Kitabı oxu: «Манная каша с секретом»

Глава 1. Колонны наркомской дачи и каша с утра пораньше

Ровно в шесть ноль-ноль Зинаида Павловна Воронцова открыла глаза.

Старый зелёный будильник «Слава», который она по привычке возила с собой даже в отпуск и ставила на прикроватную тумбочку, стоял на отметке без четверти семь. Он стоял так уже одиннадцать лет — с того самого вторника, когда покойный муж Коля уронил его в таз с грушевым компотом, попытался просушить паяльной лампой и торжественно объявил, что теперь время в их доме остановилось к лучшему.

Будильник Зинаиде Павловне был не нужен. Сорок лет практики на третьем терапевтическом участке поликлиники № 2 города Луговска вбили в её организм расписание покрепче любого часового механизма. В шесть — подъём. В шесть пятнадцать — зарядка для поясницы, чтобы грыжа четвёртого позвонка знала своё место и не командовала. В шесть тридцать — таблетка от давления и стакан тёплой воды мелкими глотками.

Только сегодня вместо привычного скрипа дачных половиц в родной «Рябинке» за высоким венецианским окном шумели вековые голубые ели, а по высокому лепному потолку с гипсовыми розетками в виде виноградных гроздей полз розовый кисловодский рассвет.

С соседней полуторной кровати свесилась рыжая морда с длинными бархатными ушами. Такса Пуговица открыла один карий глаз, убедилась, что хозяйка на ногах, и деликатно стукнула хвостом по казённому вафельному покрывалу.

— Тихо, Пуговка, — шёпотом велела Зинаида Павловна, спуская ноги в мягкие войлочные тапки. — Не буди мальчика. И Людмилу не буди, а то сейчас начнётся утренняя планёрка.

Но было поздно. Из смежной комнаты двухкомнатного полулюкса раздался могучий вздох, скрипнула под солидным весом панцирная сетка, и в дверном проёме показалась Людмила Ивановна Пряхина в шёлковом халате цвета спелого пиона и с розовыми поролоновыми бигуди на голове.

— Зина, я не спала! — трагическим шёпотом сообщила Люся, прижимая к пышной груди мобильный телефон. — Я с пяти утра лежу и думаю: а вдруг Эльвира забыла, что Маркизу минтай надо размораживать при комнатной температуре, а не в микроволновке? В микроволновке у рыбы края варятся, Маркиз такое есть не станет, у него от варёного хвоста стресс и шерсть тускнеет!

— Люся, твой Маркиз весит девять килограммов двести граммов, — сухо заметила Зинаида Павловна, застёгивая тёмно-синий кардиган и проверяя пальцами мамины позолоченные часики «Чайка» на запястье. — Даже если Эльвира Марковна неделю будет кормить его одной музыкой Шопена, кот похудеет максимум до состояния очень упитанного барсука.

— Ты бессердечная женщина, Воронцова! — возмутилась Людмила Ивановна. — У тебя сорок лет практики, у тебя вместо сердца фонендоскоп! Между прочим, Эльвира — человек искусства, у неё в голове бемоли и тюрбаны. Вдруг она положит рыбу на рояль? А Дятлов обещал приглядывать за огурцами в теплице и вчера не прислал фотоотчёт! Я ведь теперь не просто отдыхающая, Зина. Я председатель СНТ «Рябинка»! На мне восемьдесят участков, водопровод и общественная мораль!

При слове «председатель» Зинаида Павловна невольно покосилась на свою дорожную сумку, где рядом с верным механическим тонометром лежала толстая клеёнчатая тетрадь в чёрную крапинку. Всего месяц назад, в июле, старый председатель Бурков упал прямо за судейским столом на конкурсе вишнёвого варенья, успев выговорить одно только слово: «Горчит!». Тогда полиция едва не закрыла саму Люсю, и если бы не эта клеёнчатая тетрадь, не нос Пуговицы и не фотографии Тёмы, сидеть бы сейчас бывшему главбуху молокозавода совсем в другом казённом учреждении, без лепнины и без нарзанных ванн.

На раскладушке у окна заворочался двенадцатилетний Тёма. Из-под одеяла высунулась вихрастая макушка, а следом — серые, внимательно прищуренные глаза. Точь-в-точь Колины. Каждый раз, когда внук вот так молча смотрел на неё спросонья, у Зинаиды Павловны где-то под ложечкой теплело и чуть-чуть покалывало.

— Ба, ты чего уже в форме? — сонно пробормотал Тёма, нашаривая на тумбочке очки и телефон. — До завтрака ещё полтора часа. Я вчера посмотрел по спутниковой карте: тут до Нарзанной галереи четыреста двадцать метров по прямой через старый парк. И вайфай в этом корпусе странный — на втором этаже стоят два репитера, а в правом крыле мёртвая зона.

— В правом крыле стены в три кирпича, Артём, — сказала Зинаида Павловна, подходя к окну и раздвигая тяжёлые бархатные портьеры. — Ты на год постройки над портиком смотрел? Тысяча девятьсот тридцать шестой. Бывшая дача наркома тяжёлой промышленности. Тут стены строили так, чтобы ни сквозняк, ни лишнее слово наружу не вылетели.

За окном во всей красе раскинулся санаторий «Тихая гавань». Белый двухэтажный особняк с мощными коринфскими колоннами, широкой мраморной балюстрадой и полукруглым розарием перед парадным крыльцом напоминал декорацию к старому довоенному фильму. От балюстрады вниз, к резным чугунным воротам и шумящей в ущелье горной речке, спускалась широкая каменная лестница с вазонами, в которых цвели алые канны и петунии.

— Красиво, — признала Люся, подходя сзади и водружая поверх бигуди свой любимый газовый платок нежно-розового оттенка. — Почти как у Эльвиры Марковны на шестом участке, только колонн побольше и воздух дешевле. Хотя почему дешевле? Гуля твоя нам путёвки со скидкой выписала, но если бы не твоя телеграмма, я бы сейчас в «Рябинке» ревизию сметы по щебню проводила!

— Гуля не просто так телеграмму дала, — тихо ответила Зинаида Павловна. — Гуля Ибрагимова сорок пять лет назад на гистологии мне препараты печени в микроскоп настраивала и ни разу в жизни ни у кого помощи не просила. Если Гуля звонит в Луговск и говорит: «Зина, бери билет, у меня люди после завтрака падают как озимые», — значит, дело пахнет не курортом.

В кармане кардигана требовательно зажужжал телефон. На экране высветилось: «Ирина (Москва)».

Зинаида Павловна вздохнула, посмотрела на часы «Чайка» — шесть двадцать две, в Москве столько же, дочь уже пьёт свой безлактозный капучино по дороге в банк — и нажала зелёную кнопку.

— Доброе утро, Ирочка.

— Мама, я надеюсь, вы уже в Кисловодске и ты просто пьёшь минеральную воду! — без предисловий начала Ирина своим звонким банковским голосом, каким обычно отказывают в реструктуризации кредита. — Тёма мне вчера написал, что у вас в санатории какие-то «странные обмороки» и что ваша тётя Гуля позвала тебя «консультировать». Мама, я тебя умоляю! Мне хватило июля и вашего дачного казначея с наперстянкой! У меня до сих пор глаз дёргается, когда я вижу вишнёвое варенье!

— Там был дигоксин в таблетках, Ирочка, а наперстянку Дятлов растил от тли и для красоты, — мягко поправила Зинаида Павловна. — И не кричи так, у тебя от спазма сосудов к сорока пяти годам мигрени начнутся. Покажи-ка мне лучше через неделю свои анализы на ферритин, у тебя в прошлый приезд ногти слоились.

— Мама, не переводи тему! — в голосе дочери зазвенел металл. — Ты на пенсии! Тёма на каникулах! Я приеду за ним в конце следующей недели, и чтобы к моему приезду никаких трупов, никаких следователей и никаких твоих клеёнчатых тетрадей! Мама, не лезь! Ты меня слышишь? Обещай мне, что не будешь никуда лезть!

Зинаида Павловна посмотрела на потолок с гипсовым виноградом, потом на Пуговицу, которая уже деловито вынюхивала щель под плинтусом.

— Слышу, Ирочка, — спокойно ответила она. — Передавай привет зятю. И не пей кофе натощак, гастрит не дремлет.

Она положила трубку. Люся хихикнула, снимая бигуди перед зеркалом трюмо.

— Опять сказала «слышу»?

— Я женщина честная, Люся, — Зинаида Павловна расправила воротничок блузки. — Врать родной дочери я не приучена, а обещать глупости в моём возрасте вредно для тонуса миокарда. Собирайтесь. В семь ноль-ноль у Гули пятиминутка, она ждёт нас у служебного входа.

* * *

Главврач санатория «Тихая гавань» Гульнара Рашидовна Ибрагимова стояла у бокового крыльца за кустами сирени в накрахмаленном до синевы халате, поверх которого был накинут строгий твидовый жакет, и курила длинную тонкую сигарету, стряхивая пепел в чугунную урну. За сорок лет после института она почти не изменилась: та же цыганская смуглость, те же чёрные с проседью волосы, стянутые в тугой пучок на затылке, и тот же прищур хирурга, который за две секунды решает, резать или само рассосётся.

— Куришь, Ибрагимова, — вместо приветствия сказала Зинаида Павловна, подходя по гравийной дорожке. — Бронхи курильщика, цвет лица землистый, под глазами отёки. Давление утром мерила?

— Ой, Воронцова, только не начинай! — Гуля затушила сигарету, шагнула навстречу и крепко, по-мужски обняла подругу, ткнувшись носом ей в плечо. — Господи, Зинка… Как я рада, что ты приехала. А это кто с тобой? Люся Пряхина? Помню-помню, ты к нам в общежитие в семьдесят шестом году пирожки с капустой привозила, мы их со стипендии втроём за пять минут смели! А это внук? Ну вылитый твой Николай, царствие ему небесное, глаза один в один!

— А в сумке у нас эмоциональная поддержка, — гордо объявила Люся, указывая на рыжую таксу, которая чинно сидела у ноги Зинаиды Павловны с видом дипломированного курортолога. — Как ты вчера распорядилась на вахте: «собака-терапевт по индивидуальной программе реабилитации».

— Пусть хоть крокодил по программе реабилитации, лишь бы молчал при проверке, — мрачно усмехнулась Гуля, оглядываясь на зеркальные окна административного крыла. — Пойдёмте ко мне в кабинет, пока смена не началась. Расскажу, какая тут у нас каша заварилась. В прямом и переносном смысле.

Кабинет главврача располагался на первом этаже и сохранил дубовые панели тридцатых годов, зелёное сукно на огромном письменном столе и бронзовый чернильный прибор. Гуля плотно прикрыла дверь, проверила, не стоит ли кто в приёмной, и опустилась в кресло.

— Четыре случая за восемь дней, Зина, — без предисловий начала она, кладя ладонь на стопку амбулаторных карт. — Все четыре — как под копирку. Утром в восемь тридцать завтрак в нашем большом зале с колоннами. В меню овсянка или фирменная манная каша нашего шефа Петра Кузьмича Хорошилова, бутерброд с маслом и сыром, чай или кофейный напиток. Ровно через сорок — пятьдесят минут, между девятью пятнадцатью и девятью тридцатью, человек идёт на процедуры или на прогулку по терренкуру. Внезапно — резкая слабость, профузный холодный пот, тремор рук, потемнение в глазах, спутанность сознания и обморок.

Зинаида Павловна машинально достала из сумки клеёнчатую тетрадь и авторучку, щёлкнула кнопкой.

— Артериальное давление в момент приступа? — деловито спросила она.

— В том-то и фокус, что давление почти нормальное или даже слегка повышенное от испуга — сто тридцать на восемьдесят пять, пульс частит под сто ударов, тахикардия! — Гуля потерла виски. — Первые два раза дежурил наш новый курортолог, Илья Вадимович Зубарев. Обаятельный такой субъект, бархатный баритон, старушки от него пищат. Он записал в картах: «Ортостатический коллапс на фоне акклиматизации и приёма тёплых нарзанных ванн». Напоил их корвалолом и крепким сладким чаем, через полчаса все порозовели и пошли гулять.

— Корвалол при коллапсе — это, конечно, новое слово в мировой кардиологии, — хмыкнула Зинаида Павловна, делая пометку в тетради. — А помог им не корвалол, Гуля. Помог сладкий чай.

Гуля быстро взглянула на подругу:

— Ты уже думаешь на сахар?

— Я пока не ставлю диагноз по одному симптому, — произнесла Зинаида Павловна свою любимую присказку. — Я собираю анализы. Кто именно падал в обморок? Диабетики в группе есть?

— Ни одного диабетика среди пострадавших! — отрезала Гуля. — Первая — бухгалтерша на пенсии из Ростова, шестьдесят два года, здорова как космонавт, приехала лечить остеохондроз. Второй — отставной полковник Громов Харитон Степанович, семьдесят лет, бывший военный комендант, мужчина кровь с молоком, румянец во всю щёку, ухлёстывает тут у нас за актрисой Изольдой Павлиновой. Третья — сама Изольда Генриховна, шестьдесят девять лет, прима областной драмы, вечно в тюрбане и с лорнетом. Четвёртый — позавчера, инженер из Воронежа. И знаешь, что самое паскудное?

— Что же?

— После каждого обморока кто-то аккуратно, минута в минуту, отправляет анонимные жалобы с фотографиями в краевой Минздрав, в Роспотребнадзор и в московское управление курортами! — Гуля стукнула кулаком по зелёному сукну. — Мол, в санатории «Тихая гавань» антисанитария, старый корпус тридцать шестого года аварийный, стариков травят некачественной молочкой и манной кашей, руководство скрывает массовые отравления! Мой зам по хозяйственной части, Аркадий Борисович Шумский, вчера уже бегал с круглыми глазами и пел мне в уши, что нам надо срочно писать прошение о временной консервации корпуса и передаче территории в частно-государственное партнёрство под реконструкцию!

Людмила Ивановна, до этого чинно рассматривавшая портрет Пирогова на стене, мгновенно навострила уши. Розовый платок на её голове угрожающе качнулся.

— Как-как ты сказала, Гулечка? — переспросила Люся ласковым голосом налогового инспектора перед выемкой документов. — Частно-государственное партнёрство? Реконструкция территории с источником? И как фамилия твоего зама по хозчасти?

— Шумский. Аркадий Борисович. Полгода назад нам его сверху прислали, гладкий такой, как обмылок, и одеколоном от него несёт за три коридора, — поморщилась Гуля. — А что?

— А то, милая моя, что месяц назад у нас под Луговском точно под такие же песни про «реконструкцию и заботу о трудящихся» один деятель из «ГорСтройИнвеста» по фамилии Пожидаев пытался наш лесок Березняк у реки оттяпать под элитные коттеджи! — припечатала Люся. — Схема стара как мир: сначала создать учреждению дурную славу и убытки, потом закрыть по предписанию санитарных органов, а потом выкупить золотую землю за три копейки!

Тёма, сидевший на краешке кожаного дивана с планшетом на коленях, поднял голову:

— Бабушка, а ведь тётя Гуля сказала, что все четверо пострадавших упали после завтрака. А в столовой у вас места закреплённые или кто куда сядет?

Гуля удивлённо моргнула, глядя на мальчика:

— Закреплённые, по номеру путёвки. Полковник Громов и актриса Изольда сидят за третьим столиком. Бухгалтерша из Ростова и инженер из Воронежа — за вторым и четвёртым.

— А где стоят столы номер два, три и четыре? — спросила Зинаида Павловна, не отрывая ручки от клеёнчатой тетради.

— В правом эркере, у больших арочных окон с видом на розарий, — медленно проговорила Гуля, и её тёмные брови поползли вверх. — Мы их так и называем — «столики у окна». Там всегда сажают самых почётных гостей, ветеранов сцены, профессуру, путёвки «люкс» и «полулюкс»… Постой, Зина. Но кашу-то всем накладывают из одного общего мармита на раздаче! В зале восемьдесят человек едят одну и ту же манную кашу Петра Кузьмича, а падают только те, кто сидит за столиками у окна!

— Вот мы сейчас на завтрак и сходим, — Зинаида Павловна захлопнула тетрадь и поднялась. — У нас ведь с Люсей и Тёмой по твоей милости тоже полулюкс? Значит, и посадят нас к окошку. Посмотрим, чем там кормят почётную публику.

* * *

Столовая «Тихой гавани» размещалась в высоком светлом зале с лепными колоннами, паркетом ёлочкой и огромными дугообразными окнами, сквозь которые утреннее августовское солнце било прямо в накрахмаленные белые скатерти. В воздухе витал упоительный, знакомый с советского детства аромат топлёного молока, свежего пшеничного хлеба и горячей манной каши с тающим кружком жёлтого сливочного масла посередине.

У раздачи возвышался сам шеф-повар Пётр Кузьмич Хорошилов — могучий старик лет шестидесяти пяти с седыми запорожскими усами, в белоснежном кителе и высоком накрахмаленном колпаке, напоминавшем купол Исаакиевского собора. Он лично держал в руке блестящий никелированный половник и ревниво следил за тем, как раздатчицы наполняют глубокие фарфоровые тарелки с синей каёмкой.

— Вы посмотрите на консистенцию, граждане отдыхающие! — басил Пётр Кузьмич на весь зал, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности. — Шёлк! Чистый кредешин, а не каша! Попробуй найди хоть один комочек — я свой колпак без соли съем и удостоверение мастера-кулинара восемьдесят второго года на стол положу! А кто распускает сплетни, будто от моей манки у людей голова кружится, у того совести меньше, чем маргарина в моей выпечке, то есть ноль целых ноль десятых!

— Ох, мужчина с характером, — одобрительно шепнула Люся, поправляя розовый платок. — Люблю профессионалов. Сразу видно — на масле не ворует.

Их провели в светлый эркер к столику № 1 — прямо у распахнутого окна, за которым благоухали кусты чайных роз и шуршали метлой садовники. На соседних столиках у окна — втором, третьем и четвёртом — тоже стояли приборные карточки, салфетки, свёрнутые «парусом», и массивные старинные сахарницы из толстого гранёного хрусталя с мельхиоровыми щипчиками и серебряными ложечками для мелкого сахара. На обычных столах в центре зала, как тут же приметил цепкий взгляд Зинаиды Павловны, стояли простые стеклянные дозаторы с трубочкой.

Между столиками у окна бесшумно сновала худенькая круглолицая официантка в кружевном переднике. На бейджике значилось: «Кира». Девушке было года двадцать два от силы, но под глазами у неё залегли тёмные тени, а тонкие пальцы заметно вздрагивали, когда она расставляла чашки с горячим чаем и поправляла хрустальную сахарницу на третьем столе.

— Доброе утро, деточка, — мягко окликнула её Зинаида Павловна, когда Кира поставила перед ней тарелку с дымящейся манной кашей. — Что же у тебя ручки-то так зябнут в августе месяце? И бледная какая, будто всю ночь вагоны с углём разгружала. Покажи-ка язык!

Кира от неожиданности вздрогнула, едва не выронив поднос, и совершенно рефлекторно — как делали тысячи пациентов поликлиники № 2 города Луговска под гипнотическим взглядом участкового терапевта Воронцовой — приоткрыла рот и показала кончик розового языка.

И тут же густо покраснела, захлопнув рот ладошкой:

— Ой… Простите! Я… я просто не выспалась. Приятного аппетита!

Она почти бегом ретировалась за буфетную стойку с высоким фикусом в деревянной кадке.

— Пуганая девочка, — тихо заметила Зинаида Павловна, провожая её взглядом. — Пульс на сонной артерии бьётся как у воробья, вегетатика расшатана. И на сахарницу на нашем столе она посмотрела так, словно там гремучая змея свернулась. Так, внимание, команда: сахар из этой хрустальной посудины никто не трогает. Люся, я кому говорю! Убери ложку!

— Зина, ты тиран! — простонала Людмила Ивановна, чья рука с серебряной ложечкой уже зависла над гранёной сахарницей, доверху наполненной мелким, почти пудровым кристаллическим сахаром. — Мне нельзя тебе сахар, это понятно, у тебя сосуды и характер! Но я-то тут при чём? Я без сладкого чая утром добрая не бываю!

— Ничего не ешьте из чужих рук и из подозрительных сахарниц, как говорит наш Серёжа Ветров, — отрезала Зинаида Павловна. — Ешь кашу. В каше сахара в меру, и ванилью пахнет почти как твоё вишнёвое варенье.

— Моё варенье пахнет лучше, — не сдавалась Люся, но кашу попробовала и тут же блаженно прижмурилась: — Ох… А старик с усами не соврал. Ни единого комочка! Тает на языке, как первый поцелуй в десятом классе!

В этот момент в столовую вошли новые действующие лица, и зал сразу оживился.

Первой вплыла дама лет семидесяти в длинном кремовом кардигане с кружевными манжетами и высоком изумрудном тюрбане, сколотом на лбу крупной брошью со стразами. На золотой цепочке у её груди покачивался настоящий театральный лорнет. Под руку даму вёл бравый, широкоплечий старик с седыми кавалерийскими усами, в отутюженной светлой тенниске и с военной выправкой, от которой даже паркет под его каблуками, казалось, вытягивался по стойке «смирно».

— Изольда Генриховна Павлинова и полковник Громов, — шепнул Тёма, сверившись со своими заметками в телефоне. — Столик номер три, прямо напротив нас.

— Харитон Степанович, голубчик, вы сегодня шагаете как на параде Победы, а мне после позавчерашнего дурнотного криза доктор велел беречь нервную организацию! — грудным сценическим контральто на весь эркер пропела актриса Изольда, прикладывая лорнет к глазам, но почему-то глядя чуть мимо стула. — Где моя диетическая каша? Где наш кудесник Илья Вадимович? Только его баритон способен вернуть мне веру в отечественную курортологию!

— Изольда Генриховна, душа моя, я лично проверил температуру вашего чая! — прогремел полковник Громов, галантно отодвигая для неё венский стул и бросая грозный взгляд на буфет. — Если в этом заведении хоть одна пылинка упадёт к вам в блюдце, я построю весь пищеблок на плацу перед розарием!

Следом за ними к соседнему, второму столику у окна неторопливо подошёл высокий, сухопарый старик с благородной осанкой, аккуратно подстриженной серебряной бородкой клинышком и тростью из тёмного ореха с серебряным набалдашником в виде головы борзой. Одет он был в безупречный льняной костюм старого покроя и бабочку в мелкий горошек.

Проходя мимо столика Зинаиды Павловны, он слегка поклонился и улыбнулся — мягко, чуть устало, но с тем особенным светом в умных карих глазах, какой бывает у старых врачей и больших учёных.

— Доброе утро, дамы. Доброе утро, молодой человек. Разрешите представиться соседям по эркеру: Огарёв Иннокентий Сергеевич, профессор кафедры эндокринологии, в настоящем времени — капризный курортник на заслуженном покое.

— Воронцова Зинаида Павловна, — с невольным достоинством ответила она, чувствуя, как губы сами собой трогает тёплая улыбка. — Участковый терапевт поликлиники номер два города Луговска. Сорок лет практики. А это моя подруга Людмила Ивановна и внук Артём.

— Коллега! — глаза профессора Огарёва радостно блеснули за тонкими очками без оправы. — Да ещё и участковый терапевт старой школы! Иннокентий Сергеевич к вашим услугам. Знаете, Зинаида Павловна, мы, узкие специалисты и кафедральные теоретики, вечно копаемся в одной железе, а настоящий земский и участковый врач видит человека целиком — от походки до кончика языка.

— Вот-вот! — оживилась Люся. — Она у нас только что официантке язык в дверях проверяла, девочка чуть поднос не уронила!

Профессор Огарёв негромко, заразительно рассмеялся, достал из бокового кармана пиджака плоский кожаный футляр и положил его рядом с салфеткой. Зинаида Павловна опытным взглядом сразу узнала футляр: внутри лежали глюкометр и шприц-ручка с инсулином. На секунду их взгляды встретились, и профессор понимающе кивнул:

— Вы совершенно правы, Зинаида Павловна. Сахарный диабет первого типа, поздний аутоиммунный дебют, уже двадцать два года на инсулине. Сапожник, как водится, с полной коллекцией сапог. Поэтому к вот этой прелестной хрустальной сахарнице я не прикасаюсь вовсе — и вам, признаться, после здешних странных утренних обмороков не советую.

* * *

Не успела Зинаида Павловна ответить профессору, как в дверях столовой повеяло густым, приторно-сладким облаком дорогого одеколона с резкими нотами бергамота и восточного сандала.

Пуговица, мирно дремавшая под скатертью у ног Тёмы, чихнула и недовольно попятилась.

В зал вошли двое. Впереди — гладкий, румяный мужчина лет пятидесяти в кремовом двубортном пиджаке с золочёными пуговицами, с тщательно уложенным на косой пробор бриолиновым чубом и перламутровыми запонками на белоснежных манжетах. Это был замдиректора по хозяйственной части Аркадий Борисович Шумский. Рядом с ним вышагивал высокий, темноволосый красавец лет тридцати восьми в распахнутом медицинском халате поверх голубой рубашки, с ослепительной белозубой улыбкой и широкими швейцарскими часами на левом запястье.

— А вот и наш целитель! Наш Орфей в белом халате, доктор Илья Вадимович Зубарев! — восторженно возвестила актриса Изольда Генриховна, наставляя на вошедших золотой лорнет. — Илья Вадимович, вы обещали нам сегодня вечером у ротонды спеть «Виноградную косточку»!

— Для вас, несравненная Изольда Генриховна, хоть весь репертуар Булата Шалвовича до третьей звезды! — бархатным баритоном отозвался доктор Зубарев, подходя к столикам у окна и картинно прикладывая руку к сердцу. — Доброе утро, дорогие мои! Как спалось? Как наш целебный горный воздух? Аркадий Борисович, видите, какие у нас цветущие лица, а вы всё переживаете из-за каких-то мелких сосудистых спазмов от перемены климата!

— Я, Илья Вадимович, человек государственный, я за безопасность контингента отвечаю головой, — маслянисто улыбнулся Шумский, обводя зал маленькими цепкими глазками и на секунду задерживая взгляд на официантке Кире у буфета. — Корпус старый, коммуникации изношены, пищеблок требует полной модернизации… Если с кем-то из наших дорогих отдыхающих снова случится недомогание, мы будем вынуждены ставить вопрос перед министерством самым ребром!

И в эту самую секунду из-под белого края скатерти первого столика высунулась острая рыжая морда Пуговицы.

Такса потянула носом воздух возле начищенных до зеркального блеска коричневых туфель доктора Зубарева, шерсть на её холке встала дыбом, верхняя губа приподнялась, обнажая белые клыки, и на весь солнечный эркер раздалось низкое, утробное, совершенно недвусмысленное рычание:

— Р-р-р-р-гав!

Зубарев отшатнулся так резко, что задел бедром край сервировочного столика, и широкая улыбка на миг сползла с его холёного лица, сменившись злой, волчьей гримасой. Он инстинктивно дёрнул левой рукой, натягивая манжет рубашки поверх широкого ремешка часов на запястье.

— Это ещё что за антисанитария в столовой?! — взвизгнул Шумский, отскакивая на шаг. — Откуда здесь собака?!

— Спокойно, граждане, собака привита, с паспортом и находится при исполнении обязанностей эмоционального терапевта! — веско объявила Людмила Ивановна, закрывая таксу широкой грудью.

А Зинаида Павловна медленно перевела взгляд с рычащей Пуговицы на побледневшего доктора Зубарева. За месяц в «Рябинке» она усвоила одно железное правило: её рыжая такса никогда и ни на кого не рычала просто так. В прошлый раз Пуговица точно так же скалила зубы на тишайшего казначея Ряхина за три дня до того, как выяснилось, что именно он отравил председателя.

Воронцова взяла со стола чайную ложечку, посмотрела на хрустальную сахарницу, в которой под утренним лучом солнца среди прозрачных песчинок сахара едва заметно матово белели какие-то мелкие крупинки, и тихо сказала профессору Огарёву:

— Кажется, Иннокентий Сергеевич, отпуск у нас с вами отменяется.

И ровно через сорок минут, когда отдыхающие потянулись из столовой к питьевой галерее, со стороны мраморной лестницы раздался испуганный женский вскрик и глухой стук упавшего тела.

* * *

У мраморной балюстрады, ведущей от столовой к тенистой каштановой аллее, столпились человек десять отдыхающих. На нижней ступеньке, прислонившись спиной к белому вазону с алыми петуниями, полулежал грузный мужчина лет шестидесяти пяти в полосатой пижамной куртке поверх майки и в соломенной шляпе, съехавшей набок. Это был сосед по четвёртому столику у окна — инженер-мостовик на пенсии из Воронежа Борис Матвеевич Круглов, который ещё пятнадцать минут назад с аппетитом уплетал добавку манной каши и запивал её чаем с тремя ложками сахара из хрустальной сахарницы.

Лицо Бориса Матвеевича было бледным, с сероватым оттенком, по лбу и щекам градом катился крупный холодный пот, а пальцы рук, вцепившиеся в край каменного вазона, мелко и часто дрожали.

— Воздуху… — хрипло выдохнул старик, беспомощно поводя глазами. — В глазах сетка… ноги ватные, будто чужие… Сердце, братцы, колотится как бешеное…

— Это всё манка! — истошно вскрикнула дама в панаме с маками. — Я говорила! Четвёртый человек за неделю! В крупе жучок или молоко порошковое просроченное!

— Расступитесь, не создавайте теплицу вокруг больного! — негромко, но таким командирским тоном, что даже полковник Громов невольно взял под козырёк, произнесла Зинаида Павловна.

Она уже стояла на коленях перед ступенькой, расстёгивая свою верную дорожную сумку. Пуговица чинно села рядом, не спуская настороженных карих глаз с толпы, а Тёма мгновенно достал телефон и незаметно включил запись — не ради любопытства, а потому что за июльское расследование в «Рябинке» твёрдо выучил: в первые три минуты суматохи люди говорят и делают самое главное.

— Борис Матвеевич, на меня смотрите, — велела Зинаида Павловна, ловким, отработанным за сорок лет движением обхватывая запястье больного прохладными пальцами и одновременно поглядывая на секундную стрелку маминых часов «Чайка». — Так. Пульс сто четыре удара в минуту, ритмичный, наполнение удовлетворительное. Кожные покровы влажные, холодные. Тремор верхних конечностей. Зрачки расширены. Борис Матвеевич, язык покажите!

Инженер послушно высунул слегка подрагивающий влажный язык.

— Язык чистый, влажный, девиации нет — значит, не инсульт, — вслух, больше для подоспевшего профессора Огарёва, чем для толпы, проговорила Воронцова, уже накладывая манжету своего механического тонометра на обнажённое предплечье старика. — Сейчас посмотрим давление.

Из дверей столовой, придерживая полы белоснежного халата, бежал доктор Зубарев, а за ним, тяжело отдуваясь и распространяя волны сандалового одеколона, семенил замдиректора Шумский.

— Что здесь происходит?! Кто разрешил самодеятельность?! — с ходу начал Шумский, но осекся, увидев склонившегося над больным профессора Огарёва с кожаным футляром в руках.

— Давление сто тридцать пять на восемьдесят пять, — чётко доложила Зинаида Павловна, стравливая воздух грушей тонометра. — Никакого сосудистого коллапса тут и близко нет, Аркадий Борисович. Зато налицо классическая адренергическая фаза острой гипогликемии. Иннокентий Сергеевич, будьте добры ваш аппарат.

— Сию секунду, коллега, я уже вставил тест-полоску, — профессор Огарёв с удивительной для его семидесяти восьми лет быстротой проткнул безымянный палец инженера одноразовым ланцетом и поднёс каплю крови к полоске глюкометра.

Прибор тихо пискнул. На маленьком жидкокристаллическом экране высветились цифры: «2,6».

Зинаида Павловна и профессор Огарёв переглянулись.

— Две целых шесть десятых миллимоль на литр через сорок минут после тарелки манной каши и сладкого чая, — негромко произнёс Огарёв, и его серебряная бородка грозно дрогнула. — У человека, не страдающего сахарным диабетом и не принимающего сахароснижающих препаратов. Любопытная курортология, не правда ли, уважаемый Илья Вадимович?

Доктор Зубарев, только что подбежавший к ступенькам, на долю секунды замялся, но тут же включил свою фирменную бархатную улыбку:

— Профессор, ну что вы, право! Известный феномен реактивной постпрандиальной гипогликемии, демпинг-синдром на фоне приёма щелочных минеральных вод и смены горного пояса! Бывает у пожилых людей с лабильной поджелудочной железой! Сейчас мы Бориса Матвеевича в процедурную, дадим тёплого чаю с кусковым сахаром и двадцать капель валокордина…

— Чай с сахаром дадите при мне, и сахар возьмёте в заводской пачке из буфета, а не из сахарницы со стола, — твёрдо сказала Зинаида Павловна, поднимаясь с колен и отряхивая юбку. — А валокордин оставьте себе, доктор. При сахаре два и шесть человеку нужна глюкоза под язык, а не фенобарбитал со спиртом. Люся, достань из бокового кармана моей сумки блистер с декстрозой, я для Тёмы в поезд брала.

Через десять минут Борис Матвеевич, разжевав две большие таблетки виноградного сахара и запив их тёплой водой, уже сидел на скамейке в полном сознании, порозовевший и сконфуженный. А Зинаида Павловна стояла в тени колонны, смотрела, как доктор Зубарев под руки уводит инженера в медицинский блок, и медленно выводила в своей клеёнчатой тетради:

«Случай № 4. Столик № 4 у окна. Время от конца завтрака — 42 минуты. АД 135/85, ЧСС 104, холодный пот, тремор, глюкоза капиллярной крови — 2,6 ммоль/л. Реактивная гипогликемия исключена: до этого 65 лет кашу ел и в обморок не падал. Кто-то стимулирует выброс инсулина бета-клетками поджелудочной железы. И делает это прямо за завтраком».

* * *

Подъезжая к Кисловодску на утренней электричке из Минеральных Вод, Зинаида Павловна смотрела в окно на убегающие назад меловые склоны и зелёные предгорья.

— Ты только посмотри, Зина, какие просторы! — восхищалась Людмила Ивановна, прижимая к боку плетёную корзинку, в которой поверх дорожного термоса и баночки её призового вишнёвого варенья с ванилью (подарок для Гули Ибрагимовой!) мирно посапывала рыжая такса Пуговица. — Воздух такой, что его ложкой есть можно! Не то что у нас возле молокозавода в четверг, когда сывороточный цех продувают!

— Воздух здесь горный, разрежённый, с повышенной ионизацией, — со знанием дела пояснила Зинаида Павловна. — С непривычки у гипертоников в первые двое суток сосуды играют, поэтому ты мне, Люся, сегодня по лестницам бегом не бегай. И шляпку надень, солнце в августе на Кавказе коварное.

— У меня не шляпка, у меня газовый платок из самой Москвы, мне твоя Ирочка на Восьмое марта прислала! — гордо поправила розовый шёлк Пряхина. — Между прочим, Эльвира Марковна Штерн, когда нас вчера у правления «Рябинки» провожала, прямо обзавидовалась. Говорит: «Людмила Ивановна, привезёте мне из Кисловодска открытку с Лермонтовской скалой и фарфоровую кружку с носиком для нарзана!» Кто бы мне месяц назад сказал, что мы с Эльвирой после двенадцати лет вареньевых войн будем душа в душу чаи гонять и она моего кота Маркиза возьмёт на полный пансион с размороженным минтаем — в жизни бы не поверила!

— Беда людей сближает быстрее любого застолья, — тихо отозвалась Воронцова, вспоминая, как Эльвира Марковна на следственном эксперименте у капитана Ветрова честно призналась, что тайком попробовала Люсино варенье уже после падения председателя Буркова, и тем самым спасла подругу от тюрьмы. — Круговая порука, Люся. Только у преступников порука от страха, а у нормальных людей — семья.

Тёма, сидевший у столика с открытым планшетом, поднял глаза:

— Ба, я загрузил архивную справку по санаторию «Тихая гавань». Здание заложено в тысяча девятьсот тридцать пятом году по проекту мастерской академика Жолтовского, сдано в эксплуатацию летом тридцать шестого как закрытый профилакторий наркомата. Колоннада из белого кисловодского доломита, стены в три с половиной кирпича, собственные подземные галереи для подвода минеральной воды и сто двадцать номеров. А в две тысячи двадцатых годах вокруг земли санатория уже трижды начинались судебные тяжбы — коммерческие застройщики пытались отсудить нижний парк у реки под строительство апарт-отеля.

— Вот оно что, — прищурилась Зинаида Павловна. — Значит, не только люди у Гули падают, но и земля под ногами горит.

* * *

Перед самым завтраком они втроём — не считая деловито трусившей впереди Пуговицы — успели спуститься по каменным ступеням к питьевому павильону Нарзанной галереи.

Под сводчатым стеклянным куполом гулко звучали шаги курортников, журчала в мраморных чашах прохладная газированная вода с лёгким железистым запахом, и чинные дамы в кружевных панамах прогуливались вдоль кранов с плоскими фарфоровыми кружками с узким носиком-трубочкой.

— А почему кружки с такими смешными носиками, будто чайники для младенцев? — подозрительно принюхалась Люся, набирая себе тёплого сульфатного нарзана.

— Чтобы углекислота и сероводород с солями железа не разрушали зубную эмаль, тётя Люся, — тут же ответил начитанный Тёма. — Пьёшь через фарфоровую трубочку сразу на корень языка, и зубы целы.

— Толково придумано, — одобрила Людмила Ивановна, делая глоток и тут же морщась: — Тьфу ты, господи! Тёплый, солёный и железкой отдаёт! Точно как у нас в «Рябинке» из старой колонки текло, пока я после ареста Ряхина новые фильтры не поставила! Тамара Ивановна в своей шляпке с вуалеткой про такую воду ни за что не скажет «Как у мамы!».

Зинаида Павловна улыбнулась уголками губ, но её внимательный взгляд уже скользил по лицам отдыхающих из «Тихой гавани», которых легко было узнать по санаторным курортным книжкам в синих обложках. Люди переговаривались вполголоса и тревожно косились друг на друга: слухи о четырёх внезапных обмороках после завтрака уже расползлись по всем аллеям, и в воздухе вместо курортной безмятежности висело тягучее, липкое ожидание новой беды.

* * *

Разбирая чемодан в спальне полулюкса, Зинаида Павловна первым делом разложила на прикроватной тумбочке свой походный медицинский арсенал: механический тонометр в потёртом кожаном чехле с грушей, коробочку с каптоприлом на случай криза, блистеры чистой декстрозы, стерильные спиртовые салфетки и толстую клеёнчатую тетрадь.

— Зина, ты в Кисловодск приехала или выездной фельдшерский пункт открывать? — всплеснула руками Людмила Ивановна, развешивая в шкафу свои нарядные блузки и три розовых платка разных оттенков — от нежной чайной розы до боевой фуксии. — Люди на курорт везут купальники и веера, а ты — тонометр и ампулы с магнезией!

— Сорок лет практики, Люся, — спокойно ответила Воронцова, проверяя, как открывается фрамуга венецианского окна. — Когда сорок лет подряд к тебе в кабинет в восемь утра заходит по тридцать человек и каждый с порога норовит либо упасть в обморок, либо пожаловаться на соседей, привыкаешь держать порох сухим. Ты лучше скажи: ты перед отъездом ключи от правления «Рябинки» кому оставила?

— Тихоновым! — с достоинством ответила Пряхина. — Люди надёжные, внучка их Сонечка мне вчера помогала ведомости по взносам за воду подшивать. А Тамара Ивановна в своей шляпке с вуалеткой обещала каждый вечер проходить мимо моего участка и проверять, не лазят ли мальчишки в малинник. Я когда уезжала, оставила ей баночку нашего конкурсного вишнёвого варенья с ванилью, так она ложку попробовала, глаза закатила и говорит: «Людмила Ивановна, ну чисто как у мамы в тридцать девятом году!»

Тёма, настраивавший на подоконнике портативный роутер и зарядную станцию для своих гаджетов, улыбнулся: — Тётя Люся, Тамара Ивановна вчера и про мой бутерброд с докторской колбасой в автобусе сказала «Как у мамы!». Мне кажется, это у неё универсальный пароль.

— Пароль не пароль, а старушке восемьдесят четыре года, дай бог каждому в таком возрасте такую память и аппетит иметь, — заметила Зинаида Павловна, поглаживая подпрыгнувшую к её руке таксу Пуговицу. — Ну что, рыжий нос? Пойдём смотреть, чем тут на старой даче наркома людей потчуют.

* * *

На обратном пути от Нарзанной галереи, поднимаясь по широкой каменной лестнице среди кустов самшита и цветущих гортензий, они впервые столкнулись с главной парой местных знаменитостей — актрисой Изольдой Генриховной Павлиновой и отставным полковником Харитоном Степановичем Громовым.

Изольда Генриховна плыла по аллее в облаке духов «Красная Москва», опираясь кончиками пальцев в кружевных митенках на согнутый локоть полковника. На голове её возвышался тюрбан из изумрудного шёлка, удивительно напомнивший Люсе головные уборы их дачной соседки Эльвиры Марковны Штерн.

— Ты посмотри, Зина, — вполголоса прокомментировала Людмила Ивановна. — Тюрбан почти как у нашей Эльвиры, только перо подлиннее! Видать, у всех творческих дам после семидесяти тяга к восточным султанатам открывается!

— Харитон Степанович, друг мой, — тем временем грудным голосом вещала актриса, останавливаясь перевести дух у мраморной вазы. — Вы чувствуете, какая в этом парке тревожная акустика? После того как позавчера мне стало дурно у розария и этот божественный доктор Зубарев отпаивал меня сладким чаем, я вся как натянутая струна!

— Изольда Генриховна, клянусь честью офицера, это всё происки расхлябанного тылового снабжения! — громыхнул полковник Громов, воинственно шевеля седыми усами. — Я со вчерашнего дня веду личное наблюдение за пищеблоком! Но вы не волнуйтесь: пока я рядом, ни один микроб к вашему столику не прорвётся!

Зинаида Павловна присмотрелась к румяному, пышущему здоровьем лицу полковника и к чуть бледной, но весьма бодрой актрисе и тихо пробормотала себе под нос: — Ни у него, ни у неё нет ни малейших признаков хронической сосудистой недостаточности или патологии лабиринта внутреннего уха. Здоровые, крепкие старики. И оба упали в обморок ровно через сорок пять минут после завтрака, сидя за третьим столиком у окна. Любопытный анамнез.

* * *

В вестибюле главного корпуса с мраморной лестницей и старинными бронзовыми канделябрами пахло прохладой, полиролью и немного — аптечной ромашкой из фитобара.

Дежурный администратор, худенькая женщина в форменной синей жилетке, долго сверяла паспорта Зинаиды Павловны и Людмилы Ивановны, то и дело с опаской поглядывая на рыжую таксу Пуговицу, которая чинно сидела у ножки чемодана и внимательно изучала носом щель под дубовой стойкой.

— Гульнара Рашидовна лично распорядилась поселить вас в сто четвёртый двухкомнатный полулюкс на первом этаже, — сказала администратор, протягивая тяжёлый латунный ключ с грушевидным деревянным брелоком. — Окна выходят прямо на старый розарий и балюстраду. Только, пожалуйста, предупреждаю сразу: в правом крыле второго этажа, над вами, сейчас идут профилактические работы по паркету в двести пятом номере, а в двести четвёртом живёт наш почётный гость из Москвы, профессор Иннокентий Сергеевич Огарёв. Человек пожилой, заслуженный, любит тишину.

— За нашу тишину можете не переживать, милая, — веско ответила Людмила Ивановна, поправляя розовый платок. — Мы люди высокой культуры: я главный бухгалтер с тридцатилетним стажем и председатель садоводческого товарищества, подруга моя — сорок лет на терапевтическом участке, а мальчик вообще шахматист первого разряда! От нас шуму меньше, чем от вашего настенного барометра!

— А собачка не лает по ночам? — робко уточнила администратор.

— Собачка наша, между прочим, лает исключительно по делу и только на граждан с нечистой совестью, — сухо заметила Зинаида Павловна, забирая ключ и санаторные книжки. — Скажите лучше, голубушка: почему у вас у самой веки припухшие и пальцы подрагивают? Тоже чай из утреннего буфета пили или из-за проверок не спите?

Администратор вздрогнула и понизила голос до шёпота: — Ой, и не спрашивайте… Замдиректора наш, Аркадий Борисович Шумский, с утра уже три раза мимо стойки пробежал, грозится весь персонал уволить, если ещё хоть один отдыхающий после завтрака упадёт! Шеф-повар Пётр Кузьмич на кухне валерьянку стаканами пьёт, кричит, что на его манную кашу клевещут враги народа, а доктор Зубарев только улыбается да гитару в ординаторской настраивает…

* * *

Едва устроившись в номере после насыщенного первого утра и осмотра пострадавшего у балюстрады инженера Круглова, Людмила Ивановна потребовала у Тёмы настроить видеосвязь с СНТ «Рябинка».

На экране планшета появилась гостиная дома с колоннами на шестом участке: за старинным роялем в лиловом домашнем тюрбане восседала Эльвира Марковна Штерн, бывшая учительница музыки и вдова полковника, а на бархатной банкетке рядом с ней, свесив пушистый хвост и блаженно жмуря жёлтые глаза, возлежал девятикилограммовый полосатый гигант — кот Маркиз.

— Люся, дорогая, не волнуйся так, у тебя от крика верхнее ля срывается на фальцет! — мелодично пропела с экрана Эльвира Марковна. — Маркиз откушал размороженного минтая ровно в восемь ноль-ноль, как в аптеке! Я размораживала филе на фарфоровом блюде при двадцати двух градусах Цельсия и даже сыграла ему ноктюрн Шопена фа минор для улучшения пищеварения!

— Ты мне его Шопеном не перекармливай, Эльвира, у него от минорных тональностей аппетит пропадает, играй что-нибудь пободрее, вроде марша Дунаевского! — строго наказала растроганная до глубины души Люся. — А как там наша Тамара Ивановна? Заходила?

— Заходила в своей шляпке с вуалеткой, принесла блюдечко крыжовенного желе, — улыбнулась Эльвира Марковна. — А за окном сейчас Василий Дятлов в соломенной шляпе ходит, шланг к твоим георгинам тянет и бурчит, что без Воронцовой в товариществе скучно — даже язык показать некому! Передаёт вашей Зине поклон и просит привезти из Кисловодска семян горного чабреца.

— Привезём ему чабреца, пусть только за давлением следит и на солнце без шляпы не наклоняется, — отозвалась из кресла Зинаида Павловна, не отрывая взгляда от своей клеёнчатой тетради, где уже выстраивались в столбик первые странности кисловодского утра.

* * *

Когда дневная суета вокруг того, о чём в санатории уже шептались на каждой скамейке (утренняя прогулка по парку тридцать шестого года), немного улеглась, Зинаида Павловна устроилась в плетёном кресле у высокого окна своего сто четвёртого номера и раскрыла на коленях клеёнчатую тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» тихо и мерно тикали на её запястье, отсчитывая минуты курортного дня, который всё меньше походил на безмятежный отпуск пенсионерки. Рядом на ковре, положив рыжую голову на передние лапы, лежала такса Пуговица и чутко шевелила длинными бархатными ушами при каждом шорохе в коридоре.

— Зина, ты опять за свою тетрадку взялась! — Людмила Ивановна вошла из соседней комнаты, на ходу завязывая свой любимый розовый платок узлом на плече и неся на подносе два стакана тёплого нарзана и блюдце с несладкими галетов. — Я, между прочим, сейчас звонила в «Рябинку» Тихоновым и Эльвире Марковне. В товариществе тишь да гладь, напор воды в крайней линии отличный, кот Маркиз съел утреннюю порцию размороженного минтая и даже соизволил выйти на крыльцо погреть бока на солнышке! А мы тут с тобой вместо жемчужных ванн разбираем история создания санатория «Тихая гавань» и старинные хрустальные сахарницы в эркере!

— Не ворчи, Люся, тебе от ворчания желчный пузырь спазмирует, — сухо, но с привычной теплотой в голосе ответила Зинаида Павловна. — Садись лучше рядом и слушай. Сорок лет практики на третьем участке поликлиники номер два научили меня одному железному правилу: не ставь диагноз по одному симптому. Пока мы не соберём все анализы и не выстроим цепочку фактов по часам, любой вывод будет гаданием на кофейной гуще.

Тёма, сидевший за столом перед раскрытым ноутбуком, поправил очки точь-в-точь жестом покойного дедушки Коли и повернул экран к бабушке:

— Ба, я сверил время всех событий по нашей электронной таблице. Смотри, как интересно ложится картина, если учесть как Пуговица впервые почуяла неладное возле туфель доктора Зубарева. Здесь нет ни одной случайности — каждый шаг делался с оглядкой на расписание смен в корпусе и привычки отдыхающих!

— Именно так, Артём, — кивнула Воронцова, делая аккуратную пометку на полях клеёнчатой тетради. — Болезнь, как и преступление, всегда имеет инкубационный период, продромальную стадию и клинический пик. И кто-то в «Тихой гавани» очень старался, чтобы мы приняли чужой злой умысел за естественное течение курортной акклиматизации.

В этот момент телефон Зинаиды Павловны коротко мигнул сообщением из Москвы от дочери Ирины: «Мама, надеюсь, ты сегодня была на процедурах и не вмешиваешься в чужие дела! Через несколько дней прилечу за Тёмой, проверю лично!». Зинаида Павловна чуть улыбнулась уголками губ и набрала короткий ответ из одного слова: «Слышу».

* * *

Полчаса спустя они втроём — с неизменной Пуговицей на поводке — вышли в широкий сводчатый коридор главного корпуса, где за высокими арочными окнами шумели на августовском ветру вековые каштаны и голубые ели.

Навстречу им от мраморной лестницы шла главврач Гульнара Рашидовна Ибрагимова с папкой текущих сводок в руке, а чуть поодаль у питьевого кулера о чём-то оживлённо беседовали отставной полковник Харитон Степанович Громов и актриса Изольда Генриховна Павлинова, чей высокий тюрбан было видно из любого конца галереи.

— Зина, хорошо, что вы вышли, — вполголоса сказала Гуля, отводя подругу к нише у старинной колонны из белого доломита. — Я сейчас проверила внутренние журналы дежурств и сопоставила то, о чём мы говорили: воспоминания о недавнем июльском деле в СНТ «Рябинка» с председателем Бурковым и казначеем Ряхиным. Ты представляешь, сколько мелких нестыковок всплывает, когда начинаешь смотреть на привычную работу санатория твоими глазами?!

— Когда работаешь внутри коллектива, Гуля, глаз замыливается, — спокойно ответила Зинаида Павловна. — Хочется верить людям на слово, думать, что вокруг круговая порука порядочности, почти семья. Вон у нас в «Рябинке» в июле тоже все думали, что казначей Ряхин — тишайший человек, мухи не обидит, пока он не начал дигоксин в термос подсыпать. Поэтому в нашем деле доверять можно только тонометру, глюкометру и проверенным документам.

К ним подошёл полковник Громов, галантно придерживая под локоть Изольду Генриховну, которая пыталась навести свой золотой лорнет на рыжую таксу у ног Воронцовой:

— Зинаида Павловна, уважаемая! — прогудел полковник своим командирским басом. — Мы с Изольдой Генриховной как представители общественности санатория хотим заявить: порядок в «Тихой гавани» должен быть восстановлен! А то шеф-повар наш Пётр Кузьмич Хорошилов с утра сам не свой, переживает за честь мундира, а отдыхающие за столиками только и обсуждают последние события!

— Вы бы, Харитон Степанович, меньше слушали столовые сплетни, а больше следили за режимом дня и не волновали Изольду Генриховну перед процедурами, — строго заметила Зинаида Павловна. — Покажите-ка лучше оба язык и скажите, пили ли вы сегодня тёплый нарзан за тридцать минут до еды, как положено по курортному листу?

И полковник, и заслуженная артистка под гипнотическим взглядом старого участкового терапевта мгновенно замолчали, переглянулись и почти одновременно приоткрыли рты, чем вызвали у Людмилы Ивановны победный смешок в кулак.

— То-то же, — удовлетворённо кивнула Воронцова. — Язык — зеркало организма, он никогда не обманет. Я собираю анализы, друзья мои, и очень скоро каждый в этом корпусе получит свой точный эпикриз.

* * *

В тишине санаторного крыла, когда дневной зной за высокими венецианскими окнами начинал постепенно спадать, а тени от белых коринфских колонн удлинялись через весь розарий, в сто четвёртом номере снова собрался малый семейный совет. На круглом столе рядом с футляром тонометра и блюдцем сушек лежала раскрытая клеёнчатая тетрадь Зинаиды Павловны, исписанная её чётким, убористым терапевтическим почерком, каким она сорок лет подряд заполняла амбулаторные карты в поликлинике № 2 города Луговска.

— Давайте ещё раз спокойно, без эмоций проверим каждую деталь того, что мы только что наблюдали: утренний приезд в «Тихую гавань», — проговорила Зинаида Павловна, поправляя очки на переносице и сверяясь с мамиными часами «Чайка». — В участковой практике как бывает? Приходит пациент и жалуется на колотьё в боку, а начинаешь собирать полный анамнез, проверять рефлексы, смотреть на склеры и язык — и выясняется, что корень проблемы совсем в другом отделе.

Людмила Ивановна Пряхина, сидевшая на диване и обмахивавшаяся сложенной вчетверо курортной газетой поверх своего неизменного розового платка, энергично закивала:

— Вот и я говорю, Зина! В бухгалтерии точно такой же закон: если в оборотной ведомости на копейку не сходится сальдо по материалам, не верь объяснительным кладовщика, а поднимай первичку за три квартала! Посмотри, как тут одно цепляется за другое: сперва белые колонны наркомской дачи 1936 года, а следом выясняется первый завтрак у окна и хрустальная сахарница! Да тут не просто случайное совпадение, тут целая система выстроена!

— И система с чётким цифровым следом, — добавил двенадцатилетний Тёма, не отрываясь от экрана своего ноутбука, где в отдельной папке были разложены фотографии, аудиофайлы с диктофона и схема обоих этажей старого корпуса 1936 года. — Бабушка, тётя Люся, я сопоставил временные интервалы по секундам. Если наложить первый завтрак у окна и хрустальная сахарница на график перемещения персонала и отдыхающих по главному холлу и садовым аллеям, то круг лиц, которые имели физическую возможность оказаться в нужной точке, сужается буквально до нескольких человек.

Такса Пуговица, услышав своё имя в разговоре, подняла рыжую морду с ковра, внимательно посмотрела на мальчика блестящими карими глазами и коротко, одобрительно фыркнула. Её чуткий охотничий нос уже давно провёл собственную ревизию всех плинтусов, садовых дорожек и каблуков в «Тихой гавани», и в собачьей картотеке запахов главный фигурант был отмечен ещё в первое утро.

— Правильно мыслишь, Артём, — мягко улыбнулась внуку Зинаида Павловна, и в её взгляде снова мелькнуло тёплое воспоминание о покойном муже Николае, который точно так же учил мальчика искать скрытую механику в любой сложной задаче. — Только помни наше главное правило: не ставь диагноз по одному симптому. Даже когда кажется, что обморок инженера Круглова на мраморной лестнице объясняет всё от начала до конца, настоящий врач обязан проверить перекрёстные реакции и исключить ложноположительный результат.

* * *

Между тем жизнь в санатории «Тихая гавань» текла своим чередом, причудливо переплетая курортную негу с нарастающим детективным напряжением. На мраморной балюстраде у парадного входа дамы в кружевных шляпках и светлых кардиганах обсуждали расписание минеральных ванн и грязевых аппликаций, старики в полотняных кепках неспешно забивали «козла» в домино под раскидистыми кронами старых каштанов, а из открытых окон пищеблока доносился аппетитный перестук ножей и густой аромат ванили и свежего укропа.

Главврач Гульнара Рашидовна Ибрагимова, встретив Зинаиду Павловну и Люсю в переходе между лечебным корпусом и питьевым бюветом, устало потёрла виски и плотнее запахнула белый халат:

— Зинка, если бы ты знала, чего мне стоит делать спокойное лицо перед отдыхающими, когда за кулисами творится такое: белые колонны наркомской дачи 1936 года! Ведь этому санаторию без малого девяносто лет. Здесь во время войны госпиталь для тяжелораненых лётчиков стоял, потом старые мастера со всей страны здоровье поправляли, каждую колонну, каждый куст в розарии берегли как зеницу ока… И неужели теперь из-за чьей-то алчности и подлости всё это пойдёт прахом?

— Не пойдёт, Гуля, отставить панику на корабле, — твёрдо сказала Зинаида Павловна, беря однокурсницу под локоть. — Мы с тобой ещё в семьдесят пятом году перед госэкзаменом по госпитальной терапии договорились: пока больной дышит, врач за него борется. А твой санаторий не просто дышит — у него фундамент из тёсаного камня и такой шеф-повар на кухне, который за одну свою манную кашу любого ревизора половником перекрестит!

— Ох, и не говори про Петра Кузьмича! — невольно усмехнулась Гуля. — Хорошилов сегодня утром, когда узнал про первый завтрак у окна и хрустальная сахарница, лично прибежал ко мне с поварской книгой тысяча девятьсот пятьдесят второго года издания и потребовал создать чрезвычайную дегустационную комиссию! Говорит: «Гульнара Рашидовна, пусть эта ваша строгая докторша из Луговска проверит каждую крупинку моей манки под микроскопом, чтобы ни одна живая душа не смела косо смотреть в сторону раздачи!»

— И проверили! — веско подтвердила Людмила Ивановна. — Каша у вашего Петра Кузьмича — чистый бархат, я как председатель СНТ «Рябинка» и победитель июльского конкурса вишнёвого варенья официально удостоверяю! А вот тем, кто затеял всю эту грязную игру вокруг обморок инженера Круглова на мраморной лестнице, мы с Зиной и Тёмой такой аудит устроим, что им небо с овчинку покажется!

* * *

Проходя мимо дверей ординаторской и административного крыла, Зинаида Павловна своим цепким взглядом участкового терапевта замечала мельчайшие перемены в поведении людей, которых события вокруг утренний приезд в «Тихую гавань» заставили потерять привычное равновесие.

Люди вообще плохо умеют скрывать страх, когда рядом находится опытный врач. Можно надеть дорогой двубортный пиджак с перламутровыми запонками и вылить на себя полфлакона сандалового одеколона, как это делал замдиректора Аркадий Борисович Шумский; можно натянуть на лицо ослепительную белозубую улыбку и взять в руки гитару с шёлковым бантом, как делал Илья Вадимович Зубарев; можно спрятаться за пышным тюрбаном и золотым лорнетом, как актриса Изольда Генриховна, или за громогласным командирским басом, как полковник Громов.

Но физиологию обмануть нельзя. Стоило Зинаиде Павловне остановиться в полушаге от собеседника, внимательно посмотреть поверх очков на пульсацию сонной артерии на шее, на сужение или расширение зрачков, на то, как человек невольно сглатывает слюну при упоминании о белые колонны наркомской дачи 1936 года, и спокойным, будничным голосом произнести своё фирменное: «Покажите язык», — как вся напускная бравада слетала в одно мгновение.

— Ты знаешь, Зина, я за пятьдесят лет нашей дружбы всё никак не привыкну к этому твоему гипнозу, — шепнула ей Люся, когда они поднялись на верхнюю террасу к Тёме. — Ведь даже полковник в отставке и тот перед тобой рот открывает, как первоклассник на медосмотре!

— Потому что в глубине души каждый человек, даже самый важный начальник или артист, остаётся ребёнком, который боится белого халата и хочет, чтобы мама или доктор сказали ему, что всё будет хорошо, — негромко ответила Зинаида Павловна. — Только одному нужно выписать витамины и покой, а другому — предъявить счёт за первый завтрак у окна и хрустальная сахарница и обморок инженера Круглова на мраморной лестнице. Пойдёмте-ка дальше. Время работает на нас, если мы не станем терять ни одной минуты.

Глава 2. Давление через кофту и Окуджава в беседке

К полудню августовский зной над Кисловодском разгулялся вовсю, но в старом парке «Тихой гавани» под густыми кронами вековых каштанов, платанов и голубых елей стояла благодатная прохлада, пахнущая нагретой хвоей, самшитом и влажным камнем от фонтана со скульптурой девушки с кувшином.

Людмила Ивановна отправилась на разведку в административный корпус — как она сама выразилась, «посмотреть в честные глаза бухгалтерии и сравнить стоимость санаторного койко-дня со сметой нашего водопровода в Рябинке». Тёма устроился на верхней террасе с ноутбуком и биноклем, изучая схему расположения камер видеонаблюдения и расписание смен персонала, а Зинаида Павловна с Пуговицей на поводке решительным шагом направилась в лечебное крыло первого этажа.

Ей нужно было выполнить обещание, данное Гуле Ибрагимовой: тихо, без лишнего шума присутствовать на дневном приёме в кабинете № 12, где доктор Илья Вадимович Зубарев проводил плановый осмотр отдыхающих перед назначением нарзанных и жемчужных ванн. Гуля представила её персоналу как «консультанта-методиста из областного управления здравоохранения на пенсии», что было почти правдой, если не считать того, что в областном управлении Зинаиду Павловну боялись пуще министерской ревизии ещё с девяносто восьмого года, когда она заставила замминистра лично пройти диспансеризацию в общей очереди.

У дверей двенадцатого кабинета на мягких банкетках сидели пять нарядных старушек во главе с актрисой Изольдой Генриховной Павлиновой. Актриса сменила утренний изумрудный тюрбан на лиловый с серебряным пером, а вокруг шеи, несмотря на двадцать шесть градусов тепла в тени, обмотала воздушное шёлковое боа. Рядом, вытянувшись стрункой и держа на коленях букетик садовых маргариток, дежурил отставной полковник Громов.

— Ах, Зинаида Павловна, голубушка, вы тоже к нашему чародею? — томно проворковала Изольда Генриховна, наводя свой золотой лорнет куда-то на левое плечо Воронцовой. — Какой врач! Какая чуткость! Вчера я говорю ему: «Илья Вадимович, у меня после утреннего кофия в груди будто раненая чайка бьётся, как у Нины Заречной в четвёртом акте!» А он взял меня за руку, посмотрел так глубоко-глубоко и говорит: «Изольда Генриховна, таким женщинам, как вы, медицина может прописать только поэзию, горный воздух и полное отсутствие волнений!»

— Золотые слова! — гаркнул полковник Громов, преданно глядя на лиловый тюрбан. — Сразу видно — специалист высшей категории! Не то что в нашем гарнизонном госпитале: придёшь с поясницей, а тебе с порога — «раздевайтесь до пояса, дышите — не дышите, бросайте курить и бегом на флюорографию»!

— Между прочим, Харитон Степанович, в вашем гарнизонном госпитале сидели очень грамотные клиницисты, — сухо заметила Зинаида Павловна, присаживаясь на край банкетки и усаживая Пуговицу у своих ног. — Потому что когда у человека в семьдесят лет «раненая чайка в груди» после кофе, надо не Чехова декламировать, а снимать электрокардиограмму в двенадцати отведениях и исключать мерцательную аритмию. Изольда Генриховна, вы, кстати, почему лорнет держите на три сантиметра левее переносицы? У вас какой минус на правом глазу?

Актриса вздрогнула так, что серебряное перо на тюрбане затрепетало, и поспешно спрятала лорнет в складках боа:

— Какой ещё минус?! У меня стопроцентное сценическое зрение! Я из партера вижу мимику суфлёра! А лорнет — это, если хотите знать, фамильная реликвия петербургской ветви нашей семьи и элемент художественного образа!

Зинаида Павловна ничего не сказала, но мысленно поставила в клеёнчатой тетради маленькую галочку. За сорок лет практики она повидала немало пациентов, которые готовы были признаться в чём угодно — от плоскостопия до тайного порока сердца, — но только не в том, что им пора выписать обыкновенные очки с диоптриями плюс три с половиной или минус четыре. Однако почему актриса так панически боится признаться в своей близорукости здесь, в санатории?

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник сам доктор Зубарев. Его белоснежный халат сидел как влитой, волосы были уложены волосок к волоску, а от широких часов на левом запястье снова прыгнул по стене солнечный зайчик. Увидев Зинаиду Павловну с Пуговицей, Илья Вадимович на секунду сбился с приветственной улыбки, но мгновенно взял себя в руки.

— А, Зинаида Павловна! Гульнара Рашидовна предупредила меня, что вы заглянете перенять, так сказать, наш передовой курортный опыт! Проходите, присаживайтесь за приставной столик. И вы, несравненная Изольда Генриховна, и вы, Марфа Петровна, заходите сразу вдвоём — мы сейчас быстренько измерим давление и выпишем направление на ингаляции с эвкалиптом!

Пуговица, проходя мимо ножки врачебного кресла, снова издала короткое, глухое, как ворчание дачного умывальника, «р-р-р», но Зинаида Павловна строго цыкнула на неё и уложила таксу под свой стул в углу у стеклянного шкафа с медикаментами.

Она достала из сумки клеёнчатую тетрадь, положила её на колени и приготовилась смотреть.

Первой к столу врача подсела сухонькая старушка Марфа Петровна из Сызранского района, одетая по случаю визита к доктору в плотную шерстяную кофту крупной вязки с рельефными «шишечками» и косами на рукавах — несмотря на южную жару, старушка свято верила, что в медицинских кабинетах сквозняки опаснее холеры.

— Ну-с, голубушка наша Марфа Петровна, как сегодня головка? Не кружится? — ласково заворковал доктор Зубарев, даже не заглядывая в её амбулаторную карту. — Давайте-ка вашу ручку, проверим тонус сосудов!

Марфа Петровна, млея от внимания такого видного мужчины, начала было расстёгивать перламутровые пуговки на тугом манжете своей толстой вязаной кофты:

— Сейчас, родимый, сейчас я кофточку-то сниму, она у меня на козьем пуху, плотная…

— Да что вы, Марфа Петровна, зачем же такие сложности, не трудитесь! — бодро махнул рукой Илья Вадимович. — У нас аппаратура швейцарской точности, через любую ткань берёт!

И на глазах у остолбеневшей Зинаиды Павловны доктор Зубарев обернул манжету механического тонометра прямо поверх толстенного вязаного рукава из козьего пуха с выпуклыми шерстяными «косами», небрежно ткнул мембрану фонендоскопа куда-то выше локтевого сгиба — даже не в проекцию плечевой артерии, а сбоку, прямо по шерстяному шву! — три раза качнул грушу, за две секунды спустил воздух со свистом и радостно провозгласил:

— Сто двадцать на восемьдесят! Хоть в отряд космонавтов записывай, Марфа Петровна! И пульс семьдесят два удара, ровный, как метроном! Идите с богом на жемчужные ванны!

У Зинаиды Павловны внутри всё похолодело, а потом медленно закипело тем тихим, праведным врачебным гневом, от которого в поликлинике № 2 города Луговска у нерадивых интернов начиналась икота.

Она молча дождалась, пока счастливая Марфа Петровна выйдет за дверь, а Изольда Генриховна с полковником Громовым задержатся в коридоре у кулера с водой, и негромко, очень вежливо спросила:

— Скажите, Илья Вадимович, а какой медицинский институт вы оканчивали?

Зубарев, размашисто ставивший подпись в карте, чуть заметно вздрогнул, но головы не поднял:

— Второй Московский, Зинаида Павловна. Лечебный факультет. С отличием, между прочим. А почему вы спрашиваете?

— Да так, — сухо сказала Воронцова, постукивая авторучкой по клеёнчатой обложке тетради. — Сорок лет практики на участке, тысячи студентов и ординаторов через мой кабинет прошли, а такого циркового номера я ещё не видела. Вы сейчас измерили артериальное давление пожилой гипертоничке с мерцательной аритмией в анамнезе через полуторасантиметровый слой валяной козьей шерсти. Приложили головку фонендоскопа на четыре сантиметра латеральнее локтевой ямки, накачали манжету от силы до ста миллиметров ртутного столба и стравили воздух со скоростью тридцать миллиметров в секунду, при которой тоны Короткова не услышит даже Господь Бог. И написали в карте «сто двадцать на восемьдесят».

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как за окном в парке кричит сойка и тикают настенные кварцевые часы.

Лицо доктора Зубарева медленно налилось нехорошей кирпичной краской. Бархатная улыбка исчезла без следа, глаза сузились и стали колючими, холодными, совсем не врачебными.

— Вы, кажется, забываетесь, уважаемая пенсионерка из Луговска, — процедил он вполголоса, наклоняясь над столом. — Это вам не ваша районная богадельня с очередями за больничным листом. Здесь санаторий курортного типа! Здесь главное — психотерапевтический контакт и позитивный настрой пациента! Я эту бабку вижу каждое утро, я её давление по цвету ушей определяю! И вообще, не советую вам совать свой нос в мою методику работы. Гульнара Рашидовна завтра уйдёт на пенсию по результатам министерской проверки, а я, возможно, займу это кресло. Понятно я излагаю?

Пуговица под стулом грозно зарычала и клацнула зубами в двух сантиметрах от его модных коричневых туфель.

Зинаида Павловна даже бровью не повела. Она спокойно посмотрела прямо в бегающие зрачки Зубарева, потом перевела взгляд на его левую руку, которой он снова машинально прикрыл широкий кожаный ремешок часов на запястье, и произнесла своим самым ровным, поликлиническим голосом:

— Предельно понятно, Илья Вадимович. Только давление по цвету ушей не определяют даже ветеринары. А на третьем курсе любого медицинского вуза, включая Второй Московский, на кафедре пропедевтики внутренних болезней за измерение давления через шерстяную кофту ставят двойку в зачётку и выгоняют с отработки без права пересдачи до осени. Хорошего вам рабочего дня.

* * *

Выйдя из двенадцатого кабинета, Зинаида Павловна не пошла сразу в свой номер. Она свернула в тихий полутёмный коридор за лестницей, где на двери висела табличка «Процедурный кабинет», и заглянула внутрь.

За стеклянной перегородкой за столом, заставленным лотками со стерильными салфетками, ампулами и журналом учёта, сидела круглолицая, румяная медсестра лет тридцати с пышной русой косой, уложенной короной вокруг головы, и сосредоточенно пила чай с сушкой, глядя в экран маленького планшета, пристроенного между биксами со шприцами. На бейджике значилось: «Старшая дежурная м/с Зоя Пермякова».

— Добрый день, Зоенька, — ласково поздоровалась Зинаида Павловна, входя в кабинет. — Не помешаю? Я от Гульнары Рашидовны, знакомлюсь с организацией сестринского поста.

— Ой, здравствуйте! — Зоенька торопливо прикрыла экран планшета журналом кварцевания и вытерла руки салфеткой. — Гульнара Рашидовна предупреждала, что вы зайдёте! У нас тут полный порядок, всё по СанПиНу! Хотите, журнал температурного режима холодильников покажу?

— С удовольствием посмотрю, деточка. Я ведь сорок лет на участке, для меня хороший процедурный кабинет — как для музыканта консерватория, — тепло улыбнулась Воронцова, подходя к высокому фармацевтическому холодильнику со стеклянной дверцей. — Какой у вас чистота и порядок, душа радуется! А инсулины тоже у вас хранятся?

— Конечно, на средней полке, при температуре от плюс двух до плюс восьми градусов, всё строго! — с гордостью отрапортовала Зоенька, открывая дверцу холодильника. — Вот, смотрите: это резервный запас для экстренной помощи, если у кого из отдыхающих диабетиков свой закончится или разобьётся, или если кома гипергликемическая. Тут у нас две упаковки длинного «Лантуса» и три шприц-ручки короткого человеческого инсулина «Актрапид НМ ПЕНФИЛЛ», сто единиц в миллилитре. Я каждое утро и каждый вечер перед ночной сменой остатки проверяю!

Зинаида Павловна внимательно посмотрела на три оранжево-белые коробки со шприц-ручками короткого инсулина «Актрапид», аккуратно уложенные в пластиковый контейнер на средней полке. Короткий инсулин. Начинает действовать уже через двадцать-тридцать минут после подкожного введения, пик действия — через полтора-два часа. Если ввести большую дозу «Актрапида» пожилому человеку во сне, уровень глюкозы в крови рухнет до критических цифр меньше полутора миллимоль на литр, наступит глубокая гипогликемическая кома и остановка дыхания без единого крика…

Она сама удивилась, почему эта мрачная мысль вдруг пришла ей в голову посреди солнечного дня, но виду не подала. Зато её взгляд скользнул по стене рядом с входной дверью сестринского поста, где в открытом деревянном шкафчике со стеклянной дверцей без замка на пронумерованных медных крючках висели связки ключей с фанерными бирками.

— А это у вас ключи от всех палат и кабинетов? — кивнула Зинаида Павловна на шкафчик.

— От процедурной, от физиотерапии и от резервных номеров старого крыла, которые сейчас на ремонте или под бронью, — охотно пояснила Зоенька. — Вот видите, бирка «№ 205 — резерв, смежная». Это рядом с двухсот четвёртым люксом, где профессор Огарёв из Москвы живёт. Там в тридцать шестом году спальня наркома была и кабинет охраны, между ними даже старая дверь в стене осталась, только её ещё при прежнем директоре шкафом со стороны профессора заставили, чтобы звукоизоляция не страдала. А ключ от той старой двери вон он, длинный такой, чугунный, на одном кольце с ключом от двести пятого номера висит!

Зинаида Павловна посмотрела на длинный старинный ключ с фигурной бородкой, мирно покачивавшийся на третьем крючке на виду у любого, кто заходит на сестринский пост выпить чаю или поболтать с дежурной медсестрой.

— Зоенька, — мягко сказала она, — а вы бы этот шкафчик на ночь всё-таки запирали. Мало ли кто по коридору ходит.

— Да кто ж у нас пойдёт, Зинаида Павловна! — беззаботно махнула рукой девушка. — У нас же «Тихая гавань», пенсионеры после десяти вечера все десятый сон видят, только Илья Вадимович иногда в ночное дежурство заглянет, мне чаю с горными травами заварит да комплимент скажет… Ой, какой он мужчина культурный! И поёт как! Вы сегодня вечером к беседке обязательно приходите, он под гитару петь будет!

* * *

Вечером, когда жара спала и с гор потянуло свежим, пахнущим полынью и ледниками ветерком, весь санаторий собрался у круглой белоколонной ротонды на краю розария.

Разноцветные садовые фонарики отражались в тёмных стёклах веранды. На плетёных креслах и скамейках расселись отдыхающие: дамы в нарядных шалях, старики в светлых кепках, в первом ряду — сияющая Изольда Генриховна в своём лиловом тюрбане под руку с полковником Громовым. Чуть поодаль, у мраморной балюстрады, стоял замдиректора Шумский, с кем-то приглушённо и торопливо разговаривая по телефону:

— Да, Виталий Сергеевич… Да, четыре случая зафиксированы документально, сигналы в крайздрав ушли… Нет, старуха Ибрагимова упирается, привезла какую-то свою подругу-терапевта из Луговска… Да что эта пенсионерка сделает, Виталий Сергеевич, смешно говорить! Через три дня будет пятый случай, приедет комиссия СЭС, и закроем лавочку на предписание!

Тёма, сидевший в пяти метрах за кустом гортензии со своим направленным микрофоном, подключённым к смартфону, аккуратно записал этот разговор, сохранил файл в облачную папку и показал бабушке большой палец.

— «Виталий Сергеевич», — шёпотом повторила Людмила Ивановна, усаживаясь на скамейку рядом с Зинаидой Павловной и кутая плечи в розовый платок. — Зина, я ведь как главбух память на имена и отчества имею фотографическую! Генерального директора «ГорСтройИнвеста» из Луговска зовут Пожидаев Виталий Сергеевич! Тот самый хмырь, который хотел наш Березняк под бульдозер пустить! Вот тебе и курортные обмороки!

— Тише, Люся, — прошептала Зинаида Павловна, поглядывая на центр ротонды, где доктор Илья Вадимович Зубарев, картинно поставив ногу на перекладину венского стула, настраивал шестиструнную гитару с широким шёлковым бантом на грифе. — То, что Шумский мутит воду ради закрытия санатория, это одна половина беды. Но ты посмотри вон туда, к левой колонне.

У левой колонны ротонды, опираясь обеими руками на свою ореховую трость с серебряной головой борзой, стоял профессор Иннокентий Сергеевич Огарёв.

Зубарев ударил по струнам и своим тягучим, бархатным, хорошо поставленным баритоном запел:

— «Виноградную косточку в тёплую землю зарою, а лозу поцелую и спелые гроздья сорву…»

Дамы в первом ряду молитвенно сложили руки. Изольда Генриховна смахнула кружевным платочком невидимую слезу. А профессор Огарёв не слушал песню.

Огарёв, чуть подавшись вперёд и сдвинув брови, неотрывно смотрел на левую руку поющего доктора, которая быстро бегала по ладам гитарного грифа. Когда Зубарев взял сложный баррэ на пятом ладу, его голубой манжет задрался к локтю, а тяжёлые швейцарские часы с ослабшей застёжкой съехали чуть ниже по кости запястья.

И в жёлтом свете садового фонаря прямо под ремешком часов отчётливо проступил старый, белесый, косой шрам с неровными, словно рваными от битого стекла краями — от основания большого пальца наискосок к лучевой кости.

Зинаида Павловна видела, как лицо профессора Огарёва мгновенно изменилось. Мягкая, интеллигентная полуулыбка сошла с его губ, скулы заострились, а в глазах за стёклами очков вспыхнуло такое ледяное, потрясённое узнавание, что он даже отступил на полшага и крепче сжал серебряный набалдашник трости.

Песня закончилась под жидкие, но восторженные аплодисменты. Зубарев раскланялся, поймал тяжёлый, пристальный взгляд старого профессора — и вдруг осёкся на полуслове, торопливо натянув рукав рубашки до самых костяшек пальцев.

Иннокентий Сергеевич медленно повернулся, нашёл глазами Зинаиду Павловну и подошёл к её скамейке. Голос его звучал глухо и непривычно жёстко:

— Зинаида Павловна, дорогая… Вы ведь сегодня присутствовали у этого человека на приёме?

— Присутствовала, Иннокентий Сергеевич, — тихо ответила она. — Он измерял пациентке давление через шерстяную кофту толщиной в палец и не знает, где в локтевой ямке проходит плечевая артерия.

— Это неудивительно, — профессор Огарёв вынул платок и промокнул лоб. — Потому что никакого доктора Ильи Вадимовича Зубарева в природе не существует. Передо мной сейчас с гитарой сидит человек, которого я знаю лично. И завтра утром, как только откроется архив нашей кафедры в Москве, я положу на стол Гульнары Рашидовны документы, которые отправят этого «Орфея» прямо к прокурору. А пока прошу вас, Зинаида Павловна: никому ни слова. Не ставь диагноз по одному симптому, как вы совершенно справедливо говорите. Сперва проверим анамнез.

* * *

После возмутительного визита в кабинет № 12, где «доктор» Зубарев измерял давление старушке через шерстяную кофту, Зинаида Павловна закрылась в кабинете главврача Гули Ибрагимовой и час подряд с лупой в руке изучала истории болезни всех восьмидесяти отдыхающих, прикреплённых к терапевтическому отделению Зубарева.

Гуля сидела напротив, подперев кулаком смуглую щёку, и мрачнела с каждой минутой.

— Ну что там, Зина? Не томи, — наконец не выдержала она. — Совсем халтура?

— Халтура, Гуля, — это когда интерн пишет «живот мягкий, безболезненный», поленившись пропальпировать правое подреберье, — сухо сказала Зинаида Павловна, переворачивая очередной лист. — А здесь не халтура. Здесь полное, девственное незнание клинической медицины, прикрытое общими фразами из популярных брошюр! Посмотри на карту номер сорок два: пациент Семёнов, гипертоническая болезнь второй стадии, принимает эналаприл. Твой Зубарев назначает ему параллельно сартаны и калийсберегающий верошпирон в полной дозе без контроля калия крови! Любой пятикурсник знает, что это прямой путь к гиперкалиемии и блокаде сердца!

— Господи боже мой… — Гуля схватилась за голову и тут же потянулась с красным карандашом к карте. — Я сейчас же отменю назначение! Как я могла это пропустить?! У меня в июле уволился старый начмед, я разрывалась между министерскими проверками, сметами этого проклятого Шумского и приёмкой корпусов… А Зубарев пришёл с блестящими рекомендациями из частной клиники, диплом Второго меда, сертификат курортолога, вежливый, обходительный!

— Бумага всё стерпит, как говорит моя Люся, — Зинаида Павловна аккуратно переписала номера подозрительных карт в свою клеёнчатую тетрадь. — Но почерк врача на бумаге подделать так же трудно, как почерк скрипача. Твой Зубарев путает систолический шум на верхушке с шумом трения плевры, пишет латинские рецепты с тремя орфографическими ошибками в слове «Hydrochlorothiazidum» и боится фонендоскопа как чёрт ладана. Проверь-ка его диплом через официальный реестр Рособрнадзора, Гуля. Чует моё сердце, нас ждёт большой сюрприз.

* * *

После того как пострадавшего инженера Бориса Матвеевича Круглова привели в чувство таблетками декстрозы, Зинаида Павловна и профессор Иннокентий Сергеевич Огарёв присели на плетёные диванчики в тени колоннады.

Профессор бережно протёр свой глюкометр спиртовой салфеткой, уложил его в кожаный футляр и с неподдельным интересом посмотрел на клеёнчатую тетрадь Воронцовой.

— Позвольте полюбопытствовать, Зинаида Павловна, — мягко сказал он. — Как вы с первого взгляда, ещё до того как я достал глюкометр, определили, что у нашего соседа по столовой именно гипогликемия, а не банальный обморок от жары или падение давления?

— Сорок лет практики на участке, Иннокентий Сергеевич, — чуть улыбнулась Зинаида Павловна. — Когда человеку дурно от жары или ортостатического падения давления, кожа у него бледная, но сухая или слегка влажная, пульс частый, но нитевидный, слабый, и стоит уложить его горизонтально — через минуту сознание проясняется. А у Бориса Матвеевича пот лил градом, холодный и липкий, пульс полный, напряжённый, сто четыре удара, и главное — крупноразмашистый тремор пальцев рук и чувство дикого, животного голода перед самым падением! Так реагирует симпатоадреналовая система, когда уровень глюкозы для коры головного мозга падает ниже трёх миллимоль на литр.

— Блестяще! — восхищённо кивнул старый профессор. — Я бы своих клинических ординаторов в Москве к вам в Луговск на стажировку отправлял, честное слово! Умение смотреть на больного глазами и слушать руками сейчас становится редкостью.

— В районной поликлинике без глаз и рук нельзя, — просто ответила Воронцова. — Лаборатория анализы только к завтрашнему обеду пришлёт, а спасти человека надо за пять минут. Вот и привыкаешь: сначала посмотри на язык, на зрачки, на капли пота над верхней губой, а потом уже бумажки читай.

* * *

Перед вечерним концертом у беседки Зинаида Павловна, Тёма и Пуговица прошлись по первому маршруту санаторного терренкура вдоль старой каменной стены, отделявшей парк «Тихой гавани» от крутого лесистого склона.

У кустов чайных роз пожилой усатый садовник в брезентовом фартуке подрезал секатором отцветшие бутоны и сердито косился на мелькавший вдали у административного крыла светлый пиджак замдиректора Шумского.

— Здравствуйте, хозяин, — вежливо поздоровалась Зинаида Павловна, останавливаясь у куста с крупными золотисто-розовыми цветами. — Какая у вас роза роскошная. «Глория Дей», если не ошибаюсь? У меня покойный муж Николай точно такой куст под окном на даче посадил.

Садовник сразу потеплел лицом и снял кепку: — Глаз-алмаз у вас, уважаемая! Она самая, «Глория Дей», ещё от прежнего розария пятьдесят восьмого года черенки ведём! Только недолго этой красоте цвести осталось, ежели наш замдиректора Аркадий Борисович своего добьётся.

— А чего это он добивается? — как бы невзначай спросила Воронцова, пока Пуговица деловито обнюхивала взрыхлённую землю под корнями роз.

— Да разве ж не видно! — махнул секатором старик. — На прошлой неделе, когда отдыхающие ещё на процедурах были, приводил сюда троих в костюмах с папками и лазерной рулеткой. Ходили по моему розарию прямо по газону, пальцами тыкали: «Тут, говорят, старые корпуса и ротонду под снос пустим, выроем котлован под подземный паркинг, а источник с нарзаном заведём прямо в платный спа-центр для вип-персон!» Я как услышал — у меня секатор из рук выпал! Гульнаре Рашидовне доложил, она к Шумскому, а тот глаза честные сделал: мол, это были инженеры по геодезии, проверяли оползневую нагрузку! Какая там геодезия, когда у главного на папке золотыми буквами написано «ГорСтройИнвест»!

Тёма и Зинаида Павловна многозначительно переглянулись. Ниточка из подмосковного и луговского земельного передела тянулась в Кисловодск всё отчётливее.

* * *

Вернувшись в номер после вечернего концерта у ротонды, где доктор Зубарев пел Окуджаву, а профессор Огарёв разглядел у него на запястье старый шрам, Зинаида Павловна долго сидела за круглым столом при свете зелёного абажура.

На странице клеёнчатой тетради она аккуратно вывела два столбца наблюдений и соединила их вопросительным знаком.

— Ты чего не спишь, ба? — тихо подошёл Тёма в пижаме, ставя перед ней чашку тёплого отвара ромашки без сахара. — Уже одиннадцать десять.

— Анализы в голове раскладываю, Артём, — вздохнула Зинаида Павловна, поглаживая внука по руке. — Смотри, какая странная клиническая картина получается. С одной стороны — замдиректора Шумский и люди из «ГорСтройИнвеста», которым позарез нужно устроить в санатории скандал с обмороками после завтрака, чтобы закрыть «Тихую гавань» и забрать землю. С другой стороны — наш сладкоголосый доктор Зубарев, который измеряет давление через козьи кофты, не знает элементарной фармакологии и которого Иннокентий Сергеевич Огарёв узнал по шраму на запястье.

— Думаешь, Зубарев работает в паре с Шумским? — нахмурился Тёма.

— В том-то и дело, что непохоже, — покачала головой Зинаида Павловна. — Когда сегодня утром у балюстрады упал инженер Круглов, Шумский от радости едва руки не потирал и громче всех кричал про необходимость закрыть корпус. А Зубарев, наоборот, испугался проверки и пытался замять случай, записав его как безобидный сосудистый спазм от перемены климата! Зачем диверсанту преуменьшать результаты собственной диверсии?

— Потому что диверсию устраивает не он! — догадался мальчик. — Зубарев боится любой настоящей медицинской комиссии из края или Москвы, потому что первая же проверка документов и историй болезни вскроет, что он не врач!

— Молодец, Тёма. Дедушкина голова, — с гордостью кивнула Воронцова. — Значит, в этом тихом пруду плавают две разные щуки. И завтра утром мы посмотрим, где именно прячется первая.

* * *

Когда дневная суета вокруг того, о чём в санатории уже шептались на каждой скамейке (разбор техники измерения артериального давления по методу Короткова), немного улеглась, Зинаида Павловна устроилась в плетёном кресле у высокого окна своего сто четвёртого номера и раскрыла на коленях клеёнчатую тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» тихо и мерно тикали на её запястье, отсчитывая минуты курортного дня, который всё меньше походил на безмятежный отпуск пенсионерки. Рядом на ковре, положив рыжую голову на передние лапы, лежала такса Пуговица и чутко шевелила длинными бархатными ушами при каждом шорохе в коридоре.

— Зина, ты опять за свою тетрадку взялась! — Людмила Ивановна вошла из соседней комнаты, на ходу завязывая свой любимый розовый платок узлом на плече и неся на подносе два стакана тёплого нарзана и блюдце с несладкими галетов. — Я, между прочим, сейчас звонила в «Рябинку» Тихоновым и Эльвире Марковне. В товариществе тишь да гладь, напор воды в крайней линии отличный, кот Маркиз съел утреннюю порцию размороженного минтая и даже соизволил выйти на крыльцо погреть бока на солнышке! А мы тут с тобой вместо жемчужных ванн разбираем почему через толстый вязаный рукав кофты невозможно услышать истинные сосудистые тоны!

— Не ворчи, Люся, тебе от ворчания желчный пузырь спазмирует, — сухо, но с привычной теплотой в голосе ответила Зинаида Павловна. — Садись лучше рядом и слушай. Сорок лет практики на третьем участке поликлиники номер два научили меня одному железному правилу: не ставь диагноз по одному симптому. Пока мы не соберём все анализы и не выстроим цепочку фактов по часам, любой вывод будет гаданием на кофейной гуще.

Тёма, сидевший за столом перед раскрытым ноутбуком, поправил очки точь-в-точь жестом покойного дедушки Коли и повернул экран к бабушке:

— Ба, я сверил время всех событий по нашей электронной таблице. Смотри, как интересно ложится картина, если учесть устройство сестринского поста Зоеньки и хранение короткого инсулина «Актрапид» в холодильнике. Здесь нет ни одной случайности — каждый шаг делался с оглядкой на расписание смен в корпусе и привычки отдыхающих!

— Именно так, Артём, — кивнула Воронцова, делая аккуратную пометку на полях клеёнчатой тетради. — Болезнь, как и преступление, всегда имеет инкубационный период, продромальную стадию и клинический пик. И кто-то в «Тихой гавани» очень старался, чтобы мы приняли чужой злой умысел за естественное течение курортной акклиматизации.

В этот момент телефон Зинаиды Павловны коротко мигнул сообщением из Москвы от дочери Ирины: «Мама, надеюсь, ты сегодня была на процедурах и не вмешиваешься в чужие дела! Через несколько дней прилечу за Тёмой, проверю лично!». Зинаида Павловна чуть улыбнулась уголками губ и набрала короткий ответ из одного слова: «Слышу».

* * *

Полчаса спустя они втроём — с неизменной Пуговицей на поводке — вышли в широкий сводчатый коридор главного корпуса, где за высокими арочными окнами шумели на августовском ветру вековые каштаны и голубые ели.

Навстречу им от мраморной лестницы шла главврач Гульнара Рашидовна Ибрагимова с папкой текущих сводок в руке, а чуть поодаль у питьевого кулера о чём-то оживлённо беседовали отставной полковник Харитон Степанович Громов и актриса Изольда Генриховна Павлинова, чей высокий тюрбан было видно из любого конца галереи.

— Зина, хорошо, что вы вышли, — вполголоса сказала Гуля, отводя подругу к нише у старинной колонны из белого доломита. — Я сейчас проверила внутренние журналы дежурств и сопоставила то, о чём мы говорили: вечерний романс Окуджавы у беседки и внезапное волнение профессора Огарёва при виде шрама на запястье. Ты представляешь, сколько мелких нестыковок всплывает, когда начинаешь смотреть на привычную работу санатория твоими глазами?!

— Когда работаешь внутри коллектива, Гуля, глаз замыливается, — спокойно ответила Зинаида Павловна. — Хочется верить людям на слово, думать, что вокруг круговая порука порядочности, почти семья. Вон у нас в «Рябинке» в июле тоже все думали, что казначей Ряхин — тишайший человек, мухи не обидит, пока он не начал дигоксин в термос подсыпать. Поэтому в нашем деле доверять можно только тонометру, глюкометру и проверенным документам.

К ним подошёл полковник Громов, галантно придерживая под локоть Изольду Генриховну, которая пыталась навести свой золотой лорнет на рыжую таксу у ног Воронцовой:

— Зинаида Павловна, уважаемая! — прогудел полковник своим командирским басом. — Мы с Изольдой Генриховной как представители общественности санатория хотим заявить: порядок в «Тихой гавани» должен быть восстановлен! А то шеф-повар наш Пётр Кузьмич Хорошилов с утра сам не свой, переживает за честь мундира, а отдыхающие за столиками только и обсуждают последние события!

— Вы бы, Харитон Степанович, меньше слушали столовые сплетни, а больше следили за режимом дня и не волновали Изольду Генриховну перед процедурами, — строго заметила Зинаида Павловна. — Покажите-ка лучше оба язык и скажите, пили ли вы сегодня тёплый нарзан за тридцать минут до еды, как положено по курортному листу?

И полковник, и заслуженная артистка под гипнотическим взглядом старого участкового терапевта мгновенно замолчали, переглянулись и почти одновременно приоткрыли рты, чем вызвали у Людмилы Ивановны победный смешок в кулак.

— То-то же, — удовлетворённо кивнула Воронцова. — Язык — зеркало организма, он никогда не обманет. Я собираю анализы, друзья мои, и очень скоро каждый в этом корпусе получит свой точный эпикриз.

* * *

В тишине санаторного крыла, когда дневной зной за высокими венецианскими окнами начинал постепенно спадать, а тени от белых коринфских колонн удлинялись через весь розарий, в сто четвёртом номере снова собрался малый семейный совет. На круглом столе рядом с футляром тонометра и блюдцем сушек лежала раскрытая клеёнчатая тетрадь Зинаиды Павловны, исписанная её чётким, убористым терапевтическим почерком, каким она сорок лет подряд заполняла амбулаторные карты в поликлинике № 2 города Луговска.

— Давайте ещё раз спокойно, без эмоций проверим каждую деталь того, что мы только что наблюдали: осмотр пациентов доктором Зубаревым через шерстяной рукав кофты, — проговорила Зинаида Павловна, поправляя очки на переносице и сверяясь с мамиными часами «Чайка». — В участковой практике как бывает? Приходит пациент и жалуется на колотьё в боку, а начинаешь собирать полный анамнез, проверять рефлексы, смотреть на склеры и язык — и выясняется, что корень проблемы совсем в другом отделе.

Людмила Ивановна Пряхина, сидевшая на диване и обмахивавшаяся сложенной вчетверо курортной газетой поверх своего неизменного розового платка, энергично закивала:

— Вот и я говорю, Зина! В бухгалтерии точно такой же закон: если в оборотной ведомости на копейку не сходится сальдо по материалам, не верь объяснительным кладовщика, а поднимай первичку за три квартала! Посмотри, как тут одно цепляется за другое: сперва проверка холодильника с инсулином «Актрапид» у медсестры Зоеньки, а следом выясняется ключ от резервного номера 205 на открытом крючке! Да тут не просто случайное совпадение, тут целая система выстроена!

— И система с чётким цифровым следом, — добавил двенадцатилетний Тёма, не отрываясь от экрана своего ноутбука, где в отдельной папке были разложены фотографии, аудиофайлы с диктофона и схема обоих этажей старого корпуса 1936 года. — Бабушка, тётя Люся, я сопоставил временные интервалы по секундам. Если наложить ключ от резервного номера 205 на открытом крючке на график перемещения персонала и отдыхающих по главному холлу и садовым аллеям, то круг лиц, которые имели физическую возможность оказаться в нужной точке, сужается буквально до нескольких человек.

Такса Пуговица, услышав своё имя в разговоре, подняла рыжую морду с ковра, внимательно посмотрела на мальчика блестящими карими глазами и коротко, одобрительно фыркнула. Её чуткий охотничий нос уже давно провёл собственную ревизию всех плинтусов, садовых дорожек и каблуков в «Тихой гавани», и в собачьей картотеке запахов главный фигурант был отмечен ещё в первое утро.

— Правильно мыслишь, Артём, — мягко улыбнулась внуку Зинаида Павловна, и в её взгляде снова мелькнуло тёплое воспоминание о покойном муже Николае, который точно так же учил мальчика искать скрытую механику в любой сложной задаче. — Только помни наше главное правило: не ставь диагноз по одному симптому. Даже когда кажется, что песня Окуджавы и старый шрам под ремешком часов объясняет всё от начала до конца, настоящий врач обязан проверить перекрёстные реакции и исключить ложноположительный результат.

* * *

Между тем жизнь в санатории «Тихая гавань» текла своим чередом, причудливо переплетая курортную негу с нарастающим детективным напряжением. На мраморной балюстраде у парадного входа дамы в кружевных шляпках и светлых кардиганах обсуждали расписание минеральных ванн и грязевых аппликаций, старики в полотняных кепках неспешно забивали «козла» в домино под раскидистыми кронами старых каштанов, а из открытых окон пищеблока доносился аппетитный перестук ножей и густой аромат ванили и свежего укропа.

Главврач Гульнара Рашидовна Ибрагимова, встретив Зинаиду Павловну и Люсю в переходе между лечебным корпусом и питьевым бюветом, устало потёрла виски и плотнее запахнула белый халат:

— Зинка, если бы ты знала, чего мне стоит делать спокойное лицо перед отдыхающими, когда за кулисами творится такое: проверка холодильника с инсулином «Актрапид» у медсестры Зоеньки! Ведь этому санаторию без малого девяносто лет. Здесь во время войны госпиталь для тяжелораненых лётчиков стоял, потом старые мастера со всей страны здоровье поправляли, каждую колонну, каждый куст в розарии берегли как зеницу ока… И неужели теперь из-за чьей-то алчности и подлости всё это пойдёт прахом?

— Не пойдёт, Гуля, отставить панику на корабле, — твёрдо сказала Зинаида Павловна, беря однокурсницу под локоть. — Мы с тобой ещё в семьдесят пятом году перед госэкзаменом по госпитальной терапии договорились: пока больной дышит, врач за него борется. А твой санаторий не просто дышит — у него фундамент из тёсаного камня и такой шеф-повар на кухне, который за одну свою манную кашу любого ревизора половником перекрестит!

— Ох, и не говори про Петра Кузьмича! — невольно усмехнулась Гуля. — Хорошилов сегодня утром, когда узнал про ключ от резервного номера 205 на открытом крючке, лично прибежал ко мне с поварской книгой тысяча девятьсот пятьдесят второго года издания и потребовал создать чрезвычайную дегустационную комиссию! Говорит: «Гульнара Рашидовна, пусть эта ваша строгая докторша из Луговска проверит каждую крупинку моей манки под микроскопом, чтобы ни одна живая душа не смела косо смотреть в сторону раздачи!»

— И проверили! — веско подтвердила Людмила Ивановна. — Каша у вашего Петра Кузьмича — чистый бархат, я как председатель СНТ «Рябинка» и победитель июльского конкурса вишнёвого варенья официально удостоверяю! А вот тем, кто затеял всю эту грязную игру вокруг песня Окуджавы и старый шрам под ремешком часов, мы с Зиной и Тёмой такой аудит устроим, что им небо с овчинку покажется!

* * *

Проходя мимо дверей ординаторской и административного крыла, Зинаида Павловна своим цепким взглядом участкового терапевта замечала мельчайшие перемены в поведении людей, которых события вокруг осмотр пациентов доктором Зубаревым через шерстяной рукав кофты заставили потерять привычное равновесие.

Люди вообще плохо умеют скрывать страх, когда рядом находится опытный врач. Можно надеть дорогой двубортный пиджак с перламутровыми запонками и вылить на себя полфлакона сандалового одеколона, как это делал замдиректора Аркадий Борисович Шумский; можно натянуть на лицо ослепительную белозубую улыбку и взять в руки гитару с шёлковым бантом, как делал Илья Вадимович Зубарев; можно спрятаться за пышным тюрбаном и золотым лорнетом, как актриса Изольда Генриховна, или за громогласным командирским басом, как полковник Громов.

Но физиологию обмануть нельзя. Стоило Зинаиде Павловне остановиться в полушаге от собеседника, внимательно посмотреть поверх очков на пульсацию сонной артерии на шее, на сужение или расширение зрачков, на то, как человек невольно сглатывает слюну при упоминании о проверка холодильника с инсулином «Актрапид» у медсестры Зоеньки, и спокойным, будничным голосом произнести своё фирменное: «Покажите язык», — как вся напускная бравада слетала в одно мгновение.

— Ты знаешь, Зина, я за пятьдесят лет нашей дружбы всё никак не привыкну к этому твоему гипнозу, — шепнула ей Люся, когда они поднялись на верхнюю террасу к Тёме. — Ведь даже полковник в отставке и тот перед тобой рот открывает, как первоклассник на медосмотре!

— Потому что в глубине души каждый человек, даже самый важный начальник или артист, остаётся ребёнком, который боится белого халата и хочет, чтобы мама или доктор сказали ему, что всё будет хорошо, — негромко ответила Зинаида Павловна. — Только одному нужно выписать витамины и покой, а другому — предъявить счёт за ключ от резервного номера 205 на открытом крючке и песня Окуджавы и старый шрам под ремешком часов. Пойдёмте-ка дальше. Время работает на нас, если мы не станем терять ни одной минуты.

Глава 3. Два и три на глюкометре, или Сладкая жизнь председателя

На третье утро пребывания в «Тихой гавани» Людмила Ивановна Пряхина не выдержала диетического режима.

— Зина, тебе сахар нельзя, а у меня от несладкого чая падает председательский тонус! — заявила Люся за завтраком. Пока Зинаида Павловна отвернулась к профессору Огарёву, а Тёма настраивал свой телефон, Люся тайком зачерпнула из хрустальной сахарницы на их столике у окна две полные ложки мелкого сахара, размешала в чашке чая и с аппетитом съела порцию манной каши.

В девять двадцать утра Люся отправилась на лечебный массаж воротниковой зоны. А в девять тридцать пять из массажного кабинета раздался грохот и крик перепуганного массажиста.

Зинаида Павловна, профессор Огарёв и Тёма с Пуговицей вбежали в кабинет. Бледная как полотно Людмила Ивановна в розовом платке полулежала на кушетке, покрытая холодным потом, у неё мелко дрожали пальцы и двоилось в глазах.

Огарёв мгновенно достал из кожаного футляра глюкометр, взял каплю крови из пальца Люси — и прибор пискнул, высветив пугающие цифры: «2,3»!

* * *

Две целых три десятых миллимоль на литр! Ещё немного — и началась бы гипогликемическая кома. Зинаида Павловна тут же дала подруге разжевать таблетки чистой глюкозы и напоила тёплым сладким сиропом, приготовленным из заводского рафинада в пачке.

Через двадцать минут порозовевшая Люся уже сидела на кушетке и грозила кулаком потолку:

— Да я их как бывший главбух молокозавода на чистую воду выведу! Меня, председателя СНТ «Рябинка», который пережил арест на сорок восемь часов и казначея с дигоксином, каким-то порошком в чае травить?!

Зинаида Павловна открыла клеёнчатую тетрадь и подчеркнула цифру 2,3 двумя чертами:

— Каша тут ни при чём, Люся. Кашу я ела ту же самую, и Тёма ел, и Иннокентий Сергеевич. Но мы не брали сахар из хрустальной сахарницы на столике у окна, а ты тайком положила две ложки. Значит, отрава не в котле у Хорошилова, а в сахарницах!

* * *

— Зина, ты посмотри на это меню! — Людмила Ивановна развернула отпечатанную на плотной желтоватой бумаге карточку диетического стола номер пять и возмущённо поправила розовый платок. — «Паровой белковый омлет, отвар шиповника без подсластителей, протёртая гречневая каша на воде»! Да если бы я на молокозаводе в девяносто четвёртом году кормила комиссию из налоговой протёртой гречкой на воде, меня бы закрыли без всякого аудита!

— У тебя, Люся, холестерин шесть и четыре по весенней биохимии, — невозмутимо отозвалась Зинаида Павловна, проверяя ремешок маминых часов «Чайка». — И индекс массы тела такой, что любая нарзанная ванна при твоём погружении выходит из берегов по закону Архимеда.

— Это не индекс массы, это председательский авторитет! — отрезала Пряхина. — Между прочим, когда я вчера вечером звонила в «Рябинку», Тамара Ивановна в своей шляпке с вуалеткой специально подошла к калитке Эльвиры и передала мне привет! Сказала, что без меня на правлении скучно, а кот Маркиз съел две порции размороженного минтая и спал на кружевной салфетке прямо поверх клавиш рояля!

Тёма усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана смартфона: — Тётя Люся, Эльвира Марковна мне вчера прислала видео в мессенджер. Маркиз там сидит на крышке рояля, а дядя Вася Дятлов в соломенной шляпе стоит под окном с лейкой и ворчит, что коту пора выписывать отдельный паёк из членских взносов.

— Вот вернёмся — я Дятлову выпишу внеочередной субботник по прополке кюветов! — пригрозила Люся, но тут же расплылась в улыбке и покосилась на гранёную хрустальную сахарницу, стоявшую на самом краю их столика у окна. — Ох, ладно. Пока Зина смотрит в сторону колонн, положу себе в чай две ложечки. Для ясности финансовой мысли!

* * *

Массажный кабинет № 4 на цокольном этаже пах камфорой, пихтовым маслом и нагретыми простынями. Дюжий массажист Рустам в белой футболке только начал разминать трапециевидные мышцы Людмилы Ивановны, приговаривая: «Ох и зажаты у вас плечи, гражданочка, будто вы мешки с цементом носите», как Люся вдруг замолчала на полуслове.

Ещё минуту назад она с жаром рассказывала массажисту, как правильно выводить на чистую воду нечистых на руку казначеев и как надо варить вишнёвое варенье с ванилью, чтобы победить в любом дачном конкурсе. И вдруг в ушах у неё зазвенело, словно в дачном трансформаторе перед грозой.

— Что-то… душно у вас, молодой человек… — слабым, незнакомым голосом проговорила Людмила Ивановна. По её румяным щекам вдруг побежали крупные, ледяные капли пота, пальцы вцепились в край клеёнчатой кушетки и задрожали мелкой, противной дрожью. — Пол… пол куда-то поехал… Зина… где Зина…

Когда через две минуты в кабинет ворвались Зинаида Павловна и профессор Огарёв, Люся лежала поперёк кушетки, бледная как накрахмаленная салфетка, и пыталась сфокусировать взгляд на плакате «Строение позвоночного столба».

— Пульс сто двенадцать, кожа ледяная, мокрая как мышь, — скомандовала Зинаида Павловна, мгновенно оценив картину. — Иннокентий Сергеевич, глюкометр! Тёма, бегом к кулеру за тёплой водой и доставай декстрозу из моей сумки!

Профессор Огарёв поднёс тест-полоску к капле крови на безымянном пальце Люси. Прибор коротко пискнул: «2,3». — Две целых три десятых миллимоль на литр, — тихо сказал Огарёв. — Ещё бы пятнадцать минут без глюкозы, Зинаида Павловна, и мы бы получили настоящую нейрогликопеническую кому.

* * *

Когда Людмилу Ивановну после обморока на массаже и экстренной порции глюкозы перевели под руки в её полулюкс и уложили на диван с высоко поднятыми на валики ногами, бывший главбух молокозавода развила такую бурную деятельность, что такса Пуговица от греха подальше спряталась под кровать Тёмы.

— Зина! Запиши в свою клеёнчатую тетрадь моё официальное заявление для прокурора и для правления СНТ «Рябинка»! — громогласно диктовала Люся, придерживая на лбу влажное полотенце и поверх него — неизменный розовый платок. — В случае моей безвременной кончины от рук курортных отравителей прошу считать меня павшей при исполнении обязанностей подруги участкового терапевта! Скутер мой розовый «Ласточка» завещаю Тёме, рецепты вишнёвого варенья с ванилью — Эльвире Марковне Штерн, а кота Маркиза весом девять килограммов обязываю кормить размороженным минтаем за счёт профсоюза!

— Прекрати паясничать, Пряхина, — строго оборвала её Зинаида Павловна, в третий раз перемеряя подруге давление и сверяясь с часами «Чайка». — Давление сто тридцать на восемьдесят, сахар поднялся до пяти и четырёх. Жить будешь до ста лет и ещё на моей золотой пенсии спляшешь. Но скажи мне честно, глядя в глаза: я ведь тебе русским языком за столом сказала — к хрустальной сахарнице не прикасаться?!

Людмила Ивановна виновато заморгала и отвела взгляд к лепным виноградным гроздьям на потолке:

— Ну, Зина… Ну бес попутал! Сидит напротив эта пава Изольда в изумрудном тюрбане, лорнетом машет, полковник вокруг неё мелким бесом рассыпается, а у меня в чашке чай несладкий, будто жизнь после годового баланса! Я и подумала: чего добру пропадать, сахар он и в Африке сахар, мелкий такой, чистенький, как пудра… Кто ж знал, что у них тут в хрусталь таблетки от диабета крошат?!

— «Ничего не ешьте из чужих рук», — процитировал Тёма любимую фразу капитана Ветрова и поправил очки. — Тётя Люся, если бы дядя Серёжа Ветров узнал, что вы сами себе из подозрительной сахарницы две ложки яда насыпали, он бы вам лекцию на два часа прочитал!

— Ладно вам, заклевали женщину в состоянии гипогликемии! — буркнула Люся, но уже через пять минут с аппетитом хрустела проверенными сушками из запечатанной заводской пачки и строила планы мести отравителям.

* * *

Вечером третьего дня, когда перепуганная собственным обмороком Людмила Ивановна наконец угомонилась и уснула под присмотром таксы Пуговицы, Зинаида Павловна и Тёма составили на ноутбуке полную сводную таблицу всех пяти случаев утренних обмороков в санатории «Тихая гавань».

— Смотри, ба, какая чёткая закономерность получается, — Тёма навёл курсор мыши на выстроенный им график. — Первая пострадавшая — бухгалтер из Ростова, столик № 2 у окна, пила чай с двумя ложками сахара из хрустальной сахарницы, обморок через сорок восемь минут. Второй — полковник Громов, столик № 3 у окна, положил три ложки сахара в кофейный напиток, обморок через сорок две минуты на дорожке терренкура.

— Третья — актриса Изольда Генриховна, тот же столик № 3 у окна, — продолжила Зинаида Павловна, сверяясь с клеёнчатой тетрадью. — Всегда пьёт чай без сахара, но в то утро посыпала мелким сахаром из хрустальной сахарницы творожную запеканку. Обморок через пятьдесят минут.

— Четвёртый — инженер Круглов из Воронежа, столик № 4 у окна, три ложки сахара в чай, сахар крови на глюкометре профессора — два и шесть. И пятая — наша тётя Люся, столик № 1 у окна, две ложки сахара с горкой из хрустальной сахарницы, сахар крови в девять тридцать пять утра — два и три!

— При этом за соседними двадцатью столами в центре зала сидят ещё шестьдесят четыре человека, которые едят ту же самую манную кашу из общего котла Петра Кузьмича Хорошилова, но берут сахар из стеклянных дозаторов или не берут вовсе — и ни у одного даже голова не закружилась! — подытожила Воронцова. — Вывод однозначный: источник отравления находится исключительно в четырёх хрустальных сахарницах, которые подают на столики у окна.

* * *

Когда дневная суета вокруг того, о чём в санатории уже шептались на каждой скамейке (председательское упрямство Людмилы Ивановны за утренним чаем у окна), немного улеглась, Зинаида Павловна устроилась в плетёном кресле у высокого окна своего сто четвёртого номера и раскрыла на коленях клеёнчатую тетрадь.

Мамины позолоченные часики «Чайка» тихо и мерно тикали на её запястье, отсчитывая минуты курортного дня, который всё меньше походил на безмятежный отпуск пенсионерки. Рядом на ковре, положив рыжую голову на передние лапы, лежала такса Пуговица и чутко шевелила длинными бархатными ушами при каждом шорохе в коридоре.

— Зина, ты опять за свою тетрадку взялась! — Людмила Ивановна вошла из соседней комнаты, на ходу завязывая свой любимый розовый платок узлом на плече и неся на подносе два стакана тёплого нарзана и блюдце с несладкими галетов. — Я, между прочим, сейчас звонила в «Рябинку» Тихоновым и Эльвире Марковне. В товариществе тишь да гладь, напор воды в крайней линии отличный, кот Маркиз съел утреннюю порцию размороженного минтая и даже соизволил выйти на крыльцо погреть бока на солнышке! А мы тут с тобой вместо жемчужных ванн разбираем клиническая картина острой адренергической и нейрогликопенической гипогликемии на сеансе массажа!

— Не ворчи, Люся, тебе от ворчания желчный пузырь спазмирует, — сухо, но с привычной теплотой в голосе ответила Зинаида Павловна. — Садись лучше рядом и слушай. Сорок лет практики на третьем участке поликлиники номер два научили меня одному железному правилу: не ставь диагноз по одному симптому. Пока мы не соберём все анализы и не выстроим цепочку фактов по часам, любой вывод будет гаданием на кофейной гуще.

Тёма, сидевший за столом перед раскрытым ноутбуком, поправил очки точь-в-точь жестом покойного дедушки Коли и повернул экран к бабушке:

— Ба, я сверил время всех событий по нашей электронной таблице. Смотри, как интересно ложится картина, если учесть показатель 2,3 ммоль/л на глюкометре профессора Огарёва и купирование приступа декстрозой. Здесь нет ни одной случайности — каждый шаг делался с оглядкой на расписание смен в корпусе и привычки отдыхающих!

— Именно так, Артём, — кивнула Воронцова, делая аккуратную пометку на полях клеёнчатой тетради. — Болезнь, как и преступление, всегда имеет инкубационный период, продромальную стадию и клинический пик. И кто-то в «Тихой гавани» очень старался, чтобы мы приняли чужой злой умысел за естественное течение курортной акклиматизации.