Kitabı oxu: «История улиц Москвы. От Неглинной до Басманной»

Name: История улиц Москвы. От Неглинной до Басманной
Author: Никита Здоровенин
ISBN: 978-5-04-225381-2

Никита Здоровенин

Şrift:

В оформлении обложки использованы фотографии:

FOTOGRIN, Boligolov Andrew / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: hermitis, Baturina Yuliya, lornet, Vadim Petrakov, vvoe, Alexey Kimnatny / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Вступление

План Москвы в чем-то похоже на спил старой сосны. У обоих есть кольца, и чем старше сосна (или Москва), тем больше у него колец.

В этой книге мы будем изучать эти кольца и прожилки-улицы внутри них.

Начнем из самого ядра – из древнего Китай-города. После поговорим об улицах, улочках и переулках в пределах зеленых и таких прелестных бульваров Бульварного кольца. Пройдемся по самым интересным местам внутри Садового. И завершим самыми интересными, с нашей точки зрения, улицами в пределах МКАДа.

Структура этой книги будет немного размытая, как старая пленочная фотография, сделанная на фотоаппарат моментальной печати, – некоторые улицы пересекают кольца и как бы связывают их в единую ткань. Истории перетекают из одного района в другой, и все соединяется в единое кружево, искусно вытканное кружевницей-историей. В этой книге мы будем прислушиваться к петелькам этого кружева – историям, которые нам нашептывают улицы, переулки и тупики Москвы: их затейливые повороты, здания и жители.

Отправляемся в путешествие! Не только по пространству, но и по времени Москвы: как будто мы в приключенческом романе Жюля Верна. Только вот в чем разница: это все – правда.

Китай-город

Китай-город – где это?

Москвичи и гости столицы, даже зная, где находится Китай-город, все равно его как будто намеренно путают с районом Ивановской горки и Хитровки. Смуту внесла станция метро «Китай-город», у выхода номер 13 которой сохранился кусочек древней стены настоящего Китай-города, включавшего Зарядье, ГУМ, Печатный двор…

Этот район, как зеркало, смотрит на Кремль, искажая картинку через призму рынка, что раньше был на Красной площади. Здесь селились те, кому не хватало места в маленьком Кремле.

Город рос, семиверстными шагами присоединяя к себе все новые земли вокруг, – извечная московская история. Представьте лоскутное одеяло: вы щипнули ее пальцами и потянули вверх – так и здесь: статус Москвы рос, а вслед за ним поднимался и окружающий Кремль подол. Китай-город из пригорода превратился в огненный центр (мы еще поговорим про московские пожары), ближайшую локацию к рубиновому сердцу Москвы, спрятанному где-то в глубинах кремлевских холмов. В отличие от Кремля, в Китай-городе можно себя вообразить живущим, работающим, чувствующим, а не только посещающим. Эта глава посвящена людям, которые превратили своими руками и энергией Китай-город из трущоб в то, чем он является сегодня.

Никольская улица

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Ломоносов оканчивает академию и идет закупаться книжками.

• Иван Федоров печатает большую красную букву «П» и подписывает книгу.

• Хорватия забивает решающий гол, и Никольская становится самой известной улицей среди американских туристов.

Никольская – улица-хит. В очередном раунде борьбы без правил с Арбатом она повалила последнего на лопатки и сорвала лавры первенства с его головы. Пожалуй, именно Никольская сейчас – самая известная улица города. Как она выглядит, знают даже заморские гости. Ее путь на уличный Олимп начался в 2013 году. В этом году она стала самой близкой к крепости Кремля пешеходной улицей. С тех пор она погрузилась в вечный праздник, нарядилась, накрасилась, похорошела и, кажется, выпила флакончик эликсира вечной молодости. Никольская – улица-праздник. Кажется, он начался в незапамятные времена, когда на ней танцевал Петр I, да так и танцует, – но нет, это не император: всего лишь переодетый москвич, признак туристической локации, призрак истории, жаждущий сфотографироваться за чаевые.

Никольская яснооким ястребом взлетела на вершины чарта главных московских достопримечательностей с первым свистком, свистом мяча и криком «Гол!» Чемпионата мира по футболу 2018 года.

Никольская тогда заговорила на двунадесяти языках, засмеялась сотнею оттенков и затанцевала десятками раскованных па. Иностранцы просили своих гидов:

– Покажите нам Москву, ну, вы знаете – Кремль, Лужники, храм Христа Спасителя и ту знаменитую улицу.

– Какую, Арбат?

– Нет!

– Тверскую?

– Да нет же! Николай… Николайка…

– Никольскую?

– Да! Никольская!

Шумная, блестящая сверкающими огоньками, непролазная, как людская чаща, Никольская когда-то была намного тише. Тише. Еще тише. Прислушайтесь: слышно кудахтанье кур с рынка на Красной площади, цоканье коней, да разве что скрип перьев, шубуршание аккуратно перелистываемых страниц в окнах и робкие предложения об обмене икон, прошептанные на ушко, – иконы нельзя было продавать, только обменивать.

Никольская тогда была центром московского образования. Здесь были монастыри. Здесь переписывали огромные книги. Здесь появился первый московский «университет» – Славяно-греко-латинская академия. Это в нее вошел однажды Михайло Ломоносов – слишком взрослый и высокий для своих одноклассников. Такой взрослый, а так мало знает! Над ним, конечно, жестоко подшучивали по этому поводу, но Ломоносова это не остановило. Обучение в академии для него выглядело немножко по-другому, чем для нас. Чтобы перейти из одного младшего класса в другой, нужно было сдать обычный экзамен – здесь отличий мало. Но в старших классах вместо экзамена затевался спор между учеником и учителем. Переспорили учителя? Добро пожаловать на следующую ступень! В финале обучения нужно было, немного неожиданно, подготовить и прочитать проповедь. Ломоносов со всем этим справился, благо в чем-то уже можно было готовиться по книгам, – их печатали чуть ли не в соседнем здании, в Печатном дворе.

Ломоносов мог выйти из двора академии, повернуть налево и пройти мимо бревенчатых домиков торговых лавок. Так он оказался бы прямо перед зданием одного из первых Печатных дворов в стране. Так говорят. Но сейчас это мнение оспаривается. Все же есть более старые книги, напечатанные в других русских городах. Не верите? Посмотрите в музее Российской государственной библиотеки имени Ленина! Но вот незадача – эти книги не подписали, мы не знаем, кто и в какой точно год их напечатал. А Иван Федоров взял да и прописал выходные сведения: кто, когда и где напечатал книгу. Так первопечатником остался в истории именно он. Печатали тогда в основном религиозную литературу. Ее можно было купить прямо тут – в книжных лавках на первом этаже Печатного двора. Книги выглядели тогда совсем по-другому. Для начала их продавали без переплета: просто сшитая пачка печатных листов. Вы ее покупали и шли дальше в отдельное ателье, желательно здесь же – на Никольской, где вам делали переплет по вашему бюджету. Книги тогда были дорогим удовольствием в любом случае. Особенно ценные экземпляры даже… сажали на цепь, чтобы не унесли. Книги были огромные, тяжелые, порой размером (и весом) с хорошего бигля – совсем не «покетбук», в кармашке не спрятать, но лучше было перестраховаться. Особенно это было актуально для переписанных вручную книг. До появления на Руси печати копированием книг занимались переписчики. Это было красиво. На этом плюсы заканчивались. Минусы: долго, дорого и нестабильное качество. Во-первых, когда мы пишем, мы неизменно ошибаемся. А это же – ужас, особенно для церковной литературы. Одна неверная буква в Новом Завете или Деяниях апостолов может полностью поменять смысл. В придачу переписчикам иногда было скучно, и они оставляли на полях книг заметки, никак не относящиеся к содержанию книги. Читаете вы, например, про деяния апостола Павла, а на полях что-то про «должок Ивана 3 рубля» или заметки характера «хочу на обед». Это всем, конечно, надоело, и Иван Грозный намекнул, что пора бы научиться на Руси печатать – в Европе уже давно этим занимались. По Никольской пошел стук вставляемых в форму литер – железных буковок. Промазанные пигментом, их потом прижимали к листу. А потом еще раз, и еще! Хоть сотню экземпляров. Так началась печать. Первой буквой, официально напечатанной на Никольской, стала красивая заглавная красная буква «П». Дело в том, что в первой книге Печатного двора описываются деяния нескольких апостолов, но в основном – Павла. Поэтому, если будете листать оцифрованную версию книги на сайте РГБ, обратите внимание: красная буква, с которой начинается почти каждая глава, – «П» (Павел). Этой книгой стали Деяния апостола Павла из примера выше. Иван Федоров напечатал ее в стенах Печатного двора в 1564 году. Книга так и называлась – «Апостол». И – да, он ее подписал.

Были в Москве такие люди, которым с удивительной силой не нравилась идея книгопечатания, – это те самые переписчики. Они из-за этого прогресса лишались работы. Поэтому, считается, однажды они придумали решение: пришли на Никольскую и сожгли Печатный двор.

Иван Федоров уехал, но печатный станок уже было не остановить. Москвичам было не привыкать к пожарам на Никольской. Деревянные лавки горели постоянно. Пожаротушение в те времена, кстати, происходило очень необычным способом. Если вдруг что-то загоралось, приезжали или прибегали стрельцы с топорами и… начинали крушить дома и лавки вокруг пожара. Ну а если вам было жалко ваших инвестиций в лавку с дорогим товаром? Тогда можно было стрельцам дать денег, и вместо крушения вашего бизнеса они выставляли специальные щиты с натянутой на них мокрой бычьей кожей – чтобы огонь не перекинулся. Ни то ни другое особо не помогало, и Китай-город иногда выгорал чуть ли не полностью, включая следующую улицу этой книги – Ильинку.

Ильинка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Купцы пинают туда-сюда кусок льда, чтобы хоть чуть-чуть согреться.

• Пожарные дерутся за право потушить пожар.

• Ослы селятся на место послов.

Если Китай-город – это что-то вроде средневекового Москва-сити, то Ильинка – это древнемосковский аналог нью-йоркской Уолл-стрит. И волки здесь тоже ходили. Здесь появилась первая биржа страны, а сколько банков?! Многие здания на улице успели за свою историю побывать какой-нибудь финансовой институцией.

Ильинка – это одна из древнейших улиц Москвы за пределами крепостной стены Кремля. Логично: если ее мысленно продолжить, она прямиком упрется в ворота Спасской башни. Те, кому было тесно в стенах Кремля, кто не боялся поселиться и делать бизнес вне их защиты, часто были смелыми, активными и амбициозными людьми. Поэтому на Ильинке с расширением Москвы росли, как грибы после дождика, торговые лавки и представительства. Слышали о Гостином дворе? Он здесь в разных формах существует еще с 1520 года. Гости Гостиного двора – это были такие особые купцы высокого статуса, которые могли заниматься международной торговлей. Они приезжали в Гостиный двор, здесь жили и торговали. В итоге большой московский рынок в этом месте разделился: в Гостином дворе по сути занимались оптовой торговлей, а в районе современного ГУМа – розничной. Неподалеку открылись Теплые торговые ряды – то же самое, только с отоплением – невиданная новинка! Раньше торговцам приходилось зимой целыми днями пить горячие или горячительные напитки и играть для сугреву в ледянку – то есть пинать кусок льда туда-сюда, а в Теплых торговых рядах – благодать!

Сделки между купцами Ильинки зачастую проходили на площади, которую мы сейчас называем Биржевой. Название ей дали по бирже, современное здание которой появилось недавно, в XIX веке. Ну, построили купцам биржу, а им все равно больше нравилось проводить время на свежем воздухе, внутрь биржи заходить не хотелось, и они сидели на крылечке или рядышком – на площади. Торговали на бирже в основном хлопком, пряжей, а чуть позже – государственными облигациями. Интересно, что на здании сохранился один интереснейший артефакт – страховая табличка. На ней – логотип страхового общества. Дело в том, что у каждого страхового общества была своя дружина, боровшаяся с огнем. Деньги они получали за потушенные пожары. Им очень не хотелось приехать на место происшествия и увидеть, что пожар уже потушили их конкуренты, – они тогда не получат ни гроша. Поэтому частенько бывали случаи, когда на пожар приезжали сразу несколько бригад и, если не находили табличку, начинали спорить – какая компания должна тушить дом. Дело доходило до драк. А пока дрались, пожар все полыхал и полыхал.

Примерно в то же время, что и биржа, на Ильинке появились роскошные здания банков: Русский для внешней торговли, Петербургский, Купеческий или вот – Московский. Если будете неподалеку от биржи, обратите внимание на здание, примыкающее к нему слева, – на самом уголку, том, что ближе к бирже, сохранилась подпись архитектора. Это – большая редкость в архитектуре.

Веком раньше красивых банков здесь находилось Посольское подворье – двор послов, что-то вроде современного МИДа. Но вот в 1737 году случился в Москве очередной большой пожар. Только этот был совсем уж невероятный. Говорили, что «ни четвертой, мню, доли Москвы целой не осталось». А причина была, как всегда, малюсенькая. Считается, что в праздник Святой Троицы одна солдатская вдова поставила свечку перед образом и куда-то ушла. По легенде, свечка упала, загорелся дом, второй, третий – и вот уже горели башни Кремля, Оружейная палата, яблони, груши, да и, кажется, вся Москва. Говорят, именно тогда по городу пошла поговорка «От копеечной свечки Москва сгорела». Сгорел и тот самый Посольский приказ. После пожара он совсем опустел, и в Москве уже стали говорить другую пословицу: «Здесь прежде жили царские послы, а ныне мы, ослы».

Улицу Ильинку назвали так, традиционно, по Ильинскому мужскому монастырю, который здесь находился. По аналогии Никольскую улицу, к примеру, назвали по монастырю Николы Старого. От Ильинского монастыря мало что осталось, разве что старинная церковь Ильи Пророка. Сейчас она так перестроена, что ее не узнать, – в XIX веке она и вовсе стала частью Теплых торговых рядов. Но именно по ней назвали и улицу, и торговый перекресток – Ильинский крестец (непривычное слово для перекрестка). Интересно, что удар в колокол этой церкви ознаменовал начало восстания против Лжедмитрия I.

В советское время атмосфера улицы сильно поменялась. На место частных банков переехали правительственные учреждения: от Реввоенсовета до ЦК КПСС. В церкви Ильи Пророка расположились всевозможные мастерские. А вместо Ильинки ее стали называть Куйбышева – в честь революционера.

Сейчас улица преобразилась. Здесь – модные кафе, шикарный портал в ГУМ и недавно реновированная площадь, на которой отдыхают в темно-синих пиджаках в обеденный перерыв сотрудники окрестных правительственных учреждений. Прямо на том самом месте, где пару веков назад какой-то неизвестный купец впервые обменял хлопок на облигации.

Варварка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Француз находит три тела и две головы одной великомученицы Варвары.

• Черт приходит на Москву и шатает колокольню.

• Москвичи подносят англичанам два ведра меда, четырех баранов и одного зайца.

Варварка – третья улица Москвы (после Никольской и Ильинки), отходящая от Красной площади, некогда главной торговой площади города. Вроде бы такая коротенькая, Варварка запаковала в себя столько истории, что, кажется, можно запросто только о ней одной написать книгу. Некоторыми исследователями считается, что даже по названиям эта улочка – рекордсмен: больше всех меняла свои имена.

Впервые в записях она встречается под именем Всесвятской – по церкви Всех Святых на Кулишках, что находится чуть дальше, за станцией «Китай-город». Есть и церковный праздник Всех Святых – по-английски его называют All Hallows day, а его канун – All Hallows’ Eve. Прочитайте быстро, это ведь тот самый Хэллоуин. Страшно было не только тем, кто праздновал канун этого праздника, нарядившись в костюмы, отпугивающие духи мертвых, но и московским жителям.

Дело в том, что у церкви Всех Святых покосилась колокольня. Москвичи как-то раз выдумали, что это пришел на Москву черт и пошатал колокольню. И стали так и называть это место – «у черта на кулишках». Знакомое выражение?

Но дело было, конечно, не в черте, а в этих самых кулишках – болотистых холмиках. Церковь построили на нестабильной почве, вот колокольня и покосилась – это наша собственная маленькая Пизанская башня.

К моменту расцвета Москвы в XVI веке улицу уже называли Варваркой по другому храму – Великомученицы Варвары. Как считается, москвичам эта идея особенно понравилась, поскольку они уже давно называли улицу Варьской – средь многочисленных торговых лавок здесь все время что-то варили. А в том храме даже хранился долгое время перст великомученицы Варвары с перстнем на нем. С мощами этой святой раньше были большие сложности. В XIX веке один французский археолог насчитал в разных храмах аж три тела великомученицы и две головы. Его друг, писатель Планси, даже позволил себе пошутить: «Количество мощей так велико, что для перевозки их потребовалось бы несколько шестиконных экипажей». Когда-то в нескольких итальянских монастырях даже показывали сосуды с молоком, которое, как считалось, текло из ран святой, когда ей отрезали голову. В России же мощи этой святой находятся издревле. Их привезла из Константинополя еще дочь византийского императора и жена Святополка Изяславича в далеком 1108 году – когда Москвы и вовсе не было. В Испании с именем святой, к слову, связана интересная поговорка: «Никто не вспомнит святую Варвару, пока не грянет гром», – а у нас есть похожая: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится».

Неожиданные связи у Варварки есть не только с Испанией, но и – с Англией. Даже более крепкие. Одна из построек на улице – Старый Английский двор. Сотрудничество с англичанами началось случайно. По сути, английские моряки потерялись в шторме и оказались недалеко от Архангельска. Оттуда их доставили к Ивану Грозному. Царю заморские гости понравились, и он неожиданно позволил открыть им в Москве свое торговое представительство – Muscovy company. Можно перевести как «Московская компания». Условия были самые лучшие: можно было беспошлинно торговать хоть оптом, хоть в розницу. В итоге для компании построили постоянное каменное здание – этот самый Английский двор. А чтобы идеальные условия уж точно устроили иностранных купцов, ежедневно ко двору привозили два ведра меда, зайца, чеырех баранов и кучу другой провизии. Вскоре торговля расширилась, и появился еще один Английский двор, этот тогда стал Старым. Но рай для англичан продолжался недолго. Когда Алексей Михайлович узнал, что английский народ казнил своего собственного короля Карла I, он взял да и закрыл все это предприятие. Чтобы англичане умы москвичам не мутили.

Примерно тогда же улицу снова зачем-то переименовали. Сначала – в Знаменку (по Знаменскому монастырю), потом – в Большую Покровку (по Покровской церкви). Но эти названия никому не нравились, и все продолжали называть улицу Варваркой до 1933 года. Тогда решили переименовать ее в честь какого-нибудь крестьянского предводителя. Но улица древняя, вот и предводитель должен быть древним. Выбрали Степана Разина, так до 1990-х годов Варварка была улицей Разина. Хотя вроде бы сам Разин с конкретно этой улицей никак не связан. В советское время на переименованной улице сначала были конторы и склады. Исторические дома переделывали под коммунальные квартиры. И снова здесь проявился невероятный контраст – вроде бы рядом Кремль, высшие правительственные учреждения, а в коммуналках ютятся обычные люди. Похожая ситуация была и раньше. Среди шумной, грязной Варварки, полной торговых людей, бедных и юродивых, – палаты бояр Романовых. Они – и сейчас здесь, на улице, вернувшей свое историческое название.

Старая и Новая площади

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Москвич покупает на древнем фуд-корте наполовину очищенное соленое яичко.

• Два мужика крадут из Кремля французскую пушку.

• Бабушки кидают голубям пригоршни вареного гороха, а все вокруг дичайше с этого веселятся.

Старая площадь – это страннейший топоним. Во-первых, площадь – вовсе не площадь, а улица. А во-вторых, она совсем не старая – она новее Новой площади, находящейся неподалеку.

Давайте разбираться. Когда-то на месте площади рос густой лес – натуральная крепостная стена, защищавшая от набегов. Правда, не слишком хорошо. Когда маленький Иван Грозный со своей матерью заложили первые камни грозной крепости Китай-города, этот лесок оказался внутри крепостной стены. Получается, он был больше не нужен. И его вырубили. На новой улице, конечно, стали торговать – сюда переехал толкучий рынок (так иногда называют блошиные рынки) с территории нынешней Манежной площади. И вот тут выясняется, что в XVIII веке почти любое место, где шла торговля, могли назвать площадью – пусть это был хоть пятачок, хоть переулок. Так эта локация стала называться площадью – Новой: относительно Красной площади – старого рынка. Торговали тогда в торговых лавках. К концу XVIII века здесь были 74 каменных лавки и 204 деревянных. Они частенько прятались в «печурах» – арочках в основании Китайгородской стены.

После войны с Наполеоном началась настоящая путаница. Пожары потухли, все расчистили, и торговать стало удобнее. Правда, названия перепутались – Новая площадь стала Старой, а Старая – Новой. Здесь, на Старой, все так же была толкучка, или, как тогда иногда говорили, «Толчок». Правда, еще чаще москвичи знали это место просто как Площадь. Стало оно в каком-то смысле культовым. Выражение «площадная ругань» (то есть грязная, отборная) – это именно про эту площадь. Продавали «старое старье» (так тогда выражались) или просто что-то ненужное. Может, поэтому площадь стала Старой? Здесь можно было найти, к примеру, ношеное «русское платье»: тулупы, чуйки, а в придачу – сношенную обувь, никому не нужный меховой цилиндр, давно немодную дамскую шляпку или какое-нибудь погрызенное молью пальто. Среди всего этого попадались посуда, мебель и даже лом.

«Здесь, под открытым небом, толпятся целый день с целью купли и перепродажи старых вещей сотни плохо одетых и обутых людей – подонки общества, испытывая все всевозможные климатические невзгоды».
Из путеводителя XIX века

Тут же можно было получить всяческие услуги, например, починить одежду или обувь. Таких рыночных, уличных сапожников и портных называли холодными – они же на открытом воздухе работали.

На Новой площади все было чуточку более чинно. Там можно было найти меха, остатки ситца и бракованное сукно. Здесь же торговали книгами – которые отсюда развозили по всей стране. Где торговые лавки – там и фуд-корт! Тогда это называлось обжорным рядом: можно было взять кашу за 2 копейки или раскошелиться на щи за 3. За копейку можно было найти миску каши или кислого молока. Между Никольской и Ильинкой у баб можно было купить требухи, гречневой каши, тушеной картошки и знаменитой «московской бульонки». Для этой «бульонки» с трактиров и ресторанов собирали объедки, сваливали в одну кучу, еще разок варили, нещадно солили и, в качестве вишенки на торте, добавляли лавровый лист – вуаля, кушать подано. Чтобы зимой это прелестное блюдо не остывало, дородные торговки усаживались прямо на сосуд с «бульонкой». Может, хотите не отдельное блюдо, а комплексный обед? Пожалуйста! Это обойдется вам в 3–5 копеек. Здесь же стояли простые деревянные столы, за которыми можно было отобедать.

Среди торговых лавок, торговцев с рук и столов сновали разносчики. У них можно было купить рыбу, вареные легкие, сыр с (неблагородной) плесенью, жареных голубей и даже, объедение, подгнившие фрукты! Здесь же хлебники продавали нарезку черного, саечники – сайки и, почему-то, наполовину очищенные посоленные яйца. Пирожники продавали самые бюджетные в городе пирожки. Даже не пирожки, а пирожища – размером с ладонь. Естественно, тоже сделанные самым дешевым образом – из скупленных в московских трактирах и ресторанах остатков.

В общем, найти на «Толчке» можно было, кажется, что угодно – вплоть до французской пушки, украденной из Кремля. Слава об этом событии долго ходила по всей Москве.

Как-то раз два мужика решили украсть из Кремля пушку и продать на цветной металл. План их был до убогого прост и, как оказалось, гениален. Средь бела дня они вошли в Кремль, подвезли небольшие санки к понравившейся им пушке и, пока часовой не смотрел, скинули ее на сани и прикрыли какой-то тряпкой. Все. Так они и повезли ее из Кремля.

Их все же остановил другой часовой, спросил, что везут, они ответили: «Свиную тушу», – и он их пропустил – не стал проверять. Готово! Правда, дальше что-то не задалось. Они пытались разрубить топорами пушку на куски, чтобы продать как лом, но не получилось. В итоге целиковая пушка оказался на Толкучем рынке, где ее и обнаружили.

Были и развлечения, правда очень базовые. К примеру, возле Старого рынка все время дежурили старушки с вареным горохом. Если такой дать копейку, она бросит пригоршню голубям – невероятное веселье!

Целевой аудиторией рынка были самые бедные слои населения. Вошедший сюда с рублем босой, голодный и полураздетый человек мог выйти обутым, одетым, в потрепанном меховом цилиндре, объевшимся вареной требухи с гречневой кашей и чуть ли не с французской пушкой под мышкой. Если только его бы здесь не обманули и не обокрали. На рынке было много подделок и обмана. Могли продать склеенные (не сшитые!) из лоскутов одежды, которые размокали при первом дожде. Торговали и головными уборами из испорченного меха. По рынку сновали карманники. В общем, нужно было держать ухо востро, быть начеку и, по выражению англичан из Английского двора, быть street-smart – иметь уличное чутье.

Вскоре рынок переехал еще раз, торговые помещения убрали, остались только здания контор и складов. В советское время Китайгородскую стену снесли, а в зданиях на площади поселился ЦК КПСС. В Москве выражение «Старая площадь» даже стало на какое-то время эвфемизмом для правительства. После сноса стены неожиданно с площадей открылся прелестный вид на Политехнический музей – одно из красивейших зданий Московского центра. На его месте когда-то был зверинец с самым настоящим слоном. Гиляровский вспоминал, что однажды этот слон умудрился разбить свой загончик и вырваться на улицы Москвы. Пришлось прислать солдат. Только сотня пуль смогла убить взбесившегося великана. Говорили, что в утешение расстроенным москвичам позволили убитого слона… съесть.

После проведения большой Политехнической выставки под стенами Кремля решили дать территорию под новый музей – для бесчисленных экспонатов выставки. Даже выделили денег на строительство, но – недостаточно. Поэтому строили Политех в три этапа: сначала серединку, а потом крылья. Если будете проходить рядом, обратите внимание: все три части сделаны немножко в разных стилях и разными архитекторами. Внутри разместили коллекцию, физическую и химическую лаборатории, теплицы и даже аудитории, в которых, как в каком-нибудь современном лектории, проходили выступления ученых и мастер-классы. Зайти на лекцию мог в целом кто угодно. Вспоминали, что приходили даже люди с рынков на Старой и Новой площадях. Эти люди никогда и не подумали бы слушать лекцию, если бы не было возможности просто так взять и зайти в очередное воскресенье. В советское время Политех пережил эпоху показательных судебных процессов, проходивших в его стенах. А с приходом оттепели здесь выступали Окуджава, Евтушенко и Высоцкий. Сейчас Политех реконструировали, но выглянув из его окошка, как раньше, можно увидеть Старую и Новую площади и представить весь шум и гам, который на них происходил чуть ли не каждый день несколько столетий подряд.

Ветошный переулок

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Звезды московского бизнеса упиваются до журавлей в самом центре Москвы.

• Половой ставит на стол со скатертью жирнейшего поросенка.

• Китайгородский фейсконтрольщик не пускает случайного прохожего в самый темный андеграундный бар старинной Москвы.

Ветошный переулок – интереснейшая маленькая улочка Москвы. Это даже была и не улочка вовсе, а еще один ряд Верхних торговых рядов – нынешнего ГУМа. Вообразите над ней стеклянную крышу, и Ветошный переулок превратится в четвертый ряд главного магазина Китай-города (а когда-то и страны). По ударению, кстати, Вето́шный – здесь торговали ветошью. То есть старым, ветхим тряпьем. Сейчас об этом ничего не напоминает: яркие, блестящие витрины ГУМа, дорогие авто. Тем сильнее контраст с историей этого переулочка.

Давным-давно, в XVI веке, это было что-то вроде окраины – здесь на огороде выращивали овощи для митрополита. В следующем веке огурцы вытеснили патриаршие певчие, а место стало называться Певческой слободой. Но самое интересное стало происходить позже – Певческая слобода как-то пришла в упадок и район за торговыми рядами плавно превратился в трущобы. Здесь кормили, поили и одевали московскую бедноту. Вскоре на прилавках помимо кваса и вина появилась и та самая ветошь. Заглянувший в неприглядный торговый ряд человек, не зная заранее, вряд ли бы догадался, какие удивительные развлечения здесь можно было отыскать.

Вот идете вы по Ветошному переулку XIX века от Ильинки к Никольской, смотрите по сторонам и видите: трактир Бубнова. Заходите, а там – две лестницы. Одна ведет наверх – там один из лучших в городе, но вполне обычный трактир, ничем не отличишь от других: половые (так называли официантов в трактирах), еда, выпивка и деревянные столы со скатертями. Скатерти, к слову, были даже в самых захудалых трактирах – без них ни один, даже самый низко падший, москвич не сел бы в трактире обедать. Здесь на верхнем этаже подавали чуть ли не лучших в городе жирных поросят, икру и восхитительную рыбу. Здесь заключались крупные сделки, это было удобно – совсем рядом ведь Гостиный двор. Но пока – ничего необычного. А что насчет второй лестницы? Она вела вниз, в подвал. И вот тут-то и кроется изюминка. Вы бы попробовали спуститься, 20 ступеней вниз – легко. Но пройти дальше в помещения так просто не получилось бы: на входе – китайгородский фейсконтрольщик.

– Вы кто? От кого? К кому?

В подвальные помещения трактира Бубнова можно было попасть только по рекомендации одного из постоянных клиентов. Здесь случайных не было – все как на подбор самые звучные купеческие фамилии Москвы. Купцы обычно ходили в трактиры с несколькими целями: поесть, провести время в обществе других купцов, совершить или обмыть сделку, а может быть, на «ческу» – бесконечные посиделки за чаем. Но здесь, в подвале трактира Бубнова, или, как говорили москвичи, в «Бубновской дыре», в «филиальном отделении ада», все было сильно проще. Сюда приходили с одной целью – напиться вусмерть, но так, чтобы никто, кроме своих, не знал. По воспоминаниям, здесь бывали люди, выпивавшие по полсотни рюмок водки или вина в день. При этом богатейшие люди столицы делали это в самом скромном интерьере – «Бубновская дыра» напоминала какой-нибудь сарай, с отсеками для сомнительного уединения. В каждом отсеке – газовый рожок, четыре стула и стол – со старой, грязной от винных пятен скатертью (конечно, скатертью!). Никакого особого сервиса, женского общества или музыки, как в обычных трактирах. Главным достоинством «дыры» была анонимность и практически неограниченный запас алкоголя. Кроме него здесь подавали разве что самые базовые закуски: сушки, компоты, колбасу, отварную говядину с хреном и, конечно, всевозможные соленья. В купеческом обществе особой гордостью было заполучить у Бубнова скидку – для этого нужно было просадить в подвальчике серьезную сумму, не хватит и целого года ежедневных посещений. Хотя: как стараться!

Москворецкая набережная

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Никто не убирает снег с московских улиц до середины марта.

• Древний гурман заваривает чай на миндальном молоке.

• Бойцы готовятся к схватке путем интервального голодания, бани и жуткого похмелья.

Сегодня Москворецкая набережная – это место идущих к реке: для прогулок, созерцания легонько колышущейся водички, прогулок на корабликах, для участников московского марафона. Но исторически все было совсем по-другому.

До появления Китайгородской стены здесь был рынок. Торговали мясом, хлебом, сеном. Но когда начали строить стену, полрынка перегородили забором – стало очень неудобно, и рынок переехал. Набережная тогда была и не набережная вовсе: просто склон к реке. Только в XVIII веке берег здесь укрепили деревянными сваями, выровняли набережную, насыпав земли. Чуть позже замостили брусчаткой.

Такое мощение было для Москвы чем-то дорогим и редким. Обычно на улицы клали просто спиленные с одной стороны бревна. Да и вообще Москва тогда напоминала огромное лоскутное одеяло.

Дело в том, что по закону мостил большинство улиц не город, а домовладельцы. Каждый должен был замостить участочек перед своим домом. Естественно, многие не особо старались и выбирали самые дешевые материалы или способы укладки. Например, просто клали булыжник на неподготовленную землю. Конечно, это был очень недолговечный вариант. Приходилось перекладывать все по несколько раз за год. В особо уникальных случаях делали все правильно: клали бревна, поверх – щебенку, уголь, золу, землю, и только потом – булыжник. Уже в конце октября это все засыпа́ло снегом. Зима, как ни удивительно это для нас современных, была временем самых чистых дорог.

Закон запрещал убирать снег с того дня, как он выпал, и до 22 марта. Все ездили на санях по снегу. Его уровень мог достигать полуметра в высоту. А вот тротуары или обочины чистили. Так что надо было быть осторожным – дорога была сильно выше пешеходной части и можно было запросто свалиться.

Когда решили привести в порядок Москворецкую набережную, москвичи, как водится, завозмущались. Особенно недоволен был Опекунский совет. Ему принадлежал стоящий на набережной Императорский воспитательный дом. Между прочим – одно из самых длинных старинных сооружений Москвы, 380 метров вдоль Москвы-реки. В нем воспитывали и обучали беспризорных детей и подкидышей. Интересно, что дом строили по подписке.

Так же, как вы сейчас подписываетесь на стриминговые сервисы или на проекты по реставрации старинных вывесок, в XVIII веке богатые россияне подписывались на строительство Императорского воспитательного дома.

Именно этому заведению сильно-сильно не понравилась идея облагораживания набережной. Ведь ему она частично принадлежала – у него там стоял забор да еще бани. После 20 лет препирательств точку в этой истории поставила Екатерина II – она издала указ, бани снесли, а набережную облагородили. Сделали мощение, облицевали гранитом и устроили несколько изящных пологих спусков к реке. Это было важно. Сейчас мы на реку в основном просто любуемся, а тогда ее активно использовали. В ней стирали, мыли, из нее же набирали воду водовозы и развозили потом по всему городу.

А в первую неделю Великого поста, то есть это начало февраля – начало марта, когда Москва-река еще была замерзшей, во всю длину Москворецкой набережной разворачивался известный на весь город Грибной рынок. Покупали на нем что угодно, годящееся для приготовления постных блюд, но в основном, конечно, грибы. Скупали их килограммами и пудами, еще и достаточно дешево. Продавали обычно сами крестьяне, которые эти грибы насобирали летом. При самой минимальной зарплате около трех рублей в месяц все равно можно было неплохо затариться. Килограмм сушеных белых грибов обошелся бы копеек в 35. Ну и что, что дешево! Торговались все равно беспощадно. Помимо грибов на Грибном рынке можно было купить капусту, сушеные фрукты, варенье, соленья, мед – причем в таком необъятном количестве, что некоторые умудрялись запасаться на целый год вперед.

Москвичи по-особенному относились к посту. Да, в Москве закрывались театры и всяческие увеселительные заведения. Да, читались и слушались проповеди о посте. Но ели в городе все равно очень и очень хорошо.

Нередким были, пусть что постные, обеды из 15 блюд. На столах можно было найти пшено с медом, сайки, мармелад, чай на (!) миндальном молоке, щи, бесконечные грибы во всех вариациях (даже грибная икра была!), десятки вариантов и так и сяк приготовленной редьки, винегрет, картофельные котлетки, маленькие поджаренные пирожки «ушки» (их кидали в суп) и особый фруктовый сахар. Почти все ингредиенты для этого можно было купить на Грибном рынке. А поскольку река тогда была еще затянута льдом, москвичи говорили: «Пойдем на лед», подразумевая: «На Грибной рынок». Но на льду Москвы-реки и Яузы происходили и другие интересные события.

Здесь устраивались бои. Дрались один на один, стенка на стенку или (самый эффектный вариант) в формате «сцеплялка-свалка». Это когда все дрались против всех и каждый сам за себя. Где бои, там – и ставки на спорт. Купцы готовили своих бойцов (или отдельных, или целые стенки), а потом ставили на них деньги.

Подготовка бойцов происходила страннейшим способом. За день до боя их водили в баню «разминать силу». Потом поили водкой. Утром боец просыпался с жутким похмельем, ему давали выпить – но есть не давали. Он очень сильно раздражался, это и была цель – чтобы боец «остервенел». Потом часа за два до боя ему снова давали водки и еще немножко закусить. Готово! Считалось, так боец будет в своей пиковой форме. Потом дрались, причем зачастую жестоко. Если бой был один на один – пока кто-нибудь не падал. Тех, кто получил какие-то ранения, увозили лечить на тайную квартиру (все-таки забава была нелегальной). Такие бои устраивали обычно на праздники и, конечно, на Масленицу – после которой начинались Грибной рынок и Великий пост.

Между Китай-городом и Бульварным кольцом

Белый город

Следующий после Китай-города слой Москвы – Белый город. Как крем на эклере, он покрывал своей белокаменной стеной все более глубокие с исторической точки зрения районы. От Белого города тоже остался кусочек стены, на площади, которую москвичи называют «Яма», а на самом деле она – Хохловская.

История Белого города – это история в основном купеческая, ресторанная, трактирная, магазинная, гостиничная. Это – история бизнеса. Ведь Москва – удивительный город, в котором наслоились и сплелись в крепкий клубок истории власти и купечества.

Москва этот симбиоз никогда не теряла. Даже когда столица фактически оказалась в Петербурге, Москва тянула к себе, заставляла возвращаться императоров каждый раз на коронацию и проезжать торжественно через Белый город. История Белого города – это история сохранения традиций и погони за трендами, стремительно взлетающего купечества и падшей на самое дно хитровских ночлежек бедноты. Это – история превращения Москвы из маленького старинного города в прообраз будущего мегаполиса: со своими взлетами и падениями, плохими и хорошими районами, старожилами и приезжими. В растущей паутинке улочек этого района уже вполне можно потеряться – верный признак большого города.

Лубянка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись – смуряком отемнеешь.

• Микоян едет в Америку и возвращается, фонтанируя идеями направо и налево.

• Ребенок получает бесплатное мороженое за то, что ему удалили миндалины.

Название «Лубянка» – не москвич, а гость города, оставшийся у нас жить. Название приехало в Москву вместе с новгородцами, из Великого Новгорода и его района Лубяницы. Есть неподтвержденное мнение, что под конец XV века Иван Великий присоединил Новгород к московскому княжеству. Чтобы новгородцы вдруг не взбунтовались, часть жителей переселили сюда. Так они оказались на холмике, который раньше называли Неглинный верх. Москва – ведь это много невысоких холмиков. Этот считается самым высоким в центре. Как раз со времен Ивана III, когда сюда переселяли новгородцев, Москва пыталась доказать всем и себе самой, что она – Третий Рим. Не только в плане религиозной преемственности сгинувшей Византии, но и в геологическом смысле.

В Москве все время пытались найти 7 римских холмов. И даже находили, правда, разные люди находили разные 7 холмов – их в городе все же много больше. И вот один из них стал благодаря новгородцам Лубянкой – в принципе, что-то вроде «Русского холма» в Сан-Франциско.

Традиция торговли на этом месте уходит корнями в глубь времен. Когда Москва стала отстраиваться после наполеоновского пожара, князь Долгоруков построил здесь целый квартальчик двухэтажных зданий в стиле ампир, покорившем в те годы Москву. Помещения сдавали под жилье или магазинчики. В одном из зданий был воспетый Гиляровским трактир Колгушкина. В нем встречались «издатели с Никольской» с «писателями с Никольской» – так их называли в Москве. Это были не совсем настоящие издатели и писатели. Они издавали какой-то жуткий ширпотреб, «народные книги» или вообще переписывали по-своему популярные произведения. Такие издатели вполне могли выпустить нового «Тараса Бульбу» или «Графа Монте-Кристо» – все то, да не то. Книга была переписана по-новому никому не известными авторами. Причем имена новых авторов даже ставили на обложке. Это были не подделки, а заново написанные произведения, имевшие из общего с оригиналом разве что имя главного героя да общую канву сюжета. Все остальное было отсебятиной «писателя».

Как говорили сами «издатели с Никольской»: главное – это обложка и заглавие, а если уж купят, то прочтут, на содержание – все равно. В этом трактире «издатели» и «писатели» собирались за чайком и обсуждали, что нужно будет написать (что-нибудь популярное), за какой срок (обычно очень быстро: неделя-две) и за какие деньги (обычно за копейки). Среди писателей встречались студенты, желавшие подзаработать, выгнанные со службы офицеры или чиновники и неудавшиеся литераторы. В трактире осуществлялись сделки практически на весь цикл производства: от написания книги до ее продажи. Сюда же приходили распространители книг и офени. Офени, или коробейники, – торговцы-разносчики. Они ходили и по улицам городов, но в основном – по далеким поселениям, торговали всякой нужной в быту мелочью, смешными лубочными картинками и глупыми «книжками с Никольской». Они редко оседали на одном месте, чаще отправлялись в затяжные путешествия с коробом из коры (поэтому их еще называли коробейниками) или с телегами, которые везли обычно сами. Вечное странствие для офень становилось образом жизни. Они отправлялись из города в свое торговое путешествие в середине лета (таких офень называли ранними) или в начале осени (это – поздние офени). Обратно они приходили к концу февраля или к Пасхе. Летом они ходили по селам с коробом на тележечке, а зимой – с коробом на санках. Так они проходили большой путь.

Один офеня из Тулы описывает свое путешествие: «Из Сызрани едем на Самару в Бузулук, в Самаре мы не останавливаемся: там торговли не бывает, потому как там почитай все раскольники, наших книг и картин не покупают. Потом едем на Бугульму, Белебей, Уфу, Златоуст, Верхнеуральск, Челябинск, Троицк, Красноуфимск, ну а потом опять через Уфу обратно».

Чтобы как-то себе представить масштабы путешествия: от Сызрани до Челябинска – около 1000 километров. В селах офень ждали с распростертыми объятиями. Офени с радостью давали товар в долг – до следующего года! И уж совсем расплывались в улыбке, если появлялась возможность поменять свой товар на другой (обычно лен, овес, хлеб) – от бартера они получали даже большую выгоду, чем от обычной продажи за деньги. Офень еще иногда называли боготаскателеми (они торговали иконами) или книгоношами (торговали книгами). Их основными товарами были какие-то иголки, шелк, колбаса, сыр, колечки, серьги, лубочные картинки и, конечно, книжки с Лубянки.

Крестьяне охотно покупали сценки из былин про богатырей, карикатуры на купцов из большого города, предсказания о попадании в ад богатых и скупых людей, сонники, календари и жития святых. Среди книжек, помимо вольных «каверов» на «Тараса Бульбу» и «Графа Монте-Кристо», попадалась и авторская беллетристика: «Тайный грех», «Хмельная брага», «Жизнь и казнь Стеньки Разина» и т. д. Если офеня хотел торговать такими книжками, для этого нужно было получить разрешение у местного губернатора и свидетельство на торговлю. Проверялась политическая благонадежность офени, смотрели, какие книги он (или она) планировал продавать, узнавали, принадлежит ли заявитель к какой-нибудь секте или к мусульманству, увлекается ли пьянством. С выданным разрешением офеня отправлялся в путь.

Грамотный офеня, способный рассказать о содержании своего товара и хорошо его преподнести, зарабатывал в среднем на треть больше своего неграмотного коллеги. У офень была своя особенная культура и даже язык. Они смешали книжную премудрость, знание греческого языка, уклад жизни торговца или ремесленника. Есть мнение, что «офеня» – это искаженное «афиняне», ибо, по одной из версий, первыми офенями на Руси были сбежавшие от Османской империи греки. Офени вскоре стали считать себя чем-то вроде тайного общества. У них даже развился свой собственный язык – феня. Это была интересная смесь греческого, идиша и принципа словообразования русского языка. Вот как выглядит пословица «Век живи, век учись – дураком помрешь» на фене: «Пехаль киндриков куравь, пехаль киндриков лузнись – смуряком отемнеешь». Вот такие вот люди приходили сюда, на Лубянку, и закупались книгами. К 80-м годам XIX века владелец торговых площадей захотел их облагородить и построил на их месте новомодный пассаж. В Лубянском пассаже торговали золотом, серебром, конфетами, шляпками, кружевом, граммофонами, здесь был чайный магазин Перлова. После революции Лубянский пассаж стал принадлежать государству. В нем в разное время были книжный склад, театр, библиотека, конторы, пара магазинчиков и популярный в студенческой среде пивной бар. В 1953 году здесь захотели открыть лучший в мире детский магазин. Приехал архитектор Алексей Душкин, автор станции «Маяковская» и высотки на Красных воротах, посмотрел на пассаж и сказал, что нечего пытаться вместить в старинный пассаж детский магазин, нужно снести его и построить новое здание, может быть оставив фундамент. Сводчатые подвалы старого пассажа действительно стали частью нового «Детского мира», открывшегося 6 июня 1957 года, к VI Всемирному фестивалю молодежи и студентов.

5 июня на открытие пришли Фурцева (первый секретарь Московского комитета КПСС) и председатель исполкома Моссовета. А еще пригласили рабочих, возведших в рекордные 3 года «Детский мир». Им в качестве премии позволили первыми отовариться в магазине, заполненном до краев детскими товарами. Если бы Данте писал о детском рае, он бы написал «Детский мир». На каждом из четырех кругов материализованного детского счастья мамы, папы и их чада получали такое обилие приятных сюрпризов, что казалось: за все труды им наконец воздалось сторицей. Но, как и у любого мира, у детского был свой архитектор. И речь даже не о скорлупке-здании, а о наполнении – о сладкой начинке главного детского магазина 1/7 части суши. Этим тайным, невидимым архитектором был Анастас Микоян – человек удивительной неуемности и веры во что-то светлое и прекрасное даже в самые темные времена. Анастас Микоян любил праздники, полные полки, довольных и счастливых людей. А еще он любил красивые, яркие, звенящие, игривые магазины. Один такой он увидел в Нью-Йорке – Macy’s. Тогда это был, наверное, самый знаменитый универмаг в мире. Девять этажей ритейла, знаменитое нью-йоркское ар-деко, деревянные эскалаторы (они до сих пор сохранились там на верхних этажах!), специальные машинки для взбивания коктейлей, крутящиеся кронштейны для показа платьев. Кажется, призрак этого магазина не давал Микояну покоя. Он воплощал его снова и снова, по разному перерабатывая идеи, улучшая, адаптируя под социализм. В год смерти Сталина он открыл ГУМ.

«Не день сегодня, а феерия, ликует публика московская, Открылся ГУМ, накрылся Берия, и напечатана Чуковская».
А. Б. Раскин

В том же году Микоян поставил свою подпись на проекте нового ГУМа – детского. Интересно, что до наших дней детища Микояна, вдохновленные Macy’s, дошли гораздо более здоровыми и живыми, чем их нью-йоркский прототип – от него остались только рожки да ножки, да деревянные эскалаторы, да парад на Пятой авеню на День благодарения. А что же было в «Детском мире»? Магазины одежды и обуви. Отдельные магазины по интересам и возрастам детей: «Для самых маленьких», «Для юного техника» и так далее. Всюду стояли кони, карусельки, качельки, конструкторы, куклы, конусы с лимонадом и другие предметы на букву «к». Дети в «Детском мире» веселились беспощадно, пока родители покупали им одежду к очередному 1 Сентября (конечно, на вырост), наборы «Юный химик», колготки (а не ненавистные чулки на резиночках), финские комбинезоны и туфельки из Чехословакии. «Ма-а-а-ам, а можно мороженое?»

Можно! Самое лучшее, самое натуральное, самое вкусное в мире мороженое можно было найти в «Детском мире», ГУМе и ЦУМе. Это знали все. На стаканчиках, прямо на шарик мороженого, прикрепляли круглую бумажечку с ценой, наименованием производителя и надписью «ГОСТ 117–41». 41 – 1941 год. По этому ГОСТу делали мороженое как минимум полвека.

Советское мороженое тоже дитя Микояна. Это он в 1936 году поставил задачу «сделать мороженое массовым продуктом, выпуская его по доступным ценам».

Задача была выполнена: советские дети лакомились мороженым летом и зимой, государство оплачивало (!) мороженое детям, перенесшим удаление миндалин, на весь постоперационный период. А как радовались продавщицы! До 1980-х мороженое стоило 19 копеек. Сдача с 20 копеек почти всегда оставлялась на чай продавщице («Ой, да оставьте себе!»).

Микоян пришел уже на второе открытие «Детского мира», на следующий день после первого. Тогда же приехал Хрущев, перерезал ленточку, но ходил угрюмый – слишком шикарный получился магазин, плохо подходил под концепцию борьбы с излишествами. Здесь были те еще излишества и изобилие. Одних полок, полных товарами, было 2 километра. Под гигантским полукруглым прозрачным потолком стояла многоэтажная избушка, в которой, казалось, вполне комфортно мог жить настоящий волшебник-рабочий. Рядом стояла ладья, на которой обитал доктор Айболит под скачущими по мачтам мартышками. Ладья вскоре куда-то уплыла, а терем еще стоял годами. К 1960-м в «Детском мире» появились вендинговые автоматы с карандашами и тетрадками. Шок! Восторг! И лишь одна проблема. Они выдавали один предмет в обмен на одну монетку. То есть если вам нужно 10 карандашей, нужно было 10 раз кинуть монетку. Продавца им было не заменить, но аттракцион роскошный. К 1970-м ассортимент «Детского мира» пополнился импортными товарами из Финляндии и Чехословакии. А к 1990-м, когда часы пробили полночь, все это исчезло, хрустальная сказка рассыпалась на миллионы сверкающих воспоминаний и растворилась, как лед в весенней луже. В приватизированном «Детском мире» открылись магазинчики, банки и автомобильные салоны. Торговый центр ветшал. В стенах появились трещины, крыша норовила обвалиться при большом снегопаде. Магазин закрылся на реконструкцию. За это время он, как хорошо евший кашу ребенок, подрос на три этажа. Часы с кукушкой заменили на вычурные сказочные часы с завода «Ракета». И в обновленный «Детский мир», кажется, наконец-то вернулся дух сказки и предвкушение каких-то невероятных сюрпризов за каждым углом.

Охотный ряд

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Крыса пробегает под столом, пока мужик в двадцатиградусный мороз макает курицу в бочку с водой.

• Студенты дерутся с мясниками в центре Москвы, и это остается в истории как «битва под Дрезденом».

• Читатель узнает, почему американцы узнавали гостиницу «Москва» порой даже лучше, чем Кремль.

Кажется, дореволюционные москвичи могли бы найти Охотный ряд с закрытыми глазами – по запаху. Здесь у каждой мясной лавки (а на Охотном, конечно, торговали мясом) была своя небольшая бойня. На рынок привозили птицу и мелкий скот еще живыми. Доставлять забитых животных так, чтобы мясо не портилось, тогда еще не умели. Живых куриц и телят забивали прямо здесь. Текли лужи крови, они застывали, кровь портилась и источала «восхитительное» амбре. Такие запахи не были в новинку для москвичей. Мертвых животных зачастую выбрасывали просто на улицу, и там они лежали, «ароматизируя» город, никем не убираемые. На Охотном ряду знакомые городу запахи просто достигали своей наивысшей концентрации.

По воспоминаниям, на этом рынке была своя «ароматная» география. С одного конца пахло дохлой рыбой, с другой – испортившимся салом. Всюду роились мухи и, никого не стесняясь, шныряли упитанные крысы. И как будто бы все воспринимали такое положение дел как должное.

Никого не смущал даже мышиный помет в купленной на рынке крупе или тараканы (а порой и какие-нибудь грызуны) в хлебе и булочках. Город это тоже никак не контролировал. Лишь во второй половине XIX века появилась санитарная полиция, которая хоть как-то стала следить за соблюдением санитарных требований. Фасады лавок стали выглядеть чище, но на то, что происходит позади, все равно лучше было не обращать внимания.

Несмотря на все это, Охотный ряд считался первоклассным местом в Москве для покупки мяса. Если вы приходили отобедать в лучший московский ресторан той эпохи, велика вероятность, что поданная вам пожарская котлета была сделана из мяса, купленного именно здесь. Вы как покупатель приходили сюда, в эти ряды, как в маленький городок – лавки здесь почти все были двухэтажные. На первом этаже – торговля, на втором (не забываем про вонь) жили. Торговали тут, кстати, не только «первоклассным» мясом, но и овощами, рыболовными снастями, рыбой, яйцами и, совсем неожиданно, старыми книгами и смешными лубочными картинками. Здесь можно было закупиться клубникой, капустой, огурцами, редькой, палками колбасы сотни видов, фаршированными головами кабанов, трюфельными сосисками и крутыми импортными окороками. У торговцев была своя хитрость. Чтобы залежавшийся товар заимел вид свежего, только-только привезенного, его аккуратненько смазывали растительным маслом. Рыбу продавали живой. К слову, и животных тоже можно было купить живых – просто идите на мычание, кудахтанье и взвизгивание поросят. Хотите – забирайте живыми, а хотите – забьем прямо при вас в телячьей бойне (несмотря на название, там оказывались различные животные). Оцените размер рынка: в лучшие дни здесь, на месте нынешней Манежной площади, можно было насчитать до десяти тысяч связанных в ногах живых телят. Зимой продавали мясо про запас. Делали это восхитительно простым и элегантным способом. Берете вы, например, курицу за хвост и окунаете в ведро с водой. Вода на морозе застывает, и курочка оказывается как бы в ледяном коконе. Прямо так ее и покупали, везли в ле́дник (погреб со льдом, прадедушка современного холодильника), и все – запасы готовы.

Замораживали куриц и рубили головы телят известные на всю Москву своей силушкой и грубым нравом охотнорядские мясники. Они не гнушались участвовать в общественных событиях города. Так, на студенческих протестах они встали на сторону полиции и избили студентов. Мясники были уверены, что те протестуют против отмены крепостного права. Но позже поняли, что совсем против другого, и стали сочувствовать протестующим. Забавно, что в студенческой среде то побоище мясников и студентов стало известно как «битва под Дрезденом» – дело было возле гостиницы «Дрезден».

С приходом советской власти торговля в Охотном ряду прекратилась. А на одноименной улочке появились два невероятных символа сталинской Москвы – здание Совета Труда и Обороны (ныне Государственная дума) и гостиница «Москва». Гостиница «Москва» – одно из самых дорогих зданий столицы, а также одно из самых известных. С ним связана одна из самых популярных архитектурных легенд города. Смотря на фасад, вы заметите, что башенки по краям гостиницы – разные. При всей строгости сталинского ампира здание получилось несимметричным. Как же так вышло? По самой популярной версии, когда Сталину показали два проекта гостиницы на одном листе бумаги, он поставил свою подпись прямо посередине между ними. Архитекторы решили лишний раз вождя не тревожить и сделали два проекта в одном. Но, как оказалось, это лишь популярная легенда. На самом деле гостиница «Москва» – это перестроенный и надстроенный гораздо более маленький дореволюционный «Гранд-отель». При строительстве выяснилось, что тот был выстроен не очень качественно – кирпичные стены были заполнены строительным мусором. Чтобы они не обвалились, пришлось максимально облегчить правую башню и убрать весь декор. Вот и получились два фасада в одном здании. После Кремля и собора Василия Блаженного это было, возможно, самое известное у иностранцев здание советской Москвы. Дело в том, что именно его силуэт – на этикетке водки «Столичная», которую в 1974 году компания «Пепси K°» стала поставлять в США.

Волхонка

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Москвичи игнорируют указы императора.

• Ле Корбюзье пытается построить в Москве одно из лучших своих зданий, но у него ничего не получается.

• Жители Зеленограда получают возможность увидеть из окна самую высокую башню мира – но их пронесло.

Волхонка – одна из древнейших улиц Москвы за пределами Кремля и Китай-Города. На ее месте раньше проходила дорога в одну из загородных царских резиденций, а вдоль нее селились крестьяне. Они-то и дали, скорее всего, этой местности ее первое оставшееся в истории название – удивительное Чертолье. Название пошло от протекавшего здесь ручья (или маленькой речушки) Черторыя. Ручей себе прорыл что-то вроде оврага на своем пути от истока на Козьем болоте (ныне пафосных Патриарших) до Москвы-реки. И москвичи смотрели на этот овраг и думали: «Ну, это, видать, черт прорыл», – вот и Черторый. А отсюда и улица – Чертольская. Алексей Михайлович решил прекратить эту чертовщину в двух шагах от Кремля и специальным указом (!) переименовал Чертольскую – в Пречистенскую (по иконе Пречистой Божией Матери Смоленской). Но москвичи не успокаивались. Это тот самый редкий случай, когда официальное, да еще и такое благородное, правильное, название не прижилось. Местность становилась все более престижной. Простые крестьяне и ремесленники вытеснялись знатью. Здесь появлялись дворы аристократии: князя Меньшикова, царевны Екатерины Ивановны, Голицыных и… Волконских. Когда Волконские продали свои старинные палаты, в них разместился казенный питейный дом, а назвали его по фамилии прежних хозяев – Волконкой. Вскоре заплетающийся язык превратил это в Волхонку, а название перекинулось на целую улицу.

Пусть улица и древняя, одно из самых удивительных зданий на ней – советская бензоколонка. Других таких во всей стране не отыскать! Если присмотреться к ее колоннам, заметите перекличку с колоннами соседней станции метро «Кропоткинская», отсылающей к древнеегипетским храмам Луксора и Карнака. Совпадение? Скорее всего – нет. Ибо и «Кропоткинская», и бензоколонка – части грандиозного непостроенного комплекса Дворца Советов. Его возводили на месте бывшего (и нынешнего) храма Христа Спасителя.

По замыслу, внутри почти полукилометрового небоскреба (важно, чтобы он был хотя бы чуточку выше нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг) должны были расположиться различные органы государственной власти, а главное – залы для собраний и съездов. Когда мы смотрим сейчас на проект, невольно приходят в голову мысли об имперском величии: «А не то же ли это самое, что дворцы Российской империи, например?» Люди эпохи Советов тоже понимали, что этот вопрос может возникнуть, – все же гигантская башня не сразу похожа на заботу о пролетарии. И они такой проект с легкостью оправдывали: «Прежде всего, сама громадность размера – это пролетарский стиль… Мы стремимся к грандиозным размерам не потому, почему добивался громадных масштабов какой-нибудь безумный император вроде Нерона или американские капиталисты… У нас одновременно утилитарные задачи (ибо в Москве не можем жить без зала на 20 тыс. человек, потому что негде видеть и слышать вождей), но в то же время самая грандиозность размеров присуща зданиям пролетариата», – говорил Луначарский. Конечно, важно было сделать не только зал на N тысяч человек, важно было сделать символ «грядущего могущества, торжества коммунизма». Первые мысли о дворце публично высказали еще в 1922 году. Но шла Гражданская война, и о финансировании чего-то настолько грандиозного речи идти не могло. К идее всерьез вернулись уже через десятилетие. Страна воспряла из разрухи, и очень хотелось показать всему миру, как величественна выбранная политическая модель. Считается, что решение о строительстве дворца принимал сам вождь, Иосиф Сталин.

Начался закрытый конкурс на проект дворца. Дали несколько критериев. К примеру, внутри должно быть два зала: Большой и Малый (именно так – с большой буквы). В Малом проходили бы всевозможные театральные постановки и выступления в обычные дни. А на особые праздники торжественные процессии шли бы уже через Большой зал. Внешний вид, конечно, должен был выражать торжество социализма. Некоторые критерии были заведомо неосуществимы, но вполне отражали страсть к ударным стройкам и темпам. В мае 1931 года заканчивался конкурс, к январю следующего предстояло уже разобрать храм Христа Спасителя, к концу года нужно было закончить строительство проекта, а в следующем году завершить отделку. Но в целом чего конкретно хотелось советскому руководству, никто не понимал (скорее всего, даже оно само), так что первый конкурс был скорее чем-то вроде брейнсторма – просмотра предварительных, самых смелых и разнообразных идей.

По одному из самых интересных проектов, предстояло снести храм Христа Спасителя, а на его месте построить огроменный стометровый куб. На верхушке куба стоял бы памятник Ленину, а на фасаде куба красовалась бы символика социалистических республик. Причем специально оставленные пустоты олицетворяли нешуточные амбиции нового государства – это были места для символики будущих социалистических республик. Ну, например, Американской, Английской или Немецкой.

От идеи огромного куба вскоре отказались, но что-то от этой мысли осталось и в финальном проекте. Например, скульптура Ленина наверху и место строительства – на месте храма Христа Спасителя. В духе эпохи решили особо не медлить и начали разбирать храм еще до утверждения того, что будут строить. Как выяснилось, разобрать основательно построенный Константином Тоном храм – дело непростое, и его в итоге просто взорвали. Осталось даже видео, которое можно легко найти в интернете.

Вскоре состоялся новый конкурс с более четкими критериями. Было прописано необходимое количество залов, их объем, общая схема организации здания и так далее. Конкурс был открытым, и к нему с нескрываемым энтузиазмом подключились не только союзные архитекторы, но и сочувствующие Стране Советов иностранцы. 11 работ прислали американцы, 3 – французы, 5 – немцы и так далее. Из немецких архитекторов, участвовавших в конкурсе, пожалуй, самым ярким был Вальтер Гропиус, основатель известной на весь мир школы дизайна Баухаус. А проект американца Гамильтона даже вышел в финал конкурса. Своим участием украсил конкурс и франко-швейцарский архитектор, известный под псевдонимом Ле Корбюзье. Его проект был действительно интересным: сочетания различных по форме объемов, объединенные чем-то вроде абстрактной модернистской скульптуры. На удивление гармоничное и человечное здание было красиво, но Корбюзье не считал (или не захотел считывать) сталинский посыл. Здание новой идеологии совсем не отвечало. Многие считают, что это, возможно, лучшая нереализованная работа архитектора. В плюсы проекту засчитывают то, что он служил не столько пропаганде, сколько комфорту людей, был «соразмерен масштабу человека». В сталинской Москве 1930-х эти плюсы, возможно, были главными минусами. И в конкурсе победил проект Бориса Иофана, ставший в некотором смысле манифестом новой эпохи сталинского ампира (кажется, не только архитектурной). Повторный конкурс полугодом позже утвердил победу Иофана. После некоторых корректировок проект получался очень интересным.

Почти вся нижняя треть полукилометрового небоскреба отводилась под полусферу Большого зала. В этом уже видятся отсылки к шару кенотафа Ньютона – бумажному проекту архитектора XVIII века Этьена-Луи Булле. Бумажному – потому что нереализованному, оставшемуся на бумаге, и в этой параллели как будто считывается пророчество уготованной Дворцу Советов судьбы. Утвержденный проект заведомо должен был стать малофункциональным. Здесь главное – символ: архитектура и скульптура в этом здании сливались бы в единое целое. По сути, оно становилось пьедесталом, на верхушке которого – скульптура пролетария. Ах, нет! От этой идеи в итоге отказались в пользу скульптуры, конечно, Ленина, указующего куда-то вперед и вверх. Давайте оценим масштаб. Указующий перст вождя был бы длиной 4 метра. А вес всей скульптуры приближался к весу Эйфелевой башни: 6000 тонн против 7300 тонн. Превращение архитектуры в пьедестал было вполне осознанным. Утверждалось, что «Дворец Советов – памятник вождю человечества, великому Ленину…». Но Ленин был не единственной скульптурой проекта. Ему вторили гораздо более маленькие и близкие к земле Маркс и Энгельс, стоящие снаружи здания. А саму постройку дополняли еще более полутысячи бюстов и скульптур. Все это на фоне 20 тысяч квадратных метров художественной росписи (всегда интересно, когда живопись оценивают в квадратных метрах). Из технических чудес внутри должны были расположиться 200 лифтов, почти сотня эскалаторов, 140 (!) входных групп и 30 тысяч автоматических гардеробных кабин. Логично, ведь постройка рассчитывалась на одновременное нахождение внутри 30 тысяч человек. Продумали особую систему климат-контроля и автоматического освещения, а также внешнюю подсветку – здание должно было быть четко различимо на расстоянии 35 километров. То есть его бы сейчас видели жители Зеленограда. Но Дворец Советов – это не просто невероятное здание-утопия, это реконструкция целого большого района Москвы. Предстояло снести несколько кварталов, проложить магистрали, организовать площади, сделать станцию метро с выходом прямо внутрь небоскреба и в том числе построить заправку – единственный сохранившийся до сегодняшнего дня объект проекта.

К делу подошли серьезно. В Нью-Йорке поселились два постоянных представителя. Они консультировались с американскими архитекторами по вопросам строительства небоскребов. Все же на момент 1930-х годов они были в этом главными мировыми экспертами. У Америки закупали также эскалаторы, лифты и вентиляторы. К 1939 году стали всерьез обсуждать детали внутреннего оформления дворца – кажется, ни у кого не было сомнений, что проект обязательно закончат. За основу оформления фойе взяли два фильма: «Ленин в Октябре» и «Богатая невеста», краеугольные картины советского мифа.

С практической точки зрения наладили производство самой прочной в Советском Союзе стали особой марки ДС – «Дворец Советов». Все шло по плану. Полностью готовая высотка должна была озарить мир в 1942 году. Уже выходили марки, открытки, брошюры и книги, восхваляющие невероятный небоскреб. Но помешала Великая Отечественная война. Запасы сверхпрочной стали пошли на производство противотанковых ежей, строительство и ремонт мостов. А когда кончились запасы, начали разбирать уже возведенные конструкции Дворца. После войны денег на продолжение грандиозной стройки не было. Сначала решили просто уменьшить объем Дворца, а потом и вовсе разменяли одну великую идею на 8 маленьких – 8 сталинских высоток, разбросанных по городу. На месте величайшего проекта эпохи вскоре появился бассейн, а со сменой эр – почти точная реплика храма Христа Спасителя. Но кое-что от небоскреба все-таки осталось – та самая заправка. Бип-бип – мне полный бак 95-го, пожалуйста.

Большая Никитская

В ЭТОЙ ГЛАВЕ:

• Иван Грозный венчает Симеона Бекбулатовича на царство, и тот становится правителем Руси, но никто об этом не знает.

• Кислошники отвозят патриарху бочку соленых огурчиков.

• Древнеримский пекарь Эврисак оставляет след в истории Библиотеки имени Ленина.

Большая Никитская – одна из самых модных и пафосных ныне улиц Москвы, но при этом – одна из самых древних. Когда-то это была трасса на Новгород, удивительным образом несколько раз становившаяся своеобразной линией разделения внутри Москвы. Когда улица только образовывалась, на ее правом берегу жила новгородская черная сотня.

Черная сотня – это кусочек посада, самоуправляющееся небольшое сообщество ремесленников и торговцев. У них был очень низкий статус: мало привилегий, много обязанностей и порой невыносимо высокие налоги, превышавшие их доход. Помимо денег от них зачастую требовали выполнять общественно полезные работы, например мостить улицы или содержать низших служителей полиции. В общем, быть членом такой черной сотни было делом невеселым.

А вот на rive gauche, левом берегу Никитской, было гораздо престижнее. Там располагался Ямской двор – что-то вроде первого правительства Москвы. Они вершили суд среди жителей тех самых черных сотен и слобод, регистрировали права собственности на дворы, содержали тюрьмы и хоронили неопознанные трупы. Также они следили за пожарной безопасностью и в случае, если что-то все же загоралось, высылали на место происшествия стрельцов, которые зачастую не могли ничего потушить, а могли лишь не дать огню распространиться – для этого они топорами рубили все деревянное вокруг очага возгорания. Ну и последнее по порядку, но не по важности: Ямской двор собирал деньги. Мостовые деньги – для мощения улиц, решетчатые деньги – для содержания городской охраны. Решетчатые деньги так назывались действительно из-за решеток, которые были на улицах: их запирали на ночь, а за их охраной следили специально нанятые сторожа, у каждого из которых был свой квартал, за который такой сторож был ответственен. На содержание всего этого требовались средства. Чуть позже, когда ямские дворы уже переименовали в земские приказы, на площади перед ними всегда можно было найти вполне официально работавших людей, которые за плату помогали составить письменные документы, – что-то вроде современного МФЦ.

При Иване Грозном, когда Москву поделили на опричнину и земщину, Никитская вновь стала границей. Справа – земщина, слева – «Государева светлость Опричнина», личный удел царя, в которой исполняла волю Ивана Грозного его личная гвардия. Интересно, что номинально страна в этот момент как будто бы поделилась на две отдельных. В опричнине царем был Иван Грозный, а в остальной части Руси, земщине, правил земский царь Симеон Бекбулатович. Того, по настоянию Ивана Грозного, целый год даже именовали «великим князем всея Руси». Все было устроено серьезно. Иван Грозный лично посадил Симеона Бекбулатовича царем, венчал его царским венцом. Себя же повелел называть Иваном Московским, переехал из Кремля на Петровку и катался по Москве как простой боярин. К Симеону обращался по всем правилам: «Государю великому князю Семиону Бекбулатовичю всеа Руси Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцем до с Федорцом, челом бьют». Но это была только игра, де-факто Иван Грозный, конечно, никакому Симеону бразды правления добровольно бы не отдал.

Зачем было устроено такое «театральное представление», до сих пор ломают голову историки. Возможно, чтобы совершить какие-то непопулярные политические шаги, например отобрать у церкви земли, а потом заступиться за духовенство, забрать их обратно у «нового царя», правда не все, а оставив государству сколько нужно. Кстати, эта игра потом создавала проблемы. В Смутное время Симеон Бекбулатович был еще жив и некоторые бояре были готовы присягнуть ему. Поэтому придумали специальную формулировку. Когда бояре целовали крест Борису Годунову, каждый должен был в числе прочего сказать: «Царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети…» Симеона в итоге сослали в Тверь, постригли в иноки, сослали на Соловки, но снова перевели в Москву, где он умер. А захоронили его на месте нынешнего Дворца культуры ЗИЛ.

Вот тут, на Никитской, где была граница между владениями «Ивана Московского» и «земского царя» Симеона, со стороны Ивана располагалась Кисловская слобода (рядом остались до сих пор Кисловские переулки). Ее жители, кислошники, поставляли к царскому двору кислую капусту, огурчики, квас и прочие квашеные и засоленные продукты. До изобретения консервирования или холодильников тогда оставалось еще несколько веков, поэтому кислые и засоленные продукты были тем немногим, чем можно было питаться зимой. Здесь же рядом селились специальные патриаршие кислошники. Они поставляли все то же самое, только патриарху. Чуть позже часть этой слободы отдали приказу Царицыной мастерской палаты, и здесь, между квашеной капустой и солеными огурчиками, поселились царицыны швеи, постельницы и кормилицы. Рядом была еще огромная Поварская слобода, где готовили блинчики, пекли хлеба и жили повара царя.

Но это все в прошлом, от тех времен остались только названия улиц да переулков. Сейчас Никитская – улица гедонизма, вечеринок, гастрономических изысков, музыки и прелестной архитектуры. Одна из моих любимых построек – здание подстанции метрополитена, построенное в 1930-е годы на месте Никитского женского монастыря, того самого, в честь которого улица получила свое название. От него сейчас остались разве что корпус да кусочек стены. В здании подстанции уже чувствуется близкая кристаллизация сталинского ампира и превращение его в шаблон и клише. Но пока еще сквозь напускную строгость просачивается смелость и яркость мысли архитектора Фридмана. Чего стоят одни колонны, напоминающие буферы, соединяющие вагоны метро. Интересный прием, ставший на короткое время неожиданно модным, – стена из кружочков. Это отсылка к древнеримской гробнице пекаря Эврисака. В ней кружочки, как считается, имитируют дырочки в амбарах, которые делали для проветривания зерна. А здесь, на здании РГБ со стороны двора и на павильоне метро Чистые пруды, – это чисто декоративный элемент. Вскоре после постройки по Москве поползла байка: мол, один из барельефов, изображающий метростроевцев, на самом деле маскирует в себе будораживший умы и сердца москвичей любовный треугольник Лили Брик, Маяковского и Осипа Брика. Но это хоть и красивая – лишь байка.

В самом конце древней части Никитской, упиравшейся в Никитские ворота Белого города, – здание ТАСС. Впервые о новом московского домике для Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС), пусть и основанного еще в 1904 году в Петербурге, заговорили в 1930-е. Тогда Илья Голосов, автор восхитительного Дома культуры имени Зуева на Белорусской, предложил проект 20-этажного небоскреба. Над идеей подумали и почему-то отвергли. Тридцатью годами позже к идее вернулись. Небоскреб вырос еще на 5–6 этажей и обзавелся лифтами, кондиционерами, столовой для сотрудников и бегущей инфострокой на крыше. Буквы, конечно, должны были быть в рост добротного школьника – полутораметровой высоты. Кто-то посмотрел на небоскреб, на историческую застройку Москвы в районе Никитской и приказал поделить небоскреб на два. Остались 13 этажей. Стали строить и уже во время стройки внезапно поменяли идею – и 13-этажка стала 9-этажкой. А выглядит еще компактнее – огромные двухэтажные «оконные» (телевизионные?) рамы скрывают в два раза больше этажей, чем кажется, – не четыре, а целых восемь. Девятый этаж хитро спрятался между вторым и четвертым. Зато выглядит кубик ТАСС благодаря такому приему как огромная избушка без двускатной крыши и конька наверху. Однако – с бегущей строкой, благоразумно переместившейся с крыши на уровень третьего этажа. Автором стал архитектор восхитившего некогда Хрущева и финского модерниста Алвара Аалто Дворца пионеров на Воробьевых горах – Виктор Егерев. На связь ТАСС со всем миром намекает глобус перед парадным входом. А казалось бы, еще недавно тут для царя капусту квасили.

Pulsuz fraqment bitdi.