

– Ой, да ладно тебе, что в этом такого?

– Нет, Егор.

– Давай, – упрашивал он, подбегая снова к сестре. – Ты можешь не считать, если тебе некрасиво, посчитаю я.

– Какая тебе разница, сколько там денег? Что от этого изменится?

– Мне интересно. Тебе разве не интересно?

– Нет, ни сколечко, – приврала Юля.

– Ну, пожалуйста. Дай посчитать. Я же не стану их забирать себе. Я просто посчитаю и сложу обратно. Мне и для учёбы это полезно будет.

– Как это вообще связано с учёбой?

– Математику потренирую.

Юля недовольно помотала головой и отложила книгу. В этот раз разворотом вниз, чтобы страница, которую она никак не может преодолеть, снова не спряталась.

– Ладно, – согласилась она, доставая бумажник, – можешь посчитать.

Глаза Егора заискрились от счастья, как бенгальские огни. Он взял бумажник и, усевшись рядом с сестрой, выпотрошил его перед собой. Юля чуть отодвинулась от брата, чтобы их локти случайно не пустились в драку, и вернулась к книге. Прочитав несколько предложений, она поймала себя на том, что не понимает, о чём читает. Все её мысли были заняты деньгами, и не было ни одной, которую бы заинтересовало творчество Гоголя. Однако Юля всё же попыталась сосредоточиться, вернулась в начало абзаца и, дойдя до его конца, окончательно поняла, что всё бесполезно: предложения в голову попадали, а их смысл где-то терялся. Тогда она оставила книгу и подошла к окну, излюбленному месту для придания размышлениям. Положила руки на подоконник и стала любоваться заснеженными улицами. Метель к этому времени покинула Малумск.

Егор распределил все деньги на стопки по номиналу. Настоящим небоскрёбом, по сравнению с остальными, оказалась стопка из тысячерублёвых купюр. В самой маленькой стопке было всего два этажа, но зато каких – по пять тысяч рублей каждый. Именно с этой Егор и начал подсчёт, спускаясь по номиналу сверху вниз.

Пока брат занимался финансами, Юлю, погрузившуюся в раздумья у окна, загрызала совесть. Сначала она поспорила на деньги, потом своровала, а теперь почти без сопротивления разрешила пересчитать содержимое чужого кошелька. Если бы ещё вчера кто-либо сказал, какими злодеяниями она наполнит следующий день, то она бы повертела у виска и назвала бы того несусветным фантазёром. Но теперь, после всего, что натворила, она вполне могла допустить, что завтра ложь для неё станет обыденностью, спустя неделю, в ней пробудятся зависть и алчность, а вскоре она и вовсе начнёт тащить себе в карманы всё, что излишне криво или косо лежит. «Я не должна этого допустить, – думала она. – Я должна сохранить себя человеком».

– Сто двадцать четыре тысячи четыреста рублей, – произнёс Егор таким тоном, словно сам не верил, что бывает столько денег, и повторил ещё два раза, чтобы не забыть такое длинное число.

– Семьсот, – поправила Юля.

– Что семьсот?

– Сто двадцать четыре тысячи и семьсот рублей. Ещё ведь триста у тебя.

– Ну так они же у меня. Здесь-то их теперь нет.

– Всё, посчитал, теперь складывай обратно, – сказала Юля и подошла к брату проконтролировать, чтобы каждая купюра вернулась в бумажник, а не затерялась случайно где-нибудь под одеялом или в штанине.

– Подожди. Тут ещё всякие кармашки, – сказал он, и его рука тут же оказалась в бумажнике.

– Егор, прекращай ковыряться в чужом кошельке. Это неприлично.

– Ой, да ладно, мы же уже начали. Какая теперь разница?

Юля с яростью вдохнула и выдохнула через нос, да настолько громко, что это, наверное, услышал весь дом.

Егор тщательно проверял каждый внутренний кармашек в надежде отыскать что-нибудь ценное, но ни ценное, ни бесценное ему не попадалось. Однако он не подпускал к себе уныния и продолжал поиски, которые не собирался останавливать, пока не убедится, что всё свободное место действительно свободно, а не занято чем-нибудь интересным.

Юля глядела на это безобразие, и её терпение испепелялось, словно его, как сено для скота, высушили на солнце, спрыснули бензином и вкинули зажжённую спичку. Она уже была готова выхватить бумажник из рук брата, сама сложить всё на место и строго-настрого запретить прикасаться к чужим вещам, как вдруг он что-то нашёл:

– О, похоже, тут что-то есть, – сказал Егор, прощупывая один из кармашков.

Юля нахмурилась и вытянулась в струну. Егор расстегнул кармашек и вытащил оттуда пачку одинаковых картонных карточек.

– Что это? – Он поднёс к себе карточки и начал читать: – ИП Лапшов ПА, организация праздников на высшем уровне. Хм. Это визитки.

– Ну вот, нашёлся владелец, – сказала Юля. – И в полицию идти не надо.

– Кто? Это этот Лапшов – владелец кошелька?

– Да.

– С чего ты взяла?

– А зачем человеку столько одинаковых визиток, если они не его?

Егор вздёрнул плечами.

– К тому же он бизнесмен, и это объясняет, откуда у него столько денег. Всё сходится. Дай-ка мне одну.

Егор дал сестре визитку. Она внутренним голосом прочитала то же, что и брат, и глянула на оборотную сторону. Там красовался некий узор, отдалённо напоминающий усы.

– Складывай теперь всё на место, – сказала Юля и закинула визитку в ящик тумбочки. После она села на кровать, прижала к себе коленки и с некоторой грустью в лице стала наблюдать за тем, как Егор вертит в руках деньги вместо того, чтобы убрать их в бумажник. «Завтра, пока мамы не будет дома, позвоню этому Лапшову и договорюсь о встрече», – решила она в мыслях.

– Слушай, – сказал брат, обернувшись к сестре, – а может, мы всё-таки не будем возвращать деньги? Он же бизнесмен, ещё заработает.

– Егор, я больше не хочу об этом ничего слышать. Мы оставим деньги только в том случае, если он сам нам их отдаст. Ничто другое на это повлиять не может.

Егор не стал прекословить. С печалью в душе он сложил визитки и деньги в бумажник и положил его на Юлин рюкзак.

До конца дня он то и дело озвучивал сестре фантазии о том, как бы потратил деньги, будь они в его распоряжении. Но Юля, хоть её и привлекали некоторые варианты, стояла на своём: деньги нужно вернуть.

Глава 4
Ветра сомнений

Во вторник вечером, после ужина, Юля сидела за своим столом около кровати и, склонив голову, смотрела на пустой листок в клетку без тени эмоций на лице. Она собиралась написать сочинение, которое нужно было сдать в пятницу, но за полчаса так и не нашла с чего бы начать. Слова разбегались от неё, как тараканы во тьме от фонарика. А те слова, что удавалось поймать, совсем друг к другу не подходили. Ну что за пропасть!

Юля бросила ручку на листок и откинулась на спинку старчески стонущего стула. Глянула на брата. Тот сидел за своим столиком в углу и играл на компьютере в какую-то старенькую игру, которую пустили в свет ещё до его рождения. Лишь такие игры мог запускать его компьютер.

Минула неделя с того момента, как Юля нашла бумажник и пообещалась связаться с его владельцем. Но так до сих пор и не связалась. Хотя однажды (случилось это в пятницу, когда Егор оставил её одну, уйдя в гости к другу) всё же попыталась это сделать: набрала номер с визитки, ещё раз отрепетировала про себя, что будет говорить, и положила палец на кнопку вызова, но сразу не надавила (у неё был кнопочный телефон за тысячу рублей, который исправно исполнял свою главную функцию уже четыре года). Простояв так, дрожа от волнения, с минуту-другую, она стёрла номер и кинула телефон на кровать. «Ну что за размазня такая?» – выпалила она в потолок и чуть было не заплакала.

Всю неделю Юлину душу бередили внутренние распри относительно денег, которые не затихали даже в сновидениях. Одна часть Юли как бы твердила ей: «Этот кошелёк – не иначе как подарок судьбы. Подарок судьбы в трудные для нас времена. А разве гоже не принимать подарки, да ещё от такого дарителя? Высшие силы сжалились над нами и ниспослали нам свою благодать, а мы вот так запросто её отвергнем? Нет, это совершенно не годится. Разбрасываться такими возможностями совершенно нельзя. А посему деньги нужно оставить. Сколько проблем они могут решить!»

«Вот ещё, – не соглашалась другая часть Юли. – Какой же это подарок, коли его отняли у другого? Это совсем не подарок. И высшие силы над нами не сжалились. Сомневаюсь, что они умеют. Высшие силы просто вдруг усомнились в тебе, – говорила Юлина часть самой Юле, – и решили таким образом устроить проверку. И чтобы пройти её, деньги нужно вернуть. А если не вернуть, то, будь уверена, последует наказание».

Юля взяла ручку и постучала ею по лежащему на тетрадке двойному листку в клетку, на котором было написано «Сочинение». Обычно она никак не обозначала черновики, а сразу приступала к тексту. Но в этот раз решила указать, чему собралась посвятить вечер, и исключительно для того, чтобы на бумаге хоть что-то появилось. Быть может это пустой лист пугал и не давал расправить крылья её фантазии. Но, как оказалось, пустой лист не причём. Это ветра сомнений выдували всю фантазию из головы.

Просидев с кислой миной несколько минут, Юля решила, что ей необходимо стороннее мнение. Ещё одно стороннее мнение, ведь мнение Егора она знала, и оно за прошедшее время никак не изменилось.

Она встала из-за стола и вышла в гостиную.

Мама лежала на диване и смотрела телевизор. На экране мелькали кадры из жизни обычной, но несколько печальной семьи, а ведущий завлекающим тоном вводил в курс дела после рекламы: двенадцатилетняя Кристина и шестилетняя Таня обвиняли родного отца в растлении. Со слов девочек он показывал им порнографические фильмы в учебных целях и принуждал практиковаться на себе. Сам отец вину отрицал, утверждая, что они всё выдумали. Мать стояла на стороне мужа и не сомневалась, что дочерей подговорила бабушка.

Юля, услышав всё это, напугалась и в то же время смутилась, да так, что потеплели и покраснели щёки. «Какой кошмар, – подумала она, глядя в телевизор, – она ведь моя ровесница, а та вторая вообще младше Егора, а он их заставлял… Кошмар. Кошмар!»

– И что теперь с ним будет? – спросила Юля.

– Что-что? Посадят, ясное дело.

Несколько секунд погодя ей захотелось уточнить:

– А если он не виновен? Он же говорит, что ничего такого не делал.

– Ты на рожу-то его посмотри. Ещё как виновен. Он, может, и не только дочек, а может, и ещё кого. Это самое. Ну ты поняла.

– Ну а если всё же не виновен. Рожа-то – не доказательство.

– Всё равно посадят, – махнула она рукой.

– Почему?

– Потому что такое обвинение, что не отбиться. Да ещё на всю страну. Точно посадят. И поделом подонку.

Вообще-то, Юля не любила такие передачи, потому что там обсуждали чужую грязь (будто своей не доставало) и все постоянно друг на друга орали. Ей казалось, что эти вещи для того и снимают, чтобы было на кого поорать. А она не переносила ор. Также как и не переносила плесканий в чужой грязи. Однако именно эта передача, об отце-извращенце, её вдруг увлекла. Она стояла в паре шагов от кровати и, чуть склонив голову и сложив руки в замочек на уровне живота, глазела в экран телевизора, точно под гипнозом. Она даже позабыла, какая проблема её привела в гостиную. Но скоро отец, не измерив последствий, что-то эдакое ляпнул, и студия словно с цепи сорвалась.

Юля вернулась в реальность.

– Мам? – спросила она.

– М? – отозвалась мама, не отрывая взгляда от телевизора. Там отец, выпучив глаза, что-то пытался объяснить разъярённой студии. Но в этом урагане ора ничего нельзя было разобрать.

Юля молчала, мяла пальцы на руках, покусывала нижнюю губу. Вопрос, с которым она пришла, забился у неё в горле и боялся показаться. Боялся, что своим видом чересчур намекнёт на проблему, и у мамы возникнут подозрения.

– Ну чего? – переспросила мама.

Юля набрала побольше воздуха и произнесла:

– Что бы ты сделала, если бы вдруг нашла на дороге сто тысяч рублей?

Из мамы выскочило несколько смешков.

– Вот хорошо было б, – ответила она с иронией, всё так же наблюдая за вакханалией на экране (там чуть было не завязалась драка между отцом и каким-то мужчиной, но их успели разнять). – А ты почему спрашиваешь? Нашла, что ли, где-то сто тысяч?

От этого вопроса у Юли внутри всё съёжилось и затрепетало, словно её уличили в прескверном поступке, и теперь ей грозило суровое наказание и позор, от которого не отмыться, как ни старайся. Второго она боялась больше. Припугнутые глазёнки то таращились на маму, то пускались в беготню. Губы безмолвно шевелились, точно хотели сказать что-то в оправдание, но никак не могли отыскать подходящей фразы. Словом, трухнула.

Как же хорошо, что в этот момент мамин взгляд приковало происходящее на экране, и она не видела той бури эмоции на лице дочери. Иначе бы точно что-нибудь да заподозрила.

– Нет, это… – неуверенно произнесла Юля. – Это мне для рассказа надо. – Она сглотнула и почувствовала лёгкое облегчение.

– М-м, – поверила мама.

Юля вытерла мокрые ладошки об футболку.

– Чтобы я сделала с сотней тысяч?

– Угу.

Мама оторвала глаза от телевизора и опустила их на ковёр посреди гостиной. Призадумалась. Спустя несколько секунд качнула головой и вздёрнула бровь, что означало «какой, однако, интересный вопрос», и произнесла:

– Не знаю… Раздала бы, наверное, все долги для начала. А остальное отложила бы на чёрный день. Ждать не заставит.

– То есть ты бы их не вернула? – удивилась Юля.

– А как бы я их вернула? Кому бы я их вернула?

– Ну, можно было бы хотя бы их отнести в полицию, например.

Мама помолчала, недовольно поджав губы.

– Сейчас, Юль, не те времена, чтобы быть совестным. Понимаешь? Каждый сам за себя. – После небольшой паузы она продолжила: – Вот ты можешь представить, чтобы я вот так запросто обронила сто тысяч? Да будь у меня сто тысяч, я бы их из рук не выпускала, берегла бы как зеницу ока. А если человек роняет на дорогу сто тысяч и даже этого не замечает, значит, он может себе это позволить. Мы не можем – значит, нам нужнее. Вот тебе и ответ.

Юля хотела было возразить, но не стала.

– Ясно, – с толикой отчаяния произнесла она. – Спасибо.

– Обращайся.

Она ушла обратно в комнату.

Выбор легче не стал. Наоборот, он усложнился.

***

На следующий день Юля снова осталась наедине с бумажником – Егор сразу после школы, не заходя домой, отправился к другу из соседнего дома играть в приставку. Обычно она ворчала на брата, когда он, не сделав уроки, шёл развлекаться, но не сегодня. Сегодня она хотела остаться одна, поэтому с лёгкостью отпустила его.

Юля сидела за своим столом и гипнотизировала лежащий перед ней бумажник, будто бы ждала, что он вот-вот скажет ей, как же с ним поступить.

– Что ты за проклятие? – спросила она. – Что я такого сделала, что мне теперь такое наказание?

Бумажник не отвечал.

– Вот выброшу тебя в окно и всё. Пускай с тобой кто-нибудь другой мучается.

Бумажник не хотел вести беседу, он ожидал действий.

– Я ведь тебя не украла, в конце-то концов, а просто нашла. Шла, шла и нашла. Я иногда и монетки точно так же нахожу. Но я же не бегаю потом по городу, не ищу их владельцев. Я преспокойно кладу их в карман и иду себе куда шла. Или, по-твоему, сто тысяч – это деньги и представляют ценность, а рубль или два рубля – это не деньги и ценности не представляют? Что за ерунда? Вздор. Чушь. И то и другое – деньги. И если я могу не возвращать два рубля, значит, могу не возвращать и сто тысяч рублей. И воровством это считаться не будет. А это что значит? А это значит, что я тебя возвращать не буду. Не буду и всё, ясно?

Бумажник не подал ни единого знака, принял ли он такое оправдание или нет.

– Всё, решено, – произнесла Юля, после недолгого молчания, – оставляю тебя. Оставляю, – повторила она, еле заметно кивая, как бы соглашаясь с собой, хотя тон голоса был такой, что делала она это нехотя, будто по принуждению.

Она просидела в безмолвии ещё некоторое время, после чего, утомлённая мыслями о деньгах и их судьбе, отложила бумажник в сторону и начала доставать тетрадки и учебники из рюкзака. Она была одной из тех немногих учениц, что делают уроки в тот день, когда они были заданы, а не ко дню, когда их нужно сдать. Поэтому она всё всегда сдавала вовремя, за что учителя зачастую ставили её в пример.

Выложив на стол почти всё содержимое рюкзака, она заглянула в дневник. Больше всего сегодня задали по русскому языку. «С него и начну», – решила она и мельком покосилась на бумажник, как бы невзначай.

Она открыла учебник, открыла тетрадку, красивым и аккуратным почерком написала «Домашняя работа», указала номер упражнения и прочитала его условия. Всё было готово к зарабатыванию очередной пятёрки, но Юля почему-то работать не начинала.

Она снова покосилась на бумажник, и ей вдруг показалось, что он покосился в ответ, да ещё с таким укором, что ей стало не по себе.

«Нет, не могу», – произнесла она и, отложив зарабатывание пятёрки, принялась звонить Лапшову.

Она набрала номер с визитки и, не решаясь с минуту, всё же нажала на кнопку вызова. Волнение, точно заколдованные тапки, которые не могут существовать без движения, не давали покоя ногам, и Юля бродила по комнате взад-вперёд. Три коротких шага в одну сторону, поворот на сто восемьдесят, три коротких шага в другую – на большее не хватало пространства.

Хотя прозвучало только три гудка, Юле казалось, что прошла целая вечность, и на её голове уже появилось несколько седых волосков. И только она подумала, что, быть может, совершает ошибку, как вдруг в динамике раздался женский голос:

– Вас приветствует авт…

Юля оторвала телефон от уха и нажала на отбой. До неё не сразу дошло, что это был автоответчик – её напугал сам факт, что кто-то ответил.

«Ну и что я сделала? – подумала она. – Я что, дура, что ли?»

Она бросила телефон на кровать и ушла на кухню попить воды.

На кухне она придумала речь для автоответчика. Вернулась, набрала номер и стала ждать, снова нарезая круги по комнате. После четвёртого гудка женский голос:

– Вас приветствует автоответчик, оставьте сообщение после сигнала.

– Здравствуйте, – сказала она и замялась. Сглотнула, набрала воздуха и продолжила: – дело в том, что я на днях нашла ваш кошелёк. Я в него не заглядывала, так что… вот. В общем, я хотела бы его вернуть. Как бы вам было удобно это сделать?

Она отключилась, плюхнулась на кровать и закрыла глаза. Если бы она умела, то обматерила бы себя за такое глупое и несвязное сообщение. Вместо этого она мысленно обзывала себя недотёпой, клушей и истеричкой.

Спустя пятнадцать минут зазвонил телефон. На экране высветился номер Лапшова, и Юля не без мандража ответила:

– Алло.

– Алло, да, здравствуйте, – торопливо ответил мужской голос. – Вы, говорите, мой кошелёк нашли?

– Эм, – растерялась Юля, словно на том конце ошиблись номером, – да-да, я нашла ваш кошелёк.

– Угу, а вы его где нашли?

– На улице, он прям на дороге лежал. Я шла домой из школы и вот, случайно нашла. Прям на дороге. Я вам сразу не позвонила, потому что… потому что… просто, ну, знаете, не было времени.

– Ясно. А вы как, собственно, поняли-то, что кошелёк мой?

– А там в одном кармашке было штук двадцать ваших визиток. Я подумала, зачем человеку столько одинаковых визиток, и решила, что кошелёк ваш. Вот.

– Действительно, – сказал он, будто самому себе, и сделал небольшую паузу. – Но вы же в сообщении вроде сказали, что не открывали кошелёк?

Повисла пауза. «Ну зачем? Зачем я соврала? – подумала Юля. – И что теперь говорить? Что?»

– Ну… я… дело в том, что я открыла его, понимаете, чтобы посмотреть, не пустой ли он. А то если бы был пустой, то я бы его просто выкинула, но там оказалась целая куча денег. Но вы не переживайте, я не копейки не взяла, – поспешила заверить Юля.

«Опять соврала! Да что же это со мной?»

– Ладно, это не суть. Главное, чтоб деньги на месте были. Давайте я тогда сегодня вечером подъеду, заберу свой кошелёк? Где вы живёте?

– Нет. Давайте только не сегодня вечером.

– Предлагайте.

– Эм, давайте завтра с трёх до пяти? Вам удобно будет?

– С трёх до пяти? – повторил голос, чуть отдаляясь. Юля подумала, что он в эту секунду проверяет свой блокнотик с поминутным распорядком каждого дня на месяц вперёд, ведь у каждого бизнесмена есть такой блокнотик. – Ладно, договорились, завтра с трёх до пяти. Я, наверно, прям к трём и подъеду. Продиктуйте адрес.

– Улица Республиканская, дом одиннадцать «А», квартира пятнадцать.

– Угу. Ну всё, ждите меня. Я позвоню, как буду подъезжать.

– Хорошо. До свидания.

– До свидания.

Они отключились.

Юля положила телефон на стол и, с облегчением вздохнув, растеклась на стуле, как сыр на пицце. «Наконец-то, – подумала она, – наконец-то всё это закончится».

Глава 5
Недостающая сумма

Часы уже дошагали до четырёх и оставили позади ещё несколько минут, а Лапшов так и не объявился. К этому времени Юля от волнения сгрызла все ногти на руках и принялась подпиливать их, чтобы никого ненароком не зарезать и не проткнуть.

Егор валялся на втором ярусе кровати и читал чёрно-белый комикс, который взял у одноклассника до понедельника. Одна его нога лежала под одеялом, а другая свисала и маятником качалась на уровне Юлиной головы.

– Ну и где твой Лапшов? – спросил он. – Четыре часа уже.

– Ну да, четыре, – ответила Юля, голосом которой дирижировала раздражительность. – И что? Мы договаривались встретиться до пяти, так что ещё есть время.

– Ты говорила, что он придёт к трём.

– Он так сказал, но он этого не обещал. Что-то, видимо, задерживает его, ясно же.

– А если он вообще не придёт? – спросил Егор намекающим и несколько просящим тоном, будто бы он обращался не к сестре, а к высшим силам, которые управляют бытием.

– Тогда я позвоню и договорюсь на другой день.

В последние пару дней, видя, что Юля не торопится возвращать бумажник, он поверил, что сестра образумилась, и нисколько не сомневался, что она вот-вот объявит о том, что деньги остаются в семье. Но она не образумилась. Когда она сообщила брату о том, что договорилась о встрече с Лапшовым, на Егора это произвело эффект крепкого шалабана по носу. Мечты о ярком Новом годе, которого ещё не случалось в его жизни, и о новенькой, не с рук, а прямо из магазина, игровой приставке в одно мгновение превратились в пепел. Пепел, как и всякое разочарование, развеялся, но надолго испачкал душу чёрными следами.

Теперь Егор уповал на одно – чтобы Лапшов по тем или иным причинам не пришёл. Ни сегодня, ни когда-либо ещё.

– Позвони ему сейчас, – предложил он.

– Зачем?

– Ну, вдруг он решил не приходить и отдать нам свои денежки.

– Не говори ерунды. Никто в здравом уме не станет просто так раздавать деньги.

– То есть ты, получается, не в здравом уме?

– Егор, – недовольно и устало произнесла Юля, – я возвращаю чужое, а не отдаю своё. Это разные вещи.

Он не стал отвечать, хотя было что ответить. Вместо этого он продолжил читать комикс, и это было гораздо увлекательнее, чем спорить с упрямицей.

Наконец, в пятнадцать минут пятого, по квартире раздалась трель домофона.

– От он, – прокомментировал Егор с глубоким разочарованием в голосе.

Юля отбросила пилочку, вскочила с кровати и с колюще-режущим мизинцем на правой руке ринулась к домофону. Егор, всунув между страницами комикса одеяло, спустился на пол и подошёл к дверному проёму между гостиной и детской. Прислонившись к косяку и навострив ухо, он приготовился подслушивать. В глубине его души на смертном одре стонала и всхлипывала до ужаса исхудавшая, но всё ещё живая надежда. Надежда на некое нечто, благодаря которому сто двадцать шесть тысяч и триста рублей не упорхнут.

– Кто там? – спросила Юля в трубку домофона.

– Это за кошельком.

– Угу, открываю, – сама не понимая для чего, оповестила Юля и нажала на кнопку. Повесив трубку на базу, она отворила деревянную дверь, которая не открывалась без низкого и дрожащего стона. Внешнюю железную дверь Юля открывать сразу не стала, вместо этого она чуть наклонилась и, направив на неё ухо, стала вслушиваться в шаги. Она собиралась поймать тот момент, когда Лапшов будет рядом с их квартирой, чтобы распахнуть перед ним дверь, как какому-нибудь боярину, от благосклонности которого зависит так много, что непозволительна даже самая малая оплошность.

Юлю вдруг охватило дурное предчувствие. И чем ближе были шаги Лапшова, тем более усиливалось это предчувствие. Сначала она подумала, что это просто волнение, которое обычно не оставляет Юлю одну даже перед мало-мальски важным событием. Затем предположила, что это её подсознание таким образом снова пытается сказать ей, что она совершает ошибку. Но она откинула оба варианта, так как они оба с наибольшей вероятностью были неверны. Это не было ни обычным волнением, ни подсказками подсознания. Это было именно что предчувствие надвигающейся беды. Всё её съёжившееся нутро об этом сигнализировало.

«Что же это опять такое? – проговорила про себя Юля. – Что плохого может случиться-то? Ничего не случится, всё будет хорошо. Накручиваю себя, как обычно. (Шаги становились всё громче) А что если… что если мы ошиблись, и это не его деньги? Что если он вообще не за деньгами идёт? (Шаги шаркали всё ближе и ближе) Что если он маньяк-убийца? И насильник?!»

Стук в дверь!

Юля вздрогнула и подпрыгнула, а её сердце чуть было не лопнуло, как пузырь из жвачки. У них не было звонка, и приходилось стучать по железной двери костяшками пальцев. Если не рассчитать силу, то получался очень звонкий и дребезжащий звук, как вышло сейчас.

– Кто там? – зачем-то спросила Юля, ведь прекрасно понимала, кто там.

– Это Павел, – ответили с той стороны. – За кошельком, я только что вам в домофон звонил.

Голос звучал неуверенно, точно его хозяин сомневался, не промахнулся ли он с квартирой.

Юля брякнула замком и открыла дверь. На лестничной площадке, засунув руки в карманы коричневой кожаной куртки, стоял невысокий мужчина в чёрных джинсах и зимних замшевых туфлях.

– Здравствуйте, – поздоровалась Юля и приветливо приулыбнулась.

– Здравствуй, – ответил Павел и поспешил войти. Видимо, он забыл, что дверь металлическая, и её стоило бы придержать, ведь, зайдя, он этого не сделал, и она так громыхнула, что это, наверное, услышали все жители подъезда. – Ой, – произнёс он сухо и нехотя, так, словно отреагировать на свою неосторожность его кто-то заставил, – извиняюсь, я случайно.

– Да, ничего, – махнув рукой, сказала Юля и молча стала смотреть на Павла, словно от резкого звука из её головы выскочил план действий, и она не знала, что делать дальше.

Павел мельком оглядел тёмную и тесную прихожую и уставился в ожидании на девочку. В мыслях он отметил, что лицо у неё было доброе и приветливое, но несколько глуповатое и доверчивое, а из глаз так и хлестала наивность.

– Ну, – произнёс он после нескольких секунд гляделок, – я кошелёк-то свой получу?

– А, да, – опомнилась Юля, – простите. Сейчас принесу. Простите, – ещё раз извинилась она, убегая на носочках в комнату.

Павел покачал головой, как бы принуждённо принимая извинения, и когда Юля скрылась из вида, устало вздохнул, скорчив недовольную гримасу.

Она влетела в комнату и чуть было не сшибла брата.

– Эй! – возмутился Егор, ухватившись за косяк, чтобы устоять на ногах. – Аккуратнее. Ты чего носишься?

– А ты чего здесь встал? Прямо на проходе, – отметила Юля, направляясь к рюкзаку, который лежал на полу у кровати.

– Даже не извинилась, – обиделся Егор.

– Извини, – сказала Юля и положила рюкзак на стол.

– Ну что, он заберёт кошелёк?

– Конечно, он заберёт кошелёк. Для чего бы он тогда пришёл? – спросила Юля, шурудя в рюкзаке в поисках бумажника.

– Может, ты ему скажешь, что ты его потеряла? – предложил Егор вполголоса, так, чтобы Лапшов ненароком не услыхал. – Пока ещё не поздно.

Юля повернула голову в сторону брата и взглядом дала понять, что ей осточертели подобные разговоры. Егор опустил глаза, и на его лице проступило глубокое огорчение.

Юля вытащила бумажник и также на носочках побежала обратно в прихожую.

Егор занял прежнюю позицию. Он всё ещё надеялся, что господин Лапшов окажется широкодушным человеком и, получив бумажник, скажет: «В благодарность за вашу честность отдаю вам половину».

«Пусть хотя бы половина, чем совсем ничего», – думал Егор.

– Вот, держите, – вручая бумажник Лапшову, сказала Юля и довольная своей добропорядочностью приулыбнулась. – Возвращаю в целости и сохранности.

Павел, обыденно угукнув, взял бумажник, достал из него пачку денег и покачал головой. То ли от удивления, то ли отвечая на какой-то безмолвный вопрос. Потом принялся пересчитывать.

Пока банкноты шелестели в руках Лапшова, Юлю переполняла гордость. Только сейчас она окончательно убедилась в том, что поступила совершенно верно, и что никак иначе поступить было нельзя. Завтра она преспокойно продолжит жить дальше. Её копилка добрых дел станет чуть тяжелее, а душу окутают спокойствие и умиротворение, и всё будет хорошо. А вот оставь она деньги себе, то, наверное, до конца бы своих дней (если, конечно, среди них не случилось бы события, которое в корне изменило бы её натуру) ворочилась бы в кровати перед сном, мучимая вопросом о правильности принятого тогда решения. Но теперь от такого будущего Юля была свободна, и от осознания этого она вдруг почувствовала, как у неё из лопаток прорезались крылья. Она избавилась от внутренних терзаний, а человек, который потерял, – по счастливой случайности вновь обрёл. Для неё это было гораздо важнее бумажек.

Она с блеском в глазах смотрела на то, как Лапшов пересчитывает деньги, и ждала, что когда он закончит, то рассыплется перед ней в благодарностях. В ответ она планировала сказать нечто наподобие этого: «Ну что вы, не стоит. Вернуть потерянное – мой долг». Подумав об этом, Юля еле заметно улыбнулась, отвела взгляд и осмотрела косяк между прихожей и гостиной. Как вдруг она вспомнила о тех трёхстах рублей, которые она отдала брату. В одно мгновение вся свобода, гордость и счастье покинули душу. Осталась только тревога. Юля посмотрела на Лапшова с некоторой опаской и проговорила про себя: «Господи, пусть он не заметит. Прошу, пусть не заметит. А если и заметит, то пусть ничего не скажет. Умоляю».

Когда последняя купюра была посчитана, Повел на несколько секунд замер, уставившись с озадаченным выражением лица на пачку денег. То ли у него в голове что-то спуталось, и он пытался распутать, то ли что-то эдакое замышлял. Потом он мельком глянул на Юлю, нахмурился, шмыгнул носом и произнёс:

– И как ты, собственно говоря, прикажешь это понимать?

– Что понимать? – спросила Юля, стараясь скрыть страх и нервозность. «Он заметил. Заметил! Что теперь делать?» – тараторила она в мыслях.

– Здесь не хватает. И не хватает значительно.

– Простите, простите меня, пожалуйста, – стала упрашивать Юля с взмокшими глазами. – Это всё мой брат. Дело в том, что он… просто… Послушайте, я вам всё верну, но только не сейчас. Сейчас я просто не могу. Дайте мне немного времени, совсем чуть-чуть. Пожалуйста. Я скоплю, заработаю и всё верну. Всё до копейки.

Услышав Юлины мольбы, Павел несколько оторопел, будто бы совсем не ожидал услышать нечто подобное. Он осмотрел девочку с головы до ног и с неуверенностью произнёс:

– Ты ж вроде как говорила, что не брала отсюда денег?

Юля замялась, не зная, что сказать, но потом, глубоко вздохнув, всё же решила признаться:

– Я соврала, – сказала она и выдержала небольшую паузу. – Я поспорила на ваши триста рублей и проиграла. Думала, вы не заметите. Простите меня ещё раз. Я всё верну. Честное слово.

– Триста рублей? – переспросил Павел с глубоким удивлением.

– Н-да, – произнесла Юля, не понимая, в чём дело.

– Ты что, шутишь надо мной?

– Нет. Почему?

– Здесь, – сказал он, поболтав пачкой денег в воздухе, – ста тысяч не хватает.

– Что? – полушёпотом, чуть ли не бездыханно, издала Юля.

Последняя фраза Лапшова хлёсткой пощёчиной вышибла из Юли какие бы то ни было мысли и эмоции. И осталась внутри неё лишь холодная и безжизненная пустота, в которой она барахталась, будто оказалась в открытом космосе.

– Не надо вот этого вот, – со скепсисом попросил Павел, – актёрский талант мне тут свой демонстрировать. Я таких актёров, как ты, знаешь, сколько повидал? В Голливуде столько нет. Давай, возвращай мне, что украла, и я забуду об этом инциденте, будто ничего и не было. Иначе мне придётся предпринять меры, – пригрозил он, складывая деньги в бумажник.

– Но я не крала.

– Правда, не крала?

– Честное слово, – ответила Юля, искренне надеясь, что честного слова Лапшову будет достаточно.

– А куда деньги тогда делись?

– Я не знаю.

– Ты меня за идиота, что ли, держишь или что, я не пойму?

Юля помотала головой.

Она до сих пор не могла до конца поверить в то, что происходит. Её подсознание отказывалось принимать такую действительность, и от этого её не покидало ощущение, что она находится во сне. В мерзком бесцветном сне, из которого её вот-вот должен выдернуть будильник или что-то ещё. Проснувшись, она почувствует, как на горькое послевкусие высокой волной обрушивается блаженное облегчение, и всё вдруг встаёт на свои места. «Сон. Это был всего лишь сон. Как хорошо», – подумает она и продолжит свою счастливую и честную жизнь. Но рано или поздно сознание примет действительность.

– Когда я потерял кошелёк, там было двести двадцать шесть тысяч. Теперь ты мне его возвращаешь, и в нём сто двадцать шесть тысяч. Ровно сотки не хватает. Как ты это объяснишь?

– Но там изначально не было двухсот. Правда. Когда я его нашла и принесла домой, там уже было только сто двадцать шесть тысяч и семьсот рублей. Я взяла триста, чтобы отдать брату. Осталось сто двадцать шесть тысяч и четыреста рублей. Всё. Больше я не брала. Клянусь.

– Значит так, мой телефон у тебя есть. Надумаешь вернуть мне мои сто тысяч – позвонишь. Даю неделю. Если через неделю у меня не будет моих денег по-хорошему, то я подаю в суд, подключаю связи, и мы выбиваем их из тебя по-плохому. Это ясно?

– Но у меня нет этих денег. Мне нечего вам отдавать.

– Я всё сказал.

Павел развернулся, толкнул железную дверь и вышел.

Юля, находясь в прострации, закрылась за Лапшовым, положила лоб и ладони на деревянную дверь и простояла так с минуту. Она ни о чём не думала, просто пыталась вернуться в реальность.

Очнувшись, Юля пошла в гостиную. Там два растерянных и напуганных взгляда брата и сестры встретились и не разлучались, казалось, целую вечность. Оба не знали, что делать, что говорить и что думать. И каждый ждал действий или слов от другого.

***

Выйдя из подъезда, Павел не поспешил по делам. Он стоял у двери и, недовольный, мотал головой, оглядывая заснеженный двор. «Вот же идиот» – подумал он и, достав из внутреннего кармана сигарету, закурил. Сделав первую затяжку, усмехнулся. Но эта усмешка не была проявлением удовлетворения. Она, скорее, выступала защитной реакцией на стрессовую ситуацию, которая никогда ранее не случалась.

Глава 6
Кто виноват, и что делать?

Юля утаптывала ковёр в гостиной и негодовала:

– Как же так? Как же так? Разве можно так? Разве так можно? Как такое могло произойти? Не может быть. Не может быть.

Егор сидел на диване, зажав руки между коленями, и водил глазами вправо-влево, следя за сестрой.

– … не может быть, – продолжала Юля. – И что мне теперь делать? Что теперь делать?

В какой-то момент она замерла и умолкла, словно глянула в глаза Горгоны и окаменела. Она стояла спиной к Егору, поэтому тот не мог видеть, как на лице сестры вскипают эмоции. Спустя несколько секунд Юля, сжав кулаки на уровни лица и закрыв глаза, пронзила дом длинным и острым визгом.

– Ты чего так орёшь? – спросил Егор, сморщившись.

– Ничего, – ответила Юля с раздражением. – Это ты всё, со своим идиотским фокусом.

– А причём тут мой фокус?

– Да притом, – сказала Юля, обернувшись. – Он всё это придумал, когда понял, что я своровала у него триста рублей. А я своровала их из-за твоего идиотского фокуса. Если бы там изначально все деньги были бы на месте, то ему бы даже в голову не пришло меня обманывать.

– С чего ты взяла?

– С того, – огрызнулась Юля и направилась в сторону стола, за которым они обычно трапезничали. – Стой, – протянула она, что-то осознав. – А что если это не он меня обманул?

– А кто?

– Ты.

– Что?

– Да. Это ты своровал те сто тысяч.

– Что? – с ещё большим удивлением переспросил Егор.

– В самый первый день. Ты считал деньги, а я за тобой не следила. Ты решил этим воспользоваться и стащил ровно сто тысяч. Это ты своровал их. Ты, потому что я не разрешала их оставить, а ты очень хотел.

Юля смотрела на брата потрясённым и в то же время разочарованным взглядом, словом так, будто бы только что узнала о том, что он совершил непростительное предательство, которое навсегда очернило его имя.

– Ты чего, Юль? – спросил Егор удивлённо и напугано. – Я их не брал.

– А куда бы они тогда делись?

– Да никуда они не делись. Он же обманул тебя. Ты чего?

– Зачем бы ему меня обманывать?

– А мне зачем тебя обманывать?

Юля смотрела на брата со строгим прищуром, надеясь, что на него это как-то подействует, и он сознается. Но этого не случилось. Тогда она выпрямилась, глубоко вздохнула и спокойно, но чеканно начала:

– Значит так, пулей шуруй в свою комнату, и чтоб через минуту деньги лежали на столе, – приказала Юля и пальцем указала на стол.

– Юль, – произнёс Егор так, словно звал сестру из омута помутнения, – я не брал эти деньги.

– Хорошо. Не хочешь возвращать, тогда я сама их найду, – сказала она и развернулась так резко, что подпрыгнули волосы.

Юля ворвалась в комнату, подошла к столу Егора и до упора выдвинула верхний ящик, у которого от неожиданности что-то хрустнуло. У этого стола было три ящика. Нижний обычно пустовал, а верхние два Егор определил под тетрадки, учебники, альбомы, карандаши, фломастеры и прочие школьные принадлежности, а также под грамоты и открытки. Юля стала всё это вытаскивать, быстро перебирать и, ничего не находя, бросать на стол. Так как она всё скидывала в одну кучу, то что-то съезжало, что-то укатывалось и непременно оказывалось на полу. Но Юлю это не заботило. Она этого даже не замечала: уж слишком была увлечена поиском денег.

Егор стоял в дверях и с ужасом наблюдал за тем, как в голове сестры что-то надламывается.

Когда ничего, кроме пыли и мелкого сора, в ящиках не осталось, она направилась к прикроватной тумбочке. Там хранилась одежда Егора. Юля резким движением вскрыла дверцу, отчего та недоумённо вскрякнула, и принялась вытаскивать вещь за вещью. Мелкие вещи она отшвыривала сразу, ибо если бы в них прятались деньги, то глаз бы это не упустил. А вот крупные она сначала прощупывала (особенно если были карманы), потом хорошенько трясла, надеясь, что из них посыплются купюры. В этот момент она искренне верила, что рано или поздно это случится. Но купюры не сыпались, и Юля продолжала разграблять тумбочку, устилая пол одеждой Егора.

Проверив каждый носок, каждую штанину и каждый гульфик на наличие денег, она взялась за рюкзак. Он лежал у опустевшей тумбочки. Юля схватила его за лямку и громко поставила на тумбочку, отбив, вероятно, все углы учебникам.

– Что ты делаешь? Юля? Юля? – звал Егор сестру, но та не реагировала. – Прекрати уже. Пожалуйста.

Юля расстегнула все (внешние и внутренние) замочки рюкзака, повернулась и вытряхнула всё его содержимое на ковёр из разбросанной одежды. С полминуты она разглядывала свалку посреди комнаты, после чего начала тщательно обшаривать рюкзак. Прошерстив каждый уголок и каждую складочку, ничего, кроме колпачка от ручки и старого ластика в маленьком кармашке, который пропустила и не расстегнула до этого, она так и не нашла.

Тогда Юля бросила рюкзак в общую кучу и полезла по лестнице на второй ярус кровати.

– Юля, – звал Егор сестру, но та была оглушена звоном своих эмоций и не слышала брата. – Там ничего нет. Остановись.

С треском рвущейся ткани она разворошила постель. Одеяло полетело на пол первым. За ним последовали надорванный пододеяльник, подушка, которая едва не сбила крохотную люстру и не оставила их без света по утрам и вечерам, и наволочка. Простыню Юля с таким усердием выдёргивала из-под матраса, что сама чуть было не отправилась в кучу.

– Я не брал эти деньги. Юля, пожалуйста, хватит, – произнёс Егор и шмыгнул носом. Первая слеза повисла на реснице.

Трясущимися от напряжения руками Юля приподняла матрас, оглядела прутья и вернула матрас на место. Потом обернулась, придерживаясь за каркас кровати, и закричала:

– Где они? Куда ты их дел?

В её глазах бушевало безумие.

– Ничего я никуда не девал. У меня их нет. Я тебе тысячу раз уже сказал.

Юля смотрела на испуганного брата, и безумие постепенно покидало её взгляд. Спустя несколько секунд оно улетучилось совсем, и осталось одно лишь бездонное отчаяние, в котором утопало всё светлое, что было в её душе.

Юля печально вздохнула, спустилась и села на самый краешек кровати. Скрючившись, опустила голову, и волосы легли на колени. Руки свисли над полом, как ветви плачущей ивы.

Егор обошёл кучу и встал рядом с сестрой.

– Юль, я не брал эти деньги. Честно слово, – сказал он тихо и спокойно.

– Я знаю, – ответила Юля, не поднимая головы.

– Зачем ты тогда полкомнаты перевернула?

– Не знаю, – сказала она, но в голове подумала: «Идиотка потому что. Почему же ещё?»

Егор не знал, куда себя деть. Не знал, что сказать. Не знал, что предпринять. Он ждал перового действия от сестры, но та словно умерла.

Прошло больше минуты, и ничего за это время не произошло: никто из них не шелохнулся, и никто не издал ни звука. Разве что Егор единожды шмыгнул носом.

Они пробыли бы в оцепенении, вероятно, ещё очень долго, если бы некто не постучал в железную дверь.

Юля подняла голову, убрала волосы с лица и посмотрела на брата.

– Кто это? – спросил он.

– Не знаю.

– Может, это Лапшов?

– Не знаю, – повторила она и пошла в прихожую. Егор, как и в прошлый раз, встал в дверном проёме между гостиной и детской и приготовился подслушивать.

Юля открыла деревянную дверь и настороженно спросила:

– Кто там?

– Юленька, это Нина Михайловна. Что у вас там случилось?

Юля открыла дверь. Нина Михайловна, бабушка семидесяти четырёх лет, предстала перед ней в жёлто-зелёном халате, накинутом на кофту, и в коричневых тапочках с помпонами. Это женщина страдала повышенной тревожностью за Юлю, и никто не понимал почему. Они не были ни близкими, ни дальними родственниками. Каких-либо значимых дружеских связей между Ниной Михайловной и членами Юлиной семьи также не существовало. Юля за всю жизнь не сделала ничего, чтобы заслужить такую любовь. Но Нина Михайловна не видела света без Юленьки. Юленька и была для неё светом. Она, верно, думала, что Юленька – это ниспосланный Богом ангел, которого всеми силами необходимо оберегать от этого испоганенного мира, дабы ему не удалось испоганить её.

– Здравствуйте, – сказала Юля.

– Здравствуй. Что у вас там такое?

– О чём вы?

– Ну, ты сейчас визжала, звонко так. Вот, буквально минут так десять назад.

– Я визжала? – переспросила Юля, силясь вспомнить, когда и отчего она визжала.

– Да. Я сначала вся перепугалась, подумала, ну всё, режут-убивают, наверно. А потом: да ну, с Егоркой, наверно, дурачатся просто. А на сердце, знаешь, так не хорошо, свербит да свербит. Дай-ка, думаю, схожу. Уж лучше удостоверится, чем думать-гадать. Бережённого, как говорится, Бог бережёт. Вот и прибежала. Не режут тебя тут, не убивают?

– Нет, что вы, Нина Михайловна. Всё хорошо.

– Точно всё хорошо?

– Точно всё хорошо. Мы и правда сейчас с Егором немного баловались, и я, видимо, в какой-то момент случайно взвизгнула. Простите.

– Ну что это за баловства-то такие, что аж до визга. Вы там давайте уж, так шибко не балуйтесь.

– Хорошо, будем баловаться вполсилы, – сказала Юля и как-то безрадостно улыбнулась.

– Точно всё у вас хорошо?

– Точно всё у нас хорошо. Не переживайте.

– Может, Егорка тебя обижает?

– Пусть только посмеет.

– Ну смотри. Ты жалуйся, если что, не стесняйся.

– Мне не на что жаловаться. Всё хорошо. Правда.

– Ну ладно. А то я уже чуть ли не похоронить тебя успела. Ох. – Она махнула рукой. – Но это хорошо, что всё хорошо. Как у тебя в школе-то дела?

Далее завязался недолгий разговор о делах житейских, который для рассказа не представляет интереса.

– Юль, – обратился Егор к сестре, когда та вернулась в комнату.

– Что?

– Кажется, я придумал суперспособ, как нам вернуть деньги Лапшову, не возвращая их.

– И как это? – спросила она, усевшись на кровать.

– Я покажу ему свой фокус. Я сначала поставлю тысячу рублей, а потом, когда нужно будет увеличить ставку, я увеличу её до ста тысяч. Он проиграет, и мы ничего ему не будем должны.

– Даже не думай об этом.

– Но почему?

– Потому.

– Почему потому?

– Тебе мало неприятностей из-за этого фокуса? Тебя из-за него чуть из школы не исключили. Мама что обещала сделать? Она обещала тебе руки вырвать, если ещё хоть раз узнает, что ты играешь в карты на деньги.

– Но мама же ничего не узнает. Об этом будем знать только мы с тобой и Лапшов. Ты ведь не станешь ей ничего рассказывать, верно?

– Да дело не в том, узнает мама или нет, а в том, что твой суперспособ – это супернечестный способ.

– А Лапшов, по-твоему, честно поступил?

– Нет, совершенно нечестно, но это не значит, что мы должны опускаться до его уровня и тоже поступать нечестно.

– То есть, получается, тебя может кто попало обманывать, а ты в ответ не можешь?

– Если отвечать обманом на обман, то это будет порождать ещё больше обмана, и остановиться уже будет почти невозможно. Солгал один раз – обязательно солжёшь ещё, а потом ещё и ещё. Так люди и превращаются в законченных лгунов, которые ни дня не могу прожить, где-нибудь не соврав. Так что нет, Егор, никакого фокуса. Нам нужно найти честный способ вернуть деньги.

– Вот и ищи свой тупой честный способ.

– Вот и найду.

– Вот и ищи.

– Вот и найду.

– Вот и будут тебя все подряд обманывать всю твою жизнь, а ты ничего не сможешь сделать. Будешь только подстраиваться под каждого. Ты ж принцесска, ты ж обманывать не можешь.

Юля сначала хотела возмутиться такой наглости, потом решительно возразить, указав на недостаточный возраст для подобных заявлений, потом просто огрызнуться и в самой мягкой форме, так как прочие формы ей были чужды, послать куда подальше, но в итоге не сказал ни слова. Она молча встала с кровати и к удивлению Егора начала одеваться.

– Ты куда? – спросил он.

– В магазин. Мама просила сходить за хлебом.

Закрыв за Юлей дверь, Егор принялся устранять последствия обыска. Он мог бы возложить это на сестру, и при прочих обстоятельствах обязательно бы возложил, ведь кто намусорил – тот и убирает, но в глубине души он чувствовал свою вину и хотел её загладить. Хотя он не понимал, откуда она взялась и почему он должен её заглаживать, так как был уверен, что ни в чём не виноват. Даже наоборот: если бы Юля послушала его и оставила бы деньги, то ничего бы такого не случилось. Однако осознание невиновности почему-то не избавляло его от чувства вины.

К тому же Егор просто не хотел оставаться в стороне. Он был единственным, кто знал о случившемся, а потому единственным, от кого Юля могла получить помощь, пусть и плёвую. Какой же он тогда брат, если бросает сестру одну в трудную минуту?

В процессе уборки Егор размышлял о том, как бы им расквитаться с Лапшовым. При этом отдавать ему деньги или не отдавать – было неважно. Сначала он пытался придумать честный способ Юле на радость, но быстро понял, что это занятие, не ведущее к результату. Тогда он переключился на нечестные способы. Но и с ними всё было непросто. Во-первых, мальчику, который ещё пять лет назад не умел читать, надо было всего за неделю раздобыть целых сто тысяч рублей. Во-вторых, у сестры не должно было возникнуть возможности ему воспрепятствовать. В-третьих, ни о чём не должна была узнать мама. Последнее условие было особенно важным. Казалось бы, задача нерешаема, но хорошенько разогнав шестерёнки в голове, отвечающие за выработку хитрых планов, Егор всё же нашёл подходящий способ. Способ был абсолютно нечестным (по Юлиной классификации) и переполнен рисками, поэтому нужно было постараться, чтобы всё получилось.

Прибравшись на столе и вернув в рюкзак всё, что из него было выпотрошено, Егор начал складывать разбросанную по комнате одежду обратно в тумбочку.

В какой-то момент ему показалось, что прошло уже слишком много времени, как Юля ушла за хлебом. Мама часто посылала её в магазин за хлебом, молоком или какими-нибудь пряниками или печеньем к чаю, и обычно у неё это занимало не больше двадцати минут, так как супермаркет находился в соседнем доме. Но сейчас, по внутренним ощущениям Егора, прошло уже не меньше получаса, а она всё ещё не вернулась. Хоть ему и стало слегка волнительно, большого значения он этому не предавал. Он продолжал наводить порядок и ждал, что Юля вот-вот постучит в железную дверь.

Но прошло больше десяти минут, а в дверь так никто и не постучал. Егора это стало беспокоить. Закончив уборку, он решил позвонить сестре и узнать, в какой точно конец города она отправилась за обычной буханкой хлеба. Он нашёл её среди контактов, нажал на кнопку вызова и три секунды спустя услышал мелодию её телефона где-то в комнате. «Оставила, – подумал он, сбросив вызов. – Вот блин!»

Егор обожал оставаться один дома. Он не делал ничего такого, чего не мог бы делать при маме или при сестре, но ему нравилось то чувство свободы и даже некой взрослости, когда вся квартира оставалась только в его распоряжении. Однако он предпочитал знать, на какое время он остаётся один, и катастрофически не любил, когда кто-то из его членов семьи задерживался. Он прямо-таки боялся этого. Боялся, что задержавшись, кто-нибудь в очередной раз не вернётся.

Егор залез на верхний ярус кровати, сел, сложив ноги конвертиком, и стал просто ждать, надеясь на лучшее. Только это ему и оставалось делать.

Прошло ещё несколько минут, и долгожданный стук в дверь наконец раздался. Егор спрыгнул с кровати и на крыльях радости полетел в прихожую. Не спросив, кто там, он открыл двери. За порогом стояла поникшая и отрешённая фигура, и звали эту фигуру Юля.

– Ты чего так долго? – спросил Егор.

– Шла не торопясь просто. Извини, – ответила Юля, снимая куртку.

– А где хлеб?

– Представляешь, во всех магазинах закончился хлеб, – соврала Юля, разуваясь. – Сказали приходить завтра.

– Серьёзно?

– Серьёзнее некуда.

Егор понял, что Юля несёт чушь, но не стал акцентировать на этом внимание.

– А я нашёл способ, как нам вернуть деньги, – похвастался он.

– Молодец, – безучастно сказала она, проходя мимо брата в гостиную.

– Только я тебе его не расскажу, – идя за сестрой, говорил Егор, – так как ты всё равно будешь против него. Я сам всё сделаю.

– На ближайшую неделю я слепа и глуха, – ответила Юля, не останавливаясь.

– В смысле?

Юля обернулась и пояснила:

– Делай, что считаешь нужным. Я не буду тебе мешать.

Егор опешил. Он не знал, как интерпретировать её слова. Была ли она теперь не против всех нечестных способов? Или она была не против только тех нечестных способов, в которых не нужно было участвовать ей самой? Или она по-прежнему была против, но не так против, как раньше? Можно ли было теперь ей всё рассказать или всё же не стоило? На всякий случай Егор решил не отступать от плана и исполнить то, что придумал час назад, не внося никакие коррективы.

Юля разделась до домашней одежды, легла на кровать и до прихода мамы ни разу не встала.

Оставалось только догадываться, какие внутри неё протекали процессы, пока она ходила среди сугробов и старых пятиэтажек, каким разрушениям подвергались её моральные устои, какие преображения происходили с её мышлением, и какие оттенки добавились к палитре её души. Она и сама не понимала тех изменений, тех превращений, которые творились с её личностью. И конечно, она не могла дать оценку силе этих изменений. Может, они лишь частично затронут её мировоззрение, без глобальных перестановок ценностей и принципов, а может, перевернут всё её представление о жизни и создадут новые идеалы и ориентиры. Одно сейчас было ясно наверняка: Юля, вышедшая за хлебом, и Юля, вернувшаяся через час с пустыми руками – это два разных человека. Да, этот второй человек только зарождался и пока мало отличался от первого человека, но процесс его формирования был запущен, и он был необратим. Его можно было замедлить или ускорить, облегчить или усложнить, но обратить вспять – невозможно.

Глава 7
План Егора

План Егора заключался в следующем: показать фокус большому количеству бизнесменов, из каждого вытянуть по паре тысяч рублей и таким образом собрать необходимую сумму. Единственное место скопления бизнесменов, о котором он знал и в которое без сложностей мог попасть, была тётина работа.

У Егора не было капитала, с которого можно было бы начать путь к сотне тысяч, так как все выигранные до этого деньги у него забрала мама, когда вскрылся его способ заработка. Однако его это нисколько не тревожило. «Теперь либо риск, либо бездействие», – думал он. И так как второе он считал омерзительным, а первое благородным, то выбора у него, по большому счёту, не было.

– Мам? – спросил Егор, когда мама готовила ужин.

– Что, сына?

– А можно я в субботу поеду с тёть Леной на работу?

– Позвони да узнай у неё.

Егор позвонил да узнал, и тётя дала добро.

Тётя Лена владела небольшим магазинчиком в одном из павильонов авторынка. Со вторника по пятницу там работала продавщица, которой тётя платила двадцать тысяч в месяц в серую, не платя налоги, так как налоги бы съедали половину от этой зарплаты. А на выходных продавщицу сменяла сама хозяйка. Тётя торговала всяким барахлом, нужным и ненужным (второго было значительно больше), для автомобилей. Там было практически всё: от ковриков до дворников, от тряпочек до небольших пылесосов, от вонючек до инструмента и ещё много каких «от и до». Почти всё это собирало пыль на складе, и только несколько позиций активно шли в руки покупателям. Дела у тёти, как и у прочих подобных бизнесменов, шли с каждым годом всё хуже и хуже, но ей пока удавалось держаться наплаву и не думать о закрытии магазинчика всерьёз.

Егора нельзя было назвать большим любителем ездить к тёте на работу. Во многом потому, что каждый миллиметр пространства там пропитан изнурительной скукой. Единственное место, где Егор мог себя хоть как-то развлечь, был второй этаж магазинчика, который выполнял функцию небольшого складского помещения. Егор поднимался туда, когда внизу становилось невыносимо, и играл с товаром. Хотя и это ему быстро надоедало.

Но он туда ездил не за порцией скуки (он ею вдоволь насыщался в школе, да и дома её порой было предостаточно), а потому что сама тётя его об этом просила. У неё был свой сайт (дешёвый и неказистый) и простенькая бухгалтерия, где она вела учёт товара. И там, и там нужно было периодически обновлять информацию, и для этого ей требовался помощник. В качестве этого помощника она и вызывала племянника. Его задача была сидеть за компьютером (ещё более старым, чем тот, который тарахтел под его столом дома) и под диктовку тёти вписывать текст и цифры в нужные места. На всё про всё уходило около трёх часов. Доходило до четырёх, если случалось чудо и тётю в выходной день часто отвлекали покупатели. Остальную половину рабочего дня Егору приходилось скучать. Лишь в последние пятнадцать минут перед закрытием магазинчика его рукам находилось дело – помыть пол. И на этом всё.

Егора во всём этом радовало только одно – то, что тётя исправно платила за каждый выход. Иногда в качестве оплаты она дарила ему что-нибудь из ассортимента. Например, в прошлом году она сказала, что он может взять из магазина всё, что ему захочется, и ему захотелось ту собаку с трясущейся головой, которую ставят на приборную панель. Спустя неделю, он уже ломал себе голову, на кой чёрт она ему понадобилась. А этим летом тётя подарила ему две игрушки «поп ит». Егор сначала обрадовался чему-то новому и популярному, но потом расстроился: он так и не понял, как с этими игрушками играть. Видать, их устройство слишком хитроумно для его неокрепшего мозга. Но чаще всего тётя платила деньгами, и за последние два года сумма не менялась – пятьсот рублей за выход. Так как Егору позволялось купить на заработанные им деньги всё, что ему заблагорассудится, то он уже с малых лет знал о всепожирающей силе инфляции.

Кроме Егора, у тёти больше не было человека, к которому она могла бы обратиться с подобной просьбой. Вызывать ту продавщицу, которая работала по будням, было бы не выгодно, так как ей пришлось бы платить как за полноценный рабочий день, то есть в два раза больше (платить Егору тоже было невыгодно, но он хотя бы родня). Дочь училась в Москве и не могла прилететь в Малумск на полдня, чтобы написать несколько десятков строчек текста и загрузить пару новых фотографии. А с прочими родственниками или друзьями было слишком много возни. Словом, Егор был самым оптимальным сотрудником.

По большому счёту она могла вообще никому не платить, и всё делать сама. Но тогда возникали бы нюансы: во-первых, на это уходило бы в разы больше времени; во-вторых, из-за того, что её постоянно бы отвлекали, она совершала бы кучу ошибок, которые наводили бы жуткую путаницу. Поэтому помощник ей был необходим.

Тётя Лена знала, что Егору не в радость ездить к ней на работу, поэтому очень удивилась, когда он ей позвонил.

– А ты чего это вдруг на работу захотел поехать? – спросила она, вырулив из дворов.

Егор сидел на заднем сидении и, услышав вопрос, сполз немного вниз, чтобы тётя не увидела замешательства на его лице в зеркале.

– Ну… так, просто, – ответил он, думая при этом, какой он простофиля, что не просчитал этот момент. – Захотелось.

– Вот как? Дома совсем скучно?

– Угу, – оживлённо промычал Егор, обрадовавшись, что тётя сама нашла причину его неожиданного желания.

– Ну хорошо, поработаем тогда, да?

– Угу.

Первым делом, приехав на работу, они выпили по стаканчику кофе. Потом тётя рассказала Егору, на что он потратит ближайшую пару часов жизни. Нужно было разобрать несколько коробок с товаром, навести порядок на сайте и в бухгалтерии, а также почти полностью перелопатить прайс и разослать его «золотой десятке». Так тётя называла десятерых своих главных оптовых покупателей, на которых в основном и держался её магазин. Правда, недавно десятка сократилась до девятки, так как один из них повесился, но название решили не менять, так как уже привыкли к «десятке».

К счастью или несчастью, покупатели их сегодня шибко не отвлекали, поэтому они управились меньше, чем за два часа. По окончании работы Егор не торопился тут же отправиться на заработки. Он посчитал, что если он сделает это так скоро, то тётя может что-то заподозрить, чего ему совсем не хотелось. Он планировал всё провернуть в режиме тотальной секретности, так, чтоб ни у кого не возникло даже дуновения мысли о том, что он задумал нечто эдакое. Поэтому он решил побыть в магазине ещё какое-то время.

Первые минуты Егор убивал, играя в сапёра на компьютере. Потом тётя купила ему булочку с мясом, и он попил чай с этой булочкой, заев крекерами. Затем поднялся на второй этаж. Там он взял первую попавшуюся оплётку на руль и стал представлять, будто гоняет по ночному городу в ультра дорогой машине.

Так и миновали по меньшей мере сорок минут. Егор решил, что выжидать дальше не имеет смысла, и начал действовать.

– Тёть Лен? – обратился он, спустившись на первый этаж.

– Что, Егорушка? – Тётя Лена в этот момент развешивала дворники, стараясь уместить их как можно больше, заняв при этом как можно меньше пространства.

– Мне скучно. Можно я по павильону погуляю?

– По павильону?

– Угу.

– Ну не знаю, – сказала она и недовольно выдохнула, так как ещё две коробки с дворниками никак не вмещались. – А ты не потеряешься?

– Нет, я же на улицу выходить не буду. А в павильоне как можно потеряться? Я так похожу, посмотрю, кто что продаёт, и всё.

– Подумают, засланец какой-то, – засмеялась тётя. – Ну иди, погуляй. Только будь на телефоне, чтобы если что, я могла связаться с тобой.

– Хорошо, – сказал Егор и вышел из магазина.

«Вот и чудненько, – подумал он, осматривая павильон, и мысленно по-злодейски засмеялся. – Готовьтесь отдать мне свои денежки, друзья бизнесмены».

Егор вошёл в магазин в начале павильона. Там продавались автозапчасти. За прилавком сидел грузный мужчина лет пятидесяти с короткими растрёпанными волосами и небритостью, которая в силу возраста начала терять цвет. Продавец так был сосредоточен на своём телефоне, что не заметил посетителя.

– Здравствуйте, – осторожно, будто не хотел испугать, сказал Егор.

Мужчина отложил телефон и тоже поздоровался.

– Что-то подсказать? – спросил он.

– Нет, спасибо. Я тут по другому. Можно вам фокус показать?

– Что ещё за фокус? – медленно и с недоверием спросил мужчина.

– Просто фокус. С картами, – ответил Егор, достал из кармана колоду и принялся тасовать.

– Ну не знаю. После твоих фокусов у меня ничего не пропадёт?

– Нет, – засмеялся Егор.

– Ну покажи. – Теперь его тон казался полунасмешливым, полускептическим.

Егор провёл первую часть фокуса, где жертва выбирает карту и самостоятельно тасует колоду вместе с ней.

– Что ж, – сказал Егор, получив колоду обратно, – ваша карта где-то здесь, и она затерялась так, что найти её почти невозможно. Но я попытаюсь. Спорим на сто рублей, что я это сделаю с первого раза?

– А какой мне смысл спорить? Это ж фокус. Ежу понятно, что найдешь.

– Ну, пожалуйста, давайте поспорим. Весь смысл фокуса в споре. Без него никак.

– Ну ладно, – протянул мужчина и достал из-под прилавка сторублёвую купюру. – Давай, что там дальше?

– Отлично. Теперь я буду переворачивать карты одну за другой, и перед тем, как перевернуть вашу, я скажу.

– Ну давай.

Егор начал выкладывать карты на стол. Ни один его мускул не дрогнул, когда показался трефовый валет, та самая карта, а вот продавец заёрзал: приподнялся, сел поудобнее, кашлянул, почесал небритость. Егор это заметил и внутренне улыбнулся.

– Что ж, – сказал он, остановившись, и положил пальцы на колоду так, словно собирался снять ещё. – Я уверен на сто процентов, что следующая карта, которую я переверну, будет именно вашей картой. Предлагаю увеличить ставку.

– Ты прям на сто процентов уверен?

– На сто пятьдесят семь. Ставлю тысячу.

Ничто в нём не колыхнулось от страха либо волнения, когда он объявил такую ставку, не имея ни рубля в карманах. В эту секунду он не думал ни о победе, ни о поражении, ни о том, что перед ним взрослый бизнесмен, а не второклассник, хотя последнее его несколько смущало, когда он ехал в машине. Он просто исполнял свой план, делал то, что следовало. В этом плане не было провала, поэтому Егор не знал, что будет делать, если у него ничего не получится. Он считал, что незачем думать о плохом, заранее планируя проигрыш. Незачем мыслям давать возможность аукать неудачу.

– Тысячу? – с глубоким сомнением протянул мужчина.

– Ага.

– А она у тебя хоть есть?

– Главное, чтобы она была у вас.

Мужчина усмехнулся и полез под прилавок. Он достал тысячерублёвую купюру и заменил ею сторублёвую на столе.

– Ну давай, переворачивай.

Егор подцепил карту с колоды, но потом резко взял трефового валета на столе и перевернул его рубашкой вверх, и выпучил глаза на продавца. Мужчина нахмурился и чуть отпрянул.

– Это ваша карта? – спросил Егор.

– Моя.

Егор взял деньги со стола и стал собирать карты.

– Да ты ж аферист, – спокойно и уверенно, так, словно разгадал какую-то загадку, произнёс продавец.

– Я не аферист, – с улыбкой ответил Егор.

– Ещё какой аферист.

– Я – фокусник.

– Да какой ты фокусник? Ты аферист самый настоящий.

Егор хотел было пуститься в полемику и доказать, что он не аферист и выиграл абсолютно честно, но решил, что у него на это нет времени. Какая разница, кто там что думает? Деньги у него – и это главное.

Первый успех воодушевил Егора. Он убедился в том, что его план – настоящее золото, и нельзя было придумать плана лучше. Также он не сомневался, что сестра, получив сто тысяч, хоть, скорее всего, и выльет на него ушат возмущений, но в итоге будет безмерно благодарна.

Направляясь к следующим жертвам, Егор представлял себя одиноким гангстером с тяжёлой судьбой, который не забирает слишком много для них и слишком мало для себя. Он забирает ровно столько, сколько они могут потерять, а он унести. Не больше, не меньше. И всё это ради того, чтобы спасти сестру из лап ещё большего гангстера. Возможно, даже главы мафии.

В соседнем магазине Егор показывал фокус двум разновозрастным иностранцам (по всей видимости, отец и сын), которые торговали исключительно чехлами да оплётками. Он, как и в первый раз, поспорил на сто рублей, что отыщет карту, которую они до этого стасовали в колоде. Те, недолго думая, согласились. Но потом, когда была закинута удочка в виде ложной ошибки, Егор поднял ставку уже до двух тысяч. Ровно такая ставка была эталонной в его плане. Иностранцы поначалу мялись и скрипели, но всё же решили ответить. Как-никак жадность – грех интернациональный.

Отдавая деньги, один из иностранцев, тот, что постарше, предупредил Егора, чтобы он был аккуратнее с такими фокусами.

– Не все здесь, знаешь, такие добренькие, как мы, – сказал он.

Егор принял это к сведению, забрал деньги и двинулся дальше.

Глава 8
Лёгкие деньги и урок на всю жизнь

– Ну что, – спросила Юля брата, – как твой план?

Они оба сидели на нижнем ярусе кровати и говорили в полтона, чтобы их беседа не убежала из комнаты.

– Тебе коротко или с подробностями?

– Давай коротко.

– Ну, – потянул Егор и сморщил лицо, подбирая наиболее краткое и в то же время точное определение. – В общем, план – говно, – сказал он с глубоким разочарованием и недовольством.

– Егор! – шёпотом возмутилась Юля.

– Что? Это же не мат.

– И что, что не мат? Всё равно это очень грубое слово.

– Я сказал, как есть.

– Можно было бы и сгладить. Не обязательно ругаться.

– Ты попросила меня сказать коротко. Если коротко, то только так, и то это даже мягко.

– Страшно представить, как будет жёстко.

– Вот и не представляй, – сказал Егор, удручённо глядя в пол.

– Ладно, я, в общем-то, и так знала, что план твой… – Юля остановилась. Сначала она хотела сказать «план твой не удался», но вдруг передумала и решила сказать «как есть», – …что план твой – говно.

Среди прочих слов последнее прозвучало ужасающе неловко и совершенно неуместно. Оно было как неприятнейший во всех смыслах оборванец, ворвавшийся на высокую встречу и испоганивший всем настроение, и никто на этой встрече не забудет этого отвратительного происшествия.

Юля, сказав «слово», сначала испугалась, непонятно чего, а потом её охватила стыдоба. Она почувствовала себя голой в окружении всех своих родственников, всех приятелей и неприятелей, всех людей, с которыми она когда-либо встречалась, даже тех, чьи лица не сохранились в памяти. И все они вдавливали её в пол презренными и осуждающими взглядами. Одни при этом качали головой, другие – разворачивались и уходили, не желая больше смотреть на этот позор. Её щёки запылали, словно сам дьявол их расцеловал. Ей хотелось накрыться одеялом, разрыдаться и не вылезать, пока не высохнет последняя слеза. Однако Юля все эти чувства и желания расценила как проявление слабохарактерности, с которой отныне собиралась бороться.

Удивление вытянуло лицо Егора, когда он услышал «слово». Он посмотрел на сестру, как на человека, который только что совершил нечто такое, что не укладывается в голове, как ты не укладывай. Так оно, в общем-то, и было. За всю жизнь он ни разу не слышал из Юлиных уст подобные слова и был уверен, что никогда не услышит. Ему казалось, что сам её язык не способен выгнуться таким образом, чтобы произнести выражение грубее «вот блин» или, если ситуация совершенно паршивая, «гадство какое-то». Теперь он уже ни в чём не был уверен.

– Я это поняла, как только увидела тебя, всего такого опечаленного, поникшего, – продолжала Юля, стараясь не показывать, что её, точно кислотой, разъедает стыд и позор (хотя красные щёки её выдавали). – Если бы у тебя всё получилось, ты бы сейчас скакал козликом, хвастаясь, как ты всё ловко провернул. А так, сидишь убитый. Рот на замке.

– Зачем тогда спрашивала, если сама всё поняла?

Шок постепенно сходил с его лица.

– По-твоему, мне нужно было весь вечер молчать и не спрашивать, как у тебя дела, раз я всё поняла? К тому же я могла ошибиться. Вдруг тебя, не знаю, расстроил не провальный план, а что-то другое. Мало ли, что могло случиться.

– Нет, ты не ошиблась, – сказал Егор, отвернулся от Юли и снова пустил удручённый взгляд в никуда.

Юля осмотрела брата с головы до ног и перевела взгляд на собственные колени. Заметила на штанине какую-то ворсинку и смахнула её. Поправила голос, кашлянув. Эмоции от сказанного ранее приутихли, но не испарились, и к ним примешалось какое-то странное чувство, которое она раньше никогда не испытывала. Оно состояло одновременно и из сожаления, и из гордости, и Юля не понимала, как такое возможно. Как можно гордиться каким-то поступком и в то же время сожалеть о нём? Какая-то бессмыслица получается, не иначе.

– Что ж, – произнесла она после паузы, стараясь сохранять непринуждённый тон, – давай уж, рассказывай. Я ж знаю, что тебе не терпится. Что у тебя был за план? Что пошло не так? Хочу подробностей.

– Тебе не понравится.

– Что не понравится?

– Мой план тебе не понравится, потому что он был супер-нечестный и супер-рискованный. Ты, как всегда, будешь ворчать.

– Я не буду ворчать. Обещаю.

– Зуб даешь? – с глубокой надеждой спросил Егор.

– Зуб даю, – ответила Юля, улыбнувшись.

Егор, немного подумав, с чего бы начать рассказ, начал издалека, с того самого момента, когда сестра ушла за хлебом и почти на час оставила его наедине с бардаком, который сама же и устроила.

Только Юля услышала, в чём заключался план Егора, то тут же позабыла о своём обещании и прервала его на полуслове тихим, но решительным возмущением:

– Ты сдурел, что ли, Егор?

– Почему?

– Там же каждый второй – бандит. Нашёл, с кем шутки шутить.

– Это не шутки.

– Тем более. А если бы они что-нибудь с тобой сделали? А если мама узнает? Ты представляешь, что она с тобой сделает? А тётя Лена знает?

Егор молча протянул руку ладонью вверх.

– Чего ты? – спросила Юля.

– Давай зуб. Ты обещала, что дашь зуб, если начнёшь ворчать. Ты начала ворчать – давай сюда зуб.

Юля еще некоторое время сохраняла недовольство на лице. Потом подняла руки и чуть наклонила голову, как бы смиренно сдаваясь.

– Прости, забылась, – сказала она. – Продолжай.

Егор посмотрел на Юлю с неестественным подозрением, сжал ладонь в кулак и подтянул его к себе. После чего продолжил рассказ.

Юля больше не перебивала брата, сдерживая в себе все порывы возмутиться. Благо они сошли на нет к концу рассказа. Она заговаривала только тогда, когда хотела задать какой-нибудь уточняющий вопрос или подшутить над Егором, когда у того вместо воспоминаний начинали выползать уж слишком явные фантазии. В остальное время внимательно внимала.

Егор рассказал ей обо всём и обо всех. Рассказал о том, как радовался первым удачам, о том, как холил себя за то, что придумал такой гениальный план. Рассказал о своих фантазиях, которые проплывали в его голове, когда он шёл от одного магазина к другому по галерее павильона. Рассказал об открытии. Оно заключалось в том, что у всех людей разные границы жадности, ведь были те, кто не поднимал ставку до двух тысяч, как предлагал им Егор. Кто-то после упорного торга поднимал лишь до тысячи, для кого-то предельной суммой были пятьсот или даже триста рублей. А некоторые и вовсе боялись поднимать и оставляли на кону изначальные сто рублей, что вызывало в Егоре особенное негодование, ибо такие моменты катастрофически тормозили продвижение к цели. Он также рассказал о том, что иногда показывал фокус покупателям, а не продавцам, когда последние по тем или иным причинам отказывались. Это было ещё одно его открытие – существуют люди, которые не любят фокусы. И это открытие он никак не мог для себя объяснить, ведь фокусы – это одна и самых увлекательных вещей на свете. Как же их можно не любить? Но у Егора была догадка: нелюбовь к фокусам – это лишь отмазка, и на самом деле они просто-напросто боялись, что их надуют на деньги, больше, чем те, кто не поднимал ставку. Иначе, если это не отмазка, то лучше таких людей обходить стороной. Больше всего времени в своём рассказе Егор уделил странной женщине, которой всюду чудился какой-то подвох. «Да нет тут никакого подвоха», – говорил он. «Ну как это, нет, когда он должен быть? – отвечала она. – Не бывает же так, чтобы вот так ходили и за бесплатно фокусы показывали. Тут точно есть какой-то подвох». Кроме вопросов о подвохе, она осыпала Егора миллионом других вопросов, которые вообще никак не относились к делу. Зачем-то спросила даже о том, где он учится, в каком классе, на какие оценки, кем он хочет стать, когда вырастет, где работает мама и что случилось с отцом. Много интересовалась сестрой. Спустя пятнадцать минут и внушающий ворох вопросов она всё-таки согласилась глянуть фокус. В конце, когда Егор перевернул её карту и забрал со стола четыре тысячи (две её и две свои), она стала страшно сокрушаться, будто бы на кону было не пара бумажек с Ярославлем, а магазин или дом. По тем междометиям и восклицаниям, которые вырывались у неё, сложилось впечатление, что её задело больше не то, что она проиграла деньги, а то, что подвох всё-таки был.

– А потом вообще какая-то дурная тётка попалась, – сказал Егор. На слове «дурная» в Юле в последний раз зашевелился червячок возмущения, но она, мгновенно его раздавив, не дала ему окуклиться и вылететь. – Я только ей сказал про фокус, она тут же начала на меня орать. Что-то про ситуацию в стране там говорила, про то, что меня тюрьма ждёт и всё такое в общем. А в конце обозвала меня цыганёнком и сказала, что если я сейчас же не уберусь, то она вызовет полицию. Ну я и ушёл.

– И правда дурная, – прокомментировала Юля, и от последнего слова ей стало как-то некомфортно и в то же время приятно.

Егор в своём повествовании не упустил ни одной, даже самой незначительной детали. Поведал о том, как его обзывали по завершении фокуса, как он уговаривал поставить побольше, как ему советовали не промышлять таким в таком месте. Не забыл даже упомянуть о том, как он споткнулся, выходя из одного магазина, и поскользнулся рядом с другим. Словом, выдал всё, что хранилось в его душе и памяти, и даже немного больше. Ему было невмоготу рассказывать длинную историю без небольших привераний.

– А потом произошло вообще колоссальное, – выпучив глаза и тряся руками около своих ушей, сказал Егор. – Я за один раз выиграл целых двадцать пять тысяч. Представляешь? Двадцать пять тысяч!

Юля недоверчиво нахмурилась, ожидая самую грандиозную враку из всего рассказа.

– Захожу я, значит, в…

***

… магазин, где работал молодой смуглый черноволосый иностранец. Он торговал разными изделиями из кожи, или в составе которых находилась кожа.

– Привет, – поприветствовал он по-приятельски. – Спрашивайте – всё расскажу, всё покажу. – Он говорил с лёгким акцентом, который совершенно не мешал Егору понимать его.

Егор предложил иностранцу посмотреть фокус, и тот обрадовался так, будто с самого утра только того и ждал, что кто-нибудь войдёт и покажет ему фокус.

Во время действа, иностранец с каким-то ребяческим интересом и наивностью следил за каждым движением Егора и на любой его вопрос отвечал: ага, угу, ага, угу.

– Что ж, – сказал Егор, когда в руке у него осталась треть колоды. – Следующая карта, которую я переверну, будет вашей картой.

– Ага, – то ли он удивился, то ли согласился, то ли выразил глубокое сомнение, – ну давай-давай, переворачивай, пять тысяч ставлю – проиграешь.

– Пять тысяч?

– Угу, пять, а что? Нет, что ли? Давай, сколько есть. Сколько у тебя?

– У меня есть пять тысяч, просто это много. Вы уверены, что хотите столько ставить?

– Уверен, конечно, – сказал он и с азартным блеском в глазах улыбнулся. – Ставишь?

– Ставлю.

Они выложили на стол по пять тысяч, иностранец – одной купюрой, а Егор – мятой кучкой.

– Ах, ты, – схватившись за голову, завыл иностранец, когда увидел свою карту рубашкой вверх, – ах, ты. Как же?.. Как так? Ах, ты.

Егор собрал деньги, собрал карты и уже собирался прощаться, как вдруг иностранец сказал:

– А ну-ка, давай ещё раз.

– Ещё раз?

– Угу. Разочек.

– Так вы же опять проиграете.

– А мы ставить не будем. Это так, разобраться хочу просто.

Егор задумался, и в голове у него звонким колокольчиком зазвенела великолепная идея.

– Так вы можете купить у меня секрет этого фокуса. Я его тоже купил.

– Да? Давай. За тыщу.

– Не, это мало. Я только что у вас пять выиграл.

– Давай за пять. Всё, покупаю за пять, – сказал он и положил на стол красную купюру. – Давай, говори.

– Но пять – это тоже как-то мало. Вы посмотрите, я у вас эти пять выиграл всего за десять минут. Представляете, сколько вы сможете выиграть у своих друзей за целый день? Да вам с этим фокусом вообще работать не нужно будет.

Иностранец покачал в задумчивости голову и сказал:

– Сколько хочешь?

– Ну, не знаю, давайте двадцать хотя бы.

Мужчина поджал губы так, что они скрылись, потом явно в борьбе с сомнениями странно скривился, почесал за ухом, и, развалившись на стуле да махнув рукой, наконец согласился. Он достал ещё пятнадцать тысяч из-под прилавка и положил их на стол. Егор забрал деньги и рассказал секрет. После чего они пару раз отрепетировали, и в каждом случае ученик переворачивал нужную карту, чему радовался, как ребёнок.

– Ну всё, – протянул иностранец, потирая руки и лукаво ухмыляясь.

Егор вышел из магазина окрылённым. Огромное, никогда ранее даже не видимое вживую, не то, что осязаемое, состояние теперь топорщило его карманы. «Как же обидно, – думал он, – что все эти деньги придётся отдать. А ведь сколько всего на них можно было бы купить». И здесь Егор снова пустился в размышления о том, чего больше всего не хватает в их доме.

***

– Вот сочиняешь-то, – сказала Юля, улыбаясь.

– Я не сочиняю. Так всё и было.

– Угу. Вот так запросто тебе и отдали двадцать пять тысяч. Неправдоподобно как-то.

– Ой, не хочешь – не верь, – обиделся Егор.

Эта фраза застала Юлю врасплох, потому что она означала, что история о продаже секрета, скорее всего, не выдумка. Если бы это было не так, то Егор стал бы доказывать со всем своим остервенением, что история – чистейшая правда. Он бы не успокоился, пока не услышал заветное «Верю».

– Ладно, – произнесла Юля извиняющимся тоном, – это уже неважно. Чем всё закончилось-то? Как ты все-таки деньги-то профукал?

– Меня обманули. Сказали, что я не угадал карту. А когда я сказал, что это не так, мне стали угрожать пистолетом. Представляешь? – произнёс Егор так, будто сам не ожидал от себя такой выдумки. – Настоящим пистолетом.

– Что? – удивилась и немного испугалась Юля. – Опять сочиняешь? – спросила она с сомнением и настороженностью.

– Нет, всё так и было. Честное слово. После того, как я продал секрет фокуса, всё пошло наперекосяк. Они то ставку нормально поднять боялись, то вообще отказывались ставить деньги. А потом произошло это. Я зашёл в магазин…

***

… в котором сильно пахло кофе, корицей и кожей. Стеллажи, тумбы, столы – всё было выполнено в тёмных тонах. За прилавком, протянувшемся от края до края вдоль левой стены, развалился в мягком стуле бородатый боров, больше похожий на бандита, чем на бизнесмена.

С первого шага, с первого взгляда и первого вздоха Егору здесь не понравилось. Какая-то дурная, давящая и тревожная атмосфера витала в воздухе этого магазина.

Егор хотел было уже развернуться и уйти, но боров остановил его вопросом:

– Заблудился?

– Я… – протянул Егор, не желая разговаривать. Этот человек был самой могучей частью всей этой удушливой атмосферы. – Нет, я… я просто хотел фокус вам показать, – сказал он и подошёл к прилавку.

«Тьфу, блин, – подумал Егор, – лучше бы сказал, что заблудился».

– Какой фокус? С исчезновением денег? – спросил боров и посмеялся.

– Нет, просто фокус с картами.

Впервые за весь день Егор почувствовал волнение.

– Да? Ну, валяй, – сказал боров, шмыгнул носом и сел поудобнее, а потом как заорал куда-то в сторону: – Ватиля, чеши сюда, ща тут фокусы показывать будут.

Через пару мгновений из-за стеллажей появился худощавый мужичок с козлиной бородкой и встрёпанными волосёнками рядом с залысинами. Он встал рядом с боровом и поздоровался с мальчиком. Тот поздоровался в ответ.

– Ну что, валяй, – сказал боров.

Егор достал карты и начал действо. «Зачем, – думал он в процессе, – зачем я сказал про фокус? Почему не сказал, что заблудился, и не ушёл? Почему? Почему? Почему?»

– Следующая карта будет вашей, – сказал Егор и тут же дополнил: – которую переверну.

– Уверен? – спросил боров.

– Уверен. Даже хочу поднять ставку.

Боров переглянулся с мужичком и произнёс:

– Сотка. Сто тысяч ставлю, что ошибёшься.

Егор испугался этой суммы так, будто к его горлу приставили нож и пригрозили расправой.

– У меня нет столько, – ответил он.

– Ну а сколько есть? Давай всё, что есть.

– Ну, у меня есть тысяч пятьдесят.

– Пятьдесят так пятьдесят. Только покажи мне их сначала.

– Вы тоже тогда.

Боров расхохотался.

– Думаешь, у меня полтинника нет?

Егор вздёрнул плечами. Он старался сохранять спокойствие, хотя в глазах у него бушевал страх.

Боров достал из-под прилавка пачку денег, отсчитал пятьдесят тысяч и положил на стол. Егор вывернул все карманы и усыпал стол мятыми купюрами.

– Ты там до этого уже весь рынок надурил, что ли? – спросил боров.

– Нет, не весь.

– Ах, не весь ещё, – рассмеялся он. – Ну всё, переворачивай.

Егор перевернул пикового туза рубашкой вверх и поднял глаза на оппонента. Внутри у него всё трепетало от страха. Худощавый мужичок сморщил в удивлении лоб, глянул на борова, потом на карты, потом снова на борова. Но тот излучал лишь безмятежность и полное превосходство над ситуацией.

– И? – качнувшись, спросил он.

– Это ваша карта, – сказал Егор, и на слове «ваша» его связки решили отключиться и снова включиться уже на слове «карта».

– Нет, – спокойно ответил боров.

– Как, нет? – спросил Егор. Он почувствовал себя так, словно его голову засунули в пластиковый пакет, и хорошенько затянули на шее.

– Так, нет, – сказал боров и стал собирать деньги. – Там была пиковая дама, а не пиковый туз.

У Егора метались глаза от борова к мужичку, от мужичка обратно к борову. Мужичок в недоумении смотрел на коллегу и молчал.

– Но это не так, – решил побороться Егор, – я угадал вашу карту. Вы меня обманываете.

– Мальчик, – обратился боров и вытянулся вперёд, облокотившись на стол, – ты ошибся. Иди отсюда.

***

– Но я не стал уходить, потому что знал, что выиграл. Я ему сказал: «Я угадал вашу карту. Это понятно по реакции вашего друга». А он достал пистолет, нацелился на меня и сказал: «Беги отсюда, пока можешь». Вот я и убежал. Совсем без денег, – заключил Егор и печально опустил голову.

– Всё так было гладко и реалистично до момента с пистолетом.

– Да у него правда был пистолет, – чуть повысил голос Егор. Юля тут же прижала палец к губам и глазами указала на дверь, за которой была мама. – Зачем просить о чём-то рассказать, – продолжил он шёпотом, – если потом ни во что не верить?

– Так ты же сейчас откровенно сочиняешь, Егор. Ну какой пистолет?

– Самый настоящий пистолет. Сама же говорила, что там каждый второй – бандит. Вот я и нарвался на одного. Я, знаешь, как испугался? Ого-го как испугался. Никогда так не пугался, как тогда. Вот если бы я сочинял, то я бы сказал, что ни капельки не испугался, а так, видишь, говорю как есть.

– Как есть, говоришь? – спросила Юля, ухмыляясь. Она раскусила брата и не хотела больше перепираться, так как знала, что это было бесполезно: Егор ни за что не отступит.

– Угу.

– Хорошо, – произнесла она с небольшой долей грусти и отчаяния в голосе и медленно покачала головой. Глубоко вздохнув, она снова уставилась на свои коленки. Заметила ещё одну ворсинку, но решила её не тревожить.

Несколько секунд Егор разглядывал сестру, пытаясь понять, поверила она в пистолет или нет. Потом тоже опустил голову и направил взгляд в неопределённую точку где-то в области пола.

Тишина прожила с минуту, пока её не убила Юля:

– Жаль, что у тебя ничего не получилось. Я была бы на седьмом небе от счастья, если бы ты принёс деньги.

– Серьёзно? Ты бы не стала сердиться?

– Да я бы расцеловала тебя. Ну, для приличия бы немного посердилась, конечно, но потом бы точно расцеловала.

– Ты точно моя сестра?

– У меня есть план, – сказала она так, словно это был ответ. – Я придумала, как нам избавиться от долга, не возвращая денег.

– Правда? Как?

– Я придумала это ещё вчера, но надеялась, что до дела не дойдёт. Надеялась, что ты сегодня принесёшь деньги. Очень надеялась. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что этот план – самый омерзительный, самый нечестный и самый рискованный план, который только можно придумать.

– Ты сама его придумала?

Юля покивала головой.

– И что это за план? – Егор спрашивал с некоторой осторожностью, как будто чего-то опасался.

– Нам придётся всё хорошо отрепетировать и… ещё кое-что… – говорила Юля, пока её пальцы на руках извивались и переплетались, как змеиный комок, – думаю, тебе это понравится. Нам придётся прогулять школу. Скажем, что… да ничего не скажем. Просто не пойдём и всё. Потом решим, что сказать.

Егор был поражён, ошарашен и обескуражен, словно все устои мироздания разом раскололись и собрались в нечто иное.

– Обалдеть, – произнёс он.

Юля снова покивала головой, как бы безмолвно говоря: «Сама не верю, что происходит».

– Так что нам делать-то нужно будет? – спросил Егор.

Немного помолчав, собираясь с мыслями, Юля наконец выложила план. Челюсть Егора отвисла и ещё долго не могла вернуться на место.

***

– Ты зачем так с пацаном? – спросил мужичок у борова, когда Егор, сдерживая слёзы, покинул это злосчастное место. – Он ведь угадал.

– Это ему уроком будет на всю жизнь. Пахать нужно, чтобы деньги доставать, а не фокусы ходить показывать.

– Нечестно как-то. Жалко.

– Жалко, – усмехнулся боров. – Вот так жалеют, жалеют, а потом плачутся. Ничего, переживёт и даже спасибо потом скажет, если поумнеет. Это ещё хорошо, что он на нас нарвался. Так бы ему рано или поздно по-другому объяснили.

Глава 9
План Юли

Лапшов позвонил в домофон в 12:56, за четыре минуты до границы оговоренного срока. Ему ответила Юля. В этот раз она не стала распахивать для него дверь, как для барина, а лишь на пару пядей приотворила.

– Волнуешься? – спросила она брата, не оборачиваясь на него.

– Не-а, – соврал Егор.

– Молодец. Всё помнишь, что нужно делать?

– Угу.

– Хорошо.

Лапшов вошёл, и они все друг с другом поздоровались: здрасте, здрасте, здрасте. Он тут же отметил, что у девочки пропала та глупая наивность, которой она светилась в прошлый раз. Вместо неё была прохлада, способная скрывать за собой всё, что угодно. Появилась даже некоторая заострённость в её лице и, если можно так выразиться в отношении двенадцатилетней девочки, стервозность. В первые мгновения он даже подумал, что это не она вовсе, а сестра или, может быть, до жути похожая подруга. «Успела повзрослеть, что ли?» – подумалось ему. Потом Лапшов увидел целлофановые перчатки на руках мальчика. Он сразу определил для себя, что это её брат: во-первых, они были похожи; во-вторых, кем он ещё мог быть?

– Зачем ты перчатки надел? – поинтересовался Лапшов, не понимая сам, для чего это сделал.

– Так… коронавирус же, – пожав плечами, ответил Егор.

– Он очень боится заразиться, – пояснила Юля. – Постоянно их надевает, когда в дом приходят гости.

– А маску тогда почему не надел?

Юля с Егором переглянулись.

– Так они закончились, – быстро сообразил Егор, – а новые не успели купить.

Лапшов качнул головой в знак принятия ответа и посмотрел на Юлю.

– Что ж, разувайтесь, проходите. Сейчас сделаю вам чай, – говорила Юля, направляясь на кухню.

– Стой, погоди, зачем? Не нужно этого. Давай сюда мои деньги, и я пойду. У меня время.

– Но Павел, – сказала Юля, остановившись в шаге от кухни, – вы же обещали, что выслушаете моё предложение.

– Обещал – выполню. Но я твоё предложение могу и здесь выслушать, в коридоре. Без всякого чая. Это ни к чему совершенно.

Егор смотрел на Юлю полу-испуганными, полу-умоляющими глазами. Она заметила это и почувствовала какой-то странный прилив сил и уверенности.

– Павел, понимаете, это непростое предложение, и мне будет комфортнее, если мы обсудим его за чаем. В дружеской, так сказать, атмосфере. Пожалуйста, – сказала Юля и как-то по-демонически мило улыбнулось.

Павел насторожился и в то же время заинтересовался. Скорчив недовольную гримасу, он всё-таки согласился на чай и принялся раздеваться.

– Егор, ты все дела закончил? – спросила Юля и многозначительно посмотрела на брата.

– А, точно, я же совсем забыл унести вещи в стирку, – чересчур наигранно произнёс Егор, но Павел не обратил на это внимания. Может, он и заподозрил что-то неладное, но вида не подал.

Юля ушла на кухню, наполнила чайник водой из-под крана и включила его.

Егор взял с кровати в гостиной небольшую груду одежды, состоящую в основном из футболок, носков и трусов, и понёс её в ванную комнату якобы в стирку. В левой руке, старательно скрывая её под грудой, он сжимал Юлины розовые трусики. Проходя рядом с Лапшовым, который в этот момент снимал второй ботинок, он их обронил.

– Ой, упали, – произнёс Егор – Поднимите, пожалуйста, а то мне неудобно.

– А зачем ты их бросил?

«Как он, чёрт побери, это заметил?» – подумал Егор. Он испугался, но не растерялся и тут же, без всякого подозрительного промедления, ответил:

– Я не бросил. Они сами упали. Случайно.

– Ты их в руке держал, потом мне под ноги бросил. Я, по-твоему, слепой, что ли?

– Вам показалось. Они сами… как бы выронились.

– Мне не показалось.

– Вам что, сложно мне помочь? – спросил Егор и посмотрел на него с укором.

Ничего не ответив, Павел брезгливо двумя пальцами подцепил трусики за самый краешек резинки и положил их в центр груды, как вишенку на торт.

– Спасибо.

– Угу.

«Вот ведь сукин сын, – подумал Егор, кладя вещи в тазик, стоявший рядом с ванной, – ни одного отпечатка, наверно, не оставил».

Павел стоял посреди гостиной и осматривался. Несмотря на то, что из каждого угла несло нищетой, он не мог не признать, что здесь было довольно уютно. Он даже вспомнил на мгновение, как на все летние каникулы ездил в деревню к бабушке, пока она не умерла от сердечного приступа. Это произошло через полтора часа после того, как она узнала, что мошенники своровали все её накопления. Павлу было тогда шестнадцать, и он только закончил девятый класс.

– Вы можете сесть, – сказал Егор.

– Успеется, – хмыкнув, ответил Павел и, подойдя к дивану, увидел на нём нож. – Здесь нож, – констатировал он.

– Да? – Егор изо всех сил попытался изобразить удивление. – Ой, дайте мне его, я его на кухню отнесу, – сказал он и вытянул руку.

Павел окотил Егора подозрительным взглядом.

– Подойди да возьми, – сказал он.

– Ну… вы же ближе.

Павел ответил не сразу. Какое-то время он разглядывал мальчика и пытался понять, что у него на уме, что на уме у его сообщницы и что здесь вообще происходит.

– Вы подставу для меня какую-то приготовили, что ли? – спросил он, нахмурившись.

– Нет, – ответил Егор и сглотнул.

В гостиную вошла Юля, и Егору стало спокойнее.

– Вы можете присаживаться, – сказала она гостю и улыбнулась, всё также по-демонически мило.

– Здесь нож.

– Какой нож?

Павел отшагнул от кровати и пальцем указал на нож.

– Ой, простите, – приложив ладонь, к груди извинилась Юля. Вышло довольно искренне, и Павел даже поверил. Она взяла нож и подошла к Егору. – Кто его здесь оставил? – спросила она у него. Тот, глядя на сестру испуганными глазёнками, поднял плечи. – Ладно, не важно. Вам чай с сахаром или без? – спросила она Павла.

– Две ложки, пожалуйста.

– Будет сделано. Вы присаживайтесь, – сказала Юля и направила кончик лезвия в сторону кровати, – теперь там совершенно безопасно, – и помахала им в воздухе.

Юля снова улыбнулась. Свет от окна резвился на лезвии ножа, который она держала двумя руками на уровни груди. В её глазах, несмотря на милую улыбку, пылали ненависть и ожесточённость. В глазах мальчика был неуверенный страх.

Павлу от этой картины стало не по себе. Он сел в центр дивана. Мысль о том, что его могут зарезать два школьника, по-хозяйски вошла в его голову и ни под каким предлогом не хотела уходить.

– Егор, пока я делаю чай, развлеки гостя. Покажи ему, что ли, фокус свой. Угу?

Из Егора чуть было не выскочило «но мы же так не договаривались!», но он сдержался.

– Ты уверена? – спросил он.

– Ну да. А почему нет? Давай, что в этом такого?

– Это не обязательно, – сказал Павел и махнул рукой.

– Это очень необычный фокус. Вам понравится, – сказала Юля.

Павел пожал плечами и развёл руками, как бы говоря: «Делайте, что хотите».

Юля многозначительно посмотрела на брата и ушла на кухню.

Егор зашёл в детскую и взял со своего стола колоду карт.

– Одну секунду, – сказал он, проходя мимо Лапшова.

Зайдя на кухню, он стал изливать сестре своё негодование. Шёпот он приглушил настолько, насколько это было возможно.

– Зачем ты меня попросила показать ему фокус? Мы не договаривались, что я буду показывать ему фокус. Я был не готов. Мы чуть не спалились из-за тебя.

– Ты же сам хотел ему фокус показать.

– Да, но ты ведь отказалась. Сказала, что это лишнее, что мы без этого справимся.

– Я передумала.

Егор сердито смотрел на сестру.

– Он отпечатки нигде не оставил, – продолжал Егор. – Он к ножу вообще даже не прикоснулся, а трусы твои вот так, одними ноготками поднял. На них точно ничего не осталось.

– Не паникуй, Егор, у нас всё получится. Нож – это не главное. А с трусами я что-нибудь придумаю. Хотя это тоже не главное: с ткани почти нереально снять отпечатки. Главное, чтобы он оставил их на юбке.

– А если и там не оставит?

– Тогда я сниму её и кину прямо ему в лицо. Пускай попробует увернуться и не прикоснуться. Егор, всё будет хорошо. А теперь иди и показывай фокус.

Егор помедлил и уже было пошёл, но тут Юля остановила его, положив руку на плечо. Она склонилась над его ухом и прошептала, тихонько, как змейка:

– Когда будешь поднимать ставку, не забывай, что у него точно есть не меньше ста тысяч. Не меньше.

Они посмотрели друг на друга. Сначала Егор не понял, что Юля имела в виду, но потом, когда до него дошло, на его лице появилась наиковарнейшая улыбка.

Егор сел за стол и попросил Павла сделать то же самое. Павел пересел на ту часть кровати, на которой до этого лежал нож, и его ноги оказались под столом. Он посмотрел на мальчика. Теперь в его глазах была уверенность вперемешку с каким-то плутовством, словно в них искоркой сидела маленькая, но гениальная хитрость. «О чём-то, наверно, договорились на кухне», – подумал Павел. Ему было интересно, что его ждёт дальше, и в то же время нервозно: из головы никак не выходил образ девочки с ножом в руках и доброй, приветливой улыбкой маньяка.

Егор приступил к делу. Из-за плохого сцепления с целлофаном карты вели себя непослушно: они то и дело норовили выскользнуть из рук. И иногда им это удавалось. Тогда Егору приходилось собирать их по всему столу и складывать обратно в колоду.

Павел следил за процессом, казалось, сосредоточенно. Однако сосредоточен он был не на фокусе, а на собственных мыслях. Он пытался понять, как между собою связанны целлофановые перчатки, которые пропасть как мешались, розовые трусики, упавшие у его ног, нож на кровати и этот фокус, и связанны ли вообще. Павел был уверен, что дети что-то задумали, но никак не мог сложить все факты и домыслы в цельную и правдоподобную картину.

– Спорим на сто рублей, – сказал Егор, получив от Павла перетасованную колоду, – что я найду вашу карту?

Павел недоумённо посмотрел на мальчика.

– На кой мне с тобой спорить? Ты ж мне фокус показываешь: я рассчитываю, что ты её как-то найдёшь.

– А если не найду?

– Значит хреновый из тебя фокусник. Что я могу сказать?

– Вы выиграете сто рублей.

– Не понимаю, я что, на благотворительность пришёл? Не собираюсь я с тобой спорить.

– Просто показывать фокус дальше без спора нет смысла, поэтому нужно на что-то поспорить. Вы в конце поймёте, почему. Ну давайте, всего-то сто рублей. Если у вас нет, то можно поспорить на пятьдесят или вообще на рубль.

«А, плевать», – подумал Павел и взмахнул рукой.

– Спорим, – сказал он, – деньги в куртке, потом отдам.

– А на сколько?

– На сто. Ты ж на сто хотел.

– Хорошо. Теперь я буду выкладывать карты на стол одну за другой и перед тем, как выложить вашу, я скажу. Хорошо?

Павел покивал.

Пальцы, одетые в целлофан, скользили по картам, как коньки на катке, отчего подцеплять их было невыносимо трудно. С горем пополам Егор выложил четыре карты на стол, после чего всё-таки снял перчатку с правой руки, бросил её на пол, вытер о футболку вспотевшую ладонь и продолжил.

– А как же коронавирус? – поинтересовался Павел.

– Потом руки помою, – ответил Егор, не прекращая выкладку карт.

Когда на столе появился червовый король, Павел и бровью не повёл. Это была его карта, но он не хотел давать маленькому шулеру никаких сигналов. Но когда следом за королём вышел валет, а после него бубновая девятка, он поднял на шулера глаза. Тот с абсолютной уверенностью продолжал выкладывать карты. «Кажется, что-то пошло не так, – подумал Павел. – Чудно».

– Что ж, – произнёс Егор после того, как на столе оказалась седьмая карта после короля, – я уверен на сто процентов, что следующей я переверну вашу карту. Настолько уверен, что готов даже поднять ставку.

– Поднять ставку? – переспросил Павел, с подозрением глядя на мальчика.

– Угу.

– И сколько ты готов потерять?

– В смысле потерять? Я выиграю.

– Хорошо, и сколько ты хочешь выиграть?

– Ну-у-у, не знаю, – протянул Егор, поелозив на столе трефовую даму, которая замыкала карточную шеренгу. – Сто тысяч. Я ставлю сто тысяч, что следующая карта, которую переверну, будет вашей картой.

Павел усмехнулся. Задумался. Почесал бровь.

– Интересно, – сказал он, глядя на своего короля. – Хорошо, я согласен.

– Вы ставите сто тысяч?

– Да.

Егор засветился, как демонёнок, которому удалось подтолкнуть свою жертву на злодеяние. Он перевернул червового короля и вперился в Павла. Тот лишь поднял брови и с абсолютной невозмутимостью посмотрел на мальчика.

– Ты должен был из колоды достать карту, – сказал он.

– Не-е-т, – смеясь, протянул Егор, – я сказал, что переверну вашу карту, а не достану из колоды. Так что всё по-честному. Вы проиграли и теперь должны нам сто тысяч. А так как мы вам тоже должны сто тысяч, то, получается, мы ничего друг другу не должны. Вот и всё. Можете уходить.

Павел слушал мальчика с изумлением, а потом, когда тот закончил, расхохотался, да так, словно ему рассказали самый смешной анекдот на свете.

– Чего смешного? – спросил Егор, нахмурившись.

– Так вот, что у вас был за план. Выиграть у меня деньги с помощью дурацкого карточного фокуса? – Он снова посмеялся. – Серьёзно? Неужели вы вправду рассчитывали, что это сработает?

Егор ничего не отвечал, и Павел решил, что до него так и не дошло.

– Я вам ничего не должен, – сказал он, успокоившись.

– Но вы же поставили.

– И что?

– Вы проиграли и теперь должны нам.

– А ты докажи, что я что-то должен. Докажи. У тебя есть документ, где написано, что я должен, или хотя бы расписка, заверенная, с подписью, с печатью? Или, может быть, ты всё записывал на диктофон? У тебя есть диктофон?

Егор помотал головой.

– Твой фокус, – продолжал Павел, – ничего не изменил. Вы как были мне должны, так и остаётесь.

– Но это нечестно.

– А честно было у меня деньги красть?

– Но мы ничего не крали.

– Пока что это только ваша лживая версия. Она станет правдой только тогда, когда вы сможете доказать её в суде. Если до этого, конечно, дойдёт.

Егор молчал. Он смотрел на Павла исподлобья со злобой и обидой в глазах.

Пришла Юля. В каждой руке она держала по чашке с чаем. Напряжённость между Егором и Павлом была не просто видна, она была чуть ли не осязаема.

– Ну что? – спросила она и поставила чашки на стол. – Как вам фокус?

– Неплохая попытка, – ответил Павел и с ухмылкой посмотрел на Егора. Тот продолжал давить его взглядом до глубины души униженного и оскорблённого человека, желающего скорейшего отмщения, и не абы какого, а с максимальной жестокостью. Но на Павла этот взгляд никак не действовал. Он его, скорее, умилял, да и только.

– Какая попытка? – спросила Юля так, словно в самом деле ничего не понимает.

– Избавиться от долга с помощью карточного фокуса, – сказал Павел и снова посмотрел на Егора, и снова ухмыльнулся ему в лицо. Потом его взгляд упал на чашки с чаем. – Я так полагаю, твоё предложение – это план «Б»?

Чуть помедлив, Юля ответила, серьёзно, без притворного дружелюбия:

– Фокус и был планом «Б». Просто он проще и быстрее. Вот и решили начать с него.

Егор поднял голову на сестру с немым вопросом: «Ты что делаешь? Зачем ты ему рассказываешь?»

– Ты порядок в комнате навел? – спросила она брата.

– Нет, не успел ещё.

– Значит, ты знаешь, чем тебе заняться. А мы пока поговорим. Хорошо?

Егор молча стёк со стула и, злобно посмотрев на Павла, ушёл в детскую. На кровати лежал ещё один нож. Он взял его и помахал им в воздухе, представляя, как вспарывает Лапшову брюхо. Выплеснув злобу, он встал на точку для подслушиваний около дверного проёма и стал ждать своего выхода.

Юля пододвинула стул, на котором сидел Егор, ближе к Павлу, так, чтобы он мог спокойно дотянуться до её бедра рукой, и села. Взяла чашку, отпила, поставила обратно на стол.

Павел ждал, когда она начнёт говорить, но она молчала. Тогда он тоже взял чашку, поднёс ко рту, но пить не стал. Он с недоверием посмотрел на тёмно-жёлтую жидкость, понюхал её и отставил от себя чашку.

– Вы думаете, что чай отравлен? – спросила Юля и искренне улыбнулась.

– Я думаю, что чай дерьмовый. Мне ведь не обязательно его пить, чтобы выслушать тебя? Пускай он рядом постоит, так, для антуражу и… дружеской, так сказать, атмосферы.

– Это нормальный чай.

– Ты хочешь поговорить о чае? Или будем говорить по существу?

«Свинья, – подумала Юля, – бестактная и высокомерная свинья». Она сделала ещё один глоток и начала:

– Вы обвиняете нас в том, что мы якобы украли у вас сто тысяч рублей.

– Не якобы.

– Не перебивайте меня. Так вот, вы обвиняете нас в том, что мы украли у вас якобы сто тысяч рублей. И теперь вы требуете их вернуть. Но проблема в том, что мы даже не думали ничего красть. Нам просто-напросто нечего было красть, так как там не было тех ста тысяч, о которых вы говорите. Следовательно, нам нечего вам отдавать.

– Ложь. Одна сплошная ложь. Куда бы они тогда делись?

– Павел, пожалуйста, не перебивайте. Я понятие не имею, куда они делись, и делись ли. Я даже не уверена, что они вообще существуют.

Юля пожалела о том, что произнесла последнюю фразу, так как посчитала, что она может спугнуть Лапшова.

– Это обвинение? Ты меня обвиняешь?

– Это не… Я вас не… Я же попросила не перебивать меня. Неужели это так сложно?

– Я не перебиваю, а возмущаюсь.

– Возмущайтесь потом, когда я закончу говорить. Вы ведь даже не знаете, что я хочу вам предложить.

– Слушаю, не возникаю.

Юля одним большим глотком опустошила чашку наполовину. «Он заслужил, – подумала она. – Заслужил то, что мы собираемся с ним сделать»

– Ста тысяч у меня нет, – продолжила Юля. – Ни ваших, не своих. Но я бы хотела разрешить ситуацию мирно. Так, чтоб все остались довольны. И вы, и я, – сказала она с расстановкой и сделала небольшую паузу, пристально глядя Павлу в глаза. – Я бы хотела вам предложить нечто такое, что намного ценнее и в миллионы раз приятнее любых денег.

– Для меня у тебя нет ничего ценнее и приятнее денег.

– Ой ли? – возразила Юля и кокетливо улыбнулась.

Эта фраза выбила Павла из колеи. Она в купе с игривой улыбкой возбудила в нём разные домыслы. Домыслы, которые слишком уж легко склеивали все факты в целостную картину, чтобы сразу выметать их из головы. Домыслы, в которые он не хотел и даже боялся верить.

Юля разрушила стену уверенности Лапшова этой фразой. Тот в один миг превратился в беззащитное, податливое и беспрекословное существо, манипулировать которым – не потребует великого гения. Юля поняла это по изменениям на лице Павла.

– Я хочу предложить вам единственное, что у меня есть, и единственное, что вас может заинтересовать, – сказала Юля и нежно взяла руку Павла в свою. Почувствовала, что она у него вспотела и захолодела. Павел смотрел на неё с испугом и недоумением. – Я хочу предложить вам себя, – произнесла она медленно, тихо и с таким придыханием, от которого у Павла пошли мурашки.

– Что? – спросил он шёпотом, сознанием оставаясь в тумане.

Юля сжала руку Павла чуть сильнее, подняла, завела её под стол и положила себе на юбку, сделанную из материала, имитирующего кожу. На таком материале прекрасно остаются отпечатки пальцев.

– Если боитесь, что рано, то знайте: у меня уже были… ну, вы понимаете… в общем, мне уже можно.

– Что можно? – спросил Павел, хотя понимал, о чём идёт речь.

– Заниматься сексом, – сказала Юля уверенно и чётко, но потом вдруг испугалась. А чего именно испугалась, не могла понять. То ли слова, которого раньше не смела сказать, то ли его значения, то ли того, что посмела-таки сказать. А скорее, всего понемногу.

Павел нахмурился, одёрнул руку с юбки, погладил себе рот, в ужасе глядя на девочку.

– Ты больная? На что ты меня подстрекаешь? – возмутился он и встал. Вышел из-за стола. – Сто тысяч. Ты по-прежнему должна мне сто тысяч, – сказал он, тыча в неё пальцем. – И ничего кроме я от тебя не приму. Это ясно?

– Что же вы наделали, Павел? – спросила Юля, тоже выйдя из-за стола. Она смотрела на Лапшова с ненавистью и победоносной ухмылкой.

– О чём ты?

– Я нашла ваш бумажник, хотела отдать вам его в целости и сохранности, рассчитывала на искреннюю благодарность, а вы.

Брови Павла съёжились от непонимания и волнения.

– Сначала вы попросили налить вам чай, ваши отпечатки пальцев остались на чашке в доказательство. А потом вы попытались изнасиловать меня на глазах у моего младшего брата.

– Что ты несёшь?

– Вы хватали меня за ноги, за руки, пытались задрать мне юбку, на которой, кстати, также остались ваши отпечатки. И только тогда, когда брат, перепуганный и весь в слезах, схватился за нож, а я закричала на весь дом, вы убежали.

– Тебе никто не поверит.

– Посмотрим. На одной стороне будет маленькая запуганная девочка и её не менее запуганный брат, а на другой – тупой взрослый мужик, которого так приятно будет засадить. Вы оставили отпечатки там, где должны были их оставить по легенде, у меня в телефоне сохранён журнал звонков с вами. Моя история слишком правдоподобна, чтобы в неё не поверили. Вам не отвертеться.

– Паршивая сука, – произнёс Павел и сделал шаг вперёд.

– Егор! – закричала Юля.

Егор выбежал из комнаты и встал в метре от сестры. В руках он крепко сжимал нож. Его взгляд прожигал Павла злобой.

– Зарежешь меня? – спросил он.

– Зарежу, если это будет нужно.

Павел глянул на Юлю, потом на Егора, потом снова на Юлю. Оглядел её с ног до головы, и в его глазах сверкнуло безумие.

– А что? Раз уж мне не отвертеться, раз ты мне проложила путь в один конец, не оставила мне выбора, то, может быть, взять да и содеять? Трахну тебя прямо на этом столе и поеду счастливый баланду хлебать.

– Только тронь мою сестру, и я тебе почку вырежу, – пригрозил Егор.

– Ты хоть знаешь, где она находится, хирург ты хренов?

– А я вырежу все органы. Почка там точно будет.

– Давайте, мы не будем усугублять ситуацию, – сказала Юля. Хотя её голос стал заметно дрожать, она сохраняла угрожающий и целеустремлённый вид. – Помните ли, Павел, я вам сказала, что мы оба будем довольны. Так вот, я предлагаю вам снять с нас долг, который вы, давайте уж будем честны, придумали, а мы взамен не будем обращаться в полицию. Не вы, не мы ничего не теряем при таком раскладе. Просто расходимся и никогда об этом не вспоминаем. Договор?

– Вообще-то, он мне ещё сто тысяч в карты проиграл, – напомнил Егор.

– В жопу себе эти карты засунь. Я тебе сказал, что не буду отдавать деньги, значит – не буду.

– Но Павел, – сказала Юля, – карточный долг – это святое. За карточный долг даже убивают, насколько я осведомлена. Его нельзя не отдать.

– А хари у вас не треснут?

– Значит так, Павел, условия такие: мы не обращаемся в полицию, а вы снимаете с нас долг и возвращаете нам сто тысяч, которые у вас самым честным образом выиграл Егор. Можете вернуть девяносто девять семьсот, так как триста рублей я у вас действительно своровала и хотела бы загладить вину. Если в течение трёх дней денег не будет, мы всё рассказываем маме и идём писать заявление в полицию. Это ясно? – спросила Юля и почувствовала такое удовлетворение, которое не испытывала даже от победы в областной олимпиаде по литературе среди пятиклассников в конце прошлого учебного года.

На лице Павла играла ярость. Он хотел бы что-нибудь ответить, да никак не мог подобрать слов.

– И последнее, – сказала Юля, взяла стул, на котором до этого сидела, и подняла его над головой.

– Что ты делаешь? – спросил Павел и на всякий случай отшагнул.

– Под нами живёт пожилая женщина с очень хорошим слухом, которая беспокоится обо мне так, будто я её родная дочь. Обо мне даже мама так не беспокоится, как она. И согласитесь, будет странно, если я расскажу о том, что мы с вами боролись, что я кричала, а она вдруг скажет, что ничего такого не слышала? Вот теперь точно, не отвертеться, – сказала Юля, вздёрнула бровями и разжала руки. Стул с грохотом упал на пол. Потом она встала на четвереньки, наклонила голову и завизжала так сильно, что у Егора и Павла резануло в ушах.

Павел развернулся и помчался к выходу. По пути споткнулся об воздух и повалился с ещё большим грохотом, чем от стула. Поднялся, вбежал в коридор и стал напяливать одежду. Ничего не застёгивая и не поправляя, он оделся, как охламон, и пулей вылетел из квартиры.

Юля закрыла железную дверь. Закрыла деревянную. Упёрлась в неё лбом и сомкнула веки. Руки висели, как две длинные ленты сосисок. Она чувствовала себя странно. Вернее, не чувствовала ничего. Ни гордости, ни стыда, ни восторга, ни подавленности, ни радости, ни печали. Ничего. Пустота. Чуть ли не вакуум. Лишь слабая, еле уловимая, совершенно не требующая внимания тошнота напоминала ей о том, что она всё ещё живой человек.

– У нас получилось? – спросил Егор.

– Я не знаю, – ответила Юля, не колыхнувшись. На мгновение Егору даже показалось, что это говорит не сестра, а чей-то голос из пустоты.

– Ты думаешь, он принесёт деньги?

– Я не знаю.

– С тобой всё хорошо?

Ответа не последовало.

– Юль?

– Я не знаю.

Егор стоял и смотрел на сестру. Юля стояла с закрытыми глазами и смотрела в себя, и ничего не могла разглядеть, будто всё её ментальное нутро выкорчевали огромным ментальным крюком.

Спустя полминуты она вдруг обернулась.

– Ты щекотал меня, – сказала она. – Щекотал так сильно, что я повалила нас с тобой на пол, а потом закричала, чтобы ты остановился. Нам было весело. Понял?

– Нет.

– Всё, что я сейчас сказала, произошло только что. Ясно?

Егор мог ответить только непонимающим взглядом.

Звонкий стук в железную дверь.

Егор вздрогнул. Юля тоже вздрогнула, но не так сильно, как брат.

– Это Лапшов? – спросил Егор.

– Нет, – ответила Юля, открыла деревянную дверь и спросила: – Кто там?

– Юлечка, это Нина Михайловна, что у вас там случилось?

Юля открыла дверь. За порогом стояла перепуганная Нина Михайловна в халате и тапочках. В одной руке она держала телефон, а другая лежала на груди.

– Что у вас произошло?

– Здравствуйте, Нина Михайловна.

– Здравствуй-здравствуй. Что у вас там? Вломился кто? Это от тебя сейчас бежали?

– Погодите, Нина Михайловна, о чём вы говорите?

– Ой, – тяжело вздохнула Нина Михайловна, – ты кричала сейчас, так резко, звонко, я ажно подскочила на кровати. А потом грохот такой, у меня в шкафу аж сервиз задрожал. Я за телефон тут же, ноги в тапки, и слышу: по лестнице бегут. Ну всё, подумала, ограбили поди. Ой, – снова она вздохнула, держась за сердце.

– Успокойтесь, пожалуйста, Нина Михайловна, никто нас не ограбил, всё у нас хорошо. Что ж вы так переживаете?

– А как не переживать? Вот скажи мне, как не переживать? Чего кричала, почему грохот такой?

– Да это мы опять с Егором баловались. Ничего страшного. Сначала щекотали друг друга, а потом с кровати грохнулись. Вот и всё.

Юля почувствовала, что тошнота, которая до этого пряталась где-то в глубине, стала вдруг выползать. «Лишь бы не вырвало при ней, – думала она. – Лишь бы не вырвало».

– А крик откуда? От щекотки так кричат, что ли?

– Я кричу. Я просто боюсь её очень, вот и закричала.

– А бежал кто?

– Откуда мне знать?

– Так бежали-то сразу после того, как ты закричала.

Тошнота усиливалась и усиливалась стремительно. Юля уже не сомневалась, что её вырвет, а поэтому надеялась, что Нина Михайловна скоро её оставит.

– Совпадение. Мало ли кому понадобилось куда-то сбегать. Не обязательно же, чтобы это от нас бежали.

– Ой, – в очередной раз вздохнула женщина, качая головой. – Я уж в полицию собралась звонить. Думала, грабят-убивают. Не успеть боялась. Ох. Точно у вас всё хорошо? Точно это не от вас бежали?

– Точно. Это всё мы с Егором, больше здесь никого не было.

– Уверена?

Юля сглатывала слюну, чтобы не дать тошноте разбушеваться. Пока это срабатывало.

– Ну конечно, я уверена.

– Может, тебя обидел кто, а ты и сказать боишься? Может, кто запугал? Ты скажи только, мы управу-то найдём, ты не сомневайся.

«Ну сколько можно? – подумала Юля. – Я сейчас заблюю тут всё!»

– Нина Михайловна, ни на кого никакую управу искать не нужно. Никто меня не обижал, и никто нас не грабил. У нас всё хорошо, – сказала Юля с расстановкой, прилагая при этом массу усилий, чтобы оставаться спокойной. – Если бы мне нужна была помощь, я бы сразу сказала.

– Ну ладно, ладно. Поняла. Достала, наверно думаешь, бабка со своими расспросами, да? Но я ж не просто так. Не от нечего делать бегаю-то. Я же переживаю за тебя. Ты что-то визжишь так в последние дни, что у меня аж сердце из груди выскакивает. Не дай же боже, с тобой что-нибудь случится. Уж лучше, как говорится, лишний раз вздрогнуть, чем потом плакать днями да ночами, да ведь? Согласись со мной?

Юля сама не заметила, как взгляд её потяжелел, скулы напряглись, а зубы стали нервно обкусывать губы.

– Просто нужно ко всему относиться проще, вот и всё, – сказала она. – Мы же дети, всё-таки.

– Ишь ты как заговорила.

Нина Михайловна изменилась в лице: на нём стали возобладать удивление и разочарование.

– А что я не так сказала? – спросила Юля, и возненавидела себя за то, что продолжила диалог вместо того, чтобы подвести его к концу.

– Да ничего, – произнесла Нина Михайловна тоном глубоко раненного человека. – Раньше просто и извинишься десять раз, и улыбнёшься, а сегодня что-то ни того, ни другого. Так мало того ещё и учить меня удумала. Неприятно как-то, знаешь ли.

– Простите, пожалуйста.

– Да ладно уж, не выдавливай. Вижу, что осточертела тебе до кишок, ажно вон почернела вся.

«Осточертела!» – чуть было не выскочила из Юлиного рта, но она проглотила это слово.

Ей приходилось задействовать все свои внутренние ресурсы, чтобы сдержать тошноту. Она была уверена: если простоит здесь ещё хотя бы десять секунд, то её вырвет прямо на порог.

– Пойду я, – вздохнув, сказала Нина Михайловна. – Маме привет передавай. И просьба одна: не кричите шибко, пожалуйста, а то я переживаю. Мне нельзя переживать.

– Хорошо, Нина Михайловна, больше не будем. До свидания, – протараторила Юля.

– Угу.

Закрыв железную дверь и оставив открытой деревянную, Юля ударила по выключателю, влетела в туалет и, встав на колени, обняла унитаз. Желудок съёжился и освободил себя от остатков завтрака и чая. Длинные волосы упали, рассыпались по ободку унитаза и, точно шторки, отгородили нелицеприятный процесс от внешнего мира. Юлю вырвало ещё раз. И ещё. В желудке уже ничего не оставалось, но позывы не прекращались. От напряжения у Юли заболела голова и потекли слёзы. Казалось, все её внутренности хотели высвободиться через рот и сбежать.

Егор стоял за стеной и слышал, как сестра крякает и сплёвывает, крякает и сплёвывает. Он очень хотел помочь ей, но не знал как, поэтому просто ждал, когда это закончится, думая: «бедненькая, бедненькая Юля».

Наконец, это закончилось. Какое-то время Юля продолжала свисать над унитазом, разглядывая белые стенки, ржавчину над сливом и собственные рвотные массы. Она силилась понять, что с ней происходит, но голова была пуста, как и желудок.

Спустя минуту или больше Юля поднялась, смыла за собой, прополоскала рот, несколько раз глотнула воды (ей было абсолютно плевать, что вода из-под крана) и протёрла холодными и мокрыми руками лицо.

В гостиной её встретил встревоженный Егор.

– Ты как? – спросил он.

– Я не знаю.

Она прошла мимо него (волосы закрывали почти всё её лицо), легла на кровать, спряталась от мира под одеялом, и не покидала убежище до прихода мамы.

Глава 10
Хищник и жертва

Юля лежала на свой кровати, поставив ноги домиком, и читала «Кэрри» Стивена Кинга. Она взяла её из небольшой маминой библиотеки, которая больше чем наполовину состояла из творений этого автора. Всего библиотека насчитывала около сорока книг, и ни за одну мама не заплатила полной стоимости: ей либо дарили их, либо отдавали за ненадобностью после неоднократных прочтений, либо она покупала их с рук через интернет. Хотя третий вариант она не использовала вот уже год с хвостиком, так как он слишком уж худил карман, и так исхудавший за это время.

Когда Егор увидел, что Юля читает «Кэрри», он почувствовал слабый намёк на удивление. Случись это парой недель ранее, он бы, наверно, остолбенел от шока.

– Тебе же не нравится такое? – спросил он.

– Всё остальное я уже прочла, осталось только это. Судя по аннотации, история должна быть интересной. Посмотрим.

– А можно я тогда немного в «Ассассинс крид» поиграю? – попросил Егор. Они только пришли из школы, и обычно Юля заставляла его делать уроки сразу, чтобы он потом не сидел до полуночи. Но раз она сама не взялась за них, то, он посчитал, что можно попытать счастье.

– Уроки всё равно потом придётся делать.

– Естественно. Я сначала поиграю чуть-чуть, а потом сяду за уроки, хорошо?

– Хорошо.

За книгой, которая, надо казать, увлекала, нисколько не отталкивала противными подробностями, как Юля ожидала, и вообще была гораздо ближе, проще и актуальнее, чем школьная нудятина, она коротала время в ожидании Лапшова. Он обещал прийти не позднее пяти. Когда Юля перевернула сотую страницу (она читала быстрее всех в классе), в запасе у него оставалось ещё двадцать минут. Но она, зная о его склонности появляться впритык, не волновалась. Чего нельзя было сказать о брате.

– А если он опоздает и встретится с мамой? – спросил Егор. Он сидел за компьютером и в роли Эдварда Кенуэя бороздил Карибское море, грабил суда и рушил планы тамплиеров. – Что мы тогда будем делать?

– Мама придёт только к семи, – ответила Юля. – Это ему аж на два часа нужно опоздать, чтобы они встретились. Не думаю, что нам это грозит.

– Ну, всякое же может быть. Вдруг маму раньше отпустят, как тогда, когда у них свет отключили.

– Вот если вдруг случится, что они каким-то образом встретятся, тогда и будем думать, что делать. А пока нужно просто ждать.

– Там уже поздно будет.

Юля прикрыла книгу, вложив палец между страницами в качестве закладки, и посмотрела на брата.

– Я сказала ему, что если он опоздает хотя бы на пять минут – сделка отменяется, и мы идём в полицию. Так что он не опоздает. Это не в его интересах, – сказала Юля и вернулась к книге.

Хотя Егор никак не отреагировал (некогда было: началась напряжённая битва), ответ его обнадёжил.

Юля ошиблась. Лапшов опоздал и позвонил в домофон в шесть минут шестого. Однако её такое опоздание устроило, и она не стала отменять сделку.

Юля открыла деревянную дверь, распахнула настежь железную дверь, встала у самого порога и стала ждать, чувствуя как подъездная прохлада пробирается в дом.

Егор подглядывал за происходящим в коридоре из гостиной.

– Мне нож взять? – спросил он.

– Нет, не нужно, – ответила сестра, не оборачиваясь.

Юля слышала, как Лапшов поднимался. Он шёл быстро, скорее всего, шагал через ступеньку. Когда он оказался между четвёртым и третьим этажом и встретился с Юлей глазами, то вдруг остановился на пару мгновений. На его лице появилась какая-то тень озлобленности и в то же время отчаяние. Он возобновил движение. Поднимался медленно, шаркая ботинками об каждую ступеньку, странно ухмыляясь, не разрывая зрительного контакта с Юлей, словно хотел её загипнотизировать.

Вдобавок к тому, что Юля находилась выше Лапшова, она ещё и горделиво задрала подбородок, отчего со стороны могло показаться, что она смотрит на него, как на ничтожную букашку, которая нашла в себе столько храбрости, что посмела бросить вызов божеству, чем навлекла на себя неминуемую гибель. Однако внутри Юля ощущала себя совершенно иначе: самоуверенная антилопа, к которой крадётся изголодавшийся лев. Мозгами она понимала, что уже победила, но вот душе всё ещё было неспокойно.

Наконец он поднялся. Теперь он смотрел на неё сверху вниз. Он продолжал ухмыляться, будто бы его рукав хранил козырь, который поможет ему как-то выкрутиться.

Юля не отступила ни на шаг, когда Лапшов оказался перед ней.

– Не впустишь? – спросил он.

Юля не ответила. Она прожигала его взглядом, наполненным презрением и уверенностью.

– Будем разговаривать так – нас может кто-нибудь услышать.

– Нам не о чем разговаривать, – ответила Юля прохладно, но с нотками злобы, – отдавайте мне деньги и проваливайте.

Лапшов утвердительно покачал головой. Потом осмотрел девочку с головы до ног и обратно, и снова уставился ей в глаза. Несколько секунд они стояли молча и неподвижно, словно играли в гляделки, где проигравший теряет сотню тысяч.

– Ты ведь понимаешь, что совершаешь преступление? – спросил он.

Юля молчала. Её можно было бы спутать со статуей, если бы не вздымающаяся от глубокого и размеренного дыхания грудь.

– Клевета, шантаж, вымогательство. За всё это предусмотрены сроки, если ты не в курсе. Твоим родителям достанется, когда вскроется правда. Ты этого хочешь? Ты хочешь проблем с законом?

Юля никак не реагировала.

– Я ведь тебя и пальцем не тронул. Даже случайно к тебе не прикоснулся. Зачем ты лжёшь? Да ещё там мерзко, грязно. Тебя кто-то заставил? Просто скажи правду. Скажи, что ничего из того, в чём ты меня обвиняешь, не было, и мы разойдёмся. Тихо и мирно. Никто никому ничего не будет должен. Ты хоть что-нибудь скажешь?

«Всё, что я хотела, уже сказала», – подумала она как бы в ответ Лапшову, но вслух произносить не стала.

– Я ведь даю тебе шанс не пачкать совесть. Шанс не падать в грязь. Забери свои лживые обвинения назад, и всё. Скажи: извините, я была не права, не стоило так низко и подло поступать, всего хорошего, деньги можете оставить себе. Я развернусь и уйду, и ты больше никогда меня не увидишь. Даю тебе слово. А если я даю слово, то я расшибусь, но сдержу его. – После недолгой паузы, во время которой Павел ждал ответа, но так и не дождался, продолжил: – Мне ведь нужны эти деньги. Ты даже представить себе не можешь, как они мне нужны. Я должен. Должен до хрена. Ты за всю жизнь столько не видела, сколько я должен. У меня хотят квартиру отобрать, понимаешь? Мне жить будет негде. И всё из-за тебя. К тому же у меня мать больная. Ей нужно помогать. Без меня она совсем сдаст.

Последнее было бесстыжей ложью. Он не разговаривал с матерью с восемнадцати лет и понятия не имел, где она и в каком сейчас состоянии.

– Ты свою мать любишь? Если любишь, то ты должна меня понять. Или тебе плевать на неё, так же, как и на всех остальных? Лишь бы самой хорошо было, да?

– Вы, – произнесла Юля и сглотнула, – вы пытались меня изнасиловать. – Её голос дрожал, но она сохраняла воинствующий вид. – А теперь пытаетесь давить на жалость? Мне? Той, которую вы хотели растлить? Да как вы смеете?

У Павла дёрнулась верхняя губа, а в глазах блеснула ярость. Спустя несколько секунд выражение его лица смягчилось. Он отвёл взгляд в сторону, усмехнулся и покачал головой, принимая поражение.

– Хорошо, – произнёс он тихо, словно самому себе.

В этот момент забрякала дверь этажом выше. Павел посмотрел на Юлю, ожидая, что она испугается, но она не шелохнулась. Они стояли друг напротив друга и ждали, когда посторонние уши покинут подъезд.

Посторонние уши принадлежали женщине в чёрном пальто. Спускаясь, она косилась на Юлю и Павла. Может быть, сцена, которую она застала, показалась ей странной. Может быть, её смутило то, что девочка, которая всегда с ней здоровалась, в этот раз даже не посмотрела в её сторону. Может быть, она подумала, что стоило бы влезть и хотя бы спросить, не нужна ли какая помощь. Но она решила этого не делать. Поправив сумочку, висевшую на плече, она просто прошла мимо.

Когда уши ушли, Павел наполовину расстегнул куртку, достал из внутреннего кармана телефон и показал экран Юле. Увидев на нём включённый диктофон, она здорово перепугалась, но старалась это не показывать. Она стала панически прокручивать весь их диалог: не вырвалось ли у неё случайно чего лишнего, не загубила ли она весь свой план неосторожным словом. Вроде бы нет, все её слова, если она ничего не упустила, были осторожны.

Павел демонстративно отключил диктофон и убрал телефон обратно. Из другого внутреннего кармана он достал тот самый бумажник и поболтал им в воздухе.

– Да, из тебя получится отличная преступница, – произнёс он так, словно был доволен этим умозаключением. – Первоклассная. Если ты в таком возрасте проворачиваешь такое, боюсь представить, что будет лет через десять. Сколько тебе, кстати? Лет тринадцать-четырнадцать?

Тишина.

– Тебе кто-то подсказал или сама придумала? Если сама, то… ещё и врёшь так правдоподобно. Браво.

Павел ждал, когда Юля что-нибудь ответит, но она молчала.

– Ты можешь говорить, диктофон отключен. Как ты догадалась?

– Нам не о чем разговаривать. Отдайте деньги и уходите.

После недолгой паузы, на протяжении которой Павел смотрел Юле в глаза с нескрываемой ненавистью, он зачем-то решил рассказать ей то, о чём не собирался рассказывать:

– А мне говорили, что раздавать по двадцать визиток в одни руки – глупая идея. Хах, почти получилось заработать. Может, пополам? – предложил он, качнув бумажник в воздухе. – Поделим деньги невинного человека, а?

– Для чего вы это говорите? – спросила Юля. Она всё поняла: деньги были не его, а, по всей видимости, его клиента. Злоба и обида закипели в ней, но ни капли не выплёскивалось. Она держалась, хотя была на грани.

– Стоило попытаться, – сказал Павел.

Он протянул руку с кошельком Юле. Но когда она уже собиралась его взять, он вдруг отдёрнул руку и, чуть склонившись, произнёс:

– Какой идиот отдаёт найденные деньги? Тебе не говорили: что упало, то пропало?

– Отдайте кошелёк, – попросила Юля. Глаза её намокли.

– Сука мелкая, – сказал Павел и швырнул бумажник в коридор таким образом, что он пролетел в миллиметре от Юлиного уха. Она машинально отдёрнула голову и отвела взгляд в сторону. Едва бумажник коснуться пола, Павел развернулся и пошёл вниз.

Юля поспешно закрыла двери, прислонилась спиной к стене и, закрыв лицо руками, съехала на пол. Слёзы хлынули ручьём.

Егор подошёл к сестре и встал рядом. Он не знал, что предпринять, хотя очень хотел. На его памяти Юля плакала всего один раз, и делала она это сдержано и по понятным причинам: в тот день плакали все. Но сейчас она не просто плакала, она рыдала, да так рыдала, что не хватало воздуха. Так, словно убили самого близкого и родного человека, и боль от этой утраты саданула по старым ранам.

Егор неловко положил руку ей на плечо. Она чуть успокоилась, но слёзы продолжали капать.

– Ты чего, Юль? – спросил он.

Она положила свою руку на его.

– Я преступница, – сказала она, и её плач усилился.

– Ты не преступница.

– Я воровка и шантажистка! Ты что, не слышал, что он сказал?

– Зачем ты его слушаешь? Он же идиот.

– Я ничем не лучше его. А может, даже хуже. В голове честного человека не может появиться такой план. Я преступница. Я родилась такой, и меня ждёт тюрьма.

– Не ждёт тебя тюрьма. Зачем ты это говоришь? У нас просто не было выбора.

– Это самое простое и удобное оправдание.

Юля перестала плакать. Она разговаривала с Егором, грустно глядя на порог и шмыгая носом.

– Это не оправдание, – возразил он, – так оно и было на самом деле.

– Я преступница, Егор, и с этим ничего не поделаешь. Нужно просто смириться.

– Ты не преступница, ты – моя сестра. И ты самая лучшая сестра на свете.

Юля задрала голову и посмотрела на брата. Потом вытянула руки, пригласив его в свои объятия. Они обнялись, и Егор услышал, как она ещё пару раз всхлипнула. Он не особо любил обжиматься с сестрой, но сейчас это требовалось и ей и ему.

Они провели в таком положении не меньше минуты. Когда они наконец отпустили друг друга, Юля ушла в ванную. Она умылась холодной водой, высморкалась и прополоскала рот. Потом пришла в гостиную, села посреди дивана и, запрокинув голову на спинку, глубоко вздохнула.

Егор отодвинул стул, сел напротив сестры и стал ждать, когда что-нибудь произойдёт.

Тишина.

Он поёрзал на стуле.

Снова тишина.

Наконец Юля вернула голову в нормальное положение и посмотрела на брата. На её лице рисовалась довольная ухмылка.

– Ты чего лыбишься? – с настороженностью спросил брат.

Немного помолчав, Юля ответила:

– Как мы его облапошили, да?

– Да-а-а, – ровно, без тени эмоций, протянул Егор, не понимая, как на это реагировать.

Юля издала смешок.

Егор осторожно улыбнулся и тоже пустил смешок.

Спустя ещё пару смешков с обеих сторон квартиру затопило заливистым детским смехом.

***

Спасибо, что дочитали до конца. Напишите своё мнение в отзывах, это поможет мне стать лучше в будущем.

Все свои рассказы я выкладываю в телеграм-канале Телега писателя

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
17 sentyabr 2024
Yazılma tarixi:
2024
Həcm:
110 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: